+
Пять пьес-победителей Международного драматургического конкурса "ЛитоДрама". Представлены следующие пьесы: Глеб Бородинский "Мальчик примерный. Весело", Андрей Диченко "Томми пошёл в атаку", Андрей Логванов "Белый Крым", Антонина Желтикова "Осенний гром", Шаура Шакурова "Олюшкино счастье".
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

Лучшие пьесы

"ЛитоДрамы".

 

Выпуск 1

Глеб Бородинский. "Мальчик примерный. ВЕСЕЛО"
Андрей Диченко. "Томми пошел в атаку"
Андрей Логванов "БЕЛЫЙ КРЫМ"
Желтикова Антонина. "Осенний гром"
Шаура Шакурова. "ОЛЮШКИНО СЧАСТЬЕ"

В выпуске:

- 2 -

 

Глеб

Бородинский

Человек пишущий: стихи, в том числе для детей,

тексты для театра: тексты песен к спектаклям, тексты

для театральных капустников и – как выяснилось

сравнительно недавно – пьесы.

 

Продолжения перечня (возможно) следует...

 

 

Так как Глеб

Бородинский

биографии не имеет,

коротко о его авторе.

 

Павел Конивец – актёр

Мытищинского театра

"ФЭСТ" (г. Мытищи,

Московская область).

 

 

 

- 3 -

Глеб Бородинский

 

gleborodinsky@yandex.ru

 

 

Мальчик примерный. ВЕСЕЛО

 

пьеса для человека средних лет

 

 

Пространство, более напоминающее мастерскую, чем ею

являющееся. Тем не менее, на полу в лёгком беспорядке:

бруски; возможно, какой-то инструмент; газеты. Также:

бутылка вина (открыта); бумажные стаканчики (несколько

чистых – один в другом, смятые – их много, лежат невысоким

пригорком). Примерно в центре возвышается конструкция,

накрытая тканью. Неподалёку от неё – человек. Он. Средних

лет.

 

Понятия не имею, как открывают памятники. Надо,

наверное, что-то сказать. А... Я памятник себе воздвиг... та-та

та-та-та, к нему не зарастёт... Не, к моему зарастёт – кому он

нужен. Я для себя его смастерил, на свои средства своими

руками. Что, кстати, будет видно сразу, так как и средства, и

руки – так себе. У меня всё совершенно типичное – мысли,

чувства. Так сложилось. Часто памятники ставят большим

людям, которых больше нет. Я сколотил памятник мальчику,

мальчику примерному, который с давнего времени существует

во мне, сколотил в надежде на то, что... (наливает немного из

бутылки в стаканчик, поднимает его) когда-нибудь его

существованию во мне будет поставлена точка. Будет весело.

(Выпивает). И если памятнику, для открытия и вообще,

требуется название, пусть так и называется: "мальчик

примерный (бьёт по стаканчику) точка ВЕСЕЛО". (Кладёт

смятый стаканчик на горку из таких же. Стаскивает ткань,

- 4 -

обнажая табуретку огромного размера. Забирается на неё,

как на постамент.)

 

Пссс

 

Гости ждали. Мальчик семи лет стоял на табуретке и

молчал. Что, спрашивается, молчал? Четыре строчки всего,

которые накануне на утреннике в школе от зубов отскочили с

триумфом. Он, примерный, отчеканил, как папа учил, и ему

даже захлопали, настолько это было озорно и прелестно.

Я клянусь, что смелым буду,

Клятву эту не забуду.

Для мальчишки очень важно

Не бояться быть отважным!

Мальчик молчал. Папа, пообещавший гостям культурную

программу и поставивший мальчика на табуретку,

подсказывал винным шёпотом, гости подбадривали –

стесняется мальчик. А мальчик не стеснялся – он просто

ничего не мог: убежать не мог, не мог губы сухие языком

облизать. Всё, что в нём обычно шло по своим делам – слова,

вдохи-выдохи, обмен веществ – будто застыло. Мальчик как

памятник стоял. А из живота памятника раздавался частый

стук, словно там страшно торопились... может, опаздывали:

эритроцитами в норме – (быстро стучит по табуретке)

опаздывали, лейкоцитами в норме – (стучит), тромбоцитами,

тогда ещё в норме – (стучит). Если бы в тот момент по

самому мальчику, как по пустой стеклянной рюмке, стукнули

– так, ради шутки – мальчик не зазвенел бы, а издал глухой

оборванный звук. Как если бы не целый был, а треснутый.

Мальчик, от самого дна живота до гланд заполненный

страшной треснутой пустотой. Гости ждали. Мальчик

молчал. Что он, застывший, мог? Либо заплакать, либо

описаться – всё. Ха – всё! Мальчик выступил гораздо

талантливее, чем накануне в школе. Папа не зря на него

понадеялся. (Барабанит дробью). Дамы и господа!

- 5 -

Мальчик-виртуоз! (Перестаёт барабанить). Мальчик сначала

описался, а потом уже и заплакал. Точнее – зарыдал.

(Короткое барабанное соло жестами и голосом, в конце –

говорит с ударом " и по тарелкам: пссс!"). Никто не

зааплодировал. Они не ожидали. Утешать бросились! Мама

первая, конечно... Ой, как я рыдал... (Слезает с табуретки,

наливает немного из бутылки в стаканчик). "Для мальчишки

очень важно Не бояться быть отважным!" Прошу прощения за

каламбур, быть отважным я тогда... пссс... зассал. Другими

словами, во мне отчётливо обнаружился мальчик, примерный

до ужаса, до застывшего состояния, до треснутости. Я в

стишке не забыть обещал. Так вот, не забыл. (Выпивает).

Да, родители, папа особенно, ставили меня в идиотское

положение. Но в угол – никогда. Любили. (Я отвечал

взаимностью и рос прилежным.) Мама приглаживала мои

кудряшки и улыбалась: ты у нас как ангел. Папа улыбался: а

ведь действительно какангел, в одно слово – какангел, то есть

нечто среднее между ангелом и засранцем. Папа иногда

отличался... прозрениями. Действительно: ангелы все там,

здесь только какангелы. Во (показывая себя с разных сторон):

хомо какангелус. Нечто среднее. Не, мне, в целом, не

противно быть одним из семи миллиардов какангелов.

Несмотря на то, что иногда среди них встречаются такие,

простите, засранцы. Несмотря на то, что и я, уж на что

примерный, а иногда тоже такой зас... этот. Тот ещё этот.

Можно сказать, образцово-показательный... этот. Себя этим

не очень-то приятно называть, ещё и образцово

показательным. Проще показывать. Начеркать на чём-нибудь

(берёт деревянную киянку, водит по ней пальцем) "за-сра-нец

и показывать – мол, извините, воспитывали-воспитывали

мальчика, а мальчик-то временами – опа, и он (поднимает

киянку). Как фокус какой. И это "опа" (поднимает киянку)

мною никак не контролируется. Никак. Чего фантазировать

то, важности себе добавлять, мол, порядок, я контролирую?

Ни хрена я не контролирую. Всё ничего-ничего, а потом –

- 6 -

опа, и он (поднимает киянку), хочу я этого или не хочу! Так

складывается. Случается. С кем не бывает. Не страшно. Не

так уж часто это происходит. И потом, я человек разумный,

уж как-нибудь оправдаю себя. Не вопрос. Вопрос, как я стал

мальчиком треснутым?

 

Чёрточки

 

Я рос по чёрточкам на дверном косяке. Их делала мама,

накрывая меня сверху разделочной доской. (Выбивает

переднюю перемычку табуретки, табуретка становится

дверным проёмом, садится, спиной прислоняясь к одной из

ножек, выкрашенной в белый цвет). Я прислонялся к

дверному косяку и замирал – как примерный, не отрывая

пяток. Но желая при этом казаться выше, хотя бы на чуть

чуть, на вдох, я набирал в себя воздух (делая глубокий вдох,

привстаёт)... А мама, видимо, мечтая, чтобы я как можно

дольше оставался маленьким, делала "раз" (хлопает себя по

животу, сдуваясь, опускается) и "два" (карандашом наносит

чёрточку). В этих карандашных отметинах была вся моя

жизнь. Типичное счастливое детство, предсказуемая юность.

Вся жизнь мальчика примерного. И где-то в этих чёрточках

мальчик стал треснутым. Где? (Смотрит на "ростомер" ).

А... здесь где-то (показывает на сделанную чёрточку) был

(с пола подбирает гайку или шайбу) новенький рубль. Его

мне дала бабушка и отправила за хлебом. (Табуретка

становится лифтом. Заходит в него, едет, рассматривая

"рубль".) Юбилейный. Олимпийский. Прикарманить! Но не

потратить на мороженое, на чушь всякую – рубль

юбилейный! – а опустить его в щель копилки и сладко думать

о том, что стал богаче на целый юбилейный рубль, то есть

гораздо богаче, чем просто на рубль. Да. Бабушке сказать, что

потерял и прикарманить. Чудовищные были мысли! Я их

отогнал. Спустился вниз, двери лифта открылись, и рубль, не

удержавшись на моей ладони, мигом – рубль олимпийский! –

- 7 -

нырнул прямо в щель... вот эту... между кабиной лифта и

полом первого этажа. Я постоял растерянно, глядя ему вслед

– двери лифта успели несколько раз закрыться, открыться,

закрыться, открыться – а потом вспомнил, что бабушка

работает лифтёром в нашем доме. Я, как примерный,

помчался домой, всё рассказал бабушке, она спустилась в

шахту лифта – а рубль там не нашла ("рубль" кладёт на

место). Бабушка мне не поверила. Моя добрейшая и

справедливейшая не поверила. Так было обидно. Какой-то

миллиметр моего детства умер тогда. А никто не заметил. И я

тоже. Мелочь же, пустяк. (Смотрит на "ростомер"). Здесь

миллиметровых пустяков метра на полтора.

А чуть раньше в этих чёрточках (делает чёрточку) был

двор. С типичными догонялками и прятками. С постоянными,

радужными, как счастье, мыльными пузырями. Двор, полный

мальчишества, невинный. (Щёлкнув по бутылке). Винным

двор становился ближе к вечеру, когда в него выходили

мужики в трениках, сплошь спортсмены, они крепко

выпивали и играли в "рыбу" (бьёт несколько раз, последний –

с возгласом "рыба"). Водиться с мужиками в трениках

мальчикам примерным запрещалось категорически. Значит,

был двор. И хомячок (берёт чистый стаканчик). Кто-то из

ребят вынес на улицу хомячка – похвастаться: о! О! – хомячка

все окружили: можно я поглажу, нет, я поглажу, я! Я тоже

хотел погладить. Хомячок испуганно вертелся, не зная, куда

бежать. И – бежал. Мы вскрикивали: а! Хомячок замирал.

Дрожал, блестел глазками и, делая новую попытку удрать –

срывался с места. А! Замирал. Снова бежал. А! Снова. В одну

из таких попыток я неожиданно ощутил сквозь подошву

левого сандалика маленькое... дрожащее... Секунда! (бьёт по

стаканчику и сминает его) – и глазки маленького дрожащего,

не перестав при этом блестеть, застыли недоумением: как же

так? Его же назвать даже не успели. Только вчера подарили,

из двухлитровой банки пересадили в просторную клетку – во

житуха! Жить бы теперь и жить... Во дворе тихо стало. Я

- 8 -

поднял голову с наиглупейшей улыбкой: ребята, он сам

юркнул, я... Они словно оглохли, не слышали, только

смотрели на меня дико – так, будто я не случайно, а

хладнокровно и со знанием дела... (бьёт по стаканчику,

приговаривая: хомячок, хомячок, "рыба"). Единственным, кто

не впивался в меня живыми глазами, был безымянный

хомячок. Я почувствовал, что сейчас разрыдаюсь при всех, и

помчался домой. Я мчался и, казалось, снова наступал на

хомячка – левой, левой, раз, два, три, а мысли кричали: Боже,

как мне, примерному, ходить теперь по этой Земле этими

ногами, особенно левой, да ещё в этих сандаликах! Выброшу

сандалики! Потом (стучит) стучали в дверь, я просил:

мамочка, пожалуйста, не открывай! Мама открыла,

оправдывалась... Папа и здесь, наверное, шутил бы: наш

сынок с самого рождения такой, как видит хомячка – сразу

рыба! (Смятый стаканчик добавляет к другим таким же). А

сандалики я не выбросил – ничего, доносил. Они были

здоровские.

А ещё раньше, не помню когда (не делает чёрточку), в

солнечный день я – ещё в кудряшках – гулял с мамой и папой

в берёзовой роще. (Свистит птичьей трелью). Под большими

белыми деревьями ровно, как пирожки на бабушкином

противне, были разбросаны заросшие травою холмики

(делает их из газет). Много-много холмиков. Я носился по

ним, смеялся. Мама попросила не бегать и не дурачиться,

объяснив, что мы – на старом военном кладбище, что под

холмиками лежат солдаты, и не хорошо... Солдаты?! (Ползает

по полу, заглядывая под газеты). Э, солдаты! Вставайте!

Обидно лежать, когда весело! Я не понимал, что весело

бывает только живым. По-настоящему живым. И что только

живые – дурачатся. Я – в будущем примерный и

предсказуемый – не послушался маму. Я (делает глубокий

вдох, вырастая) побежал. (Хватается за верхний край

табуретки и "бежит" по воздуху.) Я бежал по холмикам, и

было... ВЕСЕЛО! Охренительно ВЕСЕЛО! Так, словно мне на

- 9 -

время доверили подержать в себе очень большую, вселенского

масштаба, тайну, и она улыбается во мне радугой, щекотится,

не умещаясь внутри. Я бежал. В спину кричали родители, но

я не останавливался – немыслимо было прервать это

ощущение... больше, чем счастья, ощущение... весёлого

бесстрашия, абсолютной ясности существования, то есть

абсолютной невопросительности! (Перестаёт "бежать").

Почему случилось это ВЕСЕЛО? С мальчиком, который в

тот момент не так уж примерно вёл себя. Но при этом не

треснутый был, целый. Солнечные лучи попадали в него, и он

звенел. Почему случилось это ВЕСЕЛО? Я ничего не делал

этакого. Просто был. Как берёзы, солнце. Я и теперь есть. Где

же теперь эта ясность, которая больше, чем счастье, где?

Случается, не такая абсолютная, как в тот день, но случается.

Тогда – упоение и всё понимаешь. Может, кажется только.

Плевать, главное – вопросов никаких. Случается... А всё

остальное время как жить? Я испытал, я помню. Меня всё

детство учили: быть примерным правильно и хорошо. И я

старался. Примерность гарантировала счастливую жизнь.

Правильную. Не то, чтобы обманули, но... Я не хочу

правильно, я ВЕСЕЛО хочу. А оно, видите ли, само

случается! Вдруг! Как в сказке. А я не хочу вдруг – ждать,

надеяться. Я жить хочу. ВЕСЕЛО. Пусть типично, пусть

предсказуемо, пусть без нобелевских премий – но ВЕСЕЛО.

А это ВЕСЕЛО такое же бесконечное, как жизнь. И мне

нечем его измерить, чтобы понять. Как и жизнь. Не этой же

линейкой (указывая на "ростомер"), в самом деле. Хотя я

пытаюсь. А жизнь ещё и давит моё маленькое, дрожащее –

стук, стук, стук – вот здесь, слева! Не жалко, подумаешь,

глаза вот только всё больше застывают. ("Холмики" убирает.

Глотает из бутылки). Да, весело... Теперь пить надо. Крепко.

То есть, с мужиками в трениках. Чувство такое, точно

сфальшивил. Вот – сфальшивил. Как папа...

 

Как минимум переносчики беспокойства

- 10 -

Мы тогда (делает чёрточку) жили всей семьёй в одной

комнате. Помню: зима, за окном темно, папа сдвигает

занавески, и они разрезают комнату на две половины

(набрасывает на табуретку ткань, табуретка становится

кроватью, забирается на неё, укладывается, укрываясь тканью

как одеялом). Я забегаю в кровать на своей половине. Свет в

комнате гасят, остаётся только огонёк лампы, слабенький, по

ту сторону занавесок и такой же шёпот... Родители ждали,

когда я усну. А бывало и не спалось! Я лежал – ещё не

примерный, ещё ничего не умея, даже считать барашков,

когда не засыпается – лежал, прислушиваясь к шёпоту, а

потом наивно просил: э, погромче, а то я ничего не слышу.

Шёпот тут же прекращался, и из-за занавесок появлялся папа,

и приближался к моей кровати – таким шагом, которым

приходят ненадолго... Папа, вообще, часто торопился:

укладывая меня спать торопился, ремонтируя нашу

старенькую, чудесно пахнущую бензином, горбатую

легковушку, торопился, выбивая ковры на снегу – только что

выпавшем, аппетитном. По мне это были не пустяки, а целые

приключения! Но папу, как я заметил, они увлекали мало, и

он торопился. Так вот. Из-за занавесок появлялся папа. Он

приближался к моей кровати (пап, не надо, ну, пожалуйста!),

нависал надо мною и начинал... "По хребтам уснувших крыш

Ходит месяц робкий. Засыпай скорей, малыш, А не то – по

попке". Колыбельная была настолько славная, что заснуть

хотелось моментально! Никогда не удавалось: папа страшно

врал. Нет, к сожалению, не насчёт попки. Папа не попадал...

Не, по попке он попадал стабильно. Он не попадал в ноты.

Папино фальшивое пение погружало меня не в сон, а в

размышленье: вот ведь природа! Как она неподражаемо ловко

спроектировала глаза! Я ими смотрю, а когда не хочу или

опасно смотреть, закрываю специальными крышечками. Для

ушей природа почему ничего подобного не сварганила? Я

мечтал о том, чтобы со мной не торопились. И не

фальшивили. Папа и утром иногда пел. "Вынул солнце

- 11 -

петушок Из большой коробки. Поднимайся, малышок, А не то

– по попке". Я очень благодарен папе. Я понял, что у меня

есть музыкальный слух – раз. И два – что взрослые – как

минимум, переносчики беспокойства. Они желают своему

какангелу "спокойной ночи", какангел считает барашков и

засыпает, а они, вдвоём, то и дело заглядывают в детскую –

всё ли спокойно? А если заснуть у какангела не получилось –

чего-то подсчёт барашков подзатянулся – и какангел,

приветствуя их очередное появление, вскакивает на кровати

(спрыгивает с "кровати") – они пугаются: о, а ты чего это ещё

не спишь? Это вопрос! И что какангел может ответить? Он, с

махонькими ручками и ножками, торчащими из пижамы,

ответить двум взрослым с тремя высшими образованиями на

двоих? Не спится! Ещё не всех баранов пересчитал! Двоих не

хватало. Спасибо, родители, что заглянули! Теперь бараны

все. О, а ты чего это ещё не спишь? Закрывай глазки. И он

закроет. Чтобы не огорчать взрослых, он научится

притворяться спящим, а потом научится притворяться по

любому другому поводу. А потом-потом, повзрослев

окончательно, с кем не бывает, он, примерный, не раз и не

два назовёт свою жизнь пустой (сдёргивает ткань с

табуретки).

Да здравствует моя пустая жизнь! Мужики в трениках! О

о-о! Я иду к вам, левой, левой, раз, два, три, в ваше о-о-о

(глотает из бутылки), общество с ограниченной

ответственностью, уровень которой (говорит, словно пьянея с

каждым словом) падает синхронно с уровнем употребляемой

жидкости. Я иду к вам выпивать и петь о любви нотами "до",

"ми", "но". (Забирается на табуретку).

И всё тошнит, и голова кружится,

и мальчики примерные в глазах,

и рад бежать, да...

(Слезает). Мужики в трениках! Я иду к вам, чтобы, писая за

гаражами, прижавшись измученным лбом к прохладной

каменной кладке, плакать, чувствуя, как выводятся из

- 12 -

организма последние капли детства. (Короткое барабанное

соло жестами и голосом). Пссс! Рыба! (Падает и будто

засыпает. Пространство наполняется мыльными пузырями.

Они парят маленькими радугами, потом исчезают. Слышится

звонок мобильника. Человек открывает глаза, берёт с пола

брусок, говорит в него с трудом: да… бегу, бегу.) Утром он

приходит в себя: он – примерный – на кухне, в одежде – о! Во

рту, где накануне жили песни, погано, в башке – мужики в

трениках, о! О – опаздывает! Глядит в окно... Привычка. То

есть, сначала – на градусник: что одевать-то, а потом – всё

равно на улицу: а люди в чём идут? Люди людям доверяют

больше, чем приборам. После всех обид и подлостей.

Смотрит на идущих по улице... А они смотрели на тех, кто до

них шёл. А те в свою очередь – на предыдущих смотрели. А

предыдущие – на предпредыдущих. А предпредыдущие на

предпредпредыдущих, а предпредпредыдущие на предпред...

А какие-то самые первые шли, раньше всех. Представляете,

какая на них ответственность! Он глядит в окно. Видит

раскрытые зонтики. О, ещё и дождь! Выходит из подъезда. С

зонтиком (жестом показывает раскрывающийся зонтик). А

дождя-то нет! А все, все люди на улице зонтики – щёлк,

складывают и улыбаются ему, и подмигивают. А он не

хмурится – разыграли, гады – он улыбается им в ответ,

переглядывается со всеми заговорщически и шагает с

раскрытым зонтиком. И они свои раскрывают. Ведь кто-то в

этот момент непременно смотрит в окно и решает, брать ли

зонтик! Чёрт, почему вот так не может быть? Ха! На самом

деле зонт он забывает. А все, все люди на улице забывают,

сложив зонтики, улыбнуться ему. А дождь забывает не

начаться. Он бежит под дождём. С другими едва

продравшими глаза, но успевшими пропахнуть духами и

сигаретным дымом, бежит. А птицы (свистит птичьей

трелью) поют, не во всю дурь, но поют. С той ноги встали, не

стой – (свистит птичьей трелью) поют. И как! Такое

впечатление, будто они высыпаются! Трудно себе представить

- 13 -

не выспавшегося соловья, а, ещё подгулявшего накануне – с

дятлом забили на всё, посидели. Нет, ну у птиц, есть,

конечно, проблемы: соловей сфальшивить не в состоянии (а

человек разумный, кстати – легко, пожалуйста), дятел всю

жизнь задолбаться не может (а человеку разумному трёх дней

вот так хватает) – но при всём при этом такое впечатление,

что им, птицам, ВЕСЕЛО. Ну поют под дождём! А у голубей

с воробьями вообще официальная развлекуха, прямо-таки

обязательство – гадить на памятники. Хочешь, не хочешь – а

будь добр. А чего не хотеть-то? Только дай какому-нибудь

(поднимает киянку) крылья, он всё вокруг с воздуха обгадит.

И не потому что привычка. Человек разумный как может себя

развлекает. Кто-то, например, опаздывая, бежит! Дождь. Грязь

от ботинок попадает ему на брюки. Ё! Брюки жалко,

помедленнее. А как помедленнее? Опаздывает! Ой,

опаздываю! Ё, брюки жалко! Ой, опаздываю! Ё, брюки жалко!

Ой! Ё! Ой! Ё! Ой, ё – в результате весь в грязи опоздал! А! Во

житуха! Дамы и господа! Человек разумный! Это вам не...

(свистит птичьей трелью). Или – человек разумный для

здоровья бежит. Левой, левой, раз, два, раз, два. И

размышляет: а правильно ли я дышу? А если правильно,

почему здоровья не прибавляется? Или, если здоровья вдруг

прибавилось больше, чем следовало бы, человек разумный за

другим человеком разумным бежит – в морду дать.

Исключительно от избытка разумной силы, не потому что

кто-то из них (поднимает киянку), нет. А тот, другой, убегает,

морду спасает. И на работе человеки разумные время от

времени бегают, спасают – теперь уже свою задницу. На

улице бегут морду спасают, на работе задницу. То есть,

человеки разумные обязательно с какой-нибудь целью бегут!

Бегут и спасают! Во житуха!

А я в роще бежал просто так, без объяснений самому себе.

Не спасал ничего – ни морду, ни задницу. Ни душу. Бежал и

улыбался, как дурачок. Это что, необходимо? Быть слегка...

(свистя птичьей трелью, крутит у виска), чтобы случалось то

- 14 -

самое бесконечное ВЕСЕЛО? Которому птицы всю жизнь

хвалу поют, и напеться не могут! Чёрт, я ж не беззаботность,

как в детстве, имею в виду! Я особо-то не упахался. А

предпосылок никаких: образование высшее, способности

средние, достаток... на жизнь хватает, плюс пару раз в год

езжу бездельничать в разные точки на глобусе. Биография

(показывая на чёрточки) есть.

 

Не хочу быть приблизительным

 

Биография, по сути, есть воплощённые устремления, как

ей не быть. Для мальчика примерного это преступление –

никуда, понимаешь, не устремляться! О, с каким упоением я

хотел быть преступником! Что хотелось мне, мальчику,

оставленному во дворе без присмотра в свободном, так

сказать, полёте с ускорением свободного грехопадения 9,8

мыслей в секунду? Банально пачкаться и играть с новой

найденной палкой! Лежащие на земле осенние листья

(бросает вверх газеты, лежащие на полу) я подбрасывал

палкой вверх, а они смиренно возвращались на землю, снова

и снова, потому что тем, к кому пришла осень, положено

лежать. Как солдатам под холмиками. А я, грязный, махал

палкой, и был доволен. До соплей. Два их параллельных

ручейка из носа устремлялись прямо в открытый рот, а

окружающие умилялись! Любопытно, если я сейчас буду

стоять грязный, с текущими соплями – это хоть кого-нибудь

растрогает?

А может, всё гораздо проще? Типичная потеря

детственности, как говорил папа. Потеря девственности – это

когда сначала больно, а потом почти всегда приятно. А потеря

детственности – наоборот: сначала приятно, а потом больно

бывает. А потом-потом понимаешь, что – больно. А ещё

потом – понимаешь отчего. И вроде, когда понял, отчего

больно, должно тут же перестать быть больно. А не

перестаёт. Нет, нет, не то. Меня и в детстве далеко не всё

- 15 -

устраивало. Но как-то пытаться усовершенствовать жизнь в

голову не приходило. И жизни было не жалко не потому что

вся она была впереди, а потому что отчего-то было ясно, что

она делает то, что и должна – проходит. Вопроса не

возникало. Проходит так, как проходит. И никак по-другому.

А, повзрослев, стал брать её в свои руки – стал замечать, что

она уходит, биография ух как складывается, а жизнь живая –

уходит. Не проходит (показывает – рукой сверху вниз), а

уходит (рукой от себя в сторону). (Продолжая

"дирижировать"). Не проходит, а уходит... Не проходит, а

уходит...

Любовь к маханию палкой чуть не определила моё

будущее. Я уже представлял себя дирижёром в телевизоре.

Ха: махать палкой, под музыку! Это в точности

соответствовало моей сверхсекретной мечте не просто ничего

не делать, а ничего не делать красиво, да ещё и в телевизоре.

Слух у меня был, спасибо папе. А что ещё нужно?

(Забирается на табуретку).

Оркестр шумит: страдая,

дребезжат виолончели, трубы

надрываются мажором, летают

смычки и щёки краснеют –

короче, люди в оркестре

трудятся! А дирижёр...

С палочкой играет! (Дирижируя). Не проходит, а уходит. И

вот – крупно – лицо дирижёра. По виску вниз движется очень

уместная в этот момент капелька пота. Музыка ловкая,

скорая, а капелька не торопится. (Дирижируя). Не проходит, а

уходит. С каждой нотой уходит. И вот – кода, и отзвучали.

Овации. Инструменты прячут в футляры, уносят. С

контрабасом кто-то тащится! А дирижёр нежнейшим

кружевным платком вытирает капельку пота, убирает палочку

и налегке, с ощущением чего-то не напрасного, отправляется.

Куда? На банкет! Жрать бутерброды с икрой. Во житуха! Так

я фантазировал, пока дирижёра, ну, меня, показывали. А

- 16 -

потом телекамера разворачивается – чёрт, там целый оркестр

сидит: давай, мол, руководи, води руками. Давай. Сидят и

ждут. Как тогда гости. (Слезает с табуретки). Заорать хочется:

не ждите, я умоляю, не надо, я сделаю, правда, только не

ждите! Я же это чувствую, и выходит, что тот описавшийся и

тот в роще – два совершенно разных мальчика. Кто из них –

я? Приятнее думать, что тот, который бежал! А если нет?

Сидят и ждут. Виолончели. Валторны. Литавры с тарелками –

пссс. И – обязательно – какая-нибудь ссс...скрипка-секунда

так ждёт, что хочется подойти и дать палочкой по башке.

Когда так ждут, получается, что я не делаю, а доказываю! Это

что, моё обязательство – постоянно что-нибудь кому-нибудь

доказывать? А не то по попке, так что ли? Не жизнь, а

доказательство. Кому? Чего? Зачем? Честнее с голубями

(хлопнув по табуретке) на памятники гадить. Хоть

парадоксов никаких, а то, к примеру, задавишь хомячка и

клянешься, что больше так не будешь, а хомячку больше и не

надо, ему этого – во – достаточно!

Я рос и отчаянно сопротивлялся: не хочу быть

примерным. Ну, примерным... То есть, при-бли-зи-тель-ным.

Мальчиком приблизительным. Примерно нежным. Примерно

решительным. Я не хотел быть приблизительным, только –

точным. Таким, как тогда: солнце, берёзы и ВЕСЕЛО!

Никаких вопросов, вопросы всегда там, где страшно. Бежал –

и мыслей не было о брюках, о том, как правильно дышать,

вообще, о том, как правильно... А когда я примерный, я бегу и

думаю. Часть меня бежит, часть думает про брюки, часть

правильно дышит, часть опаздывает... Часть, часть, часть,

часть. Я на части распадаюсь. Какое тут, на фиг, весёлое

бесстрашие... В старших классах уроки истории у нас вёл

большой нескладный человек. Пожилой. Чудаковатый: двойки

не ставил даже отъявленным, улыбался вместо "неуда" – "не

удивили вы нас, не удивили". На "вы" нас называл. А мы его

меж собой – калекой, он прихрамывал. Так и говорили: чё,

пойдём сегодня на калеку или ну его? Передвигаясь по рядам,

- 17 -

он ходил не по центру прохода, а – прижимаясь к партам

своими брюками, похоже, единственными, скользил по ним –

то с одной стороны прохода, то с другой. Однажды все торцы

парт мы намазали мелом (на табуретке делает длинную

прямую черту карандашом) – он сердился очень потешно,

кулачищами своими тряс над головой: а-а-а! – как клоун в

цирке. Мы намазали (ещё длинная прямая черта) – один

(поднимает киянку) намазал, а другие промолчали. А я,

примерный, промямлил что-то вроде: да ладно, ребят, не

надо. Так, негромко, чтобы кроме меня никто не услышал.

Мы намазали (ещё черта). Он пол-урока похромал, весь наш

мел брюками вытер – а всем не терпелось: когда он, наконец,

заметит и начнётся: а-а-а! Он заметил, но не рассердился.

Заплакал. Стоял посреди класса – большой, нескладный,

пожилой – и плакал. Не как клоун, он не смешно плакал. Не

потому что: а, брюки жалко. Нет. От ощущения чудовищной

пустоты. Не своей – нашей – стук, стук, стук – пустоты.

После этого случая он в школу наведывался всё реже. А

вскоре мы узнали, что он умер. (Делает длинную прямую

черту карандашом). Нам тогда – на секунду – показалось, что

это мы... его... Глупость, разумеется. Пожилой был. Болел,

наверное... Совпадение. А нам показалось... На секунду...

(Наливает немного в стаканчик. Не выпивает.)

Отвергнув дирижирование оркестром, я решил вообще не

махать больше палкой, даже в форме сотрудника (чистый

стаканчик ставит себе на голову: ви-у, ви-у) Государственной

автоинспекции. Почему? Я бы жил как белый человек. Я бы,

поигрывая палочкой, останавливал проезжающие виолончели,

валторны, скрипки-секунды. С изящной лёгкостью вздёргивал

бы руку к козырьку: так точно, не так примерно, а так точно,

точно, точно. Во житуха... Да я бы... Я... (Забирается на

табуретку).

Я убрал бы чёрные полосы

из своей милицейской жизни,

выкрасив свой милицейский,

- 18 -

то есть почти магический,

жезл в белый цвет. Короче...

(слезает с табуретки) если пофантазировать, такая... типичная

магия: чтобы жить, как совсем белый человек, я бы на своей

милицейской палке (обнимая ножку табуретки с чёрточками)

закрасил чёрные полосы (переходит к соседней ножке, белой,

но без чёрточек) и – опа: транспортные средства перестали

бы останавливаться по моему требованию. Стоял бы, как ...

здесь цензурная вымарка (черкает на ней карандашом, словно

вымарывая), махал палкой – ни ... опять вымарано (черкает,

вымарывая). С выручкой, конечно, был бы полный ...

вымарано (черкает). Начальник бы недоумевал: из такого ...

вымарано (черкает) сотрудника превратиться в такое ...

вымарано (черкает)! А вернул бы чёрные полосы на жезл –

стало бы всё опять ... вымарано (черкает)! Сделал бы два

вывода: раз – без чёрных полос никак, и два – единственная

правда в том, что у меня есть жезл, а у других нет. А что мне

другие? Да ... (черкает) с ними! Вымарано! Нормальная

житуха. Я без всякой иронии, почему нет. Только вот

(снимает стаканчик) наверняка со своими гадкими страхами,

со своей приблизительностью (мнёт, добавляет его к другим

таким же)... Ну, без памятников. Без фантазий про зонтики

(жестом показывает раскрывающийся зонтик ).

Подростком я ходил к бабушке. Называлось навещать.

Звонил утром, обещал в трубку, что скоро буду, жди. Но

находились дела. Я заявлялся ближе к вечеру (поднимает

киянку). И, подходя к бабушкиной пятиэтажной хрущёвке, в

одном из двух бабушкиных окон на третьем этаже, видел

бабушку – она ждала. Она никогда и минуту не смотрела в

окно от нечего делать, а тут – ждала. В окне. Очевидно, с

утра. Была рада, когда бы я ни приходил. Не упрекала, не

выговаривала. Улыбалась. Легко, невопросительно.

Улыбалась! Что тут сверхъестественного, магического – жить

на третьем этаже пятиэтажной хрущёвки? Что, она жила не

на третьем этаже снизу, а на третьем этаже сверху? Бред. Ну,

- 19 -

любила она меня. Здесь я её очень хорошо понимаю. Но и я

любил. Влюблялся... (К чёрточкам "ростомера" добавляет ещё

одну, ещё, ещё. И ещё сколько-то).

 

Влюблённость, одна штука

 

Влюблённость, то есть, невменяемость, случается, как

этот (поднимает киянку): всё ничего-ничего, а потом – опа, и

она. Хочешь, не хочешь, а будь добр – люби. Влюблённость –

штука простая, как две копейки. (Из брусков, подобранных с

пола, с помощью киянки сочиняет телефонную трубку). На

телефонный звонок. (Табуретка становится телефонной

будкой. Заходит в неё, говорит в трубку.) Алло! Здравствуйте.

Скажите, пожалуйста, а... она дома? А... ага, спасибо. (Ждёт).

Привет... это я. (Слушает – улыбаясь, поддакивая, хохоча и

т.п.; выходит из будки). Он сжимает пальцами телефонную

трубку, а на другом конце провода в пяти сантиметрах от её

удивительного голоса – её удивительные пальцы с ногтями

как раз такой формы, от которой он, невменяемый, без ума. И

от кофточки её удивительной, похожей на кольчугу с

большими пуговицами, он без ума. А её удивительные духи –

на шее, на запястьях, в ямочке между ключицами? Он в

парфюмерию больше, чем в Бога, не верил. А её встретив

(делает глубокий вдох) – прозрел: а, вкусно! (Слушает

трубку). Он слушает её, удивительную... Чёрт, весело! Вот

оно спасение от примерности! Звучит нотой "но".

Удивительность погоняет его, как погоняют лошадей –

противительным союзом! Но! Все лошадиные силы его –

стук, стук – движка в движении, но! Все без исключения

молекулы его бегут к этой девочке. Но! И все сколько-то там

процентов его пустоты, не заполненной молекулами, бегут к

ней. Но! И больше, чем вдыхать её и трогать, ему хочется,

чтобы всё это бежало. Бежало и никак не могло добежать. Как

во сне. Сладчайшем.

А потом они встречаются – как принято у влюблённых, у

- 20 -

памятника. (Ну, у фонтана – совсем не фонтан). Вот она

появляется и сияет. И сходу заводит своё певучее, ставшее их

игрой "ну, почему я сегодня такая счастливая, угадай?" Она

счастливая, а он пару часов назад завалил экзамен по теории

вероятностей. И надо бы объяснить ей... Зачем он начинает

угадывать, математик хренов? Сегодня что? Вызубрила, как

ходят шахматные фигуры? Зуб мудрости вылез? Фигуру свою

на шпагат посадила? Что? Неужели... Неужели подруга, с

которой она снимает квартиру, уехала к родителям, и теперь...

Ага, как же. И не мечтай! Угадывай! А он не хочет ни

шпагатов, ни шахмат. Распахнуть своими губами её

напомаженную улыбчивость! Расстегнуть большие пуговицы

на её кофточке, получив молчаливое разрешение вдыхать её и

трогать! Что-что она сказала? Ах, кактус расцвёл? Охренеть!

Смотрите на главном подоконнике страны: "Цветок катуса.

Возвращение". Он оглушён, контужен. "Неуд" по терверу, нет

бы догадалась и пожалела, а она сияет – у неё, видите ли,

моток колючей проволоки распустился! О, не преодолеть

подступающее к горлу красноречие! На – её улыбчивость

вытягивается в струнку и начинает дрожать. На – кофточка,

похожая на кольчугу, ею и становится. Ещё – слёзы

заблестели, ещё – тушь размазана. На, на, на! Он знает, кто

он. (Поднимает киянку). А... её подруга действительно

уехала. Она поэтому и сияла, хотела сказать... постеснялась...

начала с кактуса... (Заходит в телефонную будку, в трубку). ...

что? Почему я тебя не слушаю? Слушаю. Конечно, правда. Я

всегда тебя слушаю, даже когда ты глупости говоришь. Нет,

не часто. Это, вообще-то, шутка была. Да, идиотская. Да, я

догадываюсь, кто так шутит. Я. (Выходит из будки).

А потом-потом... Когда он навдыхался, натрогался – во,

топографию её исследовал – хоть методичку пиши, в недрах

полезные ископаемые обнаружил, там, нежность,

аккуратность, любовь к котам и велопутешествиям, и, как

может, наслаждается ими (короткое барабанное соло жестами

и голосом) – пссс! – примерность с её пустотой барабанной

- 21 -

заявляется. Утомляет чужая удивительность: но, но, но – на

одной ноте – но, но. "Но" может быть и союз, но, чёрт, очень

уж противительный. (Возвращается в будку, в трубку). Я

прошу, помолчи немного. Послушай... С чего ты взяла, что ты

мне не нужна? При чём тут... послушай... Помолчи, прошу. Да

помолчи ты... вымарано! (Выходит из будки. Пьёт из бутылки.

Хватает киянку). Дамы и господа! Влюблённость, одна штука.

(Берёт чистый стаканчик). Начальная цена две копейки.

Продано! (Бьёт по нему киянкой; смятый стаканчик кладёт на

горку из таких же).

 

ВЕСЕЛО

 

Эту девочку вообще, может быть, никто никогда

удивительной не считал! Только мама с папой. И я. Какое-то

время. (Пьёт). Это же я хотел, чтобы... бежало. Я хотел. Я! Во

мне всё дело? Не в гостях, не в оркестре, вообще, не в тех,

которые смотрят и ждут, а... Всегда только во мне? (Смотрит

на карандашные чёрточки). То есть, это я, желая только

одного – чтобы бежало, как тогда, в роще, сам чёрточка за

чёрточкой вымарывал из себя то самое ВЕСЕЛО? Боже,

зачем?! Так складывалось. И потом... меня же учили, что

весело до добра и приличия не доводит... Да на хрен такое

добро! И приличие туда же. Нет, не в добре дело. Жизнь

проходила, как могла, а я на неё, как мог, реагировал. Так,

чёрточка за чёрточкой появлялся я, за себя боящийся. (То ли

вымарывая, то ли подчёркивая, проводит в воздухе невидимые

линии). Я. Я. Я. А в роще меня подчёркнутого, отдельного, то

есть, того, кто боится, просто не существовало. Не мальчик

бежал тогда живой, кудрявый, точный. Это жизнь бежала. Она

всегда невинная. Она бесстрашная и не треснутая, целая,

потому что она сама по себе не делится на страхи и на того,

кто боится. Она вообще не делится. Она – сразу – и солдаты

под холмиками, и сами холмики, и тот, кто бежит по ним, и

солнце ещё, и берёзы, и остальное всё. Жизнь ведь, по сути,

- 22 -

безлична. А я же не мог этой безличной жизнью жить, тогда

бы меня не было. Вот и вымарывал ВЕСЕЛО. Взамен получая

себя. А следом – страхи, беспокойства за себя. И треснутость.

Вымарывал ВЕСЕЛО, вымарывал ту улыбку размером с

радугу – и немало, надо сказать, преуспел. Но она до сих пор

случается.

Как в тот вечер... Иногда, если я перед сном совсем уж

разгуливался и не спешил отправляться в кровать, папа

произносил моё любимое: ладно, играем! Я выбирал игру, а

количество минут для игры определялось так. (Табуретка

становится окном). Мы подходили к окну и раздвигали уже

закрытые на ночь шторы. Напротив стоял дом... сколько же в

нём было этажей... невысокий. Даже в самый поздний час в

нём насчитывалось несколько не спящих окон. Они

светились. Сколько окон светилось, столько минут мы и

играли. Десять, пятнадцать, не больше. А потом – на

боковую, без разговоров. Я ложился, шептал: спасибо, друг.

Дом был моим другом. А... В тот осенний вечер... Дождь за

окном не унимался. Я отказывался ложиться, капризничал.

Папа устало и раздражённо махнул рукой: ладно, играем! Я

подбежал к окну, раздёрнул шторы... В доме напротив не

светилось ни одно окно. Это было похоже на чёрную

неблагодарность, на предательство друга. Откуда мне было

знать тогда, что дружбу так же, как электричество, иногда

отключают! (Иногда – на совсем). Я боялся взглянуть на папу

– я был уверен, что его лицо светится торжеством. Удачней

случай, чтобы отомстить мне за все мои капризы, трудно

было вообразить. Я поплёлся к кровати. Я ждал, слишком

предсказуемо было получить в спину одну из его метких

шуточек, вот сейчас... Эй, негромко сказал папа... В тот вечер

мы играли целый час! Не знаю, как случились другие мы. Те,

в кудряшках. Человеки не разумные. Мы были тем самым

ВЕСЕЛО. Улыбались, как дурачки. Это когда радости много,

прыгаешь, смеёшься. А когда её бесконечное количество –

зачем прыгать, всё равно всю не потратишь. Улыбаешься.

- 23 -

(Спиной прислоняется к "ростомеру"). По маминым

чёрточкам у меня не эта последняя (делает чёрточку на

высоте своего роста), а вот (глубоко вдыхая, вытягивается и

делает чёрточку чуть выше). Два меня, отличающихся на

вдох. И чувство такое, будто этот вдох делаю не я. Потому что

я не знаю, как дорасти до того мальчика, которому ВЕСЕЛО.

И если б я заново рос – те же вдохи получились бы, те же

чёрточки. Выглядят как минусы, точно жизнь из минусов

состоит. Нет. Может, это и пустяки (исправляет "минусы" на

плюсы): сделать хомячка героем, выдержать все колыбельные,

сто раз влюбиться в одну ту же удивительность, но так

сложилось у меня. У меня. Так, как ни у кого другого.

Понятно, что хочется ощущать себя таким, как тогда –

солнце, берёзы, ВЕСЕЛО. Весело – от слова весь. Когда я не

по частям, а весь. Когда я не на третьем этаже снизу, а на

третьем этаже сверху. И это случается. Однако... навряд ли

это случится со мной раз и навсегда. Подозреваю, мальчик

примерный во мне задержится. До конца, то есть, до другого

памятника. Не страшно. Я уже привык и... чёрт, похоже, мне

это нравится. Мне нравится быть одним из семи миллиардов

какангелов. Это так увлекательно – пытаться

усовершенствовать то, что случается и, чёрт его знает,

поддаётся ли усовершенствованию. Но кое-что я могу...

(Забирается на табуретку. Жестом показывает

раскрывающийся зонтик.)

Пожалуйста, время от времени

раскрывайте зонтики, раскрывайте.

Просто так, без дождя. Раскрывайте.

Ведь кто-то – да хоть сама жизнь –

смотрит на нас. Непременно

смотрит на нас и не ждёт

от нас ничего. Улыбается.

(Стоит с раскрытым "зонтиком").

 

- 24 -

 

- 25 -

Андрей

Диченко

- 26 -

 

Андрей Диченко

(родился в 1988 году

в Калининграде). В

2011 году окончил

исторический

факультет БГПУ

имени Максима

Танка. Белорусский

журналист. Автор

книг «Ты –меня» и

«Плиты и провалы».

- 27 -

Андрей Диченко

Томми пошел в атаку

Пьеса

 

Действующие лица:

Белорусский репатриант и солдат ЦАХАЛ Томми.

Игаль и Шмулик – друзья и сослуживцы Томми.

Уборщица трупов.

Неизвестная русоволосая девушка (предположительно,

белорусская подруга Томми). Девушки в свадебных платьях.

Акт первый

На сцене сидит парень, одетый в рваную майку и грязные

шорты. Слева, справа и сзади стоят девушки в свадебных

платьях. Их руки облачены в белые офицерские перчатки, а

на головах армейские фуражки.

Томми: Эх, ну что за дела. Идешь мимо ночного клуба, а на

тебя ругаются. Разумеется, шепотом. Смеются уже в голос.

Разве это та идея, за которую приходится вот так получать? А

что было? Да ничего особенного. Бабушка моя – еврейка. Но

сионист в семье я. Бабушка сионистов не любила, потому что

они напали на Вьетнам и еще много на кого напали. Дедушку

убили, если вы об этом. Гитлер ведь на СССР и напал потому,

что евреи. В общем, наслушался я этих историй сполна. Как

только школу закончил, решил, что надо уезжать куда-нибудь

подальше из Беларуси. А бабушка только пила и больше

ничего не делала. Ругалась еще и вспоминала прадеда.

Ругалась, потому что на самолетах они не летали, а прадеда

увезли на Запад в вагоне для скота. Прабабку не довезли, в

земле оставили. Полетел я самолетом без всеобщего

одобрения. И как только приземлился, почувствовал: духота

такая, как в машинном отделении. Выходишь на улицу –

такая же духота. Всюду духота, и ночью никакой свежести.

Про Израиль читал, что там солнечного света много. Но

духоту ты через сайт никак не почувствуешь. Ну, если умный,

то поймешь, а я малой совсем был, поэтому здесь впервые

- 28 -

понял, что воду с собой всегда брать надо.

Томми начинает резко трясти головой и хватается двумя

руками за голову, будто вспомнил какой-то неприятный

момент из жизни и пытается его вытряхнуть из себя.

Девушки тем временем делают несколько шагов к нему, но

останавливаются, как только Томми перестает трясти

головой.

Томми: Ну, а дальше что? Дальше школа. И никаких ночных

клубов. Жарко. Денег на лимонад нет. Сахара в воду не

бросишь. Ребята все хулиганы, из Беларуси, Украины и

России. Девчонки богатые, в платьях красивых. Родители

дома там, а они тут. Красятся и думают, как бы местного

постарше цепануть. Злость такая берет: все как в Беларуси,

ровесников отшивают, парней постарше – милости прошу.

После школы – армия. Думал, вот уж вернусь солдатом, так

вся страна мне поклоняться будет. Никто не засмеется. Отец

служил, дедушка был жертвой, но какая-то награда тоже

имеется. Пойду стрелять и, может, стану крутым. Все так

делают. Боевые части, боевые знамена. Бегаем по 70

километров. Патриот может пробежать всю пустыню. Мы все

– друг за друга. Брат за брата. Главное не оставить свою

винтовку. В душ идешь – тоже ее с собой бери.

Томми прикладывает руку к виску и что-то шепчет. Девушки

делают еще несколько шагов вперед и снимают перчатки.

Томми: Ну, а местные в армии – они такие странные, все имя

мое запомнить не могут. Я среди них один такой, белый, и из

города почти что один. Остальные – восточные, к лицам черта

с два привыкнешь. Из поселков всяких и деревень. Городских

мало. Шаббат чтят, много ругаются, религиозных бьют.

Любят чистить оружие. В школе чистили, сейчас чистят.

Патрулируют сектора. Говорят, есть один квартал в

Иерусалиме, туда заходить не надо. Ну, в остальном отлично.

В Тель-Авиве дискотеки, в Назарете скучно, но свежо из-за

моря, в Нетании нормально, Эйлат отвратительный, в Хайфе

одни арабы. А где веселье? А веселье нас ждет на Голанских

- 29 -

высотах! В Тель-Авиве гулять по форме неприятно, там все

хорошо одеты, а я в форме. В клуб, наверное, можно зайти, но

так не принято. Мне кажется, что не принято. Про Беларусь

меня вообще не спрашивают. Не интересно им. А мне все

интересно!

Девушки подходят вплотную к Томми и швыряют в него

перчатки. Он падает. Гаснет свет. Загорается белый экран, где

демонстрируются рекламные ролики израильского танка

Меркава-4. На фоне слышен звук работающих

индустриальных станков и крик девушки, которая несколько

раз произносит «Артем!!!», будто потеряла человека с таким

именем.

Акт второй

За круглым столом сидит Томми в форме солдата ЦАХАЛ.

Слева и справа от него по одному стулу. На столе стоят две

рации. Одна красная, вторая синяя. Томми смотрит то на одну

рацию, то на вторую, а потом начинает смеяться.

Томми: Вот по этим дуракам я и буду скучать, когда все

закончится!

В довесок к своим намерениям Томми бьет ладонью по столу.

Первая рация: Да отстрелялись уже, начинай, давай…

Томми: Шмулик, ну мы ж не в синагоге с тобой, да и

смеяться там запрещено. Я вот помню, как мы все сидели и

фильм смотрели.

Вторая рация: «Бесконечная история» фильм.

Томми: Да, Игаль, там про мальчика. Он еще мчался куда-то с

фантастическими существами, когда все вокруг

уничтожалось.

Первая рация: Уничтожалось, какое знакомое слово-то.

Вторая рация: Ну, ты же наводчик, тебе ли не знать.

Первая рация: Был наводчиком, сейчас мчусь по пустоте

вслед за мальчиками.

Томми: Да уж, парни, кто бы мог подумать, что еще когда

нибудь так соберемся все вместе, чтобы вспомнить, каково

это – бежать в пустоте. Там, наверное, когда бежишь – и

- 30 -

земли не ощущаешь. Как под обстрелом – бежишь – и будто

вата вместо песка…

Вторая рация: Ты же не бегал, как ты вспомнишь?

Томми: Ну так не бегал, но видел. Когда миномет по нам

работал, было ощущение такой плотности… Ненормальной

плотности, как в кресле, набитом чем-то мягким. Будто

сидишь в нем, летаешь по орбите. Вжавшись летаешь, как

Юрий Гагарин.

Первая рация: И время течет медленнее. А мина упадет

между двумя солдатами, и все – нет двух солдат. А то и

большего количества. Ходи потом, собирай их по частям. А

там и другие мины. Два солдата – а времени на поиски нет

совсем. Были два солдата. И нет двух солдат.

Вторая рация: А то и больше двух.

Первая рация: Это точно.

Томми: И время, да. Я сразу про бабушку подумал. Что она

тоже войну видела, помнит, наверняка, грохот такой. Все

горит, шумит, хочется упасть на землю и переместиться

подальше. Ну, бабушка-то гражданская, ей можно упасть. А

нам драться надо.

Первая рация: да это не грохот даже. А так, неприятный шум.

Привыкаешь потом, веселишься. Был бы магазин патронов да

пожрать.

Томми: Да, грохот. Говорят, так сходят лавины… В Австрии,

наверное, что-то такое часто услышать можно.

Вторая рация: Так что там насчет пустоты, Томми?

Томми: Когда вы остались, а я вернулся, то в части тихо так

было. Я и Ицхак остались, остальные все перемотанные и

разобранные. Танки ездят с десантными отсеками,

заполненными пехотой. Мне говорили, что все с вами

отлично, парни, но я-то видел, я-то знал… Отлично – так не

бывает. Пять минут – и все, нас нет. Вас нет. А часть пустая,

кому там расскажешь, что…

Первая рация: Что дистанцию надо соблюдать?

Томми: И это тоже знаю, но тогда ж атака была, кто ж мог

- 31 -

подумать….

Вторая рация: Но дистанцию надо соблюдать.

Томми: Надо соблюдать…

Томми закуривает сигарету. Вместо голоса из раций начинает

доноситься один лишь треск.

Томми: Шмулик, Игаль, где вы? Игаль, ты в броне? Шмулик,

с наряда что ли, спишь? Парни, ну где вы? Без винтовки ведь

нельзя оставаться, а то накажут. Ау, парни! Прием.

Первая рация: Да тут мы, не ной.

Вторая рация: ты, вообще, зачем сюда приехал?

Томми: А в Беларуси что мне делать? Я там один.

Первая рация: Ну, там города большие… Минск типа, город

миллионник. Девчонки ходят в юбках, общаться не против.

Вторая рация: А здесь ты что, не один?

Томми боязливо озирается по сторонам.

Томми: Ну, там только Минск. Сам-то я из маленького города,

от него до Минска ехать несколько часов. Девчонки да,

хорошие, но с ними тяжело было. Женщины в семье –

тяжелая тема. А так была подруга, но как уехал – с тех пор и

не виделись совсем.

Первая рация: А толку ехать? Тут вся страна – одна большая

деревня. В той же армии дембельнулся, потом половину

страны знаешь. На работу приходишь, а там сразу

спрашивают – где и с кем служил. Потом окажется, что на

одном танке по пустыне гоняли.

Томми: Ты же не работал еще, откуда знаешь про армию?

Первая рация: Наработаюсь еще.

Томми: Это точно.

Слышен звук вертолета. Томми поднимает голову вверх.

Внезапно на смену звуку вертолета приходит звук тяжелого

дыхания десятков мужчин. Так продолжается секунд 15,

потом опять наступает тишина.

Томми: Тут вот море есть… Я когда поплаваю, долго дышу

потом легко. Так же, как… Как… Как когда с товарищем на

носилках бежишь, и пот градом по лицу, и мокрый весь,

- 32 -

липкий… Думаешь, что надо бы окунуться в море прямо в

форме, потом на песке лежать, ждать небо и звезды.

Вторая рация: Да кому нужно купаться, если ты один.

Оставишь вещи на пляже. Своруют.

Томми: Я что, действительно один?

Рации молчат

Томми: Эй, парни, хорош придуриваться, я совсем один, да?

Рации затихают, Томми поднимается, берет в руки автомат и

делает несколько шагов вперед. Из-за кулис появляется

женщина в форме и с черным пакетом для мусора. Она

подходит к столу и бросает рации в пакет.

Томми: Что вы делаете, куда вы прячете моих друзей?

Женщина: Не положено, солдат.

Томми: Верните их, пожалуйста, на место, умоляю вас!

Томми падает на колени.

Женщина: Приказано соблюдать радиомолчание, солдат.

Отставить.

Томми делает упор на одно колено, целится в женщину и

делает один выстрел. Женщина падает. Он подходит к сумке,

достает вместо приемников обожженные радиодетали и

кладет их на стол.

Томми: Вот так всегда! Только сделаешь первый выстрел, а

тебе рассказать даже некому. Только внутренности твоих

товарищей, да и то не все. А причина-то какая? Всего-то одна

дохлая мина и несоблюдение дистанции. Были два парня –

нет двух парней. Ходи, собирай органы. Узнавай части тела.

Игаль, Шмулик? Атака ведь продолжается! Наша первая

атака!

Томми смахивает рукой радиодетали. Затем он подходит к

мертвой женщине, которая лежит на полу. Он берет ее на

руки и кладет на круглый стол.

Томми: Вот ты ничего не понимаешь, но надо же как-то

возвращаться. Там никого нет, но как только сходишь с трапа

– болотный запах. Тут были, но теперь тоже никого нет.

Духота. Духота и запах болот. Там одиноко, тут неуютно. Это

- 33 -

как спишь в аэропорту на мягком, но чужом и неудобном

диване. Ты ведь меня понимаешь? Ничего ты не понимаешь.

Местная, наверняка.

Томми садится на край стола рядом с женщиной и смотрит на

ее мертвое лицо.

Томми: У меня там тоже была одна девочка. То есть как

девочка – подружка. Мы гуляли вместе. Она спокойная такая.

А вы тут все носитесь. Куда бежите? Вот я тебя и застрелил,

потому что очень много носилась. Одни носятся – их

убивают, вторые падают и не соблюдают дистанцию – их

убивают. Вот такое колесо. Смешно, да? Но трагизм в том,

что я тебя убил в моем сердце, а в реальности тебя не

существует. Там больше никого не существует. Но та девочка,

она была в реальности. Она звала меня, но теперь от нее не

долетают сигналы. А тут никто не зовет. Ты не зовешь, а

только приказываешь. Но я ведь свободный человек. Наш

народ – свободный народ. Пусть воюем, но война это не наша

реальность. Девочка – не ваша реальность, а моя реальность.

Тебя вообще не существует.

Томми садится на пол и обнимает винтовку. Гаснет свет. На

экране появляются кадры из хроники основания государства

Израиль. Слышен шум вертолета. Девушка кричит «Артем!!!»

несколько раз, но ей никто так и не отвечает.

Акт Третий

Группа солдат в форме ЦАХАЛа перетягивают канат. На

экране демонстрируется восьмибитная игра в танки. Томми

сидит на корточках и смотрит в бинокль. Звучит топот

солдатских ног. Внезапно солдаты замирают, изображение на

экране замирает, Томми замирает. Слышится замедленный в

несколько раз звук падения мины. Вскоре раздается грохот от

взрыва, все солдаты падают, экран потухает, а Томми бросает

бинокль и встает.

Томми: Эй, Игаль! Вставай, война же идет, Игаль!

Наступление!

Томми ходит среди трупов, переворачивает их и пытается

- 34 -

найти знакомые лица.

Томми: Шмулик, танкист сраный, вставай, война идет. Нам в

атаку! Первая атака.

Раздается голос девушки, которая кричит «Артем!!!»

Томми: Кто-то стучится, а ты лежишь, Ицхак. Прямо как

Игаль. Как вы все.

Голос, кричащий Артем, становится все сильнее.

Томми: Это все бес попутал, черт бы его побрал. Сраный бес.

Парни, черт возьми, ну пойдемте, ну!

Томми падает на пол и начинает плакать. Внезапно экран

загорается, и на нем крупным планом появляется лицо русой

девушки.

Русая девушка: Артем! Ну где же ты, Артем! Артем!

Томми никак не реагирует, только продолжает лежать и

рыдать.

Русая девушка: Артем! Вставай, Артем! Артем, ты где?

Томми начинает биться в конвульсиях, с нескольких сторон

загораются стробоскопы. Голос девушки, кричащей «Артем!»,

начинает перебиваться шумовыми вставками.

Русая девушка: Томми, черт бы тебя побрал! Отзовись,

Томми!

Услышав знакомое имя, Томми вскакивает, берет автомат и с

криком «в атаку!» начинает бежать, но тут же раздается

несколько выстрелов, и он падает. Экран чернеет. Слышится

треск радиопередатчика и голос Томми.

Томми: Вот дела, так дела. Там – Артем и никому не нужен,

тут Томми. Скажешь Артем – никто ведь не запомнит, а

поэтому и знать не будет, что тебя так зовут. Скажешь Томми

– все сразу запомнят. Артем ли умер? Томми? Те, кому нужен

– погибли. Там болотный запах – возвращаешься, и он

втягивает. Тут духота, и трупы в духоте разлагаются быстро.

И обратно не вернешься, и здесь не останешься. И, наверное,

хорошо, что так оно и вышло. Да, действительно хорошо.

Появляется русоволосая девушка с экрана. Она проходит

мимо каждого солдата, целует в лоб, потом садится рядом с

- 35 -

трупом Томми.

Русая девушка: Это Артем! Мой боец, мой защитник, а я

старуха одинокая. Это Артем! Он герой, страна равняется на

таких, как он. А я предательница, даже забеременеть не могу.

Русая девушка достает из кармана джинсов конверт и

распечатывает его. В нем исписанный лист бумаги.

Русая девушка: Вот он, символ преданности! Письмо!

Настоящее письмо от настоящего солдата! Героя, солдата

героя!

Русая девушка смотрит на письмо и начинает читать.

Русая девушка: Жил был Артем. А умер Томми. Учился как

Артем, а воевал как Томми. Не любил место, где его звали

Артемом, а любил русоволосую девушку. Не смог

прикоснуться к ней в свое стране, не прикоснулся ни к кому

и в этой стране. Умер за другую страну, а про свою перед

смертью не вспоминал. Даже на свое имя не отзывался. Вот

ублюдок! Больной ублюдок.

Тем временем все мертвые солдаты кроме Томми

поднимаются, берут канат и накидывают его на шею

девушки. Делая усилие, они стягивают ее со стула и тащат

канатом за кулисы. Томми продолжает лежать и не двигается.

На экране загорается круглый стол, на котором стоят уже три

рации. Между собой они обмениваются звуками морзянки,

которая при расшифровке означает «Вечно живой Томми,

герой Израиля!».

КОНЕЦ

 

- 36 -

 

- 37 -

 

 

Родился в 1968 году в городе Горький.

Директор рекламного агентства, брендмейкер.

Образование: ННГУ им. Лобачевского, исторический

факультет.

 

logvanov@r52.ru

logvanov@yandex.ru

сайт: www.nevodstudio.ru

skype: logvanov1

 

 

 

Андрей

Логванов

- 38 -

Список произведений

Логванова А.В.

 

БЕЛЫЙ КРЫМ. Военная драма с кокаином 1920 г.

10 актеров. Стр.36.

 

СВЯТАЯ ОЛЬГА, отпимистическая драма, Нижний

Новгород в 1918 году. Борьба чекистов и

пароходчиков. 10 актеров. Стр.48

 

ЧУДОВИЩЕ и КРАСАВИЦА. Пьеса на 6 актеров в

стиле Рея Куни. Любовь и деньги в мире звезд

шоу-бизнеса. Один акт.

 

СТАЛИНКА. Киев 1995 год. Три сестры делят

квартиру отца. За окном шумит майдан. Пьеса на

4 актера. Один акт. Стр. 38

 

СВИНЬЯ. Рождество в Лондоне 2007 год. Пьеса

на 4 актера. Муж, жена, любовник и любовница

под одной крышей. Один акт. Стр. 48

 

ПРОСТИ, ГЕНЕРАЛ! Французская детективная

комедия. Конфликт поколений. 8 актеров. Стр. 36

 

ШПИОНАЖ С ДОСТАВКОЙ НА ДОМ.

Нижегородский детектив в четырех эпизодах и

одном акте. 3 актера. Стр. 18.

 

ЧЕТЫРЕ ПОДНОСА ЭКЛЕРОВ, постсоветская

некинокомедия, история одного представления. 12

актеров, стр. 54

 

АФИНЯНЕ. Анти-трагедия в стихах. Эпоха

Перикла 450 г до. н.р. 12 актеров

Стр.124

 

ПОТРЕБИТЕЛЬ. Женский детектив. Банда женщин

грабит универмаг в Англии. Много женских ролей.

Наше время. 12 актеров. Стр. 57

 

«В 13 году или 33 кинжала» балаган в 3х актах.

Нижний в 1913 году А завтра была революция. 12

актеров. Стр. 79

 

«ИППОДРОМ» античная трагедия в 2х актах.

История одной революции.

15 актеров. Стр.123

 

«ШАТО ГАЙАР» поэтическая хроника в 2х актах

для девочек. Трудная жизнь французских

принцесс. Любовь придумали французы, чтоб не

натерли брака узы. 20 актеров. Стр. 124.

 

«АНГЛИЙСКАЯ ВДОВА» Памфлет в 2х актах с

приведением и чайником.

14 актеров. Стр. 89

 

ВОЛЬНОСТИ. Пьеса о российско-немецкой

дружбе. 1762 год. 15 актеров. СТР. 86.

 

АВРЕЛИАН. РИМЛЯНЕ. Античная трагедия.

Кризис 3-го века. 16 актеров

Стр.74

 

КАДРОВИЧКА. Москва 2010 г. Небоскреб.

Офисная комедия . 9 актеров

Стр.56

 

БРАТЬЯ и СЕСТРЫ. Хроники Норманов.

Несчастный случай в двух актах.

12 актеров. СТР. 60.

 

 

 

- 39 -

 

Андрей Логванов

1 – 21 июня 2015 года

 

БЕЛЫЙ КРЫМ

военная драма с кокаином

 

 

События и действующие

лица подлинные.

Многие слова приведены

по первоисточникам.

Действующие лица

СЛАЩЁВ Яков Александрович, генерал Добровольческой

армии, 34 года.

НЕЧВОЛОДОВА Нина Николаевна, ординарец и жена

Слащёва, 20 лет.

САГАЦКИЙ, Иван Иванович, юнкер Константиновского

училища, 19 лет.

МОРОЗОВ Василий Иванович, командир 2-й бригады донцов,

31 год.

МЕЗЕРНИЦКИЙ, Мстислав Владимирович, капитан,

начальник конвоя Слащёва, 25 лет.

ДОКТОР, Михаил Афанасьевич, 29 лет.

ВРАНГЕЛЬ Петр Николаевич, главком, барон, 43 года.

ВРАНГЕЛЬ Ольга Михайловна, жена главкома, 36 лет.

КУТЕПОВ Александр Павлович, командир 1-го корпуса, 38

лет.

ВЕНИАМИН, митрополит Армии и флота Юга России, 40

лет.

 

Сцена первая. Николаев

Салон-вагон поезда, превращенный в штаб. Окошки

занавешены. Стоит стол, заставленный пустыми бутылками.

Упавшие стулья. В углу – клетка с попугаем, накрытая

- 40 -

тряпкой. В другом – цилиндр, в котором лежат скрученные

карты. На стене висит старая карта юга России. На диване

спит человек, укрывшись шинелью. В вагоне темно. Слышен

стук колес и гудки паровоза. Вагон маневрирует. Бутылки

падают и катаются по полу. Входит ординарец Нечволодова,

худая женщина с короткой стрижкой. На ней гимнастерка и

галифе. Ординарец несет таз с водой, на плече у нее белое

полотенце. Нина ставит таз на стол и трогает спящего за

плечо.

НЕЧВОЛОДОВА (тихо). Яша… Вставай!

СЛАЩЁВ. А…

НЕЧВОЛОДОВА. Вставай. … Уже поздно! (Открывает

занавески на окнах.) Капитан Мезерницкий из Одессы

вернулся.

СЛАЩЁВ. (Садится на диване. На нем галифе и белая

сорочка. Поднимает с пола подкатившуюся бутылку.)

Напомни, …кого мы вчера разбили? Петлюру?.. Красных?..

Махно?.. (Делает глоток.)

НЕЧВОЛОДОВА (собирает пустые бутылки). Полдюжины

бутылок…

СЛАЩЁВ. Достойный противник… (Встает, надевая шинель,

медленно проходит по вагону.) Шампанское е?

НЕЧВОЛОДОВА. Только горилка…

СЛАЩЁВ… Не хочу… Зови Мезерницкого… Принеси

съестного...

Нечволодова уходит. Слащев слоняется по вагону, не зная, что

делать.

Подходит к столу. Умывается из тазика. Вытирает лицо

полотенцем.

Входит капитан Мезерницкий. Щелкает каблуками.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Яков Александрович!

СЛАЩЁВ (слегка шатаясь). Докладывай… Как там? В

Одесской губернии.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Нет больше Одесской губернии! (Снимает

перчатки.)

- 41 -

СЛАЩЁВ. Чего вдруг? (С трудом опускается на стул.)

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Переименовали. В Новороссийскую

область! Генерал Шиллинг.

СЛАЩЁВ. Новороссию… Малороссию… Великороссию… А

по делу что? Садись. Ехал далеко.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. (Поднимает стул и садится.) Благодарю,

Ваше превосходительство… А что Одесса..? Пирующий,

спекулирующий и переполненный тыловым офицерством

город. Отталкивающее впечатление… (Достает папироску.)

Разрешите?

СЛАЩЁВ. Кури! (Садится на диван.)

МЕЗЕРНИЦКИЙ (закуривает). Освещение из догорающих

«огарков». На Дерибасовской ещё кое-как. На остальных

улицах темень. Магазины закрываются рано. В жуткой

полутемноте снуёт толпа. Чувствуется что-то нездоровое,

какой-то разврат, quand même, – без всякой эстетики.

Перекокаинившиеся проститутки, полупьяные офицеры…

Остатки культуры возле кинотеатров. Пришли смотреть Веру

Холодную…

 

СЛАЩЁВ. И здесь не лучше. 5 августа взяли Николаев.

Заплёванная гостиница «Лондонская». Разрушенный ресторан

«Салем». Горящие пакгаузы в порту. На пристани царствует

контрабанда. Градоначальник сбежал.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. За два года войны люди ничему не

научились…

СЛАЩЁВ. Но и ничего не забыли. (Встает, нервно ходит и

оживленно говорит.) Сначала в город вступили немцы.

(Поднимает бутылку с пола и ставит на стол.) Ушли.

Появился атаман Григорьев. (Ставит на стол вторую бутылку.)

В порту английский крейсер. В феврале высаживаются

греческие войска. (Ставит на стол третью бутылку.) В марте

город берут красные. В апреле – французы и добровольцы.

(Ставит на стол четвертую бутылку.) В мае – Махно. Снова

красные. И вот я, Слащев!.. (Рукой сбрасывает все бутылки.)

- 42 -

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Я помню! (Встает и тушит сигарету и

подходит к Слащеву.) С музыкой и бронепоездом!

СЛАЩЁВ (кашляет). Эх… эх…

МЕЗЕРНИЦКИЙ (берет шинель и надевает на плечи

Слащева). Вы бы, Яков Александрович, переселились. Взяли

бы квартиру в городе.

СЛАЩЁВ. Не хочу!.. На колесах наступать сподручнее.

Нечволодова приносит еды и ставит на стол.

НЕЧВОЛОДОВА. Яша… Поешь.

СЛАЩЁВ. Спасибо. Найди Морозова. Пусть явится ко мне в

штаб.

НЕЧВОЛОДОВА (сухо). Слушаюсь! (Уходит.)

Садится к столу и ест. Входит полковник Морозов.

МОРОЗОВ. Ваше превосходительство!

СЛАЩЁВ. Василий Иванович! Проходи! Как обстановка?

(Наливает и выпивает.)

МОРОЗОВ. В ночь на седьмое ноября патруль задержал

комсомольцев. Расклеивали на столбах прокламации.

СЛАЩЁВ. Расстрелять!.. На Адмиралтейской площади.

Вместе с коммунарами.

МОРОЗОВ. …Шестьдесят один человек будет… Однако!

СЛАЩЁВ. Что? Много? (Вскакивает, говорит отрывисто.)

Трупы не убирать три дня… За мародерство – семь солдат и

двух офицеров в первый же день повесил. И за прокламации

повешу! (Ходит между Мезерницким и Морозовым и

заглядывает каждому в глаза.) В Николаеве должны работать

школы, театр и больницы. Всех большевиков, уголовников и

анархистов казнить. Большевиков расстреливать с особой

тщательностью… Всех саботажников, что не хотят работать в

общественных учреждениях, убеждать жалованием.

Жалование выплачивать из моего личного резерва…

МОРОЗОВ. Ваши, Яков Александрович, методы борьбы…

СЛАЩЁВ (перебивает). Если кто-нибудь за что-либо борется,

то он должен либо бороться полностью, либо бросить борьбу.

Мягкотелость! Соглашательство! Ни рыба ни мясо, ни белый

- 43 -

ни красный – это всё продукты слабоволия, личных интересов

и общественной слякоти! (Уходит и садится в дальнем углу,

отвернувшись к стенке.)

МЕЗЕРНИЦКИЙ (Морозову). Василий Иванович! Генерал

прав. За три недели в городе предотвратили еврейский погром

и взрыв водонапорной башни. Заработала электростанция,

трамваи пошли. Мусорные кучи после большевиков и

махновцев убрали. Открылись лавки, рестораны…

МОРОЗОВ. А что будет, когда мы оставим город? Снова

мусорные кучи?..

СЛАЩЁВ (возвращается в центр). Оставим? Что оставим?

Кому оставим? Василий Иванович! Что-то знаете?

Докладывайте! Что на фронте?

МОРОЗОВ. Махно бросил терзать Петлюру, уничтожил наш

Симферопольский полк и захватил Александровск.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Отрезал нас от Крыма?

МОРОЗОВ. Отрезал!.. Деникин требует полной ликвидации

Махно.

СЛАЩЁВ. (Берет карту, стелет на стол, выбрасывая посуду в

сторону.) Сколько сил у Махно? Где?

МОРОЗОВ. Никто не знает. Десять. Сорок тысяч. Сегодня он

в одном городе, завтра в другом!.. (Показывает на карту.)

Полтава, Кременчуг, Кривой Рог. Делает переходы по

шестьдесят верст за ночь. Трижды врывался в Екатеринослав,

но был отбит…

СЛАЩЁВ. Кто за него воюет?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Терять им нечего. Жалование Махно платит

из карманов убитых офицеров. Никто не знает, куда он завтра

отправится за жалованием. Шкуро потерял половину

лошадей, преследуя Махно.

СЛАЩЁВ. Значит, пасуете?! Есть другие предложения?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Взять армию Махно на содержание.

МОРОЗОВ. Как проститутка Махно обойдется очень дорого.

СЛАЩЁВ. Нет! Господа! Вздор! Будем бить Махно с

помощью железной дороги!.. Он гуляет как ветер в поле.

- 44 -

Здесь! Здесь! Здесь! (Показывает на карту.) В Донбассе густая

сеть железных дорог. Будем перебрасывать части вагонами и

гнать его бронепоездами. Он на тачанке, а мы на поезде. Он

нас ждет со стороны Таганрога, а мы ударим со стороны

Лозовой. Я загоню Батьку обратно за Днепр, а генерал

Шиллинг из Одессы или уже из этой…

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Новороссии…

СЛАЩЁВ. Новороссии. Пусть его добьет! Как думаете?

Василий Иванович?

МОРОЗОВ. Смелый план! Может сработать…

Входит Нечволодова с телеграфной лентой.

СЛАЩЁВ. Что там?

НЕЧВОЛОДОВА. Телеграф от Главкома.

СЛАЩЁВ. Читай!

НЕЧВОЛОДОВА (читает). Директива. Отдать генералу

Шиллингу на Одессу бригаду Склярова. С остальными

частями отходить в Крым и Северную Таврию. Удерживать

всеми силами. Главнокомандующий силами Юга России

Деникин.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Вот вам и Махно!

СЛАЩЁВ. Василий Иванович! Что у нас останется без

бригады Склярова?

МОРОЗОВ. 13-я дивизия – восемьсот штыков, 34-я дивизия –

тысяча двести штыков, 1-й Кавказский стрелковый полк – сто

штыков. Славянский полк – сто штыков. Чеченцы – около

двухсот шашек. Конвой Штакор-3 – сто шашек. Моя бригада

донцов – тысяча шашек.

СЛАЩЁВ. Итого: две тысячи двести штыков и тысяча двести

шашек…

МЕЗЕРНИЦКИЙ. При тридцати двух орудиях… На четыреста

верст фронта? Удержать Северную Таврию и Крым?

Командование, видимо, считает Крым приговоренной к сдаче

территорией. Столь ничтожными силами мы ничего поделать

не сможем.

СЛАЩЁВ. Не сможем… Если будем оборонять Северную

- 45 -

Таврию.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Переброска в Крым утомит войска. После

такого перехода они утратят всякую боеспособность.

СЛАЩЁВ. Поедем по железной дороге. (Тычет пальцем в

карту.) Из Екатеринослава. Грузим 34-ю дивизию в вагоны – и

на Николаев. Из Николаева транспортом на Крым.

Морозов берет у Нечволодовой телетайп и читает.

МОРОЗОВ. Ставка настаивает на защите Северной Таврии.

СЛАЩЁВ. Северную Таврию удержать не сможем. На

оборону Крыма я буду смотреть не только как на вопрос

долга, но и чести!

МОРОЗОВ. Приказ самого Деникина!

СЛАЩЁВ. Деникин? (Сворачивает карту.) Как тут не

позавидовать Махно.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. …?

СЛАЩЁВ. Над ним нет Деникина… Господа офицеры!

(Морозов и Мезерницкий встают по стойке смирно.) По

вагонам. Следующая остановка – КРЫМ!

Сцена вторая. Крым

Салон-вагон. Входят Митрополит Вениамин, одетый в рясу, и

ординарец Нечволодова. На Нине белая гимнастерка с двумя

георгиевскими крестами.

НЕЧВОЛОДОВА. Обождать здесь!.. Как к вам следует

обращаться?

ВЕНИАМИН. В прежние времена – «Ваше святейшество».

Был рукоположен епископом Севастопольским… Мне бы

повидать генерала Слащёва…

НЕЧВОЛОДОВА. Ждите!.. (Достает папиросу и закуривает.)

Уехал в Симферополь… Большевиков арестовывать… Вы

курите?.. Что? Дым не переносите? Теперь война. Не время

кринолин носить.

ВЕНИАМИН. У меня ряса!

НЕЧВОЛОДОВА. Тогда не тряситесь как осина. Не в ЧК на

допросе.

ВЕНИАМИН. Я отсидел неделю под арестом. Пока белые не

- 46 -

освободили. Следователя моего приговорили к расстрелу. А я

ходатайствовал.

НЕЧВОЛОДОВА. За убийц?!

ВЕНИАМИН. Красную власть просил. Теперь белую… О

заступничестве. У меня до генерала Слащёва дело имеется.

Входит Мезерницкий.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Нина Николаевна! Интендант просил вас в

третий вагон.

НЕЧВОЛОДОВА (Вениамину). Ладно. Ждите! Яша скоро

приедет. (Тушит сигарету в пепельнице на столе, уходит.)

МЕЗЕРНИЦКИЙ (Вениамину). К генералу Слащёву?

ВЕНИАМИН. Да, Ваше благородие! (Заискивающе, слегка

кланяясь.)

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Ну, полноте! Епископ вроде генерала, а я

всего лишь капитан… Яков Александрович должен вернуться.

Если день без повешенных, то скоро.

ВЕНИАМИН (крестится). Царство небесное! Спаси и

сохрани!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Да вы присаживайтесь. В ногах правды нет!

ВЕНИАМИН. Правды сейчас нигде нет. (Садится. Сидят

молча.) Извините… Что это за форменная барышня меня

пустила?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Где ж вы барышню видели?

ВЕНИАМИН. Такая худая, с серыми сумасшедшими глазами,

коротко стриженная, нервно курившая папиросу за

папиросой.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Нечволодова, ординарец генерала Слащёва!

ВЕНИАМИН. Ординарец?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Нина Николаевна. Можно просто… жена.

ВЕНИАМИН. ДА??? Жена… «И сказал ангел: «Жена сия есть

святая Мария, мать Господа»…

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Да вы не думайте – бабенка, война, не

место. У нее два креста за германский фронт. Еще до

Брусиловского прорыва. Она Слащёва с того света спасла. И в

атаку пойдет, и бинты наложит. Без нее Слащёв пропадет…

- 47 -

Ошибётся с кокаином...

ВЕНИАМИН. С кокаином? Однако!!!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. А вы, батюшка, попробуйте в седле скакать

на вражескую позицию в с пулей в брюхе… Без кокаина не

получится… красивой смерти.

ВЕНИАМИН. Господь всех призовет!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Весной Якова Александровича ранили

сильно. На Ак-Монайских позициях. Три пули из пулемета в

живот. У Слащёва жар и беспамятство. А тут вышло

отступление. Сестра милосердия взвалила раненого на

лошадь – и в тыл. Еле выходила. Теперь при Слащёве и днем

и ночью. Ординарец Нечволодова.

ВЕНИАМИН. А как же… закон Божий?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Полный порядок. Яков Александрович

женился.

ВЕНИАМИН. Я уж думал…

Входит Слащёв. На нем красные шаровары и белый китель, на

голове папаха.

ВЕНИАМИН. ...не дождусь…

Мезерницкий встает по стойке смирно.

СЛАЩЁВ. Вольно! (Проходит к Вениамину.) Небесное

воинство? Чем обязан?

ВЕНИАМИН (встает и кланяется). Вениамин. Владыка

Севастопольский.

СЛАЩЁВ (Жмет руку). Рад! Садитесь! Я прошу вас быть со

мной совершенно откровенным. Обещаю вам, что для вас

ваша откровенность не будет иметь никаких последствий. Всё

– между нами.

ВЕНИАМИН. Что вы, Бог с вами, генерал. Я привык всегда

откровенно высказывать свои мысли и никакой тайны из них

делать не намерен. Я… в поисках заступничества…

СЛАЩЁВ. Жаловаться будете? Садитесь!

ВЕНИАМИН (садится). Не могу указать, что воинские части

всегда ведут себя как следует…

СЛАЩЁВ. Грабят?! Чеченцы?!... Никакого сладу! Пошлю их

- 48 -

на Тюп-Джанкой. Там бедные татары. Грабить некого!

ВЕНИАМИН. Они же воюют на нашей стороне…

СЛАЩЁВ. Мне говорят – грабежи не доказаны, а в бою горцы

спасут всё! Вздор! Это еще Лермонтов знал. Расформировать

и выслать на Кавказ!..

ВЕНИАМИН. Беглецы запрудили Крым. Расселись по

деревням. Шайки голодных людей живут на средства

населения. Моих прихожан.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Части по три-пять месяцев не получали

довольствия… Что ни город, то штаб, что ни деревня, то

банда.

СЛАЩЁВ (Мезерницкому). Мстислав Владимирович!

Принимайте меры! (Вениамину.) Сколько могу!

ВЕНИАМИН. Власть, опирающаяся на доверие населения…

СЛАЩЁВ. Ну это пустяки, когда нужно бить большевиков!

ВЕНИАМИН. Всюду жалобы на злоупотребления старой

администрации…

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Во главе гарнизонов Крыма стоят лица

старого режима.

СЛАЩЁВ. Назовите их! Я с ними живо расправлюсь… А

знаете, я везу с собой шесть большевиков. Да-да. В этом

поезде.

ВЕНИАМИН. Каких большевиков?

СЛАЩЁВ. Отпетых! В Севастополе сейчас неспокойно. Идёт

сильнейшая пропаганда. Малейшие волнения в тылу могут

всё погубить. Вот я и решил арестовать главных

севастопольских смутьянов, на которых мне там указали.

Теперь везу на фронт.

ВЕНИАМИН. Зачем же вы их везёте?

СЛАЩЁВ. Вы думаете, что я их расстреляю? Нет! Велю

вывести за линию наших позиций и там отпущу на все

четыре стороны. Если они находят, что большевики лучше

нас, пусть себе у них и живут, а нас освободят от своего

присутствия… (Наливает и выпивает.) Рабочие обещали

сидеть тихо. У меня с ними уговор. До первого марта.

- 49 -

ВЕНИАМИН. Почему только до первого марта?

СЛАЩЁВ. Тогда всё решится. Удержим Крым или нет.

ВЕНИАМИН. Господь с Вами! … (Встает.) Мне пора.

Обратно. В Севастополь.

СЛАЩЁВ. Не смею задерживать. Вот если бы Господь

подкинул мне пару рот своих ангелов. Вы уж похлопочите.

Молитвами. (Провожает к выходу). Будете в Севастополе,

скажите всем: Слащёв Крым не сдаст.

ВЕНИАМИН. Непременно… (Уходит.)

СЛАЩЁВ (Мезерницкому). Мы должны спасти Крым.

Последнее убежище белых армий.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Какова диспозиция?

СЛАЩЁВ (чертит что-то шашкой на полу). Деникин катится

к Новороссийску. Генерал Шиллинг отходит к Одессе. 13-я

армия красных наступает на Крым.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Красные одной дивизией нас прихлопнут.

СЛАЩЁВ. Может, прихлопнут. А может, и подавятся.

Данные аэропланов есть? Где красные?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Да! (Достает из планшета.) Из Мелитополя

и Бердянска.

13-я армия красных: 3-я, 9-я, 46-я и Эстонская дивизии. 8-я и

11-я кавалерийские дивизии…

СЛАЩЁВ. Подай бумагу!

Мезерницкий разворачивает и держит большой лист бумаги.

Слащёв рисует контур Крыма.

Це Крым! Захватить его легко! А вот удержать… невозможно.

Береговая линия вон какая длинная. Везде караулов не

поставишь. Залив вброд перейти раз плюнуть. Десант

высадить можно тут, тут и тут.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. У красных нет кораблей.

СЛАЩЁВ. Правильно! Они попрут в лоб. Через Перекоп.

(рисует стрелку наступления)

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Зароемся в землю и умрем.

СЛАЩЁВ. Нет. Мы отойдем в тыл.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Тыл?

- 50 -

СЛАЩЁВ. В тыл! Как там у Пушкина?

«Надо рать убрать с границы

И поставить вкруг столицы.

Мы же в стольном граде сём

Яств и питий запасём.

Враг увидит, что столица

Ест и пьёт и веселится,

Он от страха задрожит.

Без оглядки побежит!»

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Не понимаю я вас, Яков Александрович.

СЛАЩЁВ. Что имеется на Перекопе?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Четыре старых орудия и несколько окопов

с проволокой. Зимой на Перекопе жить негде…

СЛАЩЁВ. Вот и предоставим эту пустыню противнику.

Пусть мерзнет! А мы посидим в тепле. Я совершенно не

признаю сидения в окопах. На это способны только хорошо

выученные войска. Мы не выучены! Мы слабы! Можем

действовать только наступлением. И нам необходим быстрый

подвоз войск к месту главного удара.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Подвод мало. Их сбор озлобляет население.

СЛАЩЁВ. Значит, построим железную дорогу.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Как? Из чего? Какими силами?

СЛАЩЁВ. (рисует) От Джанкоя до Перекопа. Снимем рельсы

с других веток. Пусть кладут рельсы прямо в степь. Сверху

присыпаем землей.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Поезда не поедут.

СЛАЩЁВ. Поедут! Медленно, но поедут. Двенадцать миль в

час. Этого достаточно. Ни подвод, ни лошадей. На Перекопе

поставим роту охранения. А резерв разместим у Юшуня.

(ставит на карте крест) Красные ворвутся в Крым, чтобы

сбросить нас в море. А мы двинем бронепоезда и танки.

Развернем кавалерию Морозова в лаву. Пошумим как следует.

Напугаем красных – и назад в Крым. Исполнять!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. (Сворачивает лист) Слушаюсь!

Сцена третья. Массандра

- 51 -

Салон-вагон. Нечволодова кормит попугая грецкими орехами:

колет орехи с помощью бутылки шампанского и молотка.

Дает попугаю.

НЕЧВОЛОДОВА (попугаю). Ешь! Яков Александрович

любит, когда ты много кушаешь.

Входят Морозов и Мезерницкий.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Василий Иванович! Разрешите поздравить!

Донцы гнали красных до самого Перекопа!

МОРОЗОВ. Благодарить надо не меня. Генерала Слащёва. Это

он «сочинил» капкан, куда угодил противник как по нотам.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Сообщите подробности?!

МОРОЗОВ. Извольте!.. Как только 46-я дивизия красных

подошла к Перекопу, Славянский полк дал пару залпов, снял

замки с орудий и тикать… Красные, не ожидая подвоха,

втянулись в перешеек. Вечером Виленский полк, опираясь на

пулеметы, остановил их продвижение. Бой замер в темноте. В

тылу началась паника. Деникин шлет Слащёву запрос: «По

сведениям от англичан, Перекоп занят красными, что вы

думаете делать дальше в связи с поставленной задачей?» А

Яков Александрович ему в ответ: «Взят не только Перекоп, но

и Армянск. Завтра противник будет наказан.» В тылу паника.

Все складывают вещи. Губернатор Татищев беспрестанно

запрашивает штаб о состоянии дел. Я со своими донцами

ночевал у Мурза-Каяша, а утром мы обратили противника в

паническое бегство. Яков Александрович телеграфирует

губернатору: «Вся тыловая сволочь может слезать с

чемоданов». …Кстати, а где он сам?

НЕЧВОЛОДОВА. Телеграфирует в ставку!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Про «всю тыловую сволочь»?

МОРОЗОВ. Наши газеты уже раздули из этой фразы

сенсацию. Нина Николаевна. Достаньте-ка нам свежих

симферопольских газет. Очень уж интересно, как войну

преподносят у нас в тылу.

НЕЧВОЛОДОВ. Газеты надо не читать, а курить! Держите

эти глупости.

- 52 -

Достает и отдает пачку газет на стол.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. И мне позвольте! (Берет себе газету.)

МОРОЗОВ (разворачивает газету). Ну вот! Как я и ожидал!

Вы только послушайте. (Читает.) «После случайной победы

Слащёв допивается в своем штабе до того, что заставляет

катать себя ночью по Сивашу в телегах, не давая солдатам

спать.»

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Где ж им понять?! Обойдут нас красные по

льду Сиваша. С артиллерией или без. У меня, Василий

Иванович, заметка похлеще. Оказывается, (читает) «Никакого

генерала Слащёва не существует. Это вымышленная фигура.

Под этим именем скрывается великий князь Михаил

Александрович – брат покойного государя-императора.

Михаил счастливо избежал расстрельной пули и теперь мстит

большевикам в крымских степях.

МОРОЗОВ. Великий князь жив?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Выходит, что да! Нина Николаевна, как вам

это? Не хотите ли быть великой княгиней? Может, теперь к

вам следует обращаться «Ваше высочество»?

НЕЧВОЛОДОВА. Вздор! Ерунда! Моветон! (Продолжает

кормить попугая.)

МОРОЗОВ (берет другую газету). А здесь и вовсе

трогательная история. «Красные вели безбожный обстрел

наших позиций. Вдруг прямо перед окопами появился

автомобиль, откуда вышел Слащёв. Обошёл офицеров и

солдат. Сообщил, что вслед за ним идут сильные

подкрепления в лице французских и греческих войск. Войска

отвечали громким «ура». Слащёв вошёл в свой автомобиль, и

в эти мгновения три пулемётные пули попали ему в спину.

Как подкошенный, Слащёв сел на сиденье автомобиля, и в тот

же момент шофёр пустил автомобиль быстрым ходом вперёд.

Никто на позиции не заметил, что их любимый начальник

ранен. Никаких французских и греческих подкреплений за

Слащёвым не было, но одно его личное появление на позиции

спасло положение…»

- 53 -

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Совсем не правдивая история.

МОРОЗОВ. Но правдоподобная…

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Это мы у Нины Николаевны можем

спросить. Она всё про ранения генерала знает.

(Нечволодовой.) Так было дело?

НЕЧВОЛОДОВА. Совсем не так! Он три пули в живот

получил. Фистула не заживает. Без кокаина сильно болит.

МОРОЗОВ. Что еще пишут, капитан?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. У меня целая канонада критики. Слушайте!

«Хороший строевой офицер, генерал Слащёв, имея сборные

случайные войска, отлично справлялся со своей задачей. С

горстью людей среди общего развала он отстоял Крым.

Однако полная, вне всякого контроля, самостоятельность,

сознание безнаказанности окончательно вскружили ему

голову. Неуравновешенный от природы, слабохарактерный,

легко поддающийся самой низкопробной лести, плохо

разбирающийся в людях, к тому же подверженный

болезненному пристрастию к наркотикам и вину, он в

атмосфере общего развала окончательно запутался…»

На улице раздается автомобильный гудок. Нечволодова

подходит к окну.

МОРОЗОВ. Что там?

НЕЧВОЛОДОВА. Яша приехал. В автомобиле. Запутался…

Входит юнкер Сагацкий. У него в руках ящик «Массандры».

САГАЦКИЙ. Разрешите войти?!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. По какому случаю?

САГАЦКИЙ. Юнкер Сагацкий. Генерал Слащёв велел

доставить ящик. Из автомобиля.

МОРОЗОВ (подходит и берет бутылку из ящика).

Действительно «Массандра»! (Юнкеру.) Ставьте на стол.

Сагацкий ставит ящик и направляется к выходу. Входит

Слащёв.

СЛАЩЁВ. Отставить! Завтра отвезете депешу командиру

Константиновского училища. Будете пировать с нами.

САГАЦКИЙ. Слушаюсь, Ваше превосходительство!

- 54 -

СЛАЩЁВ. Снимайте шинель – и к столу!

МОРОЗОВ. По какому случаю «монплезир»?

СЛАЩЁВ. Выпьем за победу и выговор от Деникина! Здорово

мы их всех напужали!

МЕЗЕРНИЦКИЙ (Слащёву). Вы стали героем Крыма. Газеты

только и пишут о Слащёве. Все барышни цитируют ваши

приказы. «Вся тыловая сволочь может слезать с

чемоданов…» (Смеется.)

СЛАЩЁВ (берет бутылку). Смотрите, господа! Лучшее из вин

Льва Голицына. Нина! Неси бокалы!

Бросает бутылку Мезерницкому, тот ловит. Нечволодова

приносит бокалы.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Бутылка 1855 года!

МОРОЗОВ. Подделка!

САГАЦКИЙ. А что здесь было в 55 году..?

СЛАЩЁВ (открывает бутылку). Здесь англичане с

французами изводили Севастополь бомбардировками.

Героическая оборона. Сам граф Толстой в юности об этом

писал. Гадко воевали, бездарно. Черноморский шторм

уничтожил англичан и французов больше, чем вся

императорская армия. (Разливает по бокалам.)

МОРОЗОВ. Но признайте! … Оккупанты уплыли на своих

пароходах.

СЛАЩЁВ. А наши бездарные вояки сразу же принялись

мстить крымским татарам…

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Надо же как-то за татаро-монгольское иго

поквитаться. Они нас, а мы их.

СЛАЩЁВ. Это вы татарам скажите. Они тут пятьсот лет

живут. Армии приходят и уходят. А они живут и сухофрукты

кушают…

МОРОЗОВ. Бросьте, господа, эти разговоры. Вино разлито!

Прошу! Нина Николаевна! (Подает Нечволодовой бокал.)

НЕЧВОЛОДОВА. Что пьем?

МОРОЗОВ. Мадеру!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Мадеру Распутин любил… Я предпочитаю

- 55 -

херес. Но от мадеры не откажусь.

МОРОЗОВ. Яков Александрович, скажите тост!

СЛАЩЁВ. За КРЫМ!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. За победу!

МОРОЗОВ. За вас, Нина Николаевна!

Все чокаются и пьют.

СЛАЩЁВ. На меня теперь сыплются выговоры за всё. За

чеченцев! Не даю грабить! За склады! Переодел своих солдат.

Даже за то, что разбил красных! Теперь придется еще год

воевать! Налейте еще! Нина! У нас кокаин остался?

Сцена четвертая. Юшунь

Салон-вагон. Мезерницкий сидит на диване и играет на

гитаре.

МЕЗЕРНИЦКИЙ (поет). Я встретил вас – и все былое

В отжившем сердце ожило;

Я вспомнил время золотое –

И сердцу стало так тепло...

Входит Слащёв. Мезерницкий вскакивает.

СЛАЩЁВ. Мстислав Владимирович! У нас в тылу процветает

сепаратизм! (Расстегивает портупею.) Даже Наполеон

появился.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Кто?

СЛАЩЁВ. Капитан Орлов!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Капитан Орлов? Помилуйте. Я думал, вы

назовете славные имена Корнилова, Деникина, Колчака…

СЛАЩЁВ. Очень примечательная личность, между прочим.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Что же такого сотворил этот Орлов?

СЛАЩЁВ. Когда мы гнали красных за Перекоп, Орлов в

Симферополе арестовывает коменданта, губернатора,

начальника гражданской части. Даже начальника штаба войск

Новороссии.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Всех генералов?

СЛАЩЁВ. Да. Орлов хочет быть командующим в Крыму.

Откуда только такие Наполеоны берутся?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Крым принял тысячи беженцев из

- 56 -

Новороссийска, Туапсе и Одессы. Я слышал, что у Орлова

был мандат на формирование в Симферополе «Особого

отряда обороны Крыма». Теперь, кажется, это 1-й

Симферопольский добровольческий полк.

СЛАЩЁВ. Целый полк! Открытое восстание! Как он посмел!

Арестовал крымского губернатора от моего имени! А что я?

Действительно отдавал такой приказ? Кажется, я вызывал его

на фронт, а приказов бузить в тылу не подписывал!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Яков Александрович. Как вы думаете

спасать положение?

СЛАЩЁВ. Телеграфируйте Орлову немедленно! В

Симферополь! «Если не освободите арестованных, то взыщу

я!».

Пауза. Слащёв нервно ходит по вагону.

Через полчаса вторую телеграмму: «Бывшему отряду Орлова

построиться на площади у вокзала для моего осмотра».

Капитан Мезерницкий! Вы – начальник моего конвоя!

Грузитесь в поезд! И на Симферополь!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. У Орлова пятьсот человек. А если не

подчинится? Будем стрелять? В своих?.. (Слащёв молчит.)

Орлов родом из Симферополя. Воевал на германском фронте

в рядах 60-го Замосцкого полка. Князь Оболенский

характеризует Орлова как георгиевского кавалера, храброго и

порядочного.

СЛАЩЁВ. Эк вы претворялись, что Орлова не знаете?!

Капитан Орлов – неудачник! За время войны не

подвинувшийся выше капитана. … Еще один испуганный

интеллигент. Конечно, правда за ним есть. Восстал против

произвола трусливых генералов. Генералы Шиллинг и

Деникин утратили всякий авторитет. Позорная эвакуация из

Одессы и Новороссийска разочаровала солдатские массы.

Теперь за дело берутся капитаны. Только они почему-то не

спешат на фронт бить красных, а разлагают наш тыл

заговорами и переворотами.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Вообще Орлов вряд ли бы отважился на

- 57 -

свою предательскую выходку, если бы не поддержка

крымских начальников.

СЛАЩЁВ. Кто? Назовите фамилии!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Начальник ялтинского гарнизона Зуев.

Полковник Протопопов из Алушты.

СЛАЩЁВ. Протопопова знаю! Вызовите его ко мне! С

докладом! …Наши генералы и полковники не слишком

крупного капитала. Сплошь из бедных монархистов. Для них

война – вид обогащения. А как только красные поднажмут,

бросают войска – и за границу. Мелкое офицерство

протестует, и нам теперь разбираться с орловщиной…

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Разрешите идти?!

СЛАЩЁВ. Идите! Привезите мне голову Орлова или что там

от него останется…

Мезерницкий уходит. Входит Морозов.

МОРОЗОВ. Красные снова подтягивают силы в Крыму.

Шумят и на Перекопе, и на Чонгаре. 34-я дивизия сидит в

окопах на Юшуне. Ждет приказа.

СЛАЩЁВ. Кто командует красными?

МОРОЗОВ. Павлов. Бывший офицер лейб-гвардии

Волынского полка.

СЛАЩЁВ. Вы его знаете?

МОРОЗОВ. Капитан Мезерницкий с ним вместе служил.

Павлов талантлив и лично храбр. Участвовал в нашем

разгроме под Орлом.

СЛАЩЁВ. Сколько красных пойдет на Крым?

МОРОЗОВ. Тысяч восемь. Это без кавалерии.

СЛАЩЁВ. А у нас?

МОРОЗОВ. Около пяти. Вместе с отрядом Орлова.

СЛАЩЁВ. Без Орлова! Орлов опять сбежал. Бросил фронт и

движется на Симферополь. Я послал за ним Мезерницкого с

конвоем.

Входит Мезерницкий с бумагой.

А вот и он! Какие новости от наших крымских наполеонов?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Отряд Орлова окружен у Сарабуза.

- 58 -

Офицеры застрелили восемь человек и бросились к

пулеметам, но были схвачены. Орлов скрылся в горах.

Шестнадцать офицеров Орлова приговорены к смертной

казни. (Подает приговор Слащёву.)

СЛАЩЁВ (подписывает). Расстрелять! Погоны позорить

нельзя!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Яков Александрович! Протопопов тоже

сбежал к Орлову. Его арестовали свои же подчиненные и

доставили в контрразведку. Военно-полевой суд приговорил…

СЛАЩЁВ. Дело сделано! Давайте и его приговор. Подпишу!

МОРОЗОВ. Я считаю, что нужно запросить Деникина…

СЛАЩЁВ. Зачем? Я утверждаю приговор. (Забирает у

капитана бумагу и подписывает.)

МОРОЗОВ. Он – убежденный монархист. У него большие

связи с крымской буржуазией.

СЛАЩЁВ. Замечательно!

МОРОЗОВ. Его знают в Ставке!

СЛАЩЁВ. Прекрасно!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Он сам из казаков.

СЛАЩЁВ. Великолепно! Я приказал ему выехать ко мне, а он

поехал к Орлову. Открыл карты. Я расстрелял в Николаеве

шестьдесят большевиков. А тут всего лишь один монархист,

изменивший присяге. Это для них урок. Пусть говорят: если

Слащёв так взыскивает с верхов, то что он сделает с

простыми смертными? Понятно выражаюсь? А что Орлов?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Прячется в горах. Выпускает прокламации.

СЛАЩЁВ. Вот сукин сын! Захватил в Симферополе десять

миллионов и еще пять в Ялте. А содержание не выдал.

Орловцы теперь за меня.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Мне кажется, Яков Александрович, что вы

совсем недооцениваете масштаб собственной личности.

СЛАЩЁВ. Это вы опять про Наполеона?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. По крайней мере, стоит задуматься.

СЛАЩЁВ. «Мы все глядим в Наполеоны, двуногих тварей

миллионы...». Я лишен честолюбия. Многие меня до сих пор

- 59 -

называют «полковник Яшин». По службе у Шкуро. Чтобы

быть Наполеоном, нужно иметь не только военный, но и

административный талант. Меня же все эти тыловые вопросы

абсолютно не интересуют. Нужно строить тыл. А я умею

только воевать…

МОРОЗОВ. Английская революция породила Кромвеля.

Французская – Наполеона…

СЛАЩЁВ. У нас что-то никого пока не видно. Даже Орлов

оказался мухой. (Бьет газетой по столу, изображая убийство

мухи.) И бог с ним! Полковник Морозов. Давайте теперь

думать, как разбить красных на Юшуньской позиции.

Сцена пятая. Джанкой

Салон-вагон. Нечволодова берет ваксу и начищает свои

сапоги. Видит один сапог Слащёва. Берет, крутит в руках,

потом тоже плюет и начищает. Входит Слащёв. Он идет,

опираясь на палочку. Одна нога в сапоге, другая в валенке. Он

шатается, чуть не падает. Нина бросается к нему, усаживает

на диван.

СЛАЩЁВ. Нина!.. Тоска. Сходи в город. Купи чего-нибудь.

НЕЧВОЛОДОВА. Что купить?

СЛАЩЁВ. Орехов для попугая, что ли…

НЕЧВОЛОДОВА. Еще два мешка есть. (Показывает на мешок

с орехами, что лежит на диване.)

СЛАЩЁВ. Просто так сходи. Променад сделай. Я бы тоже

пошел, да валенок не велит… (Стучит палкой по валенку.)

НЕЧВОЛОДОВА. Сильно болит?

СЛАЩЁВ. Изводит!

НЕЧВОЛОДОВА. В Симферополе закрыты все лавки и

магазины.

СЛАЩЁВ. Почему?

НЕЧВОЛОДОВА. Протестуют… Против тебя протестуют.

Давеча делегатов повесил.

СЛАЩЁВ. Они сильно нахальничали. Угрожали забастовкой.

… Ты лавочникам передай: «Немедленно открыть лавки.

Иначе приеду. Слащёв». (Тянется рукой к мешку с орехами,

- 60 -

мешок падает, орехи просыпаются. Слащёв играет с мешком.)

У меня мешков на всех хватит!

Нечволодова отходит к окну, открывает его и закуривает.

Нина!.. Нина! Ты стихи знаешь?

НЕЧВОЛОДОВА (идет и берет пепельницу со стола). «От

расстрелов идёт дым (стряхивает пепел), то Слащёв спасает

Крым».

СЛАЩЁВ (крутит в руках веревку). Да! Не Вертинский! Все

говорят: Слащёв – вешатель! От Слащёва всем досталось.

Красному подполью, анархистам-налётчикам, безыдейным

бандитам, шкурникам-спекулянтам, хулиганствующему

«офицерью». Приговор один – виселица. Исполнение не

затягивать. (Делает узел.) Вешать на фонарях, мостах,

козловых кранах и опорах пакгаузов. И на деревьях, конечно.

Мешки! Мешки! Мешки! Не люблю эти скорченные лица.

Под каждым чёрная доска. Имя! Положение! Преступление!

И моя подпись – сколько дней висеть трупу…

НЕЧВОЛОДОВА. Это жестокость!..

СЛАЩЁВ. В годы войны жестокость является нормой. Я

лишь забочусь о том, чтобы она была справедливой.

НЕЧВОЛОДОВА. А помнишь, как твои адъютанты вытащили

из постели Вертинского?! Он после концерта. Уставший. А

они: «Извольте пожаловать к Слащёву».

СЛАЩЁВ. Так хорошо же пел! Душевно! Про мальчиков…

(Поет из Вертинского.)

Я не знаю, зачем и кому это нужно,

Кто послал их на смерть недрожащей рукой,

Только так беспощадно, так зло и ненужно

Опустили их в Вечный Покой!

Пауза.

НЕЧВОЛОДОВА. Ты предлагал ему кокаин…

СЛАЩЁВ. Этого добра у меня много… Почему никто не

хочет кокаин? А все хотят власти? Кокаин же намного лучше.

Чище. Он белый! Как Крым!

Входит юнкер Сагацкий с ружьем. Отдает честь.

- 61 -

САГАЦКИЙ. Командир Добровольческого корпуса генерал

Кутепов.

Входит генерал Кутепов. Сагацкий уходит.

КУТЕПОВ. Генерал Слащёв! (Отдает честь и щелкает

сапогами.) От имени главкома Вооруженных сил Юга России

приветствую спасителя Крыма! Извините, что без

церемоний. Война!

СЛАЩЁВ. Это вы извините. Не могу встать. Старая рана.

(Поднимает ногу с валенком.)

КУТЕПОВ. Сидите, сидите, Яков Александрович! Я

ненадолго. Нужно разместить войска. Эвакуация…

СЛАЩЁВ. Бегство!

КУТЕПОВ. Да! Мы еще поборемся. Еще есть Крым!

СЛАЩЁВ. Крым погубит Россию.

КУТЕПОВ. Почему вы так думаете?

СЛАЩЁВ. Потому что Россия владеет Крымом не по совести.

Здесь татарская земля. Ни воды, ни ресурсов.

КУТЕПОВ. Ну да Бог с этим. Я к вам от Антона Ивановича.

Как вы относитесь к тому, что Деникин прибудет в Крым из

Новороссийска?

СЛАЩЁВ. Он главнокомандующий. Ему виднее.

КУТЕПОВ. А вы?

СЛАЩЁВ. А что я?

КУТЕПОВ. Как вы относитесь?

СЛАЩЁВ. Я командир Крымского корпуса. Я должен

подчиняться вышестоящему начальству.

КУТЕПОВ. Но какое-то мнение по этому поводу у вас

сложилось?

СЛАЩЁВ (машет палкой как саблей). Я буду исполнять свой

долг, который состоит в том, чтобы всеми имеющимися в

моем распоряжении силами защищать Крым…. Деникин

засыпал меня выговорами…

КУТЕПОВ. Значит, вы настроены против Антона Ивановича.

Петр Николаевич Врангель…

СЛАЩЁВ. Оставьте! Увольте! Не продолжайте! Вся эта

- 62 -

подковёрная игра мне не интересна… Красные готовят новое

наступление. Подвозят резервы. Я должен быть в форме…

(Пытается встать, Нечволодова ему помогает.)

КУТЕПОВ. Извините, Яков Александрович! Честь имею

кланяться. Мое присутствие затянулось. Прощайте!

Кутепов уходит.

СЛАЩЁВ. Понаехали цветные полки. Теперь прощай,

порядок в Крыму! Надоело всё. Юнкер! (Появляется

Сагацкий.) Подайте автомобиль. Сам уеду.

Слащёв ковыляет к выходу. Нечволодова его поддерживает.

Становится темно. Слышны гудки паровоза и стук колес.

Снова загорается свет.

Входят Мезерницкий и Нечволодова.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Нина Николаевна!

НЕЧВОЛОДОВА. Привезли Яшу?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Да!

НЕЧВОЛОДОВА. Как он?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Угомонился… Повесил двух офицеров.

День прошел зря.

НЕЧВОЛОДОВА. Было за что?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Ограбили в Симферополе ювелира.

Овладели дорогими перстнями и начали в притоне азартную

игру. Яков Александрович лично арестовал грабителей с

перстнями на пальцах, отвёз их на своём автомобиле в

Джанкой и… приказал повесить на столбах перед вагоном.

Собственноручно подписал: «Висеть три дня».

НЕЧВОЛОДОВА. Ювелира грабить – не с красными драться.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. …Один был любимцем Врангеля.

НЕЧВОЛОДОВА. Погоны позорить нельзя! Хоть обедай у

Врангеля.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. У главкома должны быть свои любимчики,

прихлебатели, окружение. А у Якова Александровича

окружения нет.

НЕЧВОЛОДОВА. Это плохо?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Без союзников нельзя стать Наполеоном и

- 63 -

выиграть войну. А Слащёв всё делает один. Советуется только

с (оглядывается) … с попугаем! (Подходит к клетке.) Вот он,

наш Клаузевиц! Проживет триста лет! И ничего не расскажет!

Сцена шестая. Чонгар

Салон-вагон. Входят Слащёв и Морозов.

МОРОЗОВ. Яков Александрович! Чем могу служить?

СЛАЩЁВ. Мне нужен ваш военный совет… Насчет

чонгарской позиции.

МОРОЗОВ. Красные хотят запереть нас в Крыму. Сооружают

линии заграждения и подтягивают тяжелую артиллерию. Зря

вы приказали чинить Чонгарский мост. Они могут его

захватить.

СЛАЩЁВ. Я не собираюсь сидеть в Крыму, пока красные

накопят достаточно сил для прорыва. Нам нужно самим идти

в Таврию, на Украину. Там ресурсы! Там возможна борьба.

МОРОЗОВ. Чтобы наступать, необходимо выбрать главкома.

Деникин обосновался в Феодосии…

СЛАЩЁВ. После, после! Вы наслушались Кутепова! А он…

Василий Иванович! Смотрите сюда. (Берет два стула, ставит в

метре друг от друга. Кладет на них шашку.) Вот Чонгарский

мост. Здесь открытое дефиле длиною две версты. От

середины это дефиле довольно круто понижалось в обе

стороны – к нам и к противнику. Поэтому одна половина

моста припадала, так сказать, нашему владычеству, а другая –

противнику. На своей половине красные выставили для

обороны дефиле орудия и пулемёты. По обе стороны дефиле –

Сиваш.

МОРОЗОВ. Атаковать этот «сквозняк» – безумство!

Самоубийство!

СЛАЩЁВ. А я считаю необходимым для успешной обороны

владеть обоими выходами с моста.

МОРОЗОВ. Уже пробовали атаковать! Успеха не имели.

СЛАЩЁВ. Ну, в таком случае, я сам атакую противника,

обороняющего «сквозняки», и захвачу его! (Берет в руки

шашку и цепляет на пояс.) Нина!

- 64 -

Входит Нечволодова.

Передай начальнику Константиновского училища приказ.

Немедленно прибыть с училищем в полном составе и с

музыкой на позицию к Чонгарскому мосту. Под мое

командование!

НЕЧВОЛОДОВА (отдает честь). Будет исполнено!

СЛАЩЁВ (Морозову). Пример начальника имеет в бою

колоссальное значение. За храбрым офицером солдаты всегда

пойдут. Даже на верную смерть.

МОРОЗОВ. Под пулеметы?

СЛАЩЁВ. Пулеметы – это скверно. Только руки дрожать

будут у пулеметчика. От нашей музыки.

МОРОЗОВ. Что значит музыки?

СЛАЩЁВ. Пойдем с музыкой! В полный рост. С

развернутыми знаменами! Нина! Ты пойдешь?

НЕЧВОЛОДОВА. Пойду, Яша!

СЛАЩЁВ (Морозову). Вот! Она пойдет! И я пойду! Впереди

юнкеров. Одного подстрелят – второй вынесет. Нина!

Вынесешь?

НЕЧВОЛОДОВА. Вынесу, Яша. Уже выносила.

СЛАЩЁВ. Тогда вперед! У Наполеона был Аркольский мост.

И у меня будет!

Слащёв и Нечволодова уходят.

МОРОЗОВ (крестится). Дай-то Бог! (Надевает фуражку и

выходит.)

Позиция у Чонгарского моста. Слащёв перед строем юнкеров.

СЛАЩЁВ. Здорово, молодцы!

ЮНКЕРА (хором). Здравия желаем, Ваше

Превосходительство!

СЛАЩЁВ. Кто мы?

ЮНКЕРА. Добровольцы!

СЛАЩЁВ. А сколько нас?

ЮНКЕРА. Мало!

СЛАЩЁВ. А за что мы воюем?

ЮНКЕРА. За Отечество!

- 65 -

СЛАЩЁВ. Ординарец Нечволодов!

НЕЧВОЛОДОВА. Я!

СЛАЩЁВ. Выйти из строя!

НЕЧВОЛОДОВА. Есть!

СЛАЩЁВ. Поцеловать командующего!

НЕЧВОЛОДОВА. Слушаюсь!

Слащёв целует Нину.

ЮНКЕРА. Ура! Ура! Ура!

СЛАЩЁВ (достает шашку). За мной! С музыкой! По

отделениям! В атаку! Шагом марш!

ЮНКЕРА. УРА-А-А-А-А!

Слащёв и юнкера идут в атаку. Играет марш Преображенского

полка. Юнкера поют. Слышна стрельба…

«Славны были наши деды –

Помнит их и швед, и лях,

И парил орел победы

На Полтавских на полях!

Твёрд наш штык четырехгранный,

Голос чести не замолк.

Так пойдем вперед мы славно,

Грудью первый русский полк...»

Салон-вагон. Входят Морозов и Мезерницкий.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Слышали про Чонгарский мост?

МОРОЗОВ. Обошлось?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Слащёв повел юнкеров прямо на пулемет.

Красивая, но жуткая картина!

МОРОЗОВ. Сколько их было?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Человек двести пятьдесят. Может…

триста…

МОРОЗОВ. Триста спартанцев… как в учебнике.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Мост отбили! Штаб-ротмистр Шебеко убит.

Ординарец Нечволодова ранен. Юнкера плачут… от радости.

МОРОЗОВ. А что Слащёв?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Послал за кокаином!

Сцена седьмая. Симферополь

- 66 -

Салон-вагон. Входят Кутепов и Слащёв. В вагоне беспорядок.

СЛАЩЁВ. Прошу прощения! У меня, как всегда, бардак!

(Берет тряпку с дивана.) Это все мой попугай! Совершенно

бескультурная птица! (Накрывает клетку тряпкой.)

КУТЕПОВ. Ничего! Я человек военный! Привык к походным

условиям.

СЛАЩЁВ. Садитесь, генерал! Садитесь. Ну-с! О чем вы

хотели говорить?

КУТЕПОВ (садится и закидывает ногу на ногу, кладет

фуражку на коленку). Врангель плывет из Константинополя.

Деникин пришвартовался в Феодосии. Шиллинг – в

Севастополе.

СЛАЩЁВ. Куда вы метите?

КУТЕПОВ. Три главкома на один Крым – слишком тесно. Не

находите ли?

СЛАЩЁВ. Отнюдь! (Берет стул и садится по-кавалерийски.)

Я каждую минуту жду приказа от Шиллинга арестовать

Врангеля и от Врангеля –арестовать Шиллинга. Одна радость,

что войск ни у того, ни у другого в Крыму нет. (Скачет на

стуле в сторону Кутепова.)

КУТЕПОВ. (Встает и опирается руками на спинку стула

Слащева.) Зато у вас есть… Имя Шиллинга неприемлемо для

тех, кто эвакуировался из Одессы, а Деникина – для тех, кто

эвакуировался из Новороссийска.

СЛАЩЁВ (пересаживается на стуле). Остается Врангель…

КУТЕПОВ. Да, Врангель. Петр Николаевич блестящий

кавалерийский офицер. Он порывист, нетерпелив, властен,

при этом он реалист. Не чужд компромиссам… Качества

вождя и диктатора у него есть.

СЛАЩЁВ. И как же Врангель станет главнокомандующим?

(Смотрит на Кутепова снизу вверх.)

КУТЕПОВ. Принято решение провести совещание

командиров корпусов и воинских частей…

СЛАЩЁВ. Выборы?

КУТЕПОВ. Да, выборы! Вы – против?

- 67 -

СЛАЩЁВ. Я не приемлю выборного начала. Преемник

Деникина должен быть назначен самим Деникиным.

КУТЕПОВ. Вряд ли Антон Иванович решится назвать

Врангеля своим преемником после всех тех интриг и

памфлетов, которыми Врангель бомбардирует ставку.

СЛАЩЁВ. Значит, тупик! (Встает и нервно ходит.)

КУТЕПОВ. Армия не может быть без главкома… Вы

популярны. Вы командуете Крымским корпусом. В армии

Врангеля у вас останется много сторонников.

СЛАЩЁВ. Вот именно! В армии Врангеля.

КУТЕПОВ. Создайте свою армию. Поведите ее на Москву!

СЛАЩЁВ. Создать свою армию? Встать в оппозицию к тем,

кто поддерживает Врангеля. Еще один раскол? Еще одна

орловщина! Нам и так не хватает сил для борьбы с

большевиками. Выясним, кто здесь Наполеон? Перестреляем

друг друга к радости товарища Троцкого!

КУТЕПОВ. Власть требует борьбы.

СЛАЩЁВ. Я веду борьбу с большевиками, а не за власть.

КУТЕПОВ. Если во главе нашей борьбы оказался не тот

человек, в этом некого винить, кроме нас самих.

СЛАЩЁВ. Я не буду голосовать за Врангеля.

КУТЕПОВ. Но и не станете его свергать?

СЛАЩЁВ. Да! Меня сейчас больше занимает десант! Нам

нужен прорыв в Таврию. На Украину! Крестьяне и украинцы

– это две силы, на которые мы можем опереться в борьбе с

большевиками.

КУТЕПОВ. А как же националисты? Украинские

националисты. Они против нас. Петлюра? ЗУНР?

СЛАЩЁВ. Пока мы воевали с Радой да с грузинами за Сочи,

большевики договаривались. Румыны не пустили наши части

через границу. Чехи предали Колчака. Эстонцы арестовали

Юденича.

КУТЕПОВ. Английская эскадра спасла Юденича.

СЛАЩЁВ. В любом случае, без союзников невозможно

продолжать борьбу.

- 68 -

КУТЕПОВ. У нас есть союзники!

СЛАЩЁВ. Кто? Англичане-французы?

КУТЕПОВ. К сожалению, англичане уже договорились с

красными. Деникин получил от них ультиматум. Ему

предложили обратиться к советскому правительству.

Добиться амнистии.

СЛАЩЁВ. А что французы?

КУТЕПОВ. Они советуют проявить силу, чтобы склонить

красных к переговорам.

СЛАЩЁВ. Красные всё равно не оставят Крым в покое. … А

знаете, чем отличался Суворов от Ушакова?

КУТЕПОВ. Просветите…

СЛАЩЁВ. Ушакову нужны были покровители. Потемкин и

прочие... А Суворов знал себе цену. Если он не возьмет

Измаил, то никто не возьмет Измаил.

КУТЕПОВ. Значит, Яков Александрович, вы тоже знаете себе

цену?

СЛАЩЁВ. Возможно… Нина!

Входит Нечволодова.

Проводи Александра Павловича!

Кутепов отдает честь. Уходит. Пауза. Слащёв нервно кусает

губу …

НЕЧВОЛОДОВА. Тебя что-то терзает?

СЛАЩЁВ. Может быть…

НЕЧВОЛОДОВА. Уступил место Врангелю?

СЛАЩЁВ. …Жалко Крым! Засрут его краснопузые!

Сцена восьмая. Севастополь

Резиденция Врангеля в Севастополе. Стоит большой стол,

накрытый белой скатертью и сервированный для обеда.

Баронесса Врангель поправляет фарфор. На ней длинное

белое платье. Входит барон Врангель. На нем казачий мундир

и черкеска. За Врангелем идет

Сагацкий.

ВРАНГЕЛЬ. Оля. (Снимает папаху.)

БАРОНЕССА. Петр Николаевич. Обед готов.

- 69 -

ВРАНГЕЛЬ (снимает черкеску). Как ты и просила, собираем

кровати и ванны у населения. Всё – для твоего госпиталя.

Юнкер Сагацкий уносит черкеску.

БАРОНЕССА. Только не перестарайтесь. Населению и так

тяжко… Мы должны открыть еще один госпиталь.

ВРАНГЕЛЬ. У нас для этого совершенно нет средств…

БАРОНЕССА. Я поговорю с князем Юсуповым. Он мне не

откажет. Буду собирать добровольные пожертвования…

ВРАНГЕЛЬ. С божьей помощью! (Крестится на икону.

Поворачивается к столу.) Что тут у нас? Обед?

БАРОНЕССА. Ты просил накрыть стол на четыре персоны.

(Показывает на стол.) Вуаля!

ВРАНГЕЛЬ. Я пригласил к обеду генерала Слащёва.

БАРОНЕССА. Он действительно тебе так нужен?

ВРАНГЕЛЬ. Мы должны отдать должное Слащёву. Как

спасителю Крыма!

БАРОНЕССА. О нем разное говорят. Один или с женой?

ВРАНГЕЛЬ. С женой. Кажется, он был женат на дочери

командира Финляндского полка. Недурной ход, я скажу. Дочь

командира – вполне выгодная партия для нижних чинов.

БАРОНЕССА. Господин барон! У вас устаревшая

информация. Слащёв развелся и отправил жену с дочкой во

Францию.

ВРАНГЕЛЬ. Говорят, при нем неотлучно какая-то девица.

Непрерывно курит и носит портупею. Не лучше казачки.

Форменная баба.

БАРОНЕССА. Ее зовут Нина. Нечволодова. Ведёт себя

безупречно. Она из хорошей семьи.

ВРАНГЕЛЬ. Насколько хорошей?

БАРОНЕССА. Ее дядя, генерал, кажется, служит у красных

начальников Артиллерийского управления.

ВРАНГЕЛЬ (подходит и целует жену). Не знал, Ольга

Михайловна, что ты дружишь с моей контрразведкой.

БАРОНЕССА. Я все-таки бывшая фрейлина Ее

Императорского величества. Кстати, я встречала мадам

- 70 -

Слащёву в Петербурге. У нее пара домов в Гатчине. Та еще

генеральша. Характер!

ВРАНГЕЛЬ. Вот, значит, откуда Слащёв такой гусар.

Входит юнкер Сагацкий.

САГАЦКИЙ. Ваше превосходительство! Генерал Слащёв

прибыли!

ВРАНГЕЛЬ. Зовите!

Сагацкий уходит. Входят Слащёв и Нина. На Нине белая

гимнастерка с двумя геогриями и синее галифе. На Слащёве

белый китель с ментиками и красное галифе.

ВРАНГЕЛЬ. Дорогой Яков Александрович! Для меня честь

принимать у себя дома спасителя Крыма!

СЛАЩЁВ. Благодарю, господин барон! Разрешите

представить. Мой ординарец и жена Нина Николаевна

Нечволодова.

ВРАНГЕЛЬ. Очень приятно! Проходите. А это моя жена

Ольга Михайловна, урожденная… Иваненко…

СЛАЩЁВ (кланяется). Мадам! Фамилия гетманов Валахии?

ВРАНГЕЛЬ. Ольга Михайловна имеет в предках самого

Мазепу.

БАРОНЕССА. Не слушайте вы барона! Всё в прошлом.

Чувствуйте себя как дома.

СЛАЩЁВ (целует руку баронессы). Баронесса! Ваши заботы

о госпиталях выше всяческих похвал… Интенданты вас

боятся почище красных!

БАРОНЕССА. Попечение о раненых – это всё, что мы,

женщины, можем сделать для защитников отечества.

ВРАНГЕЛЬ. Господа, прошу к столу!

Все садятся. Входит Сагацкий и ставит на стол супницу.

Ольга Михайловна разливает суп половником по тарелкам.

ВРАНГЕЛЬ. Чем сегодня потчуют?

БАРОНЕССА. Буйабес!

ВРАНГЕЛЬ. Qu'est-ce que Bouillabaisse?

СЛАЩЁВ. Марсельская уха. Суп французских рыбаков.

ВРАНГЕЛЬ. Почему рыбаков?

- 71 -

СЛАЩЁВ. Сыпали туда всякую чепуху. А теперь это

деликатес... (Ест.)

БАРОНЕССА. Как вам?

СЛАЩЁВ. После окопных щей просто шедевр!

ВРАНГЕЛЬ. Недурной вкус, я бы сказал…

СЛАЩЁВ. У вашей жены, барон, незаурядная внешность и

кулинарные способности. Все только и говорят: «Вы не

видели Ольгу Михайловну?..», «Ольга Михайловна

поможет… напишет… скажет… сделает…». Никто не может

с таким искренним участием поговорить с простым казаком,

солдатом, офицером, ставшим инвалидом, с безутешными

матерями и вдовами, как это делаете вы, мадам!

БАРОНЕССА. Спасибо, Яков Александрович. Но это лишнее.

Мы всё отдаем на благо России… Говорят, вы любите птиц?

СЛАЩЁВ. Очень! У меня в вагоне живут журавль, ворон,

ласточка и скворец.

НЕЧВОЛОДОВА. Яша заботится даже об увечных…

СЛАЩЁВ. А некоторые… называют мою любовь к птицам

юродивой.

БАРОНЕССА. Не могу похвастать таким разнообразием. Я

приготовила на горячее курицу… А вы, Нина Николаевна,

почему так много молчите?

НЕЧВОЛОДОВА (кладет ложку). Курить хочется…

СЛАЩЁВ. Нина! Потерпи. Дойдем и до сигар.

БАРОНЕССА. Зачем же себя мучить. Прошу. Я покажу вам,

где балкон… (Женщины встают.) Вы, наверное, чувствуете

себя Жанной д'Арк в мужской одежде?

НЕЧВОЛОДОВА. Когда я работала в госпитале, то носила

платок и юбку. А в окопе и в седле – удобнее в шароварах.

Баронесса и Нина уходят. Слащёв и Врангель молча едят суп.

ВРАНГЕЛЬ. Как вам наше текущее положение?

СЛАЩЁВ (откидывается на спинку). Теперь, когда вся

добровольческая армия осела в Крыму, я хочу подать рапорт

об отставке…

ВРАНГЕЛЬ. Это серьезное намерение?

- 72 -

СЛАЩЁВ. Да!

ВРАНГЕЛЬ. Тогда вы должны объяснить свои мотивы.

СЛАЩЁВ. Извольте. (Встает и снимает салфетку, бросает на

стол.) Кажется, мы начинаем плясать под дудку французов. А

подняли мы восстание против Советской власти,

поставленной немцами. Чем немцы хуже французов? Я

считаю, что Добровольческая армия превратилась в

наемников иностранного капитала. Я на эту роль не гожусь!

ВРАНГЕЛЬ. Союзники дают нам оружие. Танки. Аэропланы.

СЛАЩЁВ. И хотят, чтобы мы отдали Украину Польше?

ВРАНГЕЛЬ. А что вы предлагаете?

СЛАЩЁВ. Мы должны идти туда, где население недовольно

властью большевиков и поднимает против нее восстания.

ВРАНГЕЛЬ. Пойдем через Донбасс. Это приблизит нас к

Дону.

СЛАЩЁВ. На Дону нет ни оружия, ни людей. Всё уже давно

мобилизовано. И нами, и красными. Нам нужно идти на

Украину. Готовить десант. Формировать повстанческий штаб.

ВРАНГЕЛЬ. Украинский вопрос будет обсуждаться на

совещании у союзного командования, как и вопрос о

наделении крестьян землей. Я подготовил законопроект.

СЛАЩЁВ. Декларация будущих реформ?.. Поздно! Всё

поздно!

ВРАНГЕЛЬ. Нет, Яков Александрович. Вы многое не знаете!

Мы ещё повоюем. Нам ещё предстоит испить горькую чашу

до дна!.. (Пьет.) Кстати, какое ваше мнение о генерале

Кутепове?

СЛАЩЁВ. Строевой офицер. Александр Павлович с момента

своего производства не брал в руки книги. Он недурно

командует ротой. Но не больше.

ВРАНГЕЛЬ. Прямая характеристика. Я хочу назначить его

командиром Первого корпуса. Вчера на совещании Кутепов

сказал: «Я требую замены Слащёва лицом, которое могло бы

пользоваться доверием как войск, так и населения».

СЛАЩЁВ. И что вы ему ответили?

- 73 -

ВРАНГЕЛЬ. Пока командует Слащёв, фронт – непоколебим.

Слащёв сначала улыбается, потом нервно смеется, потом

хохочет.

СЛАЩЁВ. Вы дадите ход моему рапорту?

ВРАНГЕЛЬ. В любом случае я не приму вашей отставки.

СЛАЩЁВ. Я его уже написал! (Достает и кладет рапорт на

стол.)

ВРАНГЕЛЬ. Ваш уход – удар в спину всей Белой армии. С

вашим именем слишком многое в Крыму связано. (Рвет

рапорт.) Я уже отдал приказ о переходе в наступление в

Северную Таврию. Готовьте десант!

СЛАЩЁВ. Экскурсия за хлебом?

ВРАНГЕЛЬ. Можно сказать и так. Ваш корпус планирую на

Мелитополь.

Входят Нина и Баронесса.

НИНА. Яша… Яков Александрович… нам пора ехать.

СЛАЩЁВ. Прошу меня извинить!

ВРАНГЕЛЬ. Прощайте, генерал… Скоро наступление!

Слащёв и Нечволодова уходят.

БАРОНЕССА. Толком и не поели... (Переставляет на столе

тарелки.)

ВРАНГЕЛЬ. Кто-то много курит. Кто-то подает рапорта…

Одет как попугай. (Разбрасывает рваную бумагу.) Надо

прибраться.

БАРОНЕССА. Не шуми! Слащёв еще совсем молодой человек.

По натуре своей он гораздо лучше, чем его сделали

безвременье и успех. Он человек позы, с большим

честолюбием и густым налетом авантюризма… При этом он

большой талант. Отпустил бы ты его на все четыре стороны…

Пусть летит с Богом к своим птичкам. Пусть остается при

своих чудачествах… Помнишь, о чем я тебя утром просила?

ВРАНГЕЛЬ. У меня два главных врага: это жена и владыка

Вениамин. Да, да, Оля. (Берет ее руку и целует.) Вечно вы

просите за каких-нибудь мерзавцев. Не для удовольствия же я

утверждаю смертные приговоры. Необходимость заставляет.

- 74 -

Если не казнить сейчас одного, потом придется казнить

десять. Или они нас будут казнить. … А насчет Слащёва.

После смерти Каппеля Слащёв – единственный, кто может

бить красных. Если он даже воткнет павлинье перо себе в з

цу, но будет продолжать так же хорошо драться… Только это

мне нужно.

БАРОНЕССА. Фи! Мон шер! Выбирайте слова! … Я сделаю

тебе кофе. (Уходит.)

ВРАНГЕЛЬ. Удивительные все русские люди. В Англии

каждый англичанин имеет свои причуды, но он отдает

причудам часы отдыха, а у нас генерал, командующий

фронтом, во время разработки плана военных действий

играет с попугаем.

Сцена девятая. Каховка

Салон-вагон. Слащёв лежит на диване. Входит Нина и

бросает ему мешок с орехами.

НЕЧВОЛОДОВА. Еле достала. Не до орехов сейчас…

СЛАЩЁВ. Молодец, Нина! Ну что, птичка? Будет тебе на

орехи! (Идет кормить попугая.) Совсем мы про тебя забыли.

То десант, то конница. Жлобы. Шесть тысяч красных

прорвались к нам в тыл. Думали, мы попрыгаем на суда и

тикать. Дудки! (Сыплет орехи.) На! Еще покушай! Окружили

мы красных с трех сторон. Василий Иванович Морозов со

своей дивизией из Крыма подоспел. Они подергались – и

назад на север. Только я на Токмакской насыпи поставил

четыре бронепоезда. Орудия, пулеметы. Жлоба еле убег.

Пять тысяч коней с седлами нам оставил.

НЕЧВОЛОДОВА. Я на улице. Курю. (Уходит.)

СЛАЩЁВ (попугаю). Яша! Яша! Яша хороший…

Входит Мезерницкий.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Ваше превосходительство!

СЛАЩЁВ. Что Врангель? Подписал награждение?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Приказывает взять Каховку!

СЛАЩЁВ. А мой рапорт?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Отказ!

- 75 -

СЛАЩЁВ. Как отказ? Опять отказ?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Ввиду отсутствия потерь Второй крымский

корпус награжден не будет. Первый и Третий корпуса

наградили, а Крымский –нет.

СЛАЩЁВ. Барон как-нибудь объяснил?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Сказал: «При десанте войска не понесли

никаких потерь, то есть был не десант, а простая высадка с

судов на берег.» Барон считает, что потери есть

доказательство доблести и заслуживают награды.

СЛАЩЁВ. Победа должна достигаться малой кровью. Для

этого мы и получаем военное образование. Отсутствие потерь

свидетельствует только об искусстве руководившего войсками

начальника…. Да было потери! Одного солдата придавило

пароходом к балиндеру. Один офицер убит, несколько человек

ранены. Это и есть пресловутое отсутствие потерь? … У

красных в тылу сейчас восстания. Крестьяне занимают

днепровские плавни. Просят помощи, оружие.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Никаких распоряжений на этот счет пока

нет. Врангель выразил неудовольствие по поводу вашей

последней операции.

СЛАЩЁВ. Почему?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Думаю, возникли трения с поляками. Да и

наши хозяева французы тоже приложили к этому руку. У

меня приказ! (Протягивает Слащёву бумагу, но тот не берет.)

СЛАЩЁВ. Что это?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. От Врангеля!

СЛАЩЁВ. Так скажи.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Требует наступать и взять Каховку!

СЛАЩЁВ. С потерями? Чтобы было за что награждать?

Красные так окопались, что потеряем половину людей. А

конницу Барбовича нам оставили?

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Конница Барбовича ушла в тыл на

переформирование.

СЛАЩЁВ. Тысячу жизней положим, а может две. Каховку

взять?! А вот хрен ему! Рапорт напишу! Посмотрю, как он

- 76 -

без меня Каховку возьмет! Я и Каховка – это как Суворов и

Измаил!

МЕЗЕРНИЦКИЙ. Яков Александрович! А вдруг подпишет?

Мы без вас пропадем!

СЛАЩЁВ. Ну и черт с ним! Отдохну. Пить стану больше. А

то за боями привычки вредные утрачиваю. Пиши рапорт,

капитан.

Диктует, Мезерницкий пишет.

«Срочно. Вне очереди. Главкому. Ходатайствую об

отчислении меня от должности и увольнении в отставку.

Основание: 1) удручающая обстановка, о которой

неоднократно просил разрешения доложить Вам лично, но

получил отказ; 2) безвыходно тяжёлые условия для ведения

операций, в которые меня ставили (особенно отказом в

технических средствах); 3) обидная телеграмма № 008070 за

последнюю операцию, в которой я применил все свои силы

согласно директиве и обстановке. Всё это вместе взятое

привело меня к заключению, что я уже своё дело сделал, а

теперь являюсь лишним. № 519, х. Александровский, 23 часа

2 августа 1920 года. Слащёв.» Отправь, Мстислав

Владимирович, это аэропланом. Иди.

Мезерницкий уходит. Входит Нечволодова.

СЛАЩЁВ. Что, Нина? Скоро поедем в Крым.

НЕЧВОЛОДОВА. Врангель?

СЛАЩЁВ. Да, Врангель. Как тебе барон? Обед? Его жена

явно неодобрительно смотрела на твои шаровары…

НЕЧВОЛОДОВА. Ольга Михайловна – герой. Она постоянно

в госпиталях. Стольким раненым помогла.

СЛАЩЁВ. А ты разве не герой? Зачем ты идешь в атаку

вместе со мной?

НЕЧВОЛОДОВА. Если тебя убьют, меня убьют рядом с тобой.

СЛАЩЁВ. Странно! Как будто тебе хочется, чтобы нас

непременно убили…

Где коробочка?

НЕЧВОЛОДОВА. Я клала ее сюда. Эта? (Достает коробочку.)

- 77 -

СЛАЩЁВ (берет и открывает коробочку). Да. Коробочка с

кокаином.

НЕЧВОЛОДОВА. Как сестра милосердия я – против!

СЛАЩЁВ. Хочешь, я и тебя угощу?

НЕЧВОЛОДОВА. Нет. Я лучше папироску… (Уходит.)

Сцена десятая. Ливадия.

Небольшая беседка, увитая виноградом. Плетеная мебель.

Белый стол, стулья. Лавочка. В кресле-качалке сидит Слащёв

без сапог в галифе и белой сорочке. У него стеклянный

взгляд. На коленях лежит плед. Входит Нечволодова с

подносом. Ставит чай на стол. Хочет уходить. Слащёв ловит

ее за руку.

СЛАЩЁВ. Нина?

НЕЧВОЛОДОВА. Да?

Пауза.

СЛАЩЁВ. Забыл… (Отпускает ее руку.)

НЕЧВОЛОДОВА. Яша. Ты уже третью ночь не спишь. Так

нельзя!

СЛАЩЁВ. Без канонады уснуть не могу. Мне надобно, чтобы

что-то бахало... Или строчило. Бах! Бах! Бах!

НЕЧВОЛОДОВА. У нас нет швейной машинки, чтобы

строчить… Я сделала тебе чаю. Пей. Он поможет… (Берет

плед и кутает плечи Слащёва.)

СЛАЩЁВ. Я один не пью. Ты же знаешь!

НЕЧВОЛОДОВА. К тебе посетитель…

СЛАЩЁВ. Кто?

НЕЧВОЛОДОВА. Доктор.

СЛАЩЁВ. Не помню, чтобы вызывал…

НЕЧВОЛОДОВА. Его прислал сам Врангель. Велел тебя

осмотреть…

Слащёв раскачивается на кресле и нервно смеется.

Нечволодова уходит. Входит доктор в халате и с саквояжем.

Ставит саквояж.

ДОКТОР. Яков Александрович!

СЛАЩЁВ (сначала молчит). …Да-да!.. Эскулап?

- 78 -

ДОКТОР. Я должен вас осмотреть. Попрошу раздеться и

лечь… на лавку…

Слащёв встает. Плед падает с плеч на пол. Доктор подбирает

плед и стелет на лавку. Слащёв снимает сорочку и ложится на

лавку.

ДОКТОР (трогает). Здесь болит?

СЛАЩЁВ. Болит.

ДОКТОР. Здесь болит?

СЛАЩЁВ. Болит.

ДОКТОР. А здесь?

СЛАЩЁВ. Тоже болит.

ДОКТОР. А где не болит?

СЛАЩЁВ. Везде болит! (Садится на лавке.) У меня восемь

ранений и две контузии…

ДОКТОР. На чем же вы держитесь..?

СЛАЩЁВ. Кокаин. Могу и вас угостить…

ДОКТОР. Нет. Спасибо. У меня морфий имеется…

СЛАЩЁВ. Морфий? Надо попробовать. Для разнообразия.

Входит Нечволодова с письмами.

НЕЧВОЛОДОВА. Тебе письма. С фронта письма. Есаул

Чернота привез.

СЛАЩЁВ (резко оживился). Каховка?? Она? (Берет письмо.)

НЕЧВОЛОДОВА. Да. Наступление провалилось. Красные

захватили семь английских танков.

СЛАЩЁВ. Так и знал! (Хлопает рукой по столу. Чашка

звенит.)

Нечволодова забирает со стола чашку.

Перебросят красные конницу Буденного в Каховку – наши

войска до Крыма добежать не успеют…

Нечволодова уходит. Слащёв опускает руку и роняет на пол

письмо.

Доктор что-то пишет.

СЛАЩЁВ. Доктор? Что вы там пишете?..

ДОКТОР. Фамилия интересная. Чернота! Может пригодиться.

Для какого-нибудь рассказа…

- 79 -

СЛАЩЁВ. У Черноты есть ординарец. Звать «Люська».

ДОКТОР. Люська? Но это женское имя?

СЛАЩЁВ. Так она и есть баба! Люська!

ДОКТОР. У вас так принято – из жен ординарцев делать?

СЛАЩЁВ. Нет. Это на «добровольческой» основе…

ДОКТОР. У вас, Яков Александрович, сильнейшая

неврастения. Рекомендую санаторное лечение. Лучше за

границей. Швейцария. Воды.

СЛАЩЁВ. В заграничных банках на мое имя вкладов нет.

ДОКТОР. Тогда рекомендую вам побольше лежать. Смотрите

на море. Кушайте виноград. Воздух в Крыму

замечательный… Шесть лет непрерывной войны не могли не

сказаться на психике. Нервная система истощена… Если

война продлится еще год, на вас живого места не останется…

СЛАЩЁВ. Не продлится.

ДОКТОР. Мы победим?!

СЛАЩЁВ. Нет. На одного добровольца у большевиков

четыре-пять насильно мобилизованных крестьян. Особенно

преуспел Тухачевский. Расстрелы, взятие заложников,

продотряды…

ДОКТОР. Значит, и нам надо проводить насильственную

мобилизацию…

СЛАЩЁВ. У нас не получится.

ДОКТОР. Это почему же?

СЛАЩЁВ. Чтобы проводить насильственную мобилизацию,

мы должны что-то сказать… Населению… А нам сказать

нечего.

ДОКТОР. Святая борьба. Антибольшевизм.

СЛАЩЁВ. Антибольшевизм? Обречено. Наполеон был не

только военным деятелем. Он знал, что делать. А мы не

знаем… Как вас по батюшке?

ДОКТОР. Афанасьевич. Михаил Афанасьевич.

СЛАЩЁВ. Знаете что, Михаил Афанасьевич! Мы с вами еще

обязательно встретимся…

ДОКТОР. В эмиграции?

- 80 -

СЛАЩЁВ. Нет. В Москве. Например, в театре. На вас будет

костюм или фрак. Как у Вертинского. А на мне – эполЕты…

И огромная звезда, усыпанная бриллиантами.

ДОКТОР. Вам, Яков Александрович, надо пожить спокойно.

Отдохнуть. Теперь разрешите, откланяюсь…

Уходит. Входит митрополит Вениамин.

ВЕНИАМИН. Дорогой Яков Александрович!

СЛАЩЁВ. Явились меня отпевать? Сразу после доктора?

ВЕНИАМИН. Да что вы такое говорите? На вас лица нет!

Белее, чем смерть!

СЛАЩЁВ. Смерть боится ко мне заходить, а вы нет.

ВЕНИАМИН. Вы нужны Отечеству. Вы теперь у нас

знаменитость. Почетный гражданин Ялты Слащёв-Крымский.

Указ о присвоении вам звания генерал-лейтенанта во всех

газетах печатали.

СЛАЩЁВ. Слащёв-Крымский… Почти как Румянцев

Задунайский. Глупо! Но приятно!

ВЕНИАМИН. Вы заслужили!

СЛАЩЁВ. Заслужил? А вы знаете, что я теперь под

следствием… Расстрелами злоупотреблял. Вешал людей без

счета. Впрочем, все мои казни прописаны в газетах, а

приговоры… в двух экземплярах…

ВЕНИАМИН. Да что вы оправдываетесь!

СЛАЩЁВ. Лучше скажите, как была воспринята моя

отставка?

ВЕНИАМИН. Буржуазные слои волнуются. Врангель не

внушает населению доверия как военачальник, ибо

принадлежит к новороссийским пораженцам и беженцам.

СЛАЩЁВ. Ко мне сейчас каждый день делегации ходят. От

украинских и татарских организаций. Но все это не из любви

ко мне. А из-за боязни красных!

ВЕНИАМИН. Чего же они от вас хотят?

СЛАЩЁВ. Спасения Отечества!.. А меня назначили зрителем

без власти. Врангель подписал мой раппорт! (Берет плед и

накрывает свою голову.)

- 81 -

ВЕНИАМИН. Мы вам всё равно верим. Слащёв Крым не

сдаст…

СЛАЩЁВ. (Произносит монолог с пледом на голове, так что

лица не видно.) На наших глазах разложилась, проиграла

войну и прекратила свое существование одна из величайших

армий мира. Потом Советская власть закрыла базары и стала

отбирать излишки продуктов. Наши люди встали под белое

знамя частью идейно, а частью потому, что некуда было

деваться. Партия Испуганных интеллигентов пополнила наши

ряды. Генералы-монархисты, офицеры-октябристы, солдаты

эсеры. Не армия, а слоеный торт. Наполеон! А сверху

Антанта вместо вишенки! Но как только наши генералы

стали плясать под дудку иноземцев, появились старые

помещики, потянувшие за собой старых губернаторов.

Интересы мелкой русской буржуазии, создавшей

Добровольческую армию, стали попираться интересами

крупного международного капитала.

ВЕНИАМИН. Вы говорите так, будто мы с вами не свидетели,

а виновники этой трагедии… За что нам, скажите, воевать? За

царя?! Бога?! За веру?!

СЛАЩЁВ (срывает с головы плед). Царя расстреляли.

Отчизну разграбили. А вера у каждого своя… У вас, к

примеру, Вера Васильевна, а у Ибрагима – Агиля. (Пауза.)

Белое движение началось с пятидесяти человек. Без всякой

земли, без денег, без оружия. А расползлось потом почти на

всю русскую землю.

ВЕНИАМИН. Да уж, очень не хочется уступать Родину

«космополитам-интернационалистам», «евреям»

социалистам, безбожникам, богоборцам, цареубийцам,

чекистам, черни. Сердце требует борьбы за Русь. До

последней пяди земли. За «единую, великую, неделимую

Россию»!

СЛАЩЁВ. Я всегда считал, что идею Царя надо сменить на

идею Отечества.

Идея защиты и спасения Отечества – единственное, за что

- 82 -

стоит бороться…

ВЕНИАМИН. Против мужицкого царства! А теперь стоит

признать, что оно нас одолевает… Что же нам делать?

Бежать? Эмиграция? Позор…

СЛАЩЁВ. Лавр Корнилов поэтому случаю говорил: «Если не

победим, то покажем, как умереть!» ... (Пауза. Слащев

садиться на стул верхом.) Мне намедни Николай приснился…

ВЕНИАМИН. Николай Угодник?

СЛАЩЁВ. Нет! Покойник. Его Императорское Величество…

Проводит он, значит, смотр лейб-гвардии Финляндского полка

и присваивает мне чин… генералиссимуса…

ВЕНИАМИН. А вы что?

СЛАЩЁВ. А я ему: «Кокаину хотите?..»

ВЕНИАМИН. Не хочу…

СЛАЩЁВ. Это я не вам… «Кокаину хотите?»

ВЕНИАМИН. Как-то неожиданно и некрасиво…

СЛАЩЁВ. Согласен…

Входит Нечволодова.

НЕЧВОЛОДОВА. Яша. Поешь. Я картошку с птицей

приготовила.

СЛАЩЁВ (Садится за стол и ковыряя вилкой в тарелке).

Прощай, немытая Россия. Страна рабов, страна гусей…

НЕЧВОЛОДОВА. Это курица!

Сцена одиннадцатая. Перекоп

Штабной вагон генерала Кутепова. Морозов и Кутепов.

Морозов стоит по стойке смирно. Кутепов ходит мимо него.

МОРОЗОВ. Фронт прорван! Красные захватили Турецкий вал

и обошли нас через Сиваш. Противник прибег к услугам

Махно. Конница и тачанки прорвались вглубь полуострова.

КУТЕПОВ. Василий Иванович! Хуже новостей и быть не

может. Врангель мне поручил оборону Крыма.

МОРОЗОВ. Готов исполнить ваш приказ!

КУТЕПОВ. Я хочу, чтобы ваша дивизия и конница Барбовича

нанесли контрудар.

Входит юнкер Сагацкий.

- 83 -

САГАЦКИЙ. Генерал Слащёв!

КУТЕПОВ. А вот и наш черт из табакерки!

Входит Слащёв.

СЛАЩЁВ. Господа генералы! Час пробил!

МОРОЗОВ. Какими судьбами, Яков Александрович?!

СЛАЩЁВ. Из Севастополя от Врангеля. Ставка каждую

минуту ждет падения Крыма. Назрела необходимость смены

штаба.

КУТЕПОВ. Петр Николаевич мне телеграфировал насчет вас.

Где

сейчас главком?

СЛАЩЁВ. На миноносце. Обходит порты. Проверяет

эвакуации. Пароходы с беженцами готовы выйти в море.

КУТЕПОВ. На миноносце оно безопаснее. Я слышал, что

Главком издал указ о признании украинского языка и

политической самостоятельности Украины.

СЛАЩЁВ. Да, издал.

МОРОЗОВ. Хочет дружить с Петлюрой?!

СЛАЩЁВ. Поздно! Петлюра уже всё потерял… в Украине.

Теперь и мы потеряем Крым…

КУТЕПОВ. У нас еще есть войска. Мы тут с Василием

Ивановичем думаем, как удержать фронт на Юшуньской

позиции.

МОРОЗОВ. Остановим большевиков у Юшуни. Как в

прошлый раз.

СЛАЩЁВ. Нет. Не остановите. Второй раз не бывает. Сейчас

не март двадцатого, а ноябрь.

КУТЕПОВ. Что же тогда делать? У вас есть план?

СЛАЩЁВ. С отрядом в семьсот человек я засяду в горах

Карасу-Базара, чтобы висеть у красных на флангах на пути в

Керчь и Севастополь. Пока не закончится эвакуация из

портов. Потом брошусь к Перекопу и прорвусь в Украину.

Там мои люди смогут спастись. (достает наган) Потом заряжу

пистолет одним патроном… и всё! (крутит барабан)

МОРОЗОВ. Красиво, но бесполезно!

- 84 -

СЛАЩЁВ. Я же дал слово, что Крым не сдам!

МОРОЗОВ. Нужно хотя бы попробовать, прежде чем умереть

с честью.

КУТЕПОВ. Я не имею права об этом говорить. Это должно

остаться известным только высшему командованию.

Фрунзе…

МОРОЗОВ. Главком Южного фронта..?

КУТЕПОВ. …Фрунзе обратился к нам с предложением

немедленно прекратить борьбу и сложить оружие с

гарантиями амнистии по всем проступкам, связанным с

гражданской борьбой.

СЛАЩЁВ. Когда это было?

КУТЕПОВ. 11 ноября.

СЛАЩЁВ. Верить евреям, нанятым немцами, чтобы погубить

великую Россию? Лучше красиво умереть! (приставляет

наган к виску)

МОРОЗОВ. Мы теряем драгоценное время. Я немедленно

подниму свои части. Разрешите атаковать красных?

КУТЕПОВ. С Богом, генерал!

Морозов уходит.

КУТЕПОВ. Что скажете? А вдруг Морозову и Барбовичу

удастся остановить красных?

СЛАЩЁВ. Армия бежит! Врангель сам всё погубил. Издал

убийственный приказ. «Союзники белых к себе не примут, за

границей жить будет негде и не на что, поэтому кто не боится

красных, пускай остается.» Это совсем разложило наши

части. Все драпают на Севастополь. Морозов не продержится

и трех дней.

КУТЕПОВ. Вы много еще не знаете. У меня телеграмма от

Врангеля… Насчет Вас. (Достает телеграмму.)

СЛАЩЁВ. Внимательно слушаю.

КУТЕПОВ. (читает) «Задержать генерала Слащёва при себе и

не допустить его возвращения в Севастополь. Барон

Врангель». Полюбуйтесь сами! (Протягивает Слащеву)

СЛАЩЁВ. Барон не может мне простить Крымской славы.

- 85 -

КУТЕПОВ. Что ему ответить?

СЛАЩЁВ. Слащёв, как всегда, пьян! Прощайте, Александр

Павлович. И не губите людей! Теперь каждый за себя…

Слащёв выходит.

КУТЕПОВ. В горах холодно… Не простудитесь…

Сцена двенадцатая. Константинополь – Москва

Первый финал. Константинополь. 1921 год.

За письменным столом сидит Врангель. Он пишет. Входит

Кутепов.

КУТЕПОВ. Ваше Высокопревосходительство! Василий

Васильевич Шульгин, член Русского совета, прислал

телеграмму. Разрешите зачитать?

ВРАНГЕЛЬ. Читайте!

КУТЕПОВ. На Украине массовое антибольшевистское

восстание. Хочу восстановить правительство в Одессе.

Пришлите генерала для организации военной стороны дела.

ВРАНГЕЛЬ. Кого он просит?

КУТЕПОВ. Генерал-лейтенанта Слащёва Якова

Александровича.

ВРАНГЕЛЬ. Почему его?

КУТЕПОВ. Слащёв – это имя. Слащёву верят. Слащёв

справится. Дайте им Слащёва, раз они так просят. Иначе его

истеричные брошюры совершенно уничтожат наш

Галлиполийский лагерь.

ВРАНГЕЛЬ. У меня нет Слащёва!

КУТЕПОВ. Что значит нет?

ВРАНГЕЛЬ. Бежал в большевистскую Россию!

КУТЕПОВ. Как бежал?

ВРАНГЕЛЬ. Тайно!

КУТЕПОВ. Но это же конец!

ВРАНГЕЛЬ. Если уж большевики купили белого палача, то

это действительно конец!

 

Второй финал. Москва, октябрь 1926 года.

Навстречу друг другу по улице идут Слащёв и Нечволодова.

- 86 -

Нина одета в пальто по моде 20-х годов. На Слащёве шинель

без погон.

СЛАЩЁВ. Нина Николаевна!

НЕЧВОЛОДОВА. Яков Александрович!

СЛАЩЁВ. Как вам Москва?

НЕЧВОЛОДОВА. Теперь это совершенно другой город. Мне

даже неловко… тут находиться…

СЛАЩЁВ. Разрешите пригласить вас в театр. Вы бывали во

МХАТе?

НЕЧВОЛОДОВА. Почему в театр?

СЛАЩЁВ. Один доктор написал замечательную пьесу. Он

тоже когда-то служил в Добровольческой армии. Михаил

Афанасьевич. Помните?

НЕЧВОЛОДОВА. О чем пьеса?

СЛАЩЁВ. О нас с вами. О бывших.

НЕЧВОЛОДОВА. Вы так мрачно об этом говорите…

СЛАЩЁВ. Я бы сказал, реалистично.

НЕЧВОЛОДОВА. Как вы устроились?

СЛАЩЁВ. Преподаю на курсах «Выстрел». Много пишу.

Прошу перевести меня в действующую армию.

НЕЧВОЛОДОВА. А у меня сейчас новая работа…

Объединение «Красное кино» позвало на картину

«Врангель». Консультантом. Кстати, меня просили

переговорить с вами. Вас тоже хотят привлечь к этому делу…

СЛАЩЁВ. В качестве кого?

НЕЧВОЛОДОВА. Самого себя… Вы согласны?

СЛАЩЁВ. Я подумаю… Дайте мне руку . Прогуляемся до

театра.

НЕЧВОЛОДОВА. Хорошо…

СЛАЩЁВ. Это лучше, чем разводить индюшек в

Константинополе на ссуду Земского союза. Знаете, мне

теперь часто снится Крым. Белый Крым. Белый. Как кокаин…

Уходят.

Финал третий. Москва. 1929 год.

Капитан Мезерницкий в старом пальто стоит у тумбы с

- 87 -

афишами. На тумбе висит афиша, на которой крупно

написано: «МХАТ. "Дни Турбиных." М А. Булгаков.»

Мимо бежит мальчишка с газетами.

МЕЗЕРНИЦКИЙ. (Останавливает его и покупает газету.

Разворачивает, читает, закрывает, снова открывает, снова

читает уже вслух.) «11 января 1929 года на своей квартире

был убит А. Слащёв. Опечатка. Неизвестный, войдя в

квартиру, выстрелил в Слащёва и скрылся. Генерал Слащёв

был одним из активных участников белого движения,

снискавший весьма печальную память своей исключительной

жестокостью и бесшабашностью. Тело Слащёва сожжено в

Московском крематории. При сожжении присутствовали

Уншлихт и другие представители Реввоенсовета. Газета

«Правда», 13 января 1929 года.» … Зря мы вернулись!

Мезерницкий оглядывается, кутается в пальто и быстро

уходит, выронив газету. Газета медленно надает на землю.

Опускается занавес. На занавес проектируется большой

портрет улыбающегося Слащёва в черкеске и папахе.

Раздаются выстрелы. Пули разрывают фотографию.

КОНЕЦ.

 

 

- 88 -

 

- 89 -

антонина

Желтикова

- 90 -

Меня зовут Антонина. Мне 19 лет. Учусь на 3-м курсе

Литературного института на факультете драматургии

у Малягина В.Ю.

 

Однажды, когда мне было 10 лет, я побывала в

Ленкоме на «Юноне и Авось», а потом в МХТе им.

Чехова на «Чайке», затем перечитала всё собрание

сочинений Антона Павловича, и… Словом, так я

однажды влюбилась в театр! И уже не смогу его

разлюбить. Закрывая глаза, я видела перед собой

сцену, – пустую и свободную, – это было тем

заветным пространством, которое я стала заполнять

своими идеями и героями, мыслями и эмоциями.

Сцена в моей голове оживлялась настоящими

лицами, оригинальными декорациями, я начинала

детально прорисовывать сценографии в альбомах

для каждой новой сцены. Хотя тогда я не знала таких

умных слов – у меня всего лишь были персонажи,

которые жили на деревянном прямоугольном

возвышении, а мне оставалось лишь наблюдать за

ними и записывать.

 

В 17 лет я пошла в студию «Театр Б» при театре Р.

Виктюка. Этот опыт подарил мне просто

невероятнейшее погружение внутрь волшебного

мира театрального искусства. И после, когда уже

была на 2-ом курсе, я решилась исполнить одну

свою стародавнюю мечту, – поставить что-то

самостоятельно, побыть режиссером. Первый

спектакль был по У. Шекспиру. Я написала

инсценировку к его поэме «Лукреция», набрала

актеров и занялась постановкой, второй – по

мотивам «Маленьких трагедий» А.С. Пушкина.

Конечно, об их ‘успехе’ или ‘не успехе’ судить не мне.

Но работа эта мне безумно понравилась.

 

В драматургических конкурсах раньше не

участвовала. Но поскольку сейчас уже накопился

некоторый материал, я всё-таки решила рискнуть.

 

Для меня очень важен сам процесс творчества,

реализация задуманного, пусть даже и не настолько

идеального в итоге, каким всегда всё кажется в

мыслях, но зато это опыт. А любой опыт для меня

бесценен.

 

- 91 -

Желтикова Антонина Геннадьевна

Осенний гром

Действующие лица:

Алексей Щелковский, пианист, 18 лет

Иван, друг Алексея, 19 лет

Рассказчик

Место и время действия:

2010 год. Алексей и Иван приезжают в Москву на конкурс

фортепьянной музыки. Выступление пройдёт в Большом зале

Консерватории. Алексея и Ивана разместили в общежитии, в

соседних комнатах. Иван следует за другом, чтобы

поддержать его на конкурсе.

Картина I.

Пролог

( Выходит Рассказчик на фоне закрытого занавеса.)

Рассказчик:

Сегодня мы начнём для вас

Свой маленький рассказ,

Как юный Алексей попал

На конкурс музыки и стал

Готовиться тотчас к нему,

Не оказаться чтоб в плену

У собственных ошибок,

Чувств, эмоций и запинок.

Явление 1.

(Комната с роялем. Рядом стоят Алексей и Иван.)

Алексей:

(Слишком энергично)

О я!

Имевший честь попасть сюда,

Теперь покинуть должен это место?!.

Иван:

(Успокаивая)

Да нет же, это ерунда!

- 92 -

Алексей:

Сонату я играю уж давно,

И всё же что-то в ней не то…

( Алексей быстро выходит из комнаты и хлопает дверью.)

Иван:

И в чем же тут моя вина?

Явление 2.

(У края сцены стоит Алексей. Он держит в руках ноты

Бетховена Соната №23 f-moll, Op.57, Appassionata)

Алексей:

Держать вот эти ноты

Сейчас в своих руках,

Оберегать их от заботы,

Не дать им превратиться в прах.

Достоин ли я эти звуки

В гармонию преобразить?

А, может, мне от этой муки

Их освободить?

Как быть?..

Как их не оскорбить?..

( В момент монолога Алексея мимо него проходит Иван. Он

оборачивается на услышанный голос.)

Иван:

Изволил что-то говорить?

Прости, друг, не расслышал.

Алексей:

Да нет, я так, я ни о чем…

Иван:

И снова я здесь ни при чём!..

( Иван отходит. Алексей его догоняет и возвращается с ним.)

Алексей:

Вернись, мой друг, прости, мой друг,

Я так, задумался случайно.

Взгляни на тонкость этих рук!

( протягивает Ивану свои руки.)

- 93 -

Достойно ль им играть?..

Иван:

Насколько, Лёша, вижу я

Всё дело в нотах Людвига?

( Пауза.)

Ты их давно хотел сыграть –

Нельзя на полпути бросать!

Но для начала сердце пусть

Развеет твоего сомненья грусть.

Впусти в себя бетховенские чувства,-

И в этом нету безрассудства.

Алексей:

( Недоумевая.)

Впустить в себя?

Не понимаю я слегка…

Иван:

Прочти два-три его письма,

А мне идти уже пора…

( Иван уходит.)

Алексей:

( Задумчиво.)

Вот так дела!..

Картина II.

Явление 1

(Алексей сидит за письменным столом. При свете настольной

лампы читает письма Бетховена.)

Алексей:

Что пишет нам Бетховен?..

Что счастлив он, не дурно и устроен,

Издатели толпятся у дверей,

Что он сейчас за всё спокоен –

За дом, за деньги, за друзей.

И что искусство – в пользу бедных –

Им средства может отправлять,

Что не страшится труб он медных,

- 94 -

Пред всем готов он устоять.

Но так ли это?

Долог ль час,

Который счастьем принят называться?

Ну что ж, пока оставим Вас,

Людовиг Ван, счастливо оставаться!

( Алексей оставляет на столе письма и выходит из комнаты.)

Сцена 2

( На ступеньках сидит Алексей с нотами, “играет” в воздухе.

Входит Рассказчик.)

Рассказчик:

И вот уж первый день

Приблизился к концу,

Все коридоры опустели…

На них легла ночная тень,

Она им так к лицу,

И все по гнёздам улетели.

Лишь Лёша здесь сейчас сидит,

Он ноты разбирает,

И смотрит в них…

И понимает…

Алексей:

( Про себя.)

Еще два дня…

А, может, это западня?..

А, может, всё не для меня?..

Картина III

Явление 1

(Алексей играет гаммы и этюды. Иван, услышав игру,

останавливается и заходит к Алексею.)

Иван:

Алёша, можно я войду?

Тебя не потревожу?

Алексей:

( Прекращая играть.)

- 95 -

Не говори же ерунду!

( Алексей закрывает крышку на рояле. Встает навстречу

Ивану и жмет ему руку.)

Алексей: