+
Пьесы-победительницы Международного драматургического конкурса "ЛитоДрама". В выпуске представлены: Виктория Орлова "ПФЫ" (пьеса для детей), Ася Волошина "ПИСЬМА МЁРТВОЙ МАМЫ", Аглая Юрьева "МЫ БУДЕМ ЖИТЬ", Алексей Кутафин «Холодное Русское Солнце», Баженова Светлана "ГРИШКА ВОЛЬТ".
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

ЛУЧШИЕ

ПЬЕСЫ

 

Международного

драматургического

конкурса

 

"ЛИТОДРАМА"

ВЫПУСК 3

Виктория Орлова
Ася Волошина
Аглая Юрьева
Алексей Кутафин
Светлана Баженова

- 2 -

Виктория Орлова

- 3 -

Виктория Орлова

 

ПФЫ

Пьеса для детей

По сказке М.Поторака

 

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Мишка, мальчик, 6 лет

Дед Мишки, Михаил Михалыч

ПФЫ, он же Дон Помпилио Пардоньес

Гоша, гусь

Шкафчик, шкафчик

Анчутка, сестрица Пфы

Акулина Ивановна

Главный Глупостник

Первый Глупостник

Второй Глупостник

 

Главный Сандаль

Первый Сандаль

Второй Сандаль

Третий Сандаль

Другие сандалеты

 

Примечание: Деда и Пфы играет один актер.

 

СЦЕНА 1.

Квартира Деда. Диван, стол, шкаф с книжками – ничего

особенного. Мишка грустно сидит на диване и ноет в трубку

мобильного.

МИШКА. Ну мааам, ну пожалуйста! Забери меня, тут тоска

зеленая! (Пауза) День рождения когда еще, целых две недели

ждать, а я сейчас домой хочу! (Пауза)Не надо мне никаких

подарков, вместо подарков забери меня домой, ну мамочка, ну

пожалуйста! (Пауза) Ну и что, что на работе, я и один

- 4 -

справлюсь, я уже большой! (Пауза) А ты не езди в свою

командировку! Хорошие родители, между прочим, своих

детей не бросают! (Пауза) Ну, маам! (Пауза) Тогда я тебя

больше не люблю, поняла?

Раздосадованно выключает телефон и бросает его на диван.

Вот вечно она! Люди как люди, в городе, а я тут на краю

света сиди один!

Мишка собирается реветь и даже уже трет глаза, но тут

входит Дед со свертком в руках. На свертке крупными

буквами написано «Для ПФЫ». Мишка старательно делает

беззаботное лицо.

ДЕД: Скучаешь?

МИШКА: Еще чего!

ДЕД. Чайку, может? С баранками?

МИШКА. Надоели твои баранки!

Дед: Понимаю.

Мишка: Ничего ты не понимаешь! У меня там… А она…

Вообще больше к ней не вернусь, раз она такая. Она меня не

любит.

ДЕД. Кто – она?

МИШКА (отвернувшись). Никто. Она мне больше никто.

ДЕД. Ну, это ты напрасно. Мать она тебе все-таки. Характер

у нее, конечно, не сахар, сам знаю. А все-таки она у нас с

тобой одна-разъединственная. Тебе мама, мне дочка.

Мишка вздыхает

А чего ты переживаешь-то? Через пару недель домой

вернешься – что там без тебя такого случится?

МИШКА. Ага, через две недели! У меня там игра в компе

недоиграннная! Я уже почти главного злодея победил!

ДЕД. В компе - это в компьютере, что ли? Ну, там победить –

штука нехитрая. Ты в жизни победи!

МИШКА. Кого? Гуся твоего?

ДЕД. А хоть бы и гуся. Гошка, он у меня всем гусям гусь.

Волшебный, можно сказать, гусь! Он у меня огого!

МИШКА. Агага он, Гошка твой. Я вчера в сарайку за великом

- 5 -

зашел, а он меня вон, за ногу ущипнул (задирает штанину,

показывает).

ДЕД (осматривая ногу). Это тебе еще повезло. Это он тебя,

можно сказать, по-дружески!

МИШКА. Ничего себе, по-дружески! И вообще, у всех как у

людей, собаки, кошки. Или рыбки хоть! А у тебя гусь. Деда,

зачем тебе этот гусь дурацкий? На Новый год, что ли, с

яблоками запекать?

ДЕД. Друга? Запекать? Ты что, Мишка! Вот сидишь тут,

бездельничаешь, что попало в голову и лезет. Иди, делом

займись. С ребятами, что ли, поиграй.

МИШКА. Ага, щас. Они меня вчера уже в крапиву кинули.

Иди, говорят, с дедовым гусем играй.

ДЕД. Да. Ситуация! Но это, знаешь, может даже к лучшему.

МИШКА. К какому еще лучшему?

ДЕД. Я попросить тебя хотел… одного старинного друга

моего навестить надо бы, посылочку ему передать.

Секретную (крутит в руках сверток). Но думал, вдруг ты

занят будешь. А ты вон свободен. Хотя…

МИШКА. Что?

ДЕД. Может, и не стоит тебя просить. Дело-то такое…

опасное. Не то, что на компьютере играть.

МИШКА. Опасное?

ДЕД. Опасное, Мишка. Ну его совсем.

МИШКА. Деда, ты не думай, я смелый! Я вообще ничего не

боюсь, ни крапивы, ни… гуся этого твоего… Говори, где твой

друг живет!

ДЕД. Место там, понимаешь, нехорошее… Неуютное.

МИШКА. Это где это?

ДЕД. Да вот сразу за домом. Сарайчики ты знаешь, за ними

пустырь c крапивой, а за пустырем – детский сад. Бывший,

конечно, уже лет десять как закрыли…

МИШКА. Понятно.

ДЕД. Ты там был, что ли?

МИШКА. Не, только у сарайчиков. Там меня как раз в

- 6 -

крапиву вчера… (почесывает спину). А за садиком что?

ДЕД. За садиком… В общем, сам увидишь. Если Пфы на

Территорию пустит.

МИШКА. Кто?

ДЕД. Пфы. Приятель мой, которому посылочка. Ты вот что,

пойдешь – палку возьми хорошую.

МИШКА. Зачем?

ДЕД. Как зачем? Сквозь крапиву рубиться. Как прорубишься

– иди прямо, прямо, пока не дойдешь до старой песочницы.

Там палку оставь. С палкой в песочницу не лезь. Не надо.

МИШКА. Это почему?

ДЕД. По кочану. Правило такое. В общем, в песочнице стоит

теремок фанерный. Ты, как палку оставишь, в песочницу

влезай и к стенке теремка ухо приложи. Если услышишь

шипение, скорей назад, хватай палку и домой.

МИШКА. А кто там шипит?

ДЕД. А мало ли кто. Но если шипит, лучше его не

беспокоить.

МИШКА. А если не шипит?

ДЕД. А вот если не шипит, тогда в окошко загляни.

МИШКА (скептически). И что я там увижу?

ДЕД. Сначала ничего не увидишь. Но ты не уходи, подожди

немножко. А как увидишь, так сразу поздоровайся!

МИШКА. С кем?

ДЕД. Кого увидишь, с тем и поздоровайся. Тебя что, мама не

учила, что здороваться надо со всеми?

МИШКА. Учила.

ДЕД. Только ты не просто так здоровайся, а лучше по

испански.

МИШКА. Я по-испански не умею.

ДЕД. А я тебя научу! Надо сказать «буэнос диас».

МИШКА. А почему по-испански?

ДЕД. Потому что Пфы - он только для меня Пфы. Мне как

другу детства можно. А вообще он Дон Помпилио Пардоньес.

И родом из Андалусии. Ну, это он так говорит, что из

- 7 -

Андалусии. Врет, конечно. Из шишиг он родом.

МИШКА. Из шишиг?

ДЕД. Ну да, ты что, не знаешь, кто такие шишиги?

МИШКА. Не знаю.

ДЕД. Ну, вот и узнаешь заодно. Как поздороваетесь, так

скажи ему, что ты мой внук. И посылочку передай.

МИШКА. А потом?

ДЕД. А потом – как пойдет. Понравишься ему – чаем напоит.

Не понравишься… Нет, Мишка, ты лучше не ходи.

Пропадешь еще, а я потом за тебя отвечай!

Дед встает, кладет посылку на стол

МИШКА. Не пропаду, деда!

ДЕД. Эх, жаль, самому мне дорога туда заказана! Важная

посылочка-то. Но – не внуком же рисковать, пусть даже и

для спасения мира! Я бы сам, да нельзя мне. Эх!

МИШКА. Для спасения мира?

Дед, не обращая внимания на Мишку, выходит из комнаты,

качая головой и бормоча под нос. Мишка решительно

подходит к столу, берет в руки сверток.

МИШКА (читает). «Д-Л-Я П-Ф-Ы». Отнесу! Интересно же

посмотреть, какой он, этот дон Помпилио!

Раздается тихий голос деда: «Пропадешь!» Мишка

прислушивается.

А вдруг правда пропаду? Ну и подумаешь! Мама плакать не

будет, ей все равно, она меня не любит совсем. Пойду!

Главное теперь, палку хорошую найти!

Выбегает из комнаты, держа в руках сверток.

 

СЦЕНА 2.

Песочница. В песочнице фанерный теремок с окошком и

невысокой дверью. К песочнице подходит Мишка. В одной

руке у него палка, в другой – сверток. Мишка кладет палку,

подкрадывается к домику и прикладывает ухо. Несколько

секунд вслушивается, потом, облегченно вздохнув,

заглядывает в окно. В окне вспыхивают два зеленых огонька и

- 8 -

раздается Голос.

ГОЛОС. Ну?

МИШКА (отпрянув от окна). Ой! Здрасьте! То есть, буэнос

диас!

ГОЛОС. Диас буэнос. Ты кто такой, чего пришел?

МИШКА. Я от деда, от Михал Михалыча.

ГОЛОС. От Мишки, что ль? Давненько он тут не бывал! Я

уже и соскучиться успел.

МИШКА. Я посылку вам принес.

ГОЛОС. Давай сюда!

Из окошка высовывается мохнатая лапа. Мишка протягивает

сверток, но потом отдергивает руку.

МИШКА. Не дам.

ГОЛОС. Это почему еще?

МИШКА. Посылка – для ПФЫ! То есть, для Дона Помпилио

Пардоньеса. А вы, может, не Пфы никакой.

ГОЛОС. А кто ж я?

МИШКА. А я откуда знаю?

ГОЛОС. Точно, Мишкин внук. Такой же нахальный. Ну

ладно, подожди, я сейчас.

Лапа исчезает, и из теремка выползает на четвереньках Пфы.

Он мохнат, одет в простую рубаху и оборванные штаны, но на

шее у него роскошный плоеный воротник, а на голове –

шляпа с пером, какие носили в лучшие годы испанские

гранды. У пояса – шпага в ножнах. Пфы, кряхтя, встает,

отряхивает коленки, принимает величественную позу,

раскланивается, размахивая шляпой.

ПФЫ. Дон Помпилио Пардоньес, к вашим услугам.

МИШКА. Очень приятно, Мишка.

ПФЫ. Посылку давай.

Мишка отдает посылку, Пфы надрывает пакет, заглядывает

одним глазом. Мишка тоже тянется посмотреть, но Пфы

возмущенно отдергивает пакет.

МИШКА. А что там?

ПФЫ. Секрет!

- 9 -

МИШКА. Я никому-никому не скажу! Честное слово!

ПФЫ. Секрет есть секрет.

МИШКА. Ну и подумаешь.

Поворачивается, чтобы уйти.

ПФЫ. Эй, ты куда? А чай?

МИШКА. А я вам разве понравился?

ПФЫ. А то! Давай вот, усаживайся, я сейчас принесу.

Пфы исчезает в теремке, а Мишка устраивается на бортике

песочницы. Раздается хихиканье.

МИШКА. Кто там?

Хихиканье слышится снова, но уже из другого места.

Выходит Пфы, в руках у него поднос с двумя стаканами чаю

и блюдцем с баранками. Пфы устраивается на бортике и

ставит поднос между собой и Мишкой. Снова слышится

хихиканье, прямо у Мишки за плечом, и Мишка

подпрыгивает от неожиданности.

МИШКА. Ой!

ПФЫ. Ты чего?

МИШКА. Тут хихикает кто-то!

ПФЫ. А, это? Это ветерок! Он у меня смешливый. Тебя вот

увидел – развеселился. Ты чай-то пей! Сахару я положил –

как положено, четыре куска на стакан.

Мишка и Пфы берут по стакану и пьют чай, закусывая

баранками.

МИШКА. Дяденька Пфы… ой, то есть, Дон Помпилио…

ПФЫ. Да ладно, тебе как Мишкиному внуку, можно по

семейному. Не ломай язык-то. И не выкай мне!

МИШКА. Ладно! Я спросить хотел.

ПФЫ. Да это я понял. Спрашивай, раз такая охота.

МИШКА. Дедушка говорил…

ПФЫ. Мишка-то?

МИШКА. Ну… да. Он говорил, что эта посылка очень

важная. И еще говорил, что она целый мир спасти может.

ПФЫ. Ну, может. Не целый мир, конечно, а только

Территорию. И не сама по себе. Герой нужен. Иван-царевич

- 10 -

там, или, на худой конец, Иван-дурак.

МИШКА. А где его, героя этого взять?

ПФЫ. Да вот кто согласится Территорию спасать, тот герой и

есть.

МИШКА. А это очень трудно?

ПФЫ. Да нет, вообще-то, не очень. Но страшновато, факт.

Особенно поначалу, пока не привыкнешь.

МИШКА. Герой – он должен, наверное, суперменом быть?

ПФЫ. Он человеком должен быть. И не простым человеком.

МИШКА. А каким?

ПФЫ. Хорошим человеком! Еще, правда, условие есть…

Слушай, Мишка, тебе лет сколько?

МИШКА. Шесть. Мало, да?

ПФЫ. В самый раз! Не маленький уже, но и доступ пока

разрешен!

МИШКА. Куда доступ?

ПФЫ. Куда надо доступ! Решено, будешь героем! Согласен?

МИШКА. Вообще-то я никогда героем не был… Но могу

попробовать, если надо. А от чего мир спасать?

ПФЫ. Мир надо от войны спасать, Мишка. Это главное. Но у

тебя задача попроще будет. А может, посложнее – это как

посмотреть.

МИШКА. А я справлюсь?

ПФЫ. Ты ж герой! Обязательно справишься!

МИШКА. Нет, дядя Пфы, не герой я вовсе. Вон вчера гуся

испугался.

ПФЫ. Герой – это должность у тебя такая будет. А уж

храбрости как-нибудь по дороге научишься. Ладно, слушай

меня внимательно. Там, за рекой – Остров Бешеных Сандалет.

Пойдешь туда на минуточку, а застрять можешь на всю

жизнь.

МИШКА. На всю жизнь? А как же… дедушка?

ПФЫ. Вот! Вот это главное, чтоб ты родню свою помнил!

Лучше до седьмого колена, но и до деда тоже годится. Пока

родню помнишь, ничего тебе не грозит. А забудешь – все,

- 11 -

пропала твоя буйная головушка.

МИШКА. Мамочка!

ПФЫ. Мамочка – да, мамочка это хорошо. Только у

сестрицы-то моей, Анчутки, мамочки нету.

МИШКА. Так не бывает, дядя Пфы! Если она тебе сестра,

значит ты ей брат? А раз вы брат и сестра, значит у вас мама

одна!

ПФЫ. У нас, у шишиг, все друг дружке братцы да сестрицы, а

родителей ни у кого никаких нет. Растем как трава в поле,

приголубить нас некомуууу! (воет и раскачивается из

стороны в сторону).

МИШКА. Дядя Пфы, да не убивайся ты так! Вон у меня мама

есть, а толку? Сижу тут один…

ПФЫ. Как это один? Ты со мной сидишь! Плохо тебе разве?

МИШКА. С тобой хорошо. И с дедом тоже. И все равно

(вздыхает)…Ладно, лучше расскажи, что делать надо! Зачем

мне на этот остров лезть?

ПФЫ. За Анчуткой и лезть! Пошла она побеситься – да там и

застряла. Сандалеты, они знаешь, какие бесильщики знатные?

О! Знатнее не бывает! Так с ними набесишься, себя забудешь!

А вот как себя забудешь, так и все, считай, застрял. Вот

Анчутка-то и застряла. А без нее непорядок у нас –

Глупостники вон расплодились, Акулина Ивановна

распоясалась, снюхи почти все повымерли… Непорядок, в

общем. А где непорядок, там и до беды недалеко. Надо, в

общем, Анчутку выручать.

МИШКА. Так это легко! Я на остров проберусь, а беситься не

буду – вот и не забуду ничего!

ПФЫ. Э, нет. Это у тебя не выйдет! На острове не беситься

нельзя. Не получится.

МИШКА. Что же делать?

ПФЫ. Что-что. Беситься, понятное дело! До полного

самозабвения. Главное, как только себя забудешь, вспомнить

кого-то, кого ты больше себя любишь. Понял?

МИШКА. Понял.

- 12 -

ПФЫ. Ну вот, кого ты больше себя любишь?

МИШКА (задумывается) Вообще-то, раньше я маму любил. А

ПФЫ. А сейчас?

МИШКА. А теперь не люблю больше. Она меня бросила.

ПФЫ. Что, совсем бросила?

МИШКА. Нет. На две недели. Но все равно!

ПФЫ. Прямо вот так, голодного-холодного-одинокого

несчастного?

МИШКА. Нет, конечно, к деду просто отвезла.

ПФЫ. А дед обижает тебя, что ли?

МИШКА. Дед у меня мировой! Да ты сам знаешь!

ПФЫ. Да я-то знаю, и мама твоя, наверное, знает. К такому

хорошему деду тебя отвезла, а ты жалуешься.

МИШКА. И все равно!

ПФЫ. Ну, дело твое. Но на острове, в случае чего, кричи

«мамочку» – помогает. (Достает из кармана шнурки, отдает

Мишке) Вот тебе спасательное средство, пуще глаза береги!

МИШКА. Шнурки?

ПФЫ. Это не просто шнурки! Это, можно сказать, твой

единственный шанс! И Анчуткин тоже. В Шкафчике

возьмешь Рваные Кеды, шнурки в них вденешь и на ноги

напялишь. Без них к Сандалетам не суйся, сам пропадешь и

Анчутку не спасешь.

МИШКА. А где этот шкафчик?

ПФЫ. А я знаю? Носится где-то. Он из детсада убежал, когда

тот еще открыт был. С тех пор и скитается. Ты вот что, ты

следы его ищи. Четыре квадратика, а между ними двойная

полоска тянется. Это у него задняя стенка фанерная

немножко отклеилась, щелочка получилась. А из щелочки

чьи-то колготки дохлые вывалились. Так и торчат теперь

навроде хвоста. Найдешь, в общем.

МИШКА. А потом что?

ПФЫ. А потом по обстоятельствам. Задача у тебя одна:

добраться до Острова, кеды эти на Анчутку нацепить и

зашнуровать накрепко. Тогда она вернется.

- 13 -

МИШКА. А я?

ПФЫ. А тебя Анчутка выведет – как сама опомнится. Да,

самое главное забыл: вот тебе еще шпага.

Пфы торжественно снимает шпагу с пояса.

МИШКА. Шпага? Зачем?

ПФЫ. Ну, ты даешь! Какой же ты герой без шпаги? Тем

более, рыцарь?

МИШКА. А разве я рыцарь?

ПФЫ. Сейчас будешь. Становись на одно колено!

МИШКА. Зачем?

ПФЫ. Становись, говорю, время дорого!

Мишка становится на одно колено, и Пфы торжественно

кладет ему шпагу на плечо.

ПФЫ. Я, дон Помпилио Пардоньес, посвящаю тебя, Мишка,

внук Мишки, в рыцари и… это… Короче, ладно, вставай

давай. Скоро стемнеет, Глупостники наползут, а ты даже

границу еще не перешел.

Пфы протягивает Мишке шпагу, Мишка восхищенно

рассматривает ее.

Держи шпагу, да гляди, не потеряй! Ра-ри-тет! Видишь,

клинок – настоящий, толедский, кленовый! А эфес какой –

ручка от боксерской скакалки! И ножны смотри какие,

резные! Сам из прошлогоднего болиголова резал!

МИШКА. Вот здорово! Спасибо, дядя Пфы (крепит ножны со

шпагой на поясе). Ну, теперь я с пацанами этими разберусь!

ПФЫ. Это которые в крапиву тебя?

МИШКА. Откуда ты знаешь?

ПФЫ. Работа такая. Ты, Мишка смотри, зря оружием не

размахивай, в кого попало не тычь. И не вздумай им драться –

покусаю!

МИШКА. А зачем она мне тогда?

ПФЫ. Как зачем? Ты рыцарь или кто? Рыцарю шпага по

должности полагается! Даже Глупостник как увидит шпагу –

сразу поймет, что перед ним не шпана какая, а настоящий

герой! Ну и вообще. Шпага – это шпага! Понял?

- 14 -

МИШКА. Ага.

ПФЫ. Теперь пора. Шкафчику от меня привет. Глупостников

берегись, от Акулины, если встретишь, сразу беги, не

связывайся.

МИШКА. А кто это – Глупостники и Акулина?

ПФЫ. Увидишь. А как увидишь – сразу узнаешь, не

перепутаешь. (Внимательно оглядывает Мишку) Ну, вроде,

все. Иди.

МИШКА. Куда?

ПФЫ. Через границу. Давай за мной.

Становится на четвереньки и вползает в теремок. За ним

вползает Мишка.

 

СЦЕНА 3

Мишка выходит из противоположной двери Теремка,

перешагивает край песочницы и озирается. Вокруг – пустырь,

возле песочницы – несколько кустов. В небе светят звезды.

МИШКА. Ох… Это я, что ли, уже на Территории? Дядя Пфы!

Дон Помпилио!

Пытается заглянуть в Теремок, но больно стукается лбом.

Ой! (Стучит) Дядя Пфы! Открой, пожалуйста! Это я, Мишка!

Из-за куста появляется Гусь Гоша. Несколько секунд, качая

головой, наблюдает, как Мишка штурмует дверь Теремка.

ГОША. Закрыто там.

МИШКА (продолжает колотить в дверь). Дяденька Пфы! Я

дороги не знаю!

ГОША. Мальчик, оставь в покое дверь, я тебе говорю!

МИШКА (оборачивается) Ой. Здравствуйте.

ГОША. Ну, наконец-то. И тебе не хворать.

МИШКА. А вы кто?

ГОША. Гоша я.

МИШКА. Гоша? А я Мишка.

ГОША. Знаю.

МИШКА. А у дедушки…

ГОША (перебивает) Вот именно, у дедушки. Это я и есть у

- 15 -

дедушки, гусь Гоша.

МИШКА. (Опасливо отодвигается) Дааа? А в сарайчике вы,

вроде, меньше казались…

ГОША. Ну, то сарайчик. А то Территория! Понимать надо!

МИШКА. А вы тут зачем?

ГОША. Как это – зачем? Тебя сопровождать буду. Охранять.

Сам ведь говоришь, местности не знаешь.

МИШКА. Ну да. Я думал, Пфы со мной пойдет. А он вон

закрылся и не пускает.

ГОША. Пфы, пока Анчутка не вернется, на Территорию ни

ногой. Он у нас страж, границу на замке держит.

МИШКА. А вас почему пропустил?

ГОША. А я его спрашивал? Я тут, между прочим, по праву

рождения. Дед тебе разве не сказал? Я волшебный гусь!

МИШКА. Сказал вообще-то, но я не поверил. А вы какой

волшебный? Который, что ли, из сказки, «Гусь-приклеюсь как

возьмусь»?

ГОША. Глупости какие! Я, если уж на то пошло, Гусь-где

хочешь-проберусь и Гусь-с-кем-надо-подерусь.

МИШКА. А с кем не надо?

ГОША. С кем не надо – ни за что не подерусь!

МИШКА. А со мной зачем тогда подрался?

ГОША. А откуда я знал, что ты моему дедушке внук? Может,

ты хотел велик стащить! Но ты и сам хорош! Мог бы сразу

сказать, что ты дедушкин! А ты? Заревел и убежал! Куда это

годится?

МИШКА. Я, между прочим, гуся первый раз в жизни видел.

ГОША. А, тогда могу понять. Мы, гуси, производим

неизгладимое впечатление, когда нас видят впервые. Мы

вообще птицы замечательные. Мы, знаешь ли, Рим спасли.

МИШКА. Это какой Рим? Столицу Италии, что ли?

ГОША. Может, и Италии, мне-то откуда знать? Я чего не

знаю, никогда не говорю. Принцип у меня такой. А мы, гуси,

птицы принципиальные.

МИШКА. А откуда вы тогда знаете, что спасли?

- 16 -

ГОША. Не знаю, откуда знаю. Но знаю точно, можете не

сомневаться – так и было на самом деле.

МИШКА. А мне вот Анчутку спасать надо.

ГОША. Это да, Анчутку обязательно спасать надо. Иначе

пропала Территория.

МИШКА. А вы, случайно, не знаете, чего все за Территорию

эту так переживают? Что в ней такого замечательного?

ГОША. Что-что. Ты вот дома у себя много с гусями

разговаривал?

МИШКА. Никогда не разговаривал.

ГОША. А на Территории – можешь.

МИШКА. Да ну!

ГОША. Со мной ведь разговариваешь!

МИШКА. Точно! Как я сам-то не понял?

ГОША. Это потому что у тебя куль-тур-ный шок. Ты пока не

привык к Территории. Тут ведь все что угодно может

случиться. Даже то, чего вообще никогда случиться не может.

И в основном хорошее. Плохого мало тут, Акулина разве да

Глупостники. Но это так, для баланса.

Раздается топот. Мишка хватается за шпагу.

МИШКА. Ой, кто это?

ГОША. Что ты все ойкаешь? Шкафчик это. Сам пришел, и

искать не надо. Повезло, прямо скажем.

На полянку выбегает Шкафчик, задорно виляя хвостом

колготками. Оглядывается, видит Мишку и Гошу, бодро

подскакивает к ним, распахивает дверцы.

МИШКА. Буэнос диас.

ШКАФЧИК. Что ж такое!

ГОША. Не «что ж такое», а «диас буэнос»! Будто первый раз

в жизни по-испански здороваешься!

ШКАФЧИК. Да не здороваюсь я. Я заболеваю!

ГОША. Ты поздоровайся сначала, а потом уж заболевай себе

сколько влезет.

ШКАФЧИК. Да не влезает в меня больше. Оттого и

заболеваю.

- 17 -

Ася Волошина

 

ПИСЬМА МЁРТВОЙ МАМЫ

 

монопьеса

 

14 +

 

ОЛЯ. Позавчера у меня был день рождения. Уже можно не

поздравлять. Но кто-то ещё поздравляет – ну, как по инерции.

Это же странная такая штука у всех, наверно, да? Ты как бы

собираешь такой сгусток слов про то, какая ты вся такая

офигенная, в фэйсбуке, вконтакте – это становится уж вроде

как даже основное. Потому что сам праздник – ну что – ты

там бегаешь к домофону, к телефону, накручиваешь себя, что

ты среди родных людей, что тебе отлично, ну, как бы это всё;

ну, понятно. Такая обязательная программа внешняя. А

основное – это уже стало эти поздравления в сообщениях

становятся и на стене. То есть если ты до этого был там в

депрессии или что, то читаешь и вот как бы. И ты знаешь,

конечно, что все это видят тоже у себя в ленте, какой ты

классный, сколько тебя поздравляют, ну и такой эффект. Как

бы что тебе уже гарантировано станет в этот день и на

несколько дней вперёд хорошо от того, что люди не

поленились тебе сказать, что ты отличная и они желают тебе.

Даже, может, кого-то из них ты даже не помнишь, кто это.

Всё равно. Эффект. Если, конечно, нет такой ситуации, что ты

ждёшь от кого-то конкретного одного, а он, этот человек, как

раз и не.

Но у меня нет такой ситуации.

У меня ситуация несколько другая.

Но и хорошо мне в этот раз всё равно не стало.

Наоборот.

С каждым часом всё жёстче, если честно.

- 18 -

То есть вчера у меня как бы дня можно считать, что не было.

Ну, потому что в этот самый день рождения мне, если честно,

было в этот раз так страшно, что. Унесло, конечно. Как и

следовало ожидать. Глупо. В общем, вчера всё было

посвящено в основном тому, чтобы голову от подушки каким

то образом оторвать. «Энтерасгель» и всё такое. А для моих

друзей – для всех причём – это ж был обычный совершенно

мой день рождения. Ну, это понятно. Даже не круглая же

дата. 28. Ну, праздник и праздник – что тут особенно. Даже

подруга самая близкая не состыковала. Ну и вот.

А есть такое ещё – как бы терапевтический эффект похмелья.

Особенно хорошо наблюдается, если у тебя одновременно

горе и похмелье. Такое горе причём желательно

непоправимое. Ну, кто-то умер. И вот ты, скажем, на

поминках не выдерживаешь, набубениваешься в щи, а потом –

следующий день.

И такое чувство.

Что тебе очень просто экстраординарно, конечно, плохо. Но

ты знаешь – то есть ты знаешь наверняка же, что похмелье –

оно пройдёт. Твой организм знает. То есть по опыту. А горе

оно уже с похмельем в этот момент спаялось намертво

просто. Незаметно для тебя.

И вот.

И выходит.

Твоему организму.

Как бы кажется.

Что и оно.

Вместе с похмельем.

На следующий день.

Тоже.

И ты как будто ждёшь, что вот переждёте день, и потом.

Короче, в тот день я была с друзьями. Вчерашнего дня у меня,

считай, не было, а сегодня – всё. Вот коробка, здесь их 23. И

вот невскрытое. И сегодня надо открыть. И всё. И всё. А оно

последнее.

- 19 -

Первое письмо от мамы я должна была получить в пять лет, а

получила в семь. То есть это такая забота – чтоб не

травмировать психику. То есть мама умерла, когда мне было

четыре. То есть, когда мне было четыре, она умерла, но она

умирала довольно долго – около полугода. И за это время она

написала мне письма. По одному на каждый год. До того

возраста, когда.

Тогда ещё не было особенных альтернатив: отвезти в Израиль,

достать какое-то суперлекарство, которое вроде как. Продлит.

Всех лечили примерно одинаково: плохо. И поэтому довольно

чёткий делали прогноз, сколько осталось. У мамы была очень

плохая стадия. И неоперабельные метастазы.

Ей тогда было.

Ну, понятно.

Как мне сейчас.

Ну, и то есть она посчитала, что когда я уже буду старше её,

когда мне 29, то ей уже как бы нечем будет мне помочь.

Наверно, так. Так что сегодня. Вот. Такой был как-то для меня

особенный день рождения. И не очень. То есть как бы всё ещё

раз. Её потерять. Не уверена, что это понятно.

А в семь лет – там ещё тогда такое было: это первый класс, и

получается, что это первый раз полноценно отмечалось с

друзьями. Ну, то есть не с такими, которые дети друзей твоих

родственников, и ты хочешь не хочешь, а это уже твои вроде

как собственные друзья. Ну, и там всякие фанты, всякие

отрезания там «Куку-Руку» с верёвочек с закрытыми глазами

– ну, бабушки расстарались. И уже вечер, и почти уже всех

забрали. И там осталось уже буквально три человека, и тут

выяснилось, что один десерт забыли на шкафу и не

выставили на стол. Яблоки печеные в заварном креме. А

открылось это, когда мы решили с этого шкафа на диван

прыгать на подушки. Залезли, а там ваза – как чаша Грааля

просто. Чехословацкий хрусталь. И вот мы втроём прямо в

вазу туда ложками. И состояние, знаешь, такое – как будто

- 20 -

это. Ну, как тайное причастие или что. Короче, масонская

ложа. И вот, мы такие вкушаем, и он, главное, мягкий был, но

как-то так, как назло, вышло, что у меня вывалился молочный

зуб. Причём кровищи было! И я ещё такая ничего не поняла.

Кровь.

Я сейчас рассказываю, и понимаю, что история получается –

ну, как про первую менструацию просто. Забавно. Короче, я

сижу, у меня изо рта льётся вот такенной струей, как у

вампира, причём не больно; подружки орут, я ничего

врубиться не могу, прибегают бабушки – они вели себя во

время дня рождения суперделикатно: провели игры и потом

уже курили и спорили про политику на кухне. Ну, и вот.

Такая картинка. Да, забыла сказать, что мы при этом на

шкафу сидим. Ну, кипиш, естественно, меня омывают, всё это

– и сквозь слёзы, и смешно. Перепуганные все, кто-то хнычет,

ещё испугались, наверно, что за шкаф наругают и расскажут

родителям. Пока всё это, за девчонками уже пришли. И вот

все рассосались, и, помню, эта картинка: я сижу почему-то в

одеяле, как какая-нибудь жертва катастрофы (только это уже

потом так стали по телевизору показывать), все уже ушли,

бабушки кончили причитать и ругаться, и вот. Они что-то там

шушукались-шушукались, и в итоге такие:

«Оля, ты уже взрослая,

тебе семь лет,

мы решили,

что пора». И, короче, рассказывают мне эту всю ситуацию,

что мама, оказывается, писала мне эти письма. И

протягивают.

Три.

То есть за пять лет, за шесть лет, и, то что и так должны были

сегодня, за семь. Сказать, что я офигела; ну, не будем об этом.

У меня, кстати, благодаря письмам, наверно, в школе была

великолепная память. Потому что с детства ты как бы

прозаические тексты заучиваешь до дыр. Получается, что

наизусть. Потом из-за алкоголя уже подсела, конечно.

- 21 -

В первом письме был рисунок.

Наверно, мама не была уверена, что я в пять лет буду уметь

читать. Рисунок. Значит, там такая девочка с косичками идёт

по улице, улыбается во весь рот и держит маму за руку. А

мама нарисована простым карандашом – прозрачная. Ну,

мысль ясна. Я могу показать.

Вот.

Только здесь не видно. Потому что я её потом раскрасила. От

злости раскрасила. Потому что мне казалось: очевидно же,

что здесь что-то капитально не так. Или не надо улыбаться

так во весь рот имбецильно девочке, или мама должна быть

раскрашенная. Иначе нестыковка стопудов. Но так как улыбка

была нарисована фломастером, и с ней ничего поделать было

нельзя, то выход оставался только один. Раскрашивать. И ещё

здесь была надпись «Оля и Настя». Я её, как видите, тоже.

Замулевала. Потому что раз эта мама раскрашенная, значит,

живая. А моя мама мёртвая. Значит, это не я и не она, а какая

то другая мама. Не Настя. Такой детский протест, в общем.

Да.

Меня, кстати, за это за закраску бабушка очень потом

поругала и плакала.

Да.

Мою маму звали Настя.

 

 

Вообще у меня в детстве ничего такого не было жёсткого. Как

– знаешь – в сериале «Школа» показывают. Не было. Может,

потому что я в центре училась, ездила. Или город хороший.

Один из немногих хороших в России, как я понимаю. Во

первых, юг – то есть не депрессивно. Ну, и вообще.

То есть все трудности – они больше такого психологического

свойства. Помню, в первом классе в первые дни я страшно

боялась спросить у соседа по парте: «Дима, как тебя зовут»?

Потому что очень хотелось завести, конечно, разговор, но

- 22 -

было совершенно непонятно как и о чём. Мама писала мне,

что всегда дружила не с девчонками, а с пацанами. Дескать,

девчонки – ну, как бы сплетни одни, неинтересно с ними. А у

меня не очень как-то складывалось в школе именно с

пацанами дружить – никто не приветствовал этого как бы. И

я переживала, что я хуже, не такая классная, как мама.

Но потом уже у меня были чудесные друзья.

В основном, за счёт поэтического клуба, над которым,

конечно сами же мы стебались, но всё равно это было такое

место важное. Кстати, и школа самоиронии тоже. Ну, и

всякие их, этих людей, однокурсники, одноклассники, мужья,

жёны. Очень разного возраста компания. И как бы

практически всех классных людей в этом городе ты хоть

немного. Знаком. А когда-то было, конечно, это чувство. Ну,

необъятности.

И этого взрослого мира. Что он как будто другой.

Что, ну психологически ты как будто ощущаешь, что

наступит день, и ты в него войдёшь. А потом некоторое

недоумение. От того, что такого дня никакого нет. И как бы

ты взрослым себя вроде как уже просто обнаруживаешь. А

опыта быть взрослым у тебя при этом. Ну, собственного. Нет.

И что-то странное такое. Очень резкий такой переход.

 

«…Конечно, тебе скажут это и бабушки, и папа, и ты сама у

меня, наверняка, разумная, но я всё-таки тоже должна

написать тебе от себя: очень важно хорошо учиться. Это на

ближайшее время твоя работа – ты же понимаешь. Твой долг.

Я не знаю, может быть, что-то и поменялось, но, наверное,

вряд ли: ты живёшь в непростое время. Ещё неизвестно, что

будет к тому моменту, когда тебе надо будет поступать. И

неизвестно, куда ты захочешь пойти. Не знаю, скажет ли тебе

это кто-то, кроме меня, но помни, на всякий случай, что на

юрфак, экономфак и ещё на медицинский традиционно всю

жизнь был очень высокий конкурс и большинство мест по

блату. Ты уже взрослая, поэтому я пишу тебе о таких вещах.

- 23 -

Если ты вдруг захочешь туда, то тебе профилирующие

предметы по углублённой программе надо будет штудировать

в совершенстве не меньше трёх лет. Бабушка показывала тебе

мою медаль? Надеюсь, что ты тоже сможешь показать такую

же своим детям. Настраивайся изначально на высокую

конкуренцию. Постарайся распределять своё время, чтобы

оно не уходило впустую. Научись составлять расписание.

А вообще, занимайся побольше математикой – она развивает

логическое мышление. Аналитические навыки помогут тебе в

любой профессии…»

 

Нет, это я, конечно, специально. Они не все были такие.

 

«Я долго думала, когда написать тебе уже серьёзно про

любовь. И как написать. Я решила, что лучше всё-таки

раньше. Лучше всё-таки сейчас. Хотя, конечно, я надеюсь, что

ты не будешь никуда торопиться. Самое красивое во всём

этом, доченька, – это прелюдия. Это то, чего уже не вернуть,

если всё зашло в другую фазу. Кроме того, и по своему опыту

и по тому, что я читала, скажу тебе: интимные отношения

большинству женщин приносят настоящее удовольствие

женщине уже после определённого возраста… Помни, что

мальчики устроены так, что их, особенно в подростковом

возрасте, влечёт к девушке не совсем головой. Не огорчайся,

если популярностью пользуются девочки, которые ведут себя

не особенно скромно. Не бери с них, ни в коем случае,

пример. Помни, что всё это изменится. Не суди за это

мальчиков. Помни: ты должна быть абсолютно уверена, что

человеку в тебе нравится личность, а не только то, как ты

выглядишь…»

 

 

Мне кажется иногда, что я, в силу некоторых причин,

влюблялась долгое время в тех людей, которые были для меня

- 24 -

максимально недоступны. С которыми у меня ничего не

могло быть. Только вот первая любовь, кстати, была такая что

ли благополучная. В 14. Но в том-то и дело, что очень

детская. Ну, и закончилась она примерно от того, что

слишком идеально. Вне жизни что ли. Там не было ничего

как страсть вообще – по сути, дружба только с валентинками.

Разного рода. Каждый день. Прятки от жизни.

А вот уже крышу мне снесло – это когда я влюбилась в

преподавателя на подкурсах. И он был недоступен

полностью. То есть мало того, что я школьница, и как бы он

не посмотрит на меня. Дело даже не в этом. Я довольно скоро

узнала, что он недавно женился, и у него недавно родился

сын. И он ходил весь такой светом лучился. И я ничего. Все

силы на то, чтобы он не догадался.

И ещё в тот период я много ездила на автобусах. Мама-мама,

если бы ты знала. «Научись составлять расписание» – да. Нет,

медаль-то эту я получила, но чисто для того, чтобы как бы.

Положить на алтарь.

Так вот. Садишься в автобус после школы в любой, только с

условием, что не тот номер, что вчера, и до конечной

остановки. Где уже край города или вообще посёлок. Если

через Кубань. И ты едешь так, как будто безымянный человек,

в никуда, без цели, без всего – как будто бы тебя и нет. А

значит, и любви твоей, которая у тебя уже в горле, вот здесь

совершенно. Её тоже. Едешь только и пальцем по стеклу его

инициалы. Скрип. Скрип. Скрип. Как дура.

 

А потом я полюбила женщину.

Я уже теперь, когда о своей жизни если рассказываю, я

обычно этот эпизод пропускаю. Я обычно просто, если надо,

говорю, что три года безответно любила. Ну, это даже не ложь

– это, в общем и целом, передаёт состояние. Этой как бы

одержимости направленной. Но, на самом деле, есть нюанс.

На самом деле, полтора года я любила того человека, а потом

полтора года женщину. А у меня всегда такое. Мне чтобы

- 25 -

кого-то разлюбить, получается, надо обязательно в другого

кого-то провалиться полностью – иначе не получается. Не

знаю – может, это у всех так.

А у них даже инициалы были одинаковые.

То есть он Владимир Борисович, а она Вероника Бронская. И

так как я его называла по имени отчеству, а её только по

имени – ну, в общем. Хотя её я называть по имени стала

только уже через полгода, наверно. Помню, я тогда в

поэтический клуб котёнка притащила – чтобы с ней

заговорить. Потому что просто так – ну, это же. Это же

нереально просто. Просто, ну. Не рассматривался такой

вопрос. Причём её имя мне казалось настолько красивым.

Даже не то что даже красивым, а таким.

Заклинательным.

Что, ну просто так взять и сказать «Вероника» – нет.

Это была очень такая любовь – взрывающая.

Причём, что интересно, у меня не возникало никаких

вопросов совершенно по поводу своей ориентации. Не знаю –

может, потому что тогда это ещё не так распространено было.

То есть я знала, конечно, всё – это я уже на первом курсе

училась, и я уже знала лично, как минимум, одну лесбиянку.

Но я была абсолютно уверена, что это не про меня. То есть –

как это объяснить – вся моя жизнь, всё моё существо было

посвящено этому человеку, Веронике; всё моё время, все мои

мысли, все мои конспекты были исчёрканы этими буквами

«В» и «Б» (и это были именно её буквы, потому что

Владимир Борисович был тогда забыт). Я утром одевалась с

мыслью, вдруг встречу её сегодня (а Краснодар всё-таки не

такой маленький город, чтоб вот так запросто). То есть вот

это всё. Вероника. Вероника. Вероника. Ничего больше.

Только она. Но я абсолютно точно знала, что я, без сомнения,

натуралка. Так тогда говорили искушённые люди. Натуралка.

При том, что я тогда ещё была девственницей вообще-то. Ну

и. То есть я знала – помню отлично это – что у меня к

Веронике это пройдёт.

- 26 -

Я даже не хотела её.

Да, наверно, я могу сказать, что я её не хотела. Потому что

это невозможно было. Представить. Если даже просто по

имени назвать –

так невозможно.

Разве что.

К щеке почему-то страшно тянуло прикоснуться. Но я так ни

разу этого не сделала. Ни разу даже не поцеловала её при

встрече. Других людей целовала, а с ней только здоровалась.

Это может, даже чуть-чуть обидно и неприлично смотрелось.

Но я не могла. Было бы слишком буднично.

У неё были рыжие волосы.

Довольно длинные.

Она делала причёски.

Когда мы встретились, ей было 35. Она совершенно взрослая

была. Знаешь, не как девочка. Зрелая женщина. Она была

кандидат физических наук. Я уже только потом отразила, что

она красилась. Ну, что у неё свой цвет был другой,

обыкновенный. Ну, примерно, как у меня. Помню, когда она

перекрасилась в блондинку, я плакала.

Да, и когда я притащила котёнка в тот вечер тогда, двойное

случилось. И я к ней обратилась (я сказала ей: «Вероника, а

вы». Не помню что дальше. Это неважно было. Это было

первое, что пришло мне в голову). Я к ней обратилась, и

второе – я дотронулась. То есть она до меня. То есть у меня

котёнок был в руках, она у меня его взяла и дотронулась. Я

тогда себя почувствовала довольно сильным человеком.

Потому что довольно сильным надо быть человеком, чтобы не

упасть, если почувствовал всё, что я тогда почувствовала.

Впрочем, я была немного не трезвая. Это помогло выдержать.

Вообще я тогда начала пить. Чтобы пережить всё это. Эту

любовь.

Кстати, до сих пор её имя когда произношу – как это

объяснить? Если человека зовут Вероника, я к нему так

никогда не обращусь. И если о нём буду с кем-то говорить, то

- 27 -

постараюсь избежать. Назвать по фамилии. То есть, если

вдуматься, по сути, я её имя как бы и не произношу. Потому

что Вероника – это навсегда только она. Навсегда. Хотя я её

сейчас разве что с днём рождения поздравляю. Ну, то есть

совсем прошло всё. И даже пожелания придумывать уже

стало сложновато.

Восьмого августа.

 

Я думала, что буду больше так: что буду перемежать письма с

рассказом. Что прочитаю больше писем. Как бы реальность,

и. То что в них. Но уже понятно, что нет. Так не очень

получается. Лучше я просто расскажу больше какие-то вещи.

Как-то глупо получается.

Тот преподаватель, в которого я была влюблена – Владимир

Борисович – сказал когда-то, что каждый человек имеет право

написать одну книгу.

Написать одну картину.

(Он был такой немножко всё-таки, конечно, пижон.)

То есть мысль такая, что написать, по крайней мере одну

книгу – про себя. Может быть, я этим сейчас и занимаюсь. А

может, и не то. Раньше я бы не смогла – это точно. А сейчас

как-то.

 

Та история.

С Вероникой.

Она довольно красиво закончилась.

Примерно через полгода, чуть больше, мы стали с ней

дружить. То есть я не хотела с ней дружить никогда. Разве что

хотела там прийти к ней домой – это страшно хотела. До

замирания. Увидеть, как она живёт, кота её увидеть, книги.

Чтобы она мне стихотворение посвятила – это вообще мечта

была. Кстати, исполнилась.

Но дружить.

Это как бы всё бы испортило.

Я хотела большее всего, и это правда, чтобы она была

- 28 -

счастлива. Я хотела этого каждый день, каждую минуту –

маниакально. А она была не очень счастлива. Ну, понятно.

Иначе бы она в 35 лет в поэтический клуб не пришла. Тоже

там безответная любовь и всё прочее. Я знаю, но не буду

рассказывать. И вот мы уже стали дружить, и вот мы

поднимаемся по её лестнице к ней – уже не в первый раз, – в

подъезде темно, я заношу ногу на первую ступеньку – то есть

я как бы в полёте почти, то есть между, и она мне говорит:

«Ты знаешь, Оленька, а я полюбила». И тут, я помню, тоже.

Как бы всё кружится – вся темнота вокруг, и на меня как

будто сваливается какое-то нечеловеческое почему-то счастье.

Или предчувствие. Предчувствие того, что, благодаря мне, она

станет счастливой. Какое-то вообще нереальное что-то.

«А я полюбила».

И она мне – то есть именно мне – потом рассказывала, как

она с ним пересекается там у себя в преподавательской с

этим человеком, с новым своим коллегой. Как консультации

своим дипломникам, когда у него окно в расписании, прямо

там назначает. Как не в состоянии ему слова сказать (хотя она

была опытная женщина). Как там он ей кофе предложил,

налил, а она не может пить, потому что руки от волнения

дрожат. Это всё. Мне. Даже думаю, что только мне. И я это,

конечно, всё как никто тогда понимала. То есть я же при ней,

к ней то же самое чувствовала. А она мне рассказывала. Это

было так классно! И потом они поженились довольно скоро.

То есть счастливо. И я как бы была свидетелем всего их

романа. Как он в первый раз к ней пришёл – она

рассказывала. Что у них ещё в ту ночь на той самой лестнице

шкаф загорелся, который кто-то из соседей выставил. И

пожарные приезжали. И я прямо видела, мне казалось, как

они в постели, и дым, а им всё равно. Наверно курил кто-то,

может, бомжи, – у неё в подъезде вечно код на двери был

сломан. Да, и у неё ещё окна выходили на главную улицу в

городе – на Красную. От этого она тоже казалась особенной.

И можно было всегда по свету смотреть, дома ли она. И

- 29 -

сейчас можно. Теперь уже – они.

Она ещё говорила мне тогда про тот раз: «Ночь любви».

Пошло, конечно. Вообще очень пошло. Но мне так

понравилось. «Ночь любви».

И, в общем, наверно, я думала, что это благодаря мне всё у

неё случилось. Благодаря моему желанию. Потому что оно

было очень. Как бы сказать. Истовое. И я тогда верила, что я

так могу. Но только по любви, конечно, бешеной. И с тех пор

никогда до такой степени, в общем-то, ни для кого. Потому

что было в этом наверно что-то. Что-то вроде того, что я себя

растрачу.

А что у меня мама умерла, я Веронике не рассказывала.

Потому что боялась, что она в моём отношении к ней что-то

такое прочитает. Что-то по Фрейду что ли. А я считаю, что

этого аспекта не было совсем, совершенно. Просто была

любовь.

Такая любовь.

 

Очень страшный один момент. Человека называли Макивара.

Он был парнем моей лучшей подруги. У них были довольно

сложные отношения – они то сходились, то расходились, ну,

такое. И вот мы с ней в винном магазине. Это был май, я

перед этим уезжала. В Питер поехала – отчасти для диплома,

отчасти тусовалась. На вписке жила, ну, всё это. Крыши, рок,

романтика. Это пятый курс. И вот я вернулась, мы

встретились. И мы ходим по алкогольному магазину, не

спеша выбираем, какое вино сейчас купим и будем на

бульваре пить. И у меня звонит телефон. А у нас была в

компании, вернее, около компании, такая девушка – Саша –

Нина с ней перестала общаться, потому что Саша, окончив

ВУЗ, сразу пошла танцевать стриптиз. Ну, как бы не из-за

этого самого факта перестала – в конце концов, пробует

человек себя – ладно. Просто Саша как-то в это дело совсем

уж втянулась, и месяца через три уже ни про что, кроме

- 30 -

стриптиза, не разговаривала. Ну, и как бы это просто

запредельно однообразно было уже. Она, кстати, сейчас в

Америке; вышла замуж за дальнобойщика родом из Сербии,

бросила свои танцы и так живёт с ним на колёсах. Очень

интересно. Интересней, чем все мы.

Короче, мне звонит Саша. Я отхожу чуть-чуть, отвечаю. И она

мне говорит: я пытаюсь дозвониться до Нины – она не берёт.

Ты не можешь с ней выйти на связь? Ну, я: «Могу. А что

такое?». А у неё голос спокойный совершенно. Или так

показалось просто. Она говорит: «У Макивары был пожар –

он отравился». Я отхожу ещё подальше, и задаю идиотский

вопрос: «Насколько отравился?». И получаю идиотский ответ

с идиотским ещё смешком (не со зла, вероятно, а потому что

она тоже уже, видимо, в этом состоянии, в этом ощущении

того, какое всё идиотское). Она отвечает:

«Полностью.

(Смешок.)

Он погиб».

И я не помню, что я там ещё у неё спрашивала не

спрашивала. Помню, подхожу к Нине, говорю: нам надо

выйти. И она не выражает никак удивления, мы выходим из

магазина. А при том магазин на втором этаже был. Мы молча

спускаемся со второго этажа и выходим на улицу.

И на улице она меня спрашивает: «Что-то случилось?». И

прежде чем ответить – хотя я ответила сразу – но за секунду

до того, как ответить, у меня скользит мысль, что

происходящее страшно на что-то похоже. И только уже потом,

через какое-то количество дней, я, естественно, об этом не

думала – о том, на что, но внезапно поняла: «Макбет». В

«Макбете» есть момент, когда приезжает гонец, и на нём нет

лица, он не знает, как начать, и Макдуф у него спрашивает:

«Беда? А с кем?». И гонец – как будто с него пробку

сургучную сорвали – отвечает: «С тобой». И рассказывает о

гибели его семьи и прочее. И Нина меня спрашивает: «Что-то

случилось?». На улице, у входа в винный магазин, тоже

- 31 -

спокойно. И я ей отвечаю: «Да. У тебя».

«Да. У тебя.

У Макивары был пожар, он погиб».

Такая вот идиотская формулировка. Ну, и после – слёзы.

И, получается, я стала вестником.

Это, конечно, неважно.

Ну, и там ещё много всего было – начиная от того, что у него

на могиле крест поставили, хотя он был буддистом. Кончая

тем, что там друзья собрали сумму – на поминки, на

фанерный гроб, на одежду нарядную – помню, сорок тысяч.

С родителями у него была сложная ситуация, поэтому так. И

кто-то вдруг сказал, что Макивара никогда не видел разом

столько денег. А кто-то ещё добавил: и столько друзей. Это

было очень горько.

Был, на самом деле, не пожар, как таковой, а задымление в

старой печке в старом доме аварийном, и отравление угарным

газом. Но всё в копоти. Там я когда была потом с Ниной в

этой квартире – не помню, до или после похорон – там было

на столе и на полу два таких пятна чистых, без гари. Вот

такой примерно величины. Это от двух его котов. Они тоже

задохнулись. Их во дворе похоронили.

А с Ниной они то расставались, то сходились, и на тот

момент она от него ушла, и, наверно, два месяца они не

общались. Но она хотела вернуться к нему навсегда. Это она

мне после похорон сказала. Хотела вернуться. Несмотря на

то, что там было много «но» очень – просто на всё забить и

всё. Он этого не знал. Она всё откладывала. Потому что это

было настоящее уже, финальное. И, конечно, она очень

сильно себя после его смерти проклинала. Но, с другой

стороны, если бы она это сделала, то могла бы тоже там быть

в ту ночь; с ним; и с котами.

 

 

«…Тебе двадцать два года. Должно быть, это твой последний

- 32 -

год студенчества. Может быть, тебе грустно – не грусти.

Конечно, это было прекрасное время, но ещё много

молодости впереди. На пятом курсе (ну, ты это знаешь) мы с

твоим папой поженились. И я тогда уже мечтала о тебе. Это

было что-то сумасшедшее. Я просто не могла смотреть на

женщин с колясками, мне так хотелось пережить всё это. Ты

родилась через два года. Когда я тебя кормила, один пожилой

знакомый бабушки попросил на это посмотреть. Я очень

смутилась. А он сказал, что будет смотреть не на грудь, а на

лицо, потому что ничего нет прекраснее лица кормящей

матери… Надеюсь, твоим лицом, когда ты будешь кормить,

тоже кто-то будет любоваться. Надеюсь, это будет твой

любимый.

Мне сейчас кажется, что мы тогда с папой были детьми. Нет,

я ни к тому, что мы поторопились! Я ужасно рада, что ты

есть. Что я успела прожить с тобой целых четыре года. Что

ты даже, может быть, успела запомнить меня. Сбивчивое

какое-то получилось письмо… Я надеюсь, что ты не

грустишь и не думаешь ерунды о том, что проходит твоя

молодость. Ты ещё очень молодая! Надеюсь, что после

университета ты устроишься хорошо, что тебе будет

интересно. Что – знаешь, как говорится – будешь с радостью

идти на работу и с радостью возвращаться домой. Обнимаю

тебя! Будь умницей! Мама»

 

 

Я работаю в газете «Крестьянин». Не смейтесь, да, я сельский

корреспондент. Так вышло по причинам в основном сугубо

эстетическим. Потому что что такое журфак – да ещё в

южном городе? Да ещё в нулевые? Как бы это вот такие

каблуки, это стразы, это волосы высветленные,

затонированные как-то непременно, весь этот пергидроль, и

на лекциях такой примерно запах к концу дня, как в «Рив

Гоше». То есть очень смешанный. Причём всё это, как

- 33 -

правила, либо контрафакт из Новоросса, либо что-нибудь.

Потому что кто может себе позволить большее, тот и

московский ВУЗ себе может позволить – хотя бы захудалый.

И вот это всё. Я не очень любила из-за этого факультет, и

очень, пока училась, жалела, что на филфак не пошла. Но

тогда, когда до дела дошло до поступления, бабушки обе в

один голос (что, кстати, было редкостью) всю эту песню:

«Кем ты после него будешь? В школу что ли идти учителем?

Там гроши. Кто такой вообще филолог? Единицы остаются в

науке, преподавать в университете». Почему-то ни им, ни

мне не пришло в голову, что я могу как раз оказаться одной из

этих единиц. А я бы, может, и смогла. Это говорю я не очень

хорошо – со всеми этими запинаниями и паразитами (ещё,

кстати, сказывается, что волнуюсь). А пишу я нормально. У

меня по всему, что связано с филологией, в итоге в универе

пятёрки были. Но теперь уж что.

Но был один плюс. Журналисты учились во вторую смену. У

нас корпус с филологами один – ну, и вот. И перед занятиями,

особенно когда тепло, можно было купить возле дома баночку

отвёртки ноль пять. Сейчас их я не знаю, кто вообще пьёт эту

дрянь, а тогда почему-то нормально считалось. И стоила она

примерно как два билета на городской транспорт – чуть

больше. А мне как раз двумя автобусами и надо было

добираться. А пешком если – быстрым шагом час примерно.

И вот идёшь, весна, пьёшь какой-нибудь там «Розовый пёс»

или «Секс на пляже», в плеере «Наше радио».

Да, это, кстати, плохо на память потом в дальнейшем

повлияло. И вообще. Ещё неизвестно, как и на чём ещё

скажется. Печень там. Но тогда казалось хорошо.

И до универа доходишь в таком состоянии, что как бы можно

уже это всё переносить.

Опять же: ни то чтобы что-то такое совсем невыносимое.

Просто фальши много.

Там, скажем, «Этика журналистики». Такой предмет. К нему

надо было из прессы вырезать и наклеивать в альбом для

- 34 -

рисования примеры нарушения этики. Или там заучивать

«Кодекс российского журналиста». А это уже третий курс, и

все как бы сориентировались, что по факту верх удачи

карьерной – если в городе оставаться – это на ту пору

глянцевый журнал «О!блик». Так и писался с

восклицательным знаком после «О». И все, конечно, говорили

«О!блин» – не иначе. «О!блин», где в основном надо

переписывать своими словами из интернета статьи про моду,

и где месячной зарплаты на полную ставку тебе хотя бы на

еду и на транспорт хватит. В отличие от других мест. А

алкоголем – на всяких презентациях можно заправиться.

Это если по специальности. То есть можно, конечно, в пиар

уйти или в фирму в секретари – это в три раза больше,

естественно. Но у меня, например, был такой момент ещё,

такой пунктик, что надо обязательно по специальности.

Может, потому что я помню, как в 90-е на толчках, где все

одевались, торговали люди, которые считали своим долгом,

пока ты меряешь кроссовок, твоей бабушке сказать, что

вообще-то у них высшее образование и они здесь временно.

Это казалось очень страшным. Так что по специальности –

это обязательно.

Можно было, конечно, на местное телевидение ещё

пробиваться какой-нибудь прогноз погоды читать, но для

этого нужно слишком много локтями с этими же девушками в

стразах толкаться. И – опять же – самой волосы покрасить и

лифчики с поролоном носить.

Так что этика журналистики или там история печатных

изданий декабристов, по которой у меня был диплом – это

что-то было от жизни очень отдельное. А пафоса много. И

оттого противно. Так что «Розовый пёс».

Ну, и в итоге я сельский корреспондент. Всему этому назло,

то есть всей этой как бы стилистике, пошла работать просто в

добротную газету. Которая в-о-обще ни разу не престижная,

но зато как бы. Зато это как бы хоть каким-то боком близко к

журналистике – поездки там по краю, грязь месишь, сбор

- 35 -

информации. И есть какая-то область, в которой надо реально

начать разбираться, развиваться. Это потом уже выяснилось,

что там тоже много разных подводных камней и

компромиссов всяких. В этой сфере. У нас же как делается.

Допустим, эпидемия. Объявляется эпидемия: что все свиньи в

крае заражены. Кроме, конечно, тех, которые относятся к

животноводствам, принадлежащим губернатору. Точнее, его

ближайшим родственникам. А это в крае примерно три

пятых. И всех свиней, кроме губернаторских, приходится

сжечь, хорошо если не заживо. Таким образом организуется

такая «естественная монополия» ненавязчиво.

А на следующий год, скажем, куры.

Я когда об этом узнала, думаю, журналистское расследование

туда-сюда, центральная независимая пресса (тогда ещё вроде

как была).

Но у меня спросили: ты камикадзе? Я заглянула в себя, и

поняла: нет. Я не камикадзе. Наверно, это плохо, но. Но это

так. А у нас газета государственная.

 

 

Недавно я рылась в интернете и искала разные фобии. То

есть, ну, понятно: наверно, каждый это когда-нибудь делал.

Находил какие-нибудь безумные вещи типа боязни налипания

арахисового масла на верхнее нёбо или боязни длинных слов

– гиппо-по-то-монстро-сескви-педалиофобии – и изумлялся.

Я стала это делать с конкретной целью. Я поняла чётко, какая

фобия у меня. И не нашла её. Я была удивлена, что не нашла,

– я не думаю, что она уникальная. Боязнь долгой жизни.

Боязнь долгой жизни.

В принципе, я, мне кажется, хорошо разобралась, отчего она.

Банально: из-за депрессий. Мне, кстати, бабушка, когда я

плакала в детстве, так строго говорила: «Ты что истеричка?».

Бабушка не хотела, чтобы я выросла истеричкой – истеричкой

быть стыдно. Очень стыдно быть истеричкой. Правда. Правда.

- 36 -

Но если это есть?

Я знаю, что депрессия повторится. В сущности, я, как и

каждый, ничтожно мало знаю о будущем. Почти ничего не

знаю. Кроме одного факта: депрессия повторится. И чем

больше этого было в прошлом, тем гарантированнее, что

наступит опять. То есть это накроет, я буду лежать в кровати

или так скрючиваться, как будто в живот выстрелили, в

темноте на улице, я буду рыдать, как сука, и чувствовать, как

всё бессмысленно – то есть тотально – и по какой-то причине

мой серотониновый обмен – то есть процесс ингибиторного

захвата серотонина у меня в организме – устроен так, что от

меня эта бессмысленность не скрыта. И, если верить

Википедии, так же обстоит дело у десяти процентов людей

на Земле.

То есть я про бессмысленность жизни как таковой. Не моей

там одной маленькой. Биологической жизни. Которую

пытается как-то на время подчинить себе, скажем так,

личность. На время, отведённое человеку. И почему-то

принято считать, что принято хотеть, чтобы это было

подольше. Такой стереотип.

Я, допустим, перевожу какие-то деньги небольшие каким-то

больным детям на операции, как и многие. Но вот сделают

им операции, допустим, даже удачно – и что? И они будут

ещё некоторое количество десятков лет жить. Вступать в этот

биологический оборот. Вопрос: зачем? Вопрос: чем им это

поможет? То, что у них будет эти несколько десятков

дополнительных?

Иногда я ненавижу родственников и тех, кому я дорога, из-за

того что из-за них я не могу сделать со своей жизнью, что

хочу. Ну, ты понимашь. Хотя это моя жизнь! То есть

несвобода такая.

Или там кошки в приютах.

Возьмите срочно эту кошку, или её придётся усыпить.

Я очень люблю кошек. Очень. Прямо сжимается всё. Я делаю

перепост. У меня вся стена в этом. Но – с другой стороны –

- 37 -

разве им будет плохо, если они завтра не проснутся? Им же

всё равно каждой придётся однажды через это пройти.

Какая разница?

Какая разница?

Какая разница?

Это наступает.

Я корчусь.

Я знаю:

через несколько дней или недель меня отпустит. Я на

некоторое время задышу. А потом это придёт снова. И я

почувствую это как спадание с глаз фальшивых каких-то

очков. Которые должны меня защищать, как эволюционный

какой-то механизм, но падают и ни хера не защищают.

Такая связь времён. Такая определённость. Да, связь. Всё

может быть в клочья разорвано, но эта связь останется. Раз

они были в прошлом, значит, будут и в будущем. Вообще не

уйти. Радость приедается. Наслаждение тускнеет – духовное

там, телесное. Желания тоже. Всё со временем становится

как бы послабее, кроме одного. Каждая депрессия мощнее

предыдущей. Ну, не херня ли?

Можно читать про людей в концлагерях, в окопах, под

бомбами, можно ругать себя последними словами за то что

ты в тепленькой кроватке, а кто-то прямо сейчас в плену где

то, кого-то насилуют, кто-то мёрзнет. Кто-то от рака умирает,

в конце концов. Кому-то приходится за жизнь бороться, а

ты… Но что я могу, если мой серотониновый обмен устроен

так.

Серотониновый обмен. Погуглите.

Я боюсь долгой жизни.

Я боюсь долгой жизни, потому что мне страшно эти

приступы вновь и вновь переживать.

Иногда я завидую маме.

Не из-за того даже, что она умерла.

Из-за того, что она, видимо, ни о чём таком не думала

и поэтому

- 38 -

смогла родить меня.

 

«Сегодня вспомнила такой случай. Тебе три годика, я

прихожу за тобой в садик. Обычно ты бежала ко мне так, что

аж страшно за тебя было. Когда шли в садик, то чем ближе

подходили, тем ты больше грустнела, и, что самое забавное,

замедлялась. Начинала еле-еле ноги волочить и

останавливаться, показывать мне всякие предметы. А когда

забирали тебя – неслась, как сумасшедшая. А тут нет. И

выяснилось: это от того, что тебе стыдно. Воспитательница

пристыдила тебя за то, что ты подралась. Подралась? Я не

могу поверить. Тоже говорю тебе: ну, ты же девочка. Вижу, ты

чуть не плачешь. Спрашиваю: “Из-за чего?”. Ты молчишь. И

только дома уже удалось у тебя выведать. Девчонки

спрашивали у тебя, почему я хожу в штанах (а я и правда

ходила тогда в джинсах). И говорили, что настоящая мама

должна ходить в платьях, а иначе она некрасивая. То есть из

за меня, представляешь? Ты защищала мою честь».

 

 

Был февраль. Второй курс. Февраль. Неожиданно выпал снег.

То есть утром было что-то такое больше десяти градусов,

трава пробивается, а потом похолодание, но всё равно плюс;

и сильный снегопад. То есть такие хлопья в лицо. У меня

произошла неприятность. Вина. Очень херово. И

ремонтировали дорогу. И маршрутка, на которой я

возвращалась домой, поехала к своей конечной остановке

совершенно иначе. Не через мой дом. А там у нас недалеко

рельсы железнодорожные, и вот она через переезд и. А уже

темно, и я это всё как-то не сразу отразила, и я спрашиваю,

будет ли она проезжать там-то и там-то, а мне говорят, что

нет, и я понимаю, что мне лучше всего сейчас прямо выйти, и

по этой стороне, а потом через рельсы, и, в общей сложности,

- 39 -

минут двадцать пять пройти.

И я выхожу.

А там такая обочина, темно, снег в лицо, люди не особенно

ходят, и я иду в кедиках, как-то ужасно мокро, холодно,

хлопья эти, и мне дико грустно, и я как бы вижу себя со

стороны и. До смешного жалкое зрелище.

И тормозит машина.

И такой молодой человек, молодой мужчина говорит: «Вас,

может, подвести?»

И я так жалко себя чувствовала, что мне даже в голову не

пришло, что он мог что-то плохое. Тем более, мне всегда с

людьми везло. Просто человек помогает человеку. Это в той

ситуации было абсолютно естественно.

И я сажусь к нему в машину.

И он спрашивает, мне куда, и говорит, что через следующий

переезд удобней.

И он везёт меня в ботанический сад.

Это я понимаю, когда уже всё, поздно.

Потому что не видно было ничего: темно, снег, пейзаж

однообразный: блочные дома, где этот там переезд, в общем,

поздно.

И ботанический сад.

И он, как лес, неокультуренный.

И я понимаю, что всё.

И у него так тон тоже резко меняется, становится очень

грубым, и я слышу по голосу, что ему тоже страшно. Очень

страшно. Что он тоже понял, что всё.

И от этого мне ещё больше страшно.

Потому что я чувствую, что он ещё не решил, что делать, и

будет как-то по обстоятельствам. То есть изнасилует – это

понятно. А потом? Может, убить придётся.

Мне недавно исполнилось восемнадцать, я ещё девственница.

Уже, конечно, поздновато, но я в это время любила Веронику,

а до этого – Владимира Борисовича, и были всякие

предрассудки по поводу того, что. Ну, понятно. Надо по

- 40 -

любви.

И вот я еду, я понимаю, что всё, это такая грунтовая дорога в

ботаническом саду, кругом деревья, никого, я прикидываю, не

попытаться ли мне выпрыгнуть сейчас, я понимаю, что это

бесполезно, что в лучшем случае, даже если мне удастся

убежать, что вряд ли, через деревья, через деревья,

спрятаться; а потом выбираться, сад очень большой, а там в

окрестностях даже транспорт не ходит, это уже глушь, и

денег, чтобы какое-то там такси, естественно, нет, и

неизвестно, что ещё со мной там вообще случится, в этом

районе, сколько я буду добираться, а у меня тогда ещё не

было мобильника – это 2003 год, – бабушки будут страшно

психовать – сначала одна, потом позвонит другой –

такого не случалось,

чтобы я

не приходила

без предупреждения;

он говорит,

что вьебёт мне по лицу,

если я

буду кричать –

так и говорит,

и я понимаю,

что лучшее для меня –

то есть то,

чего мне надо добиться – это чтобы он меня поскорее

трахнул,

но не убил,

и даже не оставил здесь, а как-нибудь сделать, чтобы он меня

ещё после этого отвёз домой.

И чтобы никаких следов

На видных местах

не было.

И тут я перестаю врать, что мой папа работает в ФСБ и его

найдёт, и что я запомнила номер машины, и всё такое, а

- 41 -

начинаю вести себя очень смирно. Потому что я реально

начинаю думать сейчас не о себе и о своей замечательной

девственности, а о бабушках.

И у меня мысли и зрение всё реально становятся

многоканальным. Как у какого-то спец.агента, которому надо

успешно провести операцию. Я начинаю играть. Я начинаю

играть.

(Я сейчас уверена, что помимо всего этого, была ещё одна

мысль. Что я знаю, за что мне это. Потому что у меня тогда, в

то время, как бы был мальчик. Ну, как мальчик. Он на

физфаке учился. А я тогда всем, кто хотел со мной

встречаться, – а это были, в основном, друзья – я

признавалась: прости, но я люблю Веронику. Я считала, что

это очень удачно, потому что не ранит хотя бы мужское

самолюбие. Но они после этого на время переставали со

мной общаться, а он не перестал. И мы стали как бы

случайно после того, как я сказала ему «нет», почти как бы

встречаться. То есть ходить везде вместе; и целовались. И все

думали, что мы пара. Но мы парой не были. Я с ним не

спала. И я видела, что он очень мучается – не от того даже,

что я с ним не сплю, а от того, что. Ну, я вся в Веронике. Но

ничего не могла сделать. И в какой-то момент. Он не пошёл

сдавать зимнюю сессию. Без объяснений. Без попытки

оформить академ. Все тогда были заняты своими экзаменами,

кто чем, как-то не заметили, а потом. Потом выясняется, что

его отчислили. И он так спокойно мне в этот вечер сказал,

что он затрахался мучиться, а так просто расстаться не

выходит, и он сделал это специально, и весной пойдёт в

армию. Всё. Прямо в этот вечер. Это для меня было ударом. Я

чувствовала себя сволочью. Я говорила себе, что ничего не

могла сделать. Но понимала прекрасно, что я могла. Я могла

хотя бы с ним спать. Целовалась же я с ним. Он был очень

хороший. А я. Ради кого-то. Кого полюблю. И из-за какого-то

стыда. Раздеться. С ним не спала. Зачем? И вот теперь, когда

у меня многоканальное зрение спец.агента, я чётко вижу, что

- 42 -

мне надо выполнить задание по безопасному возвращению

домой, и я так же вижу с необычайной ясностью, за что мне

всё это. За Арсения. И какая-то злая ирония к себе. Поделом!)

По-моему, когда он начал стягивать штаны, я на какое-то

время потеряла самообладание и опять стала кричать, что я

ещё девственница. Очень глупо. Тогда он по какой-то

невероятной причине сказал:

«Хорошо.

Можешь сделать ртом».

Я не стала делать ртом. Я почувствовала, что он блефует. Что

хочет и того, и того. Нет, даже не потому. Я подумала, что это

гораздо хуже. Нет, даже не так. Я подумала: «Ну, нет, ты

меня, конечно, сейчас трахнешь, но минет я всё равно в

первый раз сделаю тому, кого буду любить». Вот так. Или мне

уже после стало казаться, что я так подумала(?)

Сейчас я очень люблю секс. То есть у меня его, наверно,

меньше, чем хотелось бы из-за всяких табу и из-за гордости и

из-за моей любви, но я очень люблю секс. И у меня нет

зажимов. Я считаю, что это всё, что случилось, не отложило

на меня никакого отпечатка, что это не стало травмой.

Просто были в моей жизни эти полтора или два часа, в общей

сложности, этого очень большого страха. Просто сколько-то

минут или секунд – я не помню, я не знаю, сколько – пока он

был во мне, – я орала так, что, казалось, лопнут стёкла. Или

барабанные перепонки у нас обоих. Мне казалось, я могу

орать так бесконечно, что у меня хватит воздуха. Я не знаю,

почему я орала – мне не было так уж больно. И, конечно,

никакой речи про удовольствие – это понятно. Мне уже даже

не было так страшно – к тому моменту я уже чувствовала, что

он меня не ударит и не убьёт.

Может быть, для того, чтобы испортить всё ему??

Я не знаю.

Я не знаю, что у некоторых людей в голове. Знаешь, что было

потом? Что он спросил у меня после?

«Тебе понравилось?».

- 43 -

Он изнасиловал меня, и спросил: «Тебе понравилось?».

Я знала, что мне надо было делать. Мне надо было домой.

Я спокойно ответила: «Да, мне понравилось».

«Ты так сильно кричала, потому что тебе понравилось?».

«Да, я так сильно кричала, потому что мне понравилось».

Он больше не думал о том, что меня придётся убить.

«У меня никогда раньше не было девственницы».

Ну, какой же он идиот.

Он был разобран, я собрана. Я молчала. Он вёз меня домой.

Я сказала ему остановить рядом со школой. Я сказала, что

учусь здесь, в 11 классе. Я никогда здесь не училась. Он

спросил меня, точно ли я соврала, что мой папа фсбшник. Я

ответила, что, конечно, соврала. Он сказал, что ему было со

мной пиздец как хорошо. Мне захотелось холодно так

ударить его по лицу и гордо выйти, оставив его униженным.

Но он был унижен и так. А я была осторожна. Я знала, что я

выйду сейчас, и быстро юркну в проход, куда он не проедет, и

побегу по дворам, и он никогда не узнает, где мой дом и кто

я. По всем законам самосохранения он не должен был меня

отпускать. Я могла оглянуться и запомнить номер – я б

увидела его – там были фонари. Во мне была его сперма.

Плюс кровь. Отпечатки. Я соврала ему, что я школьница,

думаю, он поверил. То есть несовершеннолетняя. То есть если

я заявлю – это где-то 15 лет. Так он должен был думать. То

есть к сегодняшнему дню он уже 10 лет бы был на зоне. Как

он мог отпустить меня? Он был страшно слаб. Жалок.

Мямлил. Я почувствовала почему-то ясно, что если бы он

узнал, где мой дом, завтра он стоял бы у подъезда с цветами.

«У меня никогда раньше не было девственницы». Он не

узнает. А мне поделом. Горькая издёвка. Бедный Арсений. Я

была теперь женщина. Я могла теперь сделать со своим телом

что захочу. Просто экспериментировать в ожидании своей

большой любви. Не терпеть. Я была абсолютно свободной.

И очень сильной.

И очень взрослой.

- 44 -

Когда я выходила из машины, он спросил, как меня зовут.

Мне захотелось

произнести это слово.

Просто произнести.

Это имя.

И я ответила:

Настя.

 

 

Самое искреннее письмо.

«…Когда я узнала, что у меня рак, я купила пачку сигарет и

спички. Вообще-то, доченька, я никогда не курила. Но тогда

я шла из больницы одна, бабушка была дома с тобой, ты

болела и не ходила в садик. Папа был на работе. Я шла одна.

Я подумала: “Что мне делать теперь? Позвонить из автомата?

Позвонить домой маме? Позвонить Лёве? Сказать?”. Это

было не то. Я купила сигарет. Меня как будто вело что-то. Я

понимала, что моя жизнь заканчивается. Какой-то голос

внутри меня спросил: “Чего ты хочешь? Чего ты хочешь

больше всего?”. И я почувствовала ответ. Я шла пешком и я

сделала странную штуку. Эти круглые клумбы в центре

небольших площадей, круги зелени, где всегда несколько ёлок

и иногда памятник. Такие пространства ни для кого среди

машин. Я никогда не была ни на одном из них. А в тот вечер

побывала. На пересечении Красных партизан и Аэродромной

– знаешь? Что там теперь – всё тоже? Ёлки, наверно,

подросли. Я перешла улицу, я стала где-то посредине.

Безлюдно, вокруг все куда-то едут. Я достала сигарету. И

сняла кольцо. Не знаю, что двигало мной. Мне было очень

странно. Я выкурила сигарету “Космос”, выпуская дым

сквозь кольцо, глядя на полную луну, стоя в центре круга,

вокруг которого сновали машины. И повторяла одно желание.

Я не знаю, насколько это понятно из моих писем, но в жизни,

доченька, я была достаточно рациональным человеком. И вот

- 45 -

я стояла и делала такое. Это было похоже на колдовство.

Какое-то наваждение. Потом я сняла кольцо и надела его на

ветку ёлки насколько могла высоко. Это теперь был твой

талисман. Надеюсь, оно до сих пор там. Только ближе к

небу».

 

Оля показывает кольцо на своём пальце.

 

Да, оно было выше, чем я могла дотянуться. Я попросила

моего друга посадить меня на плечи. Он не был уверен, что

кольцо стоит снимать, но меня переполнял протест.

 

«Не знаю, сколько было выдохов, но с каждым из них я

шептала: “Пусть Оля будет счастлива”. Это было моё самое

большое желание. И остаётся. И будет оставаться, пока я

жива. Доченька, тебе восемнадцать лет…».

 

Я была страшно зла. Даже сама чувствовала, как глупо, что

настолько. Мне казалось, что она не имела права. Она

полгода желала мне счастья вместо того, чтоб желать самой

себе жить. Как она себе это представляла? Как я могу быть

счастлива, если я провела всё детство, всю юность без неё.

Если я так скучала, так по ней плакала. Так привыкла уже

быть ужасно несчастной, пила. Я так нуждалась в ней, а она,

оказывается, израсходовала своё желание. В этом было какое

то самодурство. Какая-то красивость что ли. Гадко! И вот. А я

же верила, что желание может сработать! У меня же был

такой опыт у самой. Это как раз всё тогда всё происходило с

Вероникой. Может быть, она могла бы справиться. И даже эти

письма! Сколько сил она отдала каждому из них! И всё это

время, пока писала, представляла, как она умрёт, и я буду без

неё. Настя! Ты дура, Настя! Лучше бы боролась, нет? У меня

была истерика. Друзья меня пытались успокоить. Бабушка

дала мне письмо незадолго до их прихода. Она же не знала. И

вот. Они пришли, я держусь. Потом выпила первый бокал и

- 46 -

расплакалась. Реву, объясняю им всё это. Кто-то предложил

пойти туда, и это было то, что меня как бы как-то

встряхнуло. Мы пошли. Взяли из дома шампанское, какую-то

еду, в магазине купили пластиковые стаканчики, водки ещё. Я

отметила своё восемнадцатилетние в месте, где моя мама

стояла через час, через час наверно, после того, как ей

сказали, что у неё рак. Мы обследовали ёлку. Посередине

была одна. Удивительно, но мы нашли кольцо. Я ломала

ветку, я колола пальцы, я плакала. Запачкала обувью Арсения.

Он держал меня за бёдра. Я плакала. Я была пьяна. Друзья

были со мной. Наверно, я от чего-то освобождалась. Это было

неповиновение, что я забрала кольцо. Такая чёрная траурная

ёлка. Мне не хотелось исполнять желание Насти. Мне

хотелось, чтобы Настя была со мной.

И ещё почему-то

ужасно хотелось,

чтобы это кольцо было тёплым.

Оно с того дня всегда тёплое, потому что на мне, и мне от

этого, наверно, спокойней. Как-то так.

 

 

 

Если с какими-то новыми людьми заходит речь о моей семье,

я говорю, что у меня есть бабушка-диссидент и бабушка

патриот. Это, конечно, ерунда, но звучит прикольно. Жила я

больше с бабушкой-диссидентом – это мамина мама. Сама

она диссидентом, на самом деле, никогда не была, но когда

мне было лет 12, она рассказала, что одна её подружка

(которую я знала) когда-то сидела за самиздат. Ну, за

печатную машинку. Это произвело на меня большое

впечатление. У бабушки были набранные на этой машинке и

уже потом переплетенные Ахматова и «Гадкие лебеди». В те

времена, наверно, спрятаны были, а в моём детстве на полке

стояли. Читать очень трудно из-за того, что буквы блёклые, но

- 47 -

я в детстве прочла.

Я уже второй год дарю бабушке-диссиденту на день рождения

подписку на «Дождь», и она очень рада.

Бабушка-патриот считает, что Крым наш. И что «слава Богу,

эта земля достаточно полита русской кровью».

Почему «слава Богу»?

При этом в Бога она не верит, хоть в детстве её тайно

крестили. При этом постоянно говорится, что предки её были

казаками и воевали в гражданскую за красных. Бабушка этим

гордится. При этом мама моего дедушки, то есть её свекровь,

была дворянкой, скрывшей своё происхождение, и бабушка

патриот много лет любила её просто как маму. И думаю, что

всё культурное как бы у неё от неё. Там всё очень сложно.

Бабушка-диссидент всегда была ко мне (как и к себе) очень

строга. Бабушка-патриот хвалила меня по любому поводу

страшно. До недоумения. Из-за этого у меня всегда была и до

сих пор ещё остаётся очень странная самооценка. С одной

стороны, я считаю, что либо всё, либо ничего, и редко

довольствуюсь средним. С другой стороны, готова легко от

всего отказаться, если уж так вышло, и прозябать ни с чем. То

есть я не буду за что-то толкаться, и это, наверно, не всегда

хорошо. С третьей – даже если я достигаю чего-то, я особо

не радуюсь. Потому что как бы, наверно, не умею ценить

поощрения и похвалу. Это всё мне кажется довольно

дешёвым. Как-то так.

Недавно я пришла к бабушке-патриоту и увидела у неё на

холодильнике магнитик со Сталиным.

Мне хотелось плакать.

Мне хотелось кричать.

Причём с матом.

Который она не переносит.

Как это возможно?

Я сказала сухо, что прошу впредь снимать это перед моим

приходом. Это было не самое умное, но мне было трудно

справиться с эмоциями.

- 48 -

Бабушка стала как-то смущаться; и защищаться; и говорить,

что это прикол. Так и говорила: «Это прикол». Повторяла. Это

она от папы слову научилась. Я сказала сухо, что ничего

прикольного здесь не вижу. Тогда она стала ещё больше

защищаться и всё вот это. «Зато была сильная страна. Нас все

боялись. Никакой коррупции. Никакого разврата. Детей не

продавали на органы, и не было педофилии. При Ельцине от

палёной водки умерло больше, чем при Сталине».

(Прекрасно!) И ещё почему-то, что подростки не нюхали

«Момент» по подъездам и не кололись. Хотя я не думаю, что

бабушка за свою жизнь как-то пересекалась хоть с одним

подростком, нюхающим «Момент». Я, например, не

пересекалась.

И я сижу в её чистенькой одинокой кухне над котлетами и

думаю: «Маразм это или не маразм?». Отвечать мне на это

всё или, в конце концов, я за свободу мысли. И она как бы

взрослый уважаемый человек, который прожил, и в том числе

и при Сталине, и видел войну, про которую я читала. И всё

это.

Как она прожила? Я смотрю на неё, я помню её почти

молодой ещё – всего на 20, ну там на 25 лет старше, чем я

сейчас. Я помню, как рисовала её лет в пять и считала, что

она намного красивее, чем бабушка-диссидент, потому что у

неё волосы длинные – типа каре – и ещё не седеющие. Я

смотрю на её морщины. Она предлагает соленья. По три раза

каждое. Всегда! Я привычно отказываюсь. Как она жила? Она

работала в НИИ – приходилось ей подписывать коллективные

письма, делать всё это? Подлости? Это были уже другие годы,

но всё равно. Считалось, что она любит литературу – как она

реагировала, ну там на процесс Синявского и Даниэля?

Смешной вопрос. Папа мог по возрасту попасть в

Афганистан, если бы не поступил. Что она думала об

Афгане? Не замечала, как и все? Я ем котлеты.

Бабушка-патриот часто рассказывает, что ей ещё с молодости

снится Пушкин. И говорит это с таким лицом, по которому

- 49 -

ясно видно, что у них там бурый роман.

 

А вообще-то я была благодарна бы, если б мама однажды

написала, почему она выбрала моего отца. Но она не

написала. Это большая загадка. Только бабушка-диссидент,

которая его очень не любила, говорила мне, что он как-то так

долго и упорно её добивался, что она в итоге.

Маленький семейный миф.

Из которого косвенно можно заключить, что мама не очень-то

любила своего мужа.

Это меня очень огорчает.

Не из-за папы, а из-за мамы, конечно.

К сожалению, она не написала мне ни о какой своей любви.

Она вообще, похоже, старалась писать только о том, что, как

её кажется, будет для меня полезным. А это как раз именно и

не то. Я одно время всё пыталась вычитать между строк. Но

от этого только усугублялось чувство, что я её вообще не

знаю. Интересно, если бы она была жива, знала бы я её

больше? Одно время я пыталась расспрашивать бабушку. Но

это самое бессмысленное. Что она может знать о Насте? Что

она реально знает обо мне? А что бы мама обо мне знала?

Так вот, отец. Я помню вроде, конечно, что он был в

молодости довольно ничего, классный. Но он из тех людей,

которые свой репертуар шуток мало обновляют за двадцать

пять лет. Интересно, насколько мама успела это понять? Они

прожили вместе шесть лет, шесть с половиной. Интересно,

расстались они или нет бы, если б она не умерла?

Беда в том, что он ей изменял. Вернее даже беда в том, что он

мне рассказал об этом. Этого, мне кажется, не надо было

делать. Честно, без этой информации я бы спокойно прожила.

Да. Но папа такой человек, который. В общем, если ему чего

то захочется, то его уже не остановишь.

Настя не знала.

Он рассказал мне это, когда мне было 14, и у меня была такая

- 50 -

что-то вроде первая любовь – я говорила уже – очень

невинная с юношей, который учился уже на первом курсе, но

был в некоторых отношениях, по-моему, чище, чем я. Папа

как бы волновался за меня – ну, в смысле, когда вспоминал,

что у меня такая ситуация – и решил поговорить со мной как

отец с дочерью. О мужчинах. В общем, мысль разговора

сводилась к тому, что мужчина, если он здоров, хочет

поиметь всё, что движется. Почему-то это дурацкое слово. А

если это не так, то мужчина нездоров. И если парень, с

которым я встречаюсь, не хочет меня поиметь, значит, я

выбрала какую-то соплю, и папа моего выбора не одобряет. А

если он, кабель, хочет меня поиметь, то в таком случае пусть

пеняет на себя, и папа ему этого ни в коем случае не

позволит. Ну, это если резюмировать. Мне 14 лет.

Я с тех пор обсуждала этот вопрос с несколькими друзьями –

уже во взрослом состоянии; и вообще много ему посвятила

времени. И я уверена, что это не так. Что это очень

индивидуально, и есть вполне здоровые и нормальные как бы

мужчины, которые о-о-очень избирательны. И есть даже

искренне моногамные мужчины. Их немого, но они есть. По

крайней мере, моногамные в период, когда они влюблены.

Короче, я считаю, что мужчины не более развратны там и всё

такое, чем женщины. И всё не так плохо.

Но это я уже потом разобралась. А в тот момент это всё меня

страшно-страшно травмировало. Просто лет на десять. Да

какой там? Больше.

Вообще-то это разрушило мой брак. (Чёрт, какая-то газетная

формулировка.)

Потому что всё было очень убедительно. Потому что мне

нечем было опровергнуть. Он ведь говорил как бы про

вопросы скрытых желаний мужчин, и он был мужчиной. А на

всё, что я ему могла ответить, он возражал, что я наивная

девочка. То есть это был неравный бой. И он очень

кочегарился. И его уже несло. Он очень вошёл в образ

доминантного самца, и всё время говорил это своё «поиметь».

- 51 -

И тут во мне что-то щёлкнуло, и я спросила его – прежде чем

подумать, хочу ли я это знать – было ли с ним так, когда он

любил маму? И когда он как-то так долго и упорно её

добивался. И когда они были семьёй. А ему уже некуда было

отступать, потому что здесь выбор такой: или ты выйдешь из

образа доминантного самца, или тебя возненавидит твоя дочь.

Ему было некуда отступать. Он сказал:

«Конечно».

И посмотрел мне в глаза.

В них, вероятно, было что-то такое страшное. И дальше он

уже, он наверно, я так думаю, он защищался. И ещё, может

быть, защищал меня. От мужчин. От всех мужчин, которые

могли бы захотеть «поиметь» меня за мою долгую жизнь.

Вероятно, ему стало страшно. Если он сам так относился, он,

наверно, и правда думал, что так относятся все. Все

мужчины. Все-мужчины-одинаковые. И тут – в первый раз, и,

возможно, в единственный – он посмотрел на женщину,

которую всё-таки по мере сил любил, на свою

четырнадцатилетнюю дочь, и у него мелькнула мысль:

«Каково это?». Каково это, когда на твоей дочери женятся, ни

на секунду не сомневаясь, что будут продолжать иметь

других? Каково это, когда с твоей дочерью пьют чай у неё

дома, как жених, а потом заходят в общагу и имеют кого-то

другого? Какого это, когда к твоей дочери заходят ночью в

общагу от невесты, и имеют твою дочь, потому что невесту

пока нельзя? Каково это, когда твою дочь имеют где-нибудь

на вечеринке просто чтобы не упускать случая? Каково это,

когда твою дочь и её анатомию, и то, как её имели,

обсуждают с друзьями за пивом? Каково это, когда с твоей

дочери снимают лифчик и немного разочаровываются, потому

что думали, что грудь побольше? Каково это, когда твоя дочь

приедается? Каково? Каково? Каково?

Всё то, что он делал в своей жизни с женщинами, вдруг на

миг представилось ему как бы с обратной стороны. И он

захотел предупредить меня. Захотел защитить. Так я думаю.

- 52 -

Так я написала бы об этом.

И он сказал:

«Более того, когда я жил с твоей мамой, я себе не отказывал в

других женщинах».

Он сказал это именно так, по-книжному. Как будто

специально выбрал такую формулировку, чтобы максимально

ранить, максимально меня как бы всё. Я уверена, в этот

момент он ненавидел всех мужчин, которые могли бы ко мне

прикоснуться. И он хотел, чтобы я тоже ненавидела.

Не то что бы он этого добился.

Но это чувство.

Что как бы никаких гарантий.

И что вот Настя. Настя, которая пишет мне все эти письма,

даёт советы, а она, оказывается, жила с человеком, который

ей изменял. И не знала. Я точно вычислила по письмам, что

она не знала. А вот мне 14 лет, и я знаю. И как мне теперь?

И даже дело не в этом.

Дело в том, что я теперь не могла верить. И меня это не

волновало с теми, кого я не любила. Но только с теми, кого я

не любила. Или с теми, кто мне был недоступен. Ну, не был

моим. Эта была, в каком-то смысле, бомба замедленного

действия.

Надо ли говорить, что где-то годам к 20 я уже дико устала. Я

очень хотела, наконец, полюбить взаимно, сильно и

максимально надолго. А этого всё не было. Всё не было, не

было и не было. Мне казалось, что это как раз и будет весь

смысл. Потому что что было в моей жизни? В смысле

дорогого. Были прекрасные друзья, были бабушки, был

красивый центр Краснодара, море в трёхстах километрах.

«Абрау Дюрсо»; «Мезмай», «Архыз», «Лаганаки». И всегда

любовь. Но всегда мучительная. Да, и лучшее, что я делала –

это, мне тогда казалось, стихи. И в них как бы тоже вот эта

вся мучительность и ожидание любви.

Короче, к тому моменту, как я встретила Мишу, я уже была

вся просто наэлектризована желанием любви. Он про меня

- 53 -

написал так, как никто никогда не напишет. Он написал про

меня: «она как в арбалете клавесинная струна». «В арбалете

клавесинная струна». Всё. После этого можно никаких цветов

не дарить, никаких усилий уже не предпринимать. Прямо в

сердце. Миша – это та самая любовь. Как бы точка.

И я тогда написала маме первое и единственное письмо. Мой

ответ. Написала, что она не зря так хотела, чтоб я была

счастлива – я счастлива.

Мне казалось, я всё поняла.

Больше не будет ни этих депрессий, ни боли, ничего.

Мама, всё получилось!

Его зовут Миша, мама!

Настя, его зовут Миша.

И, кстати, я рожу ему ребёнка.

Я не буду долго об этом рассказывать. Он доучивался в

Ростове, сам был из Воронежа, его занесло в Краснодар на

какой-то фестиваль, мы познакомились, взрыв, он доучился,

переехал ко мне. Всё. Такая у него была дорога на юг. Он стал

моим мужем. Я вышла замуж в том же возрасте, что моя

мама. Смешно. Он стал моим мужем.

И как бы у нас всё очень хорошо.

Но я схожу с ума.

Вот это вот, что было десять лет назад с папой, о чём он

рассказал, о чём я почти не думала. Вот это всё. И, главное,

слепая вера. То есть эта уверенность абсолютная, что так и

есть. Что он, Миша, как и все мужчины, так устроен, что не

может не хотеть других женщин. Постоянно. Постоянный ад.

И как бы в этот момент я даже поняла, почему раньше у меня

вся любовь была такая, что не может реализоваться. Ну,

реально: это организм сам себя защищал. От этого ада. От

худшего.

То есть я даже верила, что он не будет их трахать – по

крайней мере, пока. Но он точно их хочет – и от этого я

готова просто умереть. Я ревновала его ко всему. К

персонажам из мультиков ревновала. Из компьютерных игр.

- 54 -

Сначала молча, кричала по ночам, потом призналась. Но что

можно было поделать? Если никакие его слова не могли меня

убедить. Он же не мой папа, он же не скажет мне вот так в

лицо: «Да, я хочу всё, что движется, поиметь». Он же щадит

мои чувства. Когда он говорил мне: «Нет, я хочу только тебя,

потому что я люблю тебя», мне казалось, что он щадит мои

чувства. Нет, я даже уговаривала себя, что это не так, я изо

всех сил уговаривала. Я очень хотела поверить. Я ненавидела

себя. Но нет. Не получилось.

И это был, конечно, крах.

То есть я, в общем, к разному привыкла, но это было

низвержение с вершины.

Это идиотизм. Да, это идиотизм. Мы боролись. Но что-то

надломилось, и мы не справились. И это наматывалось,

наматывалось. И как бы это чувство, что мы друг друга

мучаем. Которое ещё умножается само на себя от того, что

мы друг друга очень чувствуем. И я чувствую, как ему больно

от того, что он чувствует, что мне больно из-за того, что я

чувствую, что ему больно.

И вот это всё.

И, в общем.

Думаю, что если бы мы не расстались, это бы вообще не

знаю, к чему бы привело.

При чём сейчас – я же говорю – я с этим справилась. То есть

понадобилось – сколько – шесть лет. То есть три года нашего

брака и ещё почти три. Сейчас бы этого не было всего, я бы

нормально.

Но как бы уже всё.

Папа не виноват, он такой человек просто.

И я давно его не ненавижу.

Но лучше бы он этого не делал.

Лучше бы он этого не делал.

 

Самоубийство, конечно, очень помогает. Помогало много раз.

- 55 -

Когда становится совсем, ты думаешь: хорошо. Через год я

разрешу себе умереть. Сейчас – категорически, а через год,

если захочется, – ок. Год-то можно вытерпеть – соберись,

тряпка. Как говорит один мой друг. И как-то становится так.

Веселишься. Но только условие: вот ровно в этот самый день

через год. Если в этот день будет хотеться. У тебя будет 24

часа. Такая игра. Именно игра, конечно, но она как бы

избавляет от безвыходности. Нет, реально, это такая прямо

дверь «Запасной выход». Ты пляшешь на своей вечеринке, но

знаешь боковым зрением, что она есть. Может, даже она на

замке, но если очень прижмёт, ты всегда сможешь её

выломать. А уж тем более, голову себе об неё разбить.

 

Но вообще я жду, когда умрут бабушки.

 

Потому что, если честно, я им, конечно, такой свиньи не

подложу. Особенно диссиденту.

Исключено. Исключено.

Один раз они у меня спросили – то есть одна в присутствии

другой: «Чего ты ждёшь?»

«Чего ты ждёшь?»

«Почему не заводишь семью. Рожать давно пора. Чего ты

ждёшь?».

Я испугалась. Прямо сердце заколотилось. Потому что ответ

был – один из ответов – нет, действительно ответ был:

«Вашей смерти».

«Вашей смерти».

Фак.

Господи.

Я даже отшутиться не смогла.

Просто молчала.

Я их очень люблю.

 

А они ждут правнуков.

 

- 56 -

Но родить ребёнка! Ну, как это? Ну, как это? То есть, наверно,

это счастье. Наверно, это наполняет смыслом. Даже

гормонально как-то. Наверно, это фантастический опыт и

вообще лучшее, что может с тобой случиться. Я не беру это

под сомнение.

Но это же всё для себя.

Для того, чтобы в моей жизни появился смысл. Для этого

создавать нового человека. Обрекать на всё это.

Ну, как это?

Ну, блин!

Ну, какое у меня на это право?

Я так не смогу.

 

Поэтому такая как бы жизнь. Она нормальная, но она до

поры до времени.

Я жду.

Я молчу.

А друзья. Может быть, если б не смерть Макивары, я бы

больше переживала из-за того, что почувствуют друзья. Но

сейчас я просто знаю, как это всё. Это шок, это горе, да, это

память. Но все как бы становятся ближе. Это повод

встретиться, в сущности. Повод обняться. Повод выпить.

Повод сказать: «А помнишь?». И потом. Все мы достаточно

циничные и нахватавшиеся разной философии люди, слава

богу. Вот говорят: ничего нет ценнее жизни. И как бы как

аксиома. Но разве это так? Есть много вещей ценнее жизни.

Ну, может, не много, но какие-то есть. То есть её длины. То

есть своей, конечно. Раньше честь была ценнее жизни. Ну,

для дворян. Для мужчин. А, да, для девушек тоже. Для кого-то

вон счастье своего ребёнка ценнее жизни. Но это, конечно,

дикая наивность. Вообще мне сейчас кажется, что я взрослее

Насти лет на. Ладно.

Миша, конечно, ещё.

Для Миши это будет удар, будет больно. Но у него уже есть

другая семья. У него жена беременная. И потом. Это же не

- 57 -

сейчас. Это ещё не сейчас. Я жду. Ладно.

Ладно. Пора заканчивать всё это. Пора открыть.

 

 

«Моя дорогая девочка!

Ну, вот тебе и двадцать восемь лет. Каждое моё письмо

поздравительное. Поздравляю тебя и сегодня. Сегодня мы

попрощаемся. Кстати, тебя приводили ко мне, и ты опять

спрашивала, что с моими волосиками. Скоро я попрошу,

чтобы тебя больше не приводили. Хочу, чтобы ты запомнила

меня всё-таки красивой.

Я стараюсь быть спокойной. Я так много рассказала тебе в

этих письмах. Мне кажется, ты так хорошо меня знаешь! Я,

как всегда, желаю тебе быть счастливой-счастливой. Чтобы у

тебя было всё, чего не было у меня.

Я почему-то уверена, что у тебя всё хорошо. Всё-таки я взяла

на себя много страданий. Мне самой не верится, что я это

пишу. Но когда ты в таком положении, как я, поневоле

впадаешь в какой-то мистицизм. Мне хочется верить, что

своими страданиями я освободила тебя от чего-то.

Я раньше не понимала, как это моя мама всегда говорила:

«Лишь бы у тебя всё было хорошо». А теперь понимаю.

Лишь бы у тебя всё было хорошо. Наверно, бабушка сейчас

так говорит тебе. Но я уверена, что всё так и есть. Ты же у

меня красавица и умница. Знаешь, когда решила, что выйду

замуж за твоего папу, это было одной из серьёзных причин. Я

уже писала тебе о том, как важно выбирать отца для своего

ребёнка. Когда я выбирала папу, я думала о тебе. И тебе

действительно передались его гены. Это уже сейчас видно.

Даже по форме ногтей. И по тому, что ты такая же волевая,

как он. То есть пока это выливается, в основном, в

упрямость… Но я уверена, что ты многого добьёшься в

жизни.

Олечка, я никогда не писала тебе, но я очень хотела бы, чтобы

- 58 -

ты назвала моим именем дочку. Может быть, ты и так уже это

сделала? А если нет, может, подумаешь ещё об одной? Ты же

ещё молодая. Я всегда хотела трёх детей. Но что поделать?

Надеюсь, что внуков у меня будет не меньше трёх.

Расскажи им обо мне. Я так глупо улыбаюсь, чтобы не

плакать. Мои соседки по палате говорят, что я очень часто

улыбаюсь, когда пишу тебе. И это несмотря на боли. И

знаешь? Одна из них даже переняла эту идею. Я даже

поначалу несколько ревниво к этому отнеслась, но теперь

радуюсь. Она теперь пишет своему мужу.

А для меня всегда было самое главное – ты.

Знаешь, Олечка, я никогда не писала тебе об этом, но вот

признаюсь тебе напоследок. Я с детства ужасно боялась

смерти. Когда была маленькая, очень сильно плакала,

представляя, что когда-нибудь умру. Это такое ужасное

чувство. Надеюсь, что ты тебя не мучило ничего подобное.

Да, я боюсь умирать. Ты взрослая, и я могу сказать тебе об

этом. Но я не представляю, как я пережила бы этот страх,

если бы у меня не было тебя. Ты же моё продолжение!

Обещай мне, что будешь жить долго-долго. Мы же все

продолжаемся в детях. Пока ты живёшь, я тоже живу. Пока ты

живёшь, я тоже живу. Всегда помни об этом. Береги себя. С

днём рождения, доченька!

Твоя навсегда, мама».

 

Настя, Настя, Настя.

Настя, Настя, Настя.

Настя, Настя, Настя.

Ты меня убиваешь, конечно.

Я не знаю, получится ли у меня.

Я не могу тебе ничего обещать. Вот уж точно.

Если дочь будет, назову.

Я написала эти письма своей дочери. Человеку. Не знаю,

будет ли он, но письма есть. Мы продолжаемся не только в

детях, Настя. Есть и другие способы. Настя, я написала такие

- 59 -

письма, какие хотела бы получить от своей мамы. Письма о

том, чем была и что есть моя жизнь. И что я. Может, я буду

бороться. Может, в гримерной сотру пот спонжиком и выйду

через «Запасной выход». Я постараюсь только одно: ничего

не требовать.

Ничего не требовать.

Ничего не требовать.

Настя, Настя, Настя.

 

 

 

2016 г.

 

- 60 -

 

Ася Волошина

- 61 -

 

Аглая Юрьева

Санкт-Петербург

smiga58@list.ru

 

 

МЫ БУДЕМ ЖИТЬ

Драма в 2-х действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Вера, 19 лет

Лида, ее сестра, 11 лет

Миша, 19 лет

Нюра, соседка Веры и Лиды, 26-28 лет

Тетя Лиза, управдом, 35-38 лет

Капитан, 27 лет

Женщины-оборонщицы:

1-ая

2-ая (самая молодая из всех)

3-ья

4-ая

Бригадирша

 

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Ленинград, блокадный январь 1942 года.

Комната в коммунальной квартире. Окна, как и положено,

завешены одеялами. Около стены – оттоманка, на которой

накиданы одеяла и пальто. Недалеко от нее, почти по центру

топится буржуйка, на которой стоит чайник. Около печки на

низенькой табуретке сидит Лида в шерстяном или старом

пуховом платке, концы которого перепоясывают худенькое

тельце, и в валенках. Девочка раскладывает на плиточную

часть буржуйки маленькие кусочки хлеба, сушит.

В квартиру входит Вера – замерзшая, с газетным свертком

под мышкой. Останавливается у дверного косяка, снимает

галоши с валенок и оставляет их у двери. Не раздеваясь,

- 62 -

входит в комнату. Лида вопросительно смотрит на сестру.

Вера. Не обменяла. (Кладет сверток на стоящую у дверей

тумбочку, снимает газету. В свертке лакированные туфли

лодочки).

Лида. Потому что еще зима.

Вера. Но мамино крепдешиновое платье ведь обменяла.

Лида. На шрот. Терпеть не могу, до чего противный, черный.

Вера. Противный. Но, говорят, питательный. (Медленно

развязывает платок). Как мороз начал из меня выходить.

Лида. Не трясись, иди сядь сюда... А туфли весной с руками

и ногами оторвут.

Вера. Это у меня чуть ноги не оторвались от холода. Нет,

лучше валенок сейчас ничего нет. Хорошо, что у Пани

валенки остались. (Начинает потихоньку расстегивать пальто,

подходит к буржуйке.) А до весны кто еще доживет….

Лида. Вера, не говори так. Мы доживем. Я знаю.

Вера. Ох, Лидуша…

Лида. А сегодня на детскую еще и крУпы отоваривали….

(Подходит к столу, который вплотную стоит перед окном,

берет маленькую мисочку, показывает.) Горох.

Вера (грея руки у буржуйки). Замечательно. Можно сварить

гороховый суп… Или лучше кашу.

Лида. Конечно, кашу. Но совсем не замечательно. Горох

привару никакого не дает.

Вера. Чего не дает?

Лида. При варке не увеличивается. То ли дело пшено.

Вера. Но все равно хорошо… Не отогреться….

Лида. Чайник закипает. Сейчас изнутри отогреешься.

(Снимает чайник и разливает кипяток по кружкам, себе – в

эмалированную, Вере - в алюминиевую. Вера с удивлением

смотрит.)

Вера. Откуда такая кружка?

Лида. Тоже Панина. Я посмотрела, она лучше тепло держит:

изнутри греешься и снаружи. Посолить?

Вера. Посоли. (Лида солит Верин кипяток и протягивает ей

- 63 -

кружку и подсушенный ломтик). Спасибо.

Лида. А я с пальцем буду (Макает палец в солонку, потом

облизывает его, пьет кипяток, сосет сухарь).

Вера. Видела бы мама, что ты выделываешь!.. Неужели мы

одичаем, Лидуша?

Лида. Верочка, ты такая умная, а глупости говоришь! Как мы

одичаем?

Вера. Я на барахолке стояла – многого наслушалась. Люди

уже людей едят. Одна женщина рассказывала, как старика

поймали: свою жену убил и сварил. Развел огонь, в котел

положил. Мешал да приговаривал: «Ну, милая, кормил я тебя

всю жизнь, теперь ты меня корми!» А еще слышала….

Лида (закрывает уши руками). Вера, не надо-а-а!

Вера (обнимая ее). Ну, хорошо, хорошо. Успокойся. (Гладит ее

по голове). Вот еще что я думаю… ведь кому-то

понадобилось сейчас платье крепдешиновое….

Лида. Может, артистке.

Вера. Какой артистке, Лидуша! Все театры закрыты. Хотя…

говорят, Музкомедия работает. Как это так – не

представляю….

Лида. Вот видишь!.. А на фронте? На фронте же артисты

выступают? А в госпитале перед ранеными?

Вера. Хорошо… Наверное, ты права… артистке… Не помню,

рассказывала я тебе?.. Когда я первый раз пошла на барахолку

с дедушкиными часами, меня так напугал какой-то дядька.

Увидел часы, подошел, глаза выпучил. Пальцем тычет в часы

и говорит. Только говорит непонятно: «Тыто ваты тыты? Тыто

ваты тыты?» Я так испугалась, повернулась от него, а он за

мной. «Тыто ваты тыты?» Хорошо, милиционер рядом был.

Разобрал, что этот дядька, контуженный он был, спрашивал.

«Это ваши часы?» Мои, говорю я милиционеру. Вернее,

дедушкины. А дядька сразу повернулся и ушел быстро

быстро.

Лида. Может, у него такие часы были, да украли.

Вера. Может. А может, хотел напугать. Чтобы я ему часы

- 64 -

отдала.

Лида. А сегодня в очереди у кого-то карточки украли.

Вера. Горе-то какое!

Лида. Это Копченый. Я видела его около прилавка.

Вера. Что за Копченый?

Лида. А парень такой. Маленький. Нет, он конечно, не

маленький. Просто рост у него маленький. И кожа у него на

лице какая-то смуглая. Даже не смуглая, а какая-то…

печеная.

Вера. Как это «печеная»?

Лида. Ну, не знаю. Просто он Копченый. (Смеется.) Печеный

копченый.

Вера. Лидусь, ты поосмотрительней будь. А то давай я вместо

тебя буду ходить?

Лида. Нет уж. Ты лучше за водой. И барахолка. Да ты и не

знаешь нашу шпану в лицо. А я их всех знаю.

Вера. Милая ты моя сестренка! Маленькая взрослая девочка.

Мне кажется, что я без тебя пропаду. (Целует ее, гладит ей

лицо). Ой, а что это у нас за девочка чумазая?

Лида. А… это от буржуйки.

Вера. Вся в копоти (Оттирает ей щеки.). Ах ты мой

Копченый-Печеный!

Лида. Баню-то закрыли, раз трубы перебили.

Раздается стук во входную дверь.

Вера. Кто это?

Лида. Почтальон?

Вера. Зачем ей стучать? На дверях ящик.

Лида. А телеграмма?

Вера направляется из комнаты по коридору к входной двери,

открывает.

Лида (вслед). Почему не спрашиваешь, кто?

Входит тетя Лиза, управдом.

Тетя Лиза. Почему не спрашиваешь, кто?

Вера. Какая разница? Здравствуйте, тетя Лиза.

Тетя Лиза. Большая разница. Кто за чем нынче ходит по

- 65 -

домам. Вон дом напротив разбомбили, так живо нашлись

охотники до чужого. (Проходит в комнату.)

Лида. Здравствуйте, тетя Лиза.

Тетя Лиза. Здравствуй, здравствуй. (Вере). Ну что, девонька!

Завтра последняя эвакуация. Давай сестренку собирай!

Лида (почти крича). Я никуда не поеду.

Тетя Лиза (отмахиваясь). А тебя никто не спрашивает. (Вере)

Завтра отправлю ее вместе с Люськой из семнадцатой, тоже

без матери осталась. Значит так, собери ее белье, теплого

побольше, кружку, миску, ложку, метрики и карточки не

забудь.

Вера. Зачем, тетя Лиза? Мы же вместе…

Тетя Лиза. Затем, что не прожить будет на иждивенческую

карточку. Тебе нужно на работу устроиться.

Вера. Я ходила на Балтийский завод. Не взяли.

Тетя Лиза. Почему? Там даже подростки работают.

Вера. В отделе кадров сказали, что дистрофиков у них и

своих хватает.

Тетя Лиза. Ишь, какие! А где ж они нынче кормлёных

найдут? Постой-ка, поговорю я с Васей, участковым. Может,

устроим. А ты собирай Лиду. Завтра я рано за вами зайду.

Чтоб уже все готово было.

Лида. Вера, не отправляй меня. Я умру без тебя!

Тетя Лиза. И здесь, девонька, можешь скоро умереть.

Вера. Нет, тетя Лиза, спасибо. Уж… если умрем , так вместе.

Тетя Лиза (сухо, с чувствующимся недовольством). Ну, как

знаете. Думаешь, как лучше людям, а они фордыбачат.

Вера. Спасибо, тетя Лиза. Но мы останемся вместе… А про

работу поговорите, пожалуйста. Правда, я ничего не умею. Я

ж только школу в прошлом году закончила.

Тетя Лиза. Зато десятилетку! Шутка ли – десять классов. А

война быстро всему научит. Ну, ладно… Пошла я…. (В

дверях) Не забудь, завтра ночью твое дежурство по дому. Твое

и Шурино из одиннадцатой. Надо к ней зайти, посмотреть,

жива ли.

- 66 -

Лида. Жива тетя Шура! Мы сегодня в очереди стояли.

Тетя Лиза. Ну и хорошо. Ну и ладно. (Уходит, возвращается).

И вот что, девчонки, ссаки свои выносите подальше от дома,

а не под самые окна.

Вера. Мы не под самые.

Тетя Лиза. Ну и ладно. Ну и хорошо. (Вновь собирается

уходить).

Лида (повеселев). Тетя Лиза, а как там ваша Леночка? Вы ей

привет от меня передавайте.

Тетя Лиза. Сидит Леночка! Я ей все говорю: ходи, ходи. А она

сидит. (Вздыхает.) Передам привет. (Уходит, бубня «Ну вот и

ладно, ну вот и хорошо». Вера закрывает за ней дверь.)

Вера (возвращаясь). Ну вот и ладно. Ну вот и хорошо.

(Засмеялась, поймав себя на том, что повторяет слова тети

Лизы.)

Лида. Ой, Веруня, как я испугалась, что меня сейчас возьмут

и увезут куда-то.

Вера. Нет, Лидуша. Только вместе. Только вместе… Почему

семьи специалистов не вывезли за Урал? Ну, почему? Тогда

бы и мама была жива!

Лида (утешая). Перестань, не надо… Знаешь тогда какой был

бы длинный поезд, если б все с семьями поехали: ни один

паровоз не дотянул бы… А мама совсем не хотела уезжать.

Ты же знаешь, она говорила: «Где родился, там и

пригодился».

Вера. Да… Вчера был месяц, как ее не стало…

Лида. Двадцать седьмого умерла… А у Люси мама в начале

месяца. Люська почти месяц по ее карточкам хлеб получала.

Вера. Лида, что ты говоришь! Это цинично!

Лида. Это как? Плохо? Да? Плохо?

Вера. Да. Особенно для детей.

Лида. Ты же сказала, что я взрослая.

Вера. Взрослая девочка…

Лида (запихивая в топку буржуйки дощечку). Сегодня так

коптит. Доски такие гнилые – гнилушки в темноте светятся.

- 67 -

Я сначала даже испугалась. Открыла дверь в комнату – а в

углу огоньки.

Вера. Эх ты, храбрец! Гнилушек испугалась. (показывая на

тумбочку). Вот тумбочка сухая и совсем уже ни к чему.

Лида. Попробуй ее разрубить! Этажерка… так та легкая была.

Вера. Думаю, дедушкины книги…из большой комнаты нужно

принести. Он бы нас простил… У Брэма переплеты

толстые….

Лида. Нету Брэма.

Вера. Нету?

Лида. И этого… как его… Бругауза тоже нет… Только зря…

Сгорают быстро, а тепла мало. Вот стульчаки с унитазов

горят хорошо, долго.

Вера. Что? Ты сняла стульчак с унитаза?

Лида. Не с нашего же. Мы с Машкой Шустровой в

разбомбленный дом залезли. Она плинтус отдирала, а я

стульчаки… Только два успела скрутить. Потом слышим,

милиционер кричит: «Кто там ходит?! Стой, мародеры!» Мы

с Машкой пробрались с одной лестницы через квартиры на

другую. Так и вышли. Жаль, теперь дом оцепили…

Вера. Ах, вот про кого тетя Лиза, наверное, говорила, что

шастают. Лидуша, вас же могли забрать в милицию. Или –

еще хуже – застрелить.

Лида. Да ничего не застрелили. (Подходит к миске с

горохом). Эх, нелущеный, долго размокает.

Вера. А тихо сегодня что-то.

Лида. Завтра бомбить будут. В твое дежурство.

Вера. Завтра? Откуда ты знаешь?

Лида. Люська сказала: самолет прилетал. Наверное, бомбить

завтра будут.

Вера. Ты видела Люсю? Ну как она там одна?

Лида. Видела. Она меня попросила хлеб выкупить. На завтра

и на послезавтра. Но на послезавтра не дали… А знаешь, как

она ходит? Вот такой раскорякой. (Ставит ноги на ширине

плеч, наклоняется, упирается ладонями выше колен, идет

- 68 -

боком мелкими шашками. Шажок и стон «А-а-а», шажок и

стон «А-а-а!»)

Вера. Бедная Люся! Это цинга. Как же ее эвакуировать

такую? (Подходит к окну, чуточку сдвигает одеяло.)

Лида. Не трогай!

Вера. Я в щелочку, я не нарушу светомаскировку.

Лида. В щелочку! Знаешь, как дует из щелочки?! И чего там

смотреть?

Вера. А я когда шла, видела, какой-то военный стоял у

разбитого дома.

Лида. Так это постовой.

Вера. Нет, не постовой. Вот его уже и нет.

Стук во входную дверь.

Тетя Лиза опять, что ли? (Идет открывать.)

Лида (вслед). Спроси, кто.

Вера открыла дверь. На пороге стоит высокий худой военный

в шинели, с вещмешком.

Вера. Вам кого?

Военный. Здравствуйте! Вы меня не узнаете? (Снимает

ушанку.)

Вера вглядывается, узнает, охает.

Вера. Теперь узнаю. Проходите, проходите, пожалуйста.

(Ведет его в комнату.) Лида, смотри! Узнаешь? Это же… это

же…

Военный (подсказывая). Миша.

Вера. Это Миша из дома напротив.

Лида. Был дом…

Вера (укоризненно). Лида!

Лида (глядя на Мишу). А… узнала! Музыкант! С папочкой

ходил по двору, форсил.

Миша (смущенно). Да какой музыкант! Я в хоре пел.

Вера. Садитесь, Миша! Вы с фронта?

Миша (расстегивает шинель, садится на маленький диванчик

с другой стороны буржуйки.) Нет, я из госпиталя.

Вера. Вы были ранены?

- 69 -

Миша. Нет, нет. Я еще не был на фронте. В декабре повестка

пришла. Мне и Юре Павлову, из нашего класса. Пришли мы с

Юрой на медкомиссию. Стоим перед врачом - два дистрофика

на цинготных ногах. Врач посмотрел на нас и сказал: «Как

таких на фронт? Давайте-ка, ребятки, сначала мы вас

полечим». Почти месяц мы там, в госпитале, с Юрой

пробыли. А завтра в шесть тридцать согласно

мобпредписанию… Хотел с мамой проститься, а тут… Даже

не знаю, где искать. Она ко мне в госпиталь приходила,

сказала, что на работу устроилась на завод какой-то

номерной. А вы ничего не знаете, что с жильцами из нашего

дома стало?

Вера отрицательно мотает головой.

А ты, Лида, не видела?

Лида медлит, потом качает головой.

Вера. Дом почти пустой стоял. Если мама работала, значит,

она могла и ночевать на заводе. Вон у нас соседка Нюра

очень редко дома появляется. Так на заводе и живут. Вы не

расстраивайтесь… Найдется ваша мама. (Трогает рукой

чайник.) Попейте кипяточку, согрейтесь. Вот соль, макайте,

пожалуйста. У нас сегодня пир: на Лидину карточку еще и

горох выдали!

Лида (мрачно). Горох привару не дает.

Вера. Лида, ну как тебе не стыдно! Миша завтра уезжает на

фронт!

Миша. Подождите. (Достает из вещмешка жестяную

коробочку.) Вот, здесь каша. Из госпиталя прихватил для

мамы. Ее только разогреть нужно. (Ставит кашу на

буржуйку.)

Вера. Ну, зачем вы, Миша. Сами съедите. Когда еще на

довольствие поставят.

Миша. Ничего. Нас в госпитале откормили. (Открывает

жестянку.) Ешьте! Ешьте, пожалуйста, не стесняйтесь. И вот

еще (Достает кусок хлеба и тоже выкладывает на верх печки).

Вера. Давайте всё же вместе. Я сейчас. (Подходит к буфету и

- 70 -

достает ложки. Мише – столовую, а себе и Лиде – чайные.)

Вот. Будем тогда по очереди. (Миша, смущаясь, тянется к

чайной, но Вера отдает ему столовую.)

Лида. Кто первый?

Миша. Ну, конечно, ты.

Лида, Вера и Миша по очереди зачерпывают кашу из

жестянки. Получилось два раза по кругу.

Лида (Сребет ложкой по стенкам жестянки, потом засовывает

палец в жестянку, собирает со стен прилипшие крупинки и

отправляет палец в рот.) Вкусная. Да! Вот пшено дает

приварок!

Миша. А хлеб давайте разрежем. (Достает ножик, но Вера

закрывает кусок рукой.)

Вера. Хлеб лучше сначала посушить.

Миша, пожав плечами, убирает ножик.

Миша. А вы одни живете?

Вера. Да, маму похоронили в декабре, перед самым Новым

годом.

Миша. Когда-то Новый год был самым веселым праздником.

У нас всегда была елка под потолок. А игрушки мы с мамой

мастерили сами…

Вера. А где работала ваша мама до войны?

Миша. Да в нашем Красном уголке на курсах ликбеза

преподавала.

Вера. Ой, так туда наша Паня ходила.

Миша. Паня?

Вера. Она меня нянчила, потом Лидушу, а потом так и жила

с нами.

Лида. Она курсы закончила, так ее наградили Горьким.

Миша. Как?

Лида. Книжку «Мать» подарили. Паня гордая ходила. А

читать не стала. Сказал, что буковки мелкие. (Смеется.)

Миша. А где она? Тоже...?

Лида. Она в мае к родным под Смоленск засобиралась.

Говорила, помру, не повидавшись. Вот уехала… А как там

- 71 -

теперь под Смоленском…кто знает

Миша. Тяжело.

Вера. Как странно! Мы жили в одном дворе, виделись часто, а

даже не знали, как зовут друг друга.

Миша. Я знал, что вы Вера. И сегодня сразу узнал, как

только вы во двор вошли.

Только сразу зайти к вам не решался.

Вера. Но хорошо, что решились.

Лида. Вы как хотите, а я спать ложусь. С утра за хлебом.

Спокойной ночи.

Вера. Ложись, Лидуша, спокойной ночи. (Мише) У нас на

Лиде все держится. Я без нее пропаду.

Лида. Почему «без нее»? Мы же будем вместе!

Вера. Вместе, вместе. (Целует ее, помогает развязать концы

платка. Лида укладывается спать на оттоманку , сняв только

платок и валенки. Вера укутывает ее с головой одеялом и

поверх - пальто.)

Миша. Вам тоже пора спать. А мне пора идти.

Вера. Куда же вы пойдете? Ночь на дворе. Посидите у нас.

Миша. Пока доберусь, как раз и будет шесть тридцать.

Согласно мобпредписанию. Спасибо вам, Вера.

Вера. Не за что…

Миша. Вот что, Вера… Дом наш разбит, туда уже мама не

вернется … если жива, конечно. Можно, я вам напишу…

вдруг узнаете чего… ну и вообще…

Вера. Конечно, напишите, Миша. Я отвечу. И попрошу тетю

Лизу узнать. Она вашего управдома наверняка знает.

Миша. Спасибо. Я рад, что повидал вас … с Лидочкой.

(Встает, надевает шинель. Когда он поворачивается спиной,

Вера незаметно опускает ему в карман шинели его кусок

хлеба.) Ну вот, рядовой Гусев готов!

Вера. Гусев. А мы – Соколовы… До свидания, Миша.

Миша идет к дверям и вдруг резко поворачивается.

Миша. Вера! Я должен вам сказать… потому что у меня

потому что мне некому больше это сказать, а вы меня на

- 72 -

фронт провожаете ….Я…я…мне страшно идти на войну.

(Садится на соседскую галошницу под Нюриной вешалкой).

Вот Юре – тому не страшно… А мне страшно, Вера… Вот

Лидочка, маленькая совсем девочка, а не боится… Вы теперь

презирать меня, наверное, станете, что я трус, но я должен

был вам это сказать, потому что… потому что…

Вера (садится рядом, берет его под руку). Знаете, Миша, я

сегодня домой возвращалась через клубную площадь. Там

дорожка протоптана среди сугробов. Иду я, а навстречу мне

женщина идет, еле-еле идет. Мы уже почти поравнялись, и

вдруг она пошатнулась и прямо в сугроб осела. Я было к ней

двинулась помочь, а потом вдруг остановилась. Мне страшно

стало: как же я ее подниму-то, я же свои силы потрачу на

неё, а самой не дойти будет. А она так руку ко мне еле

заметно протягивает и губами «Помоги…Помоги…». Или

мне только показалась… А я, Миша, голову опустила и мимо

прошла…О Лидочке подумала, которая меня ждет. А ведь и

эту женщину кто-то ждал…ждет… Страх – это не самое

страшное, Миша… Вот как по-дурацки сказала. Вот если от

страха на подлость человек способен, вот тогда… А Лидочке

тоже страшно, когда обстрел начинается. Знали бы вы, что с

нею делается. Станет между дверных косяков, губы закушены

синящие, к груди документы и карточки прижимает, вся

трясется, слезы крупнее гороха и тоненько так стонет:

«Мамочка, ой, мамочка!»… И Юре, наверное, тоже

страшно…будет. Главное, Миша, чтобы не подлость, чтобы не

подлость…

Миша (обнимает ее, целует в щеку). Спасибо вам, Вера..

спасибо. (Поднимается) До свидания, Вера.

Вера (поднимается). До свидания, Миша.

Миша. Мы ведь говорим «до свидания». Значит, свидимся.

Вера. Свидимся, Миша. Лидочка бы сказала: «Обязательно

свидимся. Я знаю».

Провожает его, закрывает входную дверь и возвращается в

комнату. Подходит к завешенному окну, находит щелочку,

- 73 -

стоит и смотрит.

 

Раннее утро. Но все равно темно. В квартиру входит Нюра – в

тулупе, рабочих ватных штанах, на ногах у нее пимы, на

голове платок поверх бархатной шляпки. Нюра расстегивает

тулуп, развязывает платок, садится на галошницу. Стаскивает

с ноги пим и начинает что-то искать в галошнице.

Заглядывает за нее, но искомое не находится. Подходит к

двери сестер и стучит в дверь снятым пимом. Сестры от

стука просыпаются, Вера вылезает из-под одеял, поеживаясь

от холода, открывает дверь.

Вера. Что случилось?

Нюра. Это я тебя хочу спросить, что случилось? Куда девала

мои меховые ботики, а? Небось на барахолку снесла? (Видит,

на тумбочки Верины туфли). Ну, конечно, свои-то «лакиши»

жалко. Ну-ка, говори, снесла на барахолку, снесла?! Надо же:

с воровками живу, оказалось!

Вера. Что ты такое говоришь, Нюра! Как ты могла подумать?

Нюра. А чего тут думать-то? Свое проели - за чужое

принялись. Оно и понятно: ботики меховые, только-только

перед войной куплены, признавайся, за сколько обменяла.

Поделись хлебушком-то! (Наступает агрессивно на Веру.)

Во время диалога Лида, выбравшись из-под одеял, сидит на

краю оттоманки, насупившись и сжав кулачки. Как только

Нюра делает шаг к Вере, хватает алюминиевую кружку и

запускает ее в обидчицу. Кружка ударяется о дверной косяк.

Лида. Пошла отсюда! Сама ты воровка! Ты у меня все время

стружки на растопку тыришь. Не брали мы. Не нужны нам

твои сраные боты. Проваливай.

Нюра. Ах, дрянь малолетняя! Отродье инженерское! (Уходит,

грозя) Вот участковый разберется, сраные боты или не

сраные! И управдом пусть отсюда вас выписывает!

Вера в слезах возвращается, садится рядом, Лида обнимает

ее, утешает.

Лида. Не надо, Верунь, не надо.

- 74 -

Вера. Ну ты только подумай, Лидочка! Мы в воровки попали.

Мы же столько лет жили вместе. И ничего, ничего ни у кого

не пропадало. И комнаты никогда не закрывали на ключ.

Лида. Это мы не закрывали, а Нюрка всегда закрывала… Не

плачь, ну, Верунь, ну, не плачь… врет она все.

Вера. Но ведь куда-то делись ее проклятые боты.

Лида. Да никуда они не делись! Они в кухне на плите стоят.

Она думала, я плиту буду разжигать, так боты хотела погреть.

Умная какая! Стану я ее боты греть! А увидела, что я мешок

со стружками убрала, сама-то не стала топить. А потом на

работу ушла на неделю и забыла.

Вера. А чего ж ты ей не сказала?

Лида. Пусть сама ищет свои дурацкие боты!.. А ты знаешь,

Верунь, у нее шоколад есть.

Вера. Шоколад? Да ты что!

Лида. Правда-правда. Я проходила мимо и слышала, как она

шуршала оберткой, а потом вышла в кухню, а у нее губы в

шоколаде.

Вера. Ну, угостил кто-то из фронтовиков.

Лида. А им шоколад дают?

Вера. Говорят, что дают.

Лида. Ух ты! Взрослым шоколад дают. А еще у Нюры вся

комната бочками с селедкой заставлена.

Вера. Лидуш, ну что ты выдумываешь-то!

Лида. И ничего я не выдумываю. Она кости выносила с

селедочными головами. А я ей говорю: « Нюр, не выбрасывай,

а. Дай я обсосу».

Вера. А она что?

Лида. А она: «Что ты! Головы и кости ядовитые». И в печке

их сожгла. Чтобы я не достала! Вер, разве кости у селедки

ядовитые?

Вера. Нет. Не знаю…

Лида. Да просто она жадная. Знаешь, как про нее наша Паня

говорила: «Посерет и посмотрит, нельзя ли взять на квас».

Вера. Что? (Фыркает от смеха.)

- 75 -

Лида. Ага.

Вера. Лида, ну ты и нахваталась слов! Как нехорошо, ты же

девочка!

Лида. Взрослая девочка.

Вера. И взрослым девочкам нельзя так говорить. Ну что?

Подъем?

Лида. Ага, пойду очередь занимать. А что, музыкант ушел?

Вера Еще вчера. А я пойду к тете Лизе насчет работы.

Лида. И Люське помоги спуститься. А то она - «а-а-а» - не

спустится сама.

Вера. Хорошо. Только позавтракаем. (Наливает из бидона

воду в чайник, растапливает буржуйку). А где твой кусочек,

Лидуш?

Лида. Нету. Я вчера все съела.

Вера. Ну какая же ты неосмотрительная, Лидуша. Мама как

учила: оставляйте кусочек на утро.

Лида. Ну как же на утро? А если ночью обстрел? Хлеб, что

ли, останется?

Вера (смеется). Лидуш, ты же говорила, нас не убьют.

Лида. Конечно, не убьют. Но в дом может ведь попасть

снаряд, вот прямо в мой хлеб. Может ведь, а? Вот так вот –

ра-а-аз! – и нет моего кусочка. А вот про горох-то я и забыла

вчера с вашими разговорами, а он за ночь замерз в чашке.

(Подходит, берет чашку). Точно, замерз. И уменьшился.

Наверное, от холода.

Вера. Ой, Лидуша, прости, пожалуйста…. Это все я…Я когда

Мишу проводила, стояла у окна и долго думала… О нас с

тобой думала. И о папе. И незаметно по горошинке в рот

тащила…Вот ведь что наделала!

Лида. Теперь уже варить нечего!

Лида смеется, выковыривает замерзшие горошины и

отправляет в рот.

 

Та же обстановка. Только в комнате теперь Вера. Она

расстелила головной платок и складывает на него белье.

- 76 -

Завязывает узлом. Достает из кармана маленький кошелек,

считает мелочь. Входит Лида, прижимая к груди полотняную

сумку.

Лида. Опять повезло. (Достает из сумки крохотную

карточную порцию хлеба.) Жаль, что не горбушка. Ты же

свои карточки забрала на обмен. Ничего, теперь будет рабочая

карточка и детская, правда? Тебя же ведь приняли на работу,

правда?

Вера. Да, приняли.

Лида. Ура! А что ты там будешь делать? Снаряды? (Глядя на

узелок, собранный Верой). Верунь, а ты на барахолку

собралась?

Вера. Лидуш…ты сядь сюда… вот так… Сегодня всех наших

работников отправляют на оборонные работы под Синявино.

Вот отпустили вещи собрать... Так-то, Лидуша…

Лида (в отчаянии кричит). А как же я? Вера, как же я без

тебя? Я не хочу одна. Мы же вместе, ты говорила (Рыдает.)

Вера. Лидочка, милая моя, потерпи немного. Я обязательно

договорюсь, чтобы тебя забрать с собой!

Лида (плача). Почему ты сразу не договорилась? Почему?!

Вера. Я не знаю… Нам просто приказали. Приказ повесили,

понимаешь? (Лида в слезах отрицательно мотает головой.).

Господи, ну почему я тетю Лизу не послушала и не

отправила тебя в эвакуацию! Лидочка, я обязательно

обязательно за тобой приеду. Я-то как без тебя буду?! Ты

только чуть-чуть потерпи…совсем чуть-чуть… Как приеду,

сразу спрошу про тебя. И вернусь за тобой. А ты жди письма

от папы. И будь осторожна.

Лида (плача). Я осторожно.

Вера. Вот и умница. Вот и умница… А я пойду, Лидуша. Мне

уже пора. Хорошо, что успели повидаться.

Лида. Подожди. (Идет в угол, где свалены доски, палки на

растопку, достает большие «дворницкие» рукавицы.) Вот

возьми. Вы же на морозе будете. Это Панины, она внутрь

шкурку подшила, теплые.

- 77 -

Вера. Нет, нет, Лидуша… Тебе здесь нужнее.

Лида. У меня две пары своих. А эти мне все равно велики,

ничего в них не ухватишь… (Укладывает рукавицы поверх

Вериного узелка.)

Вера. У тебя на хлеб деньги остались?

Лида. Да, мелочь еще есть. А мы кварплату не платили два

месяца. Нас… меня не выгонят, Верунь?

Вера. Ой, не знаю. Займи если что у Тети Лизы. Я потом с

ней рассчитаюсь… Ну все, Лидуш. Давай посидим перед

дорогой. (Садятся в обнимку. Слышен звук сирены.) Ну вот!

Воздушная тревога, а надо идти. А ты, Лидуш, спускайся в

убежище. (Лида отрицательно мотает головой). Спускайся, я

тебя провожу. (Лида сильнее мотает головой.) Мне очень

нужно, чтобы ты была жива. Очень нужно…

Лида. Я здесь останусь… ты же знаешь…пока дойду, уже

отбой.

Вера. (обнимает, целует Лиду.) До свиданья, моя милая

сестреночка, до свиданья. Береги себя. Я обязательно,

обязательно приеду за тобой. Ты только потерпи чуть-чуть,

только потерпи..(Встает, берет узелок и рукавицы и спешит к

выходу.) Может, успею проскочить.

Лида. Вера, Вера, скорее возвращайся…Я хочу вместе!.. (Вера

уходит. Звуки сирены нарастают. Через секунду слышны

звенящие звуки снарядов, разрывов. Грохот все нарастает,

бомбят где-то близко. Лида, съежившись, хватает завязанные

в тряпку документы, хлеб с буржуйки, прижимает к груди,

выходит и комнаты в коридор и встает между дверными

косяками своей и Нюриной комнат. Дом сотрясают разрывы

снарядов.) Мамочка-а! Мама! Ой, мамочка!!!

 

Конец первого действия

 

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Синявинские высоты под Ленинградом. Январь 1943 г.

Оборонительные рубежи. Женщины роют траншею, делают

- 78 -

снежный вал. Для укрепления траншеи другие подвозят

жерди на санях без лошади. Среди них и Вера. Вдалеке

видны небольшие землянки для оборонщиков.

1-ая женщина. Слышите, а? Слышите?

Женщины прислушиваются.

2-ая женщина. Вроде ничего не слышно.

1-ая женщина. Так не слышно же! Столько дней не смолкало,

а сегодня тихо. Ой, что-то там будет.

2-ая женщина. Что будет, то и будет. Копай дальше.

1-ая женщина. Оно, конечно, так. Странно только….

Вера. Почему становится на войне тихо? Потому что один

убил другого…

3-ья женщина (в истерике). Замолчи! А-а-а-а! Нет, не не могу

больше.

1-ая (подходит, трясет ее за плечи). Ну-ка, ну-ка, перестань.

Что еще придумала!

3-ья. Не хочу, не могу… Вы фашистов не видели. А я как вас

их видела. Я ж из Горелова, знаете такой поселок? Немцы к

нам прямо в дом, прямо в дом…. Сестер с мамой - в

Германию… А я подумала, что лучше умру здесь, а в их

проклятую Германию ни за что не дам себя увезти. Удалось

мне уйти…. А моих всех….туда. Гитлер победит – не увижу

их, и наши победят – тоже не увижу.

Вера. Их освободят. Обязательно наши освободят.

3-ья. Да помолчи ты. Барынька в фильдеперсах. Что

утешаешь! Год здесь топчемся, никакого проку.

Вера. Зачем вы так? И не топчемся мы, а идем за фронтом.

Вон сколько уже деревень прошли.

1-ая. Правильно. А что это значит? Значит, наступают наши,

теснят фрицев. А ты сопли вытри - и лопату в руки. Вот

девчонки жерди привезли.

4-ая. Говорят, уныние – это смертный грех.

3-ья. Ну еще и богомольная отыскалась.

Женщины занялись тем, чем занимались. Те, кто привез

жерди, начинают разгружать дровни. Вбегает запыхавшись

- 79 -

Бригадирша – платок съехал, волосы растрепаны.

Бригадирша (отпыхиваясь). Ой, девки….ох…что скажу….

Все женщины столпились вокруг, занервничали.

Уф…Не отдышаться… В общем, милые вы мои

родненькие… уф… в общем,…всё…. блокаду прорвали….

Все кричат «Ура!», обнимаются, валятся в снег, целуют

Бригадиршу, всячески дурачатся. Появляется Капитан. Это

военный начальник над оборонщицами. Бригадирша, видя

командира, пытается освободиться от женщин, сваливших ее

в снег, встает.

Бригадирша. Вот, товарищ капитан. Радость-то какая великая!

Капитан. Да, прорвали.

1-ая. Теперь попрут немца.

Капитан. Точно. Попрут…Попрем… Вот что, бабоньки…

2-ая. А и девоньки.

Капитан (улыбаясь). И девоньки. Кто-нибудь из вас умеет на

пишущей машинке?

4-ая. Мы только на швейной мастера.

Вера. Я немного умею. Двумя пальцами, правда, но быстро. Я

папе помогала техзадания печатать.

Капитан. Да мне хоть одним. Лишь бы быстро. Тогда

пойдем…те в землянку, мне нужно отчет составлять. (Идут с

Верой по направлению к командирской землянке.)

3-ья. Вот и война, а без отчета никуда.

1-ая. А ты как думала! А ведь теперь нас, наверное, в

Ленинград отправят. (Кричит вслед Капитану.). Товарищ

капитан, товарищ капитан!

Капитан (поворачиваясь). Эх, штатские, когда ж вы

дисциплине-то обучитесь. Ну, чего?

1-ая. А что же с нами будет? Так за фронтом и пойдем?

3-ая. Ага. До Берлина!

Капитан. Приказа о роспуске пока нет. Но не исключено, что

скоро.

2-ая. А я на фронт попрошусь. Возьмут?

3-ья. Кем? Пэпэжэ?

- 80 -

2-ая. Дура ты.

3-ья. Сама дура. Вон бери орясины и укладывай в траншею.

Бригадирша. Цыц! Погалдели, пошумели, порадовались, а

дело стоит!

Женщины вновь принимаются за работу.

3-ья. А капитан-то на нашу барыньку в фильдеперсах глаз

положил.

Бригадирша. Прекратить разговоры.

3-ья. Да ладно. Я чего…Я ничего…

4-ая. Не надо завидовать.

3-ья. Я-а? Очень нужно быть офицерской подстилкой.

1-ая (подходит к ней вплотную, так что 3-ья оказывается на

краю вала). Я сейчас тебе все ноги переломаю, если не

заткнешься.

3-ья. Да пошла ты! (Осторожно обходит 1-ую по краю,

умолкает, занята работой).

2-ая. А я все равно на фронт попрошусь. Санитаркой же

возьмут, правда? Должны взять.

Бригадирша. Возьмут. Крови еще много прольется. Ох, много.

1-ая. Пусть фрицы захлебнутся!

Бригадирша. Охо-хо. Они-то захлебнутся, да наши-то

мальчики не воротятся.

1-ая. Сколько их не вернется!

Бригадирша. Вот тогда и поплачем. С теми, кто вернется.

Слышится звук ударов в рельсу.

Вот и обед, девчата. (Женщины оставляют лопаты и спешат

на звук.). Эй, Тамара, а чего ты лом-то бросила в снег, а

потом искать станешь? Тася, всё, вылезай, заработалась.

Идите обедать, а к начальству зайду.

3-ья. Зайди, зайди. Да не спугни только….

1-ая. Опять?

3-ья. Ой, да ладно.

Женщины отряхиваются, берут свои лопаты, ломы и

вставляют их в снег торчком, потом направляются к своим

землянкам, а Бригадирша идет по направлению к землянке

- 81 -

Капитана. Потом останавливается и поворачивает назад -

догонять оборонщиц.

Из командирской землянки выходят Вера и Капитан.

Капитан. Ну, спасибо. Быстро и чисто. Я бы нескоро

управился.

Вера. Пожалуйста. Поначалу пальцы не слушались. Но у вас

тепло, согрелись

Капитан пытается взять Веру за руку, но она отводит руку и

начинает надевать рукавицы.

Капитан. Ну что вы, Вера… (Смотрит на нее.) Какая вы

красивая, Вера… Вот только сейчас разглядел.

Вера. Товарищ капитан, так нас скоро назад?

Капитан. Эх, Вера, Вера… Скоро, теперь, стало быть, скоро…

А как бы мы … с Верой…

(Вера вопросительно смотрит на него.) С верой в победу

погоним фашистов…

Вера. А вы, товарищ капитан, на фронт?

Капитан. На фронт. А то что ж я вот так в тылу и просижу

возле женских подолов? (Пытается обнять.) А у вас, Вера,

есть кто на фронте?

Вера (отстраняясь). Нет…то есть да… А у нас одна девушка

на фронт хочет.

Капитан. А вот вы бы, Вера… Мне нужно…на машинке-то

а? Вроде как секретарем…

Вера. Я бы санитаркой могла, но у меня ребенок…

Капитан. Какой ребенок? Как ребенок?

Вера. Ну, сестренка, Лидочка. Вы ее знаете. Она всегда

дневальным остается, за землянками присматривает,

прибирается, печурки топит, воду греет.

Капитан. А…знаю-знаю. Шустрая девочка. Стойте! (Уходит в

землянку, быстро возвращается.) Вот, возьмите, Вера. За

труды.

Вера. Что это?

Капитан. Шоколад.

Вера. Шоколад? Я как-то Лидочке сказала, что на войне

- 82 -

шоколад дают, но сама в это не верила…

Капитан. Берите, берите, угощайтесь.

Вера. Спасибо. Я Лиде отнесу, можно?

Капитан. Ну что вы спрашиваете! (Обнимает.) А знаете, Вера,

вы заходили б после смены … погреться. Чаю попить… Ваши

землянки хоть и маленькие да холодные…

Вера (освобождась от объятий). Ничего… Мы с сестренкой

спим в обнимку, так теплее. А на пол Лидочка лапника

натаскала… Пойду я, товарищ капитан? Меня Лидочка

заждалась.

Капитан. Ну, идите…идите…Вера…

Вера идет в направлении к землянкам оборонщиц. Капитан

уходит в свою землянку. Мимо Веры проходит военный в

надвинутой низко на лоб ушанке.

Вера. Миша?!

Миша. Вера? Вера! (Сближаются, сначала неловко, смущаясь,

пожимают друг другу руки, потом обнимаются). Как? Почему

здесь?

Вера. Мы уже год как здесь! Меня направили вместе с

предприятием. Вот так и идем за фронтом. Сначала долго в

Большой Березовке стояли. А потом подвигаться стали…

Разметелево… Мяглово…Пустоши… А может, в другом

порядке…. Я не очень-то помню.

Миша, а как же вы тут оказались?

Миша. А я вот тут как раз, на Ленинградском фронте. Только

перед самым прорывом меня ранило (показывает левую

забинтованную руку.). Так обидно. Даже не ранило вовсе, а

так, осколком зацепило.. Перебило два пальца – безымянный

и мизинец - и сухожилия задело. Кому сказать – засмеют.

Вот так ранение! Нелепо, глупо, правда?

Вера. Нет.

Миша. Попросился хоть здесь, с трудармейцами остаться,

чтобы своих догонять недалеко пришлось. А на перевязки в

медсанчасть ходить буду…И швы здесь снимут.

Вера. Как я рада вас видеть, Миша!..

- 83 -

Миша. И я очень рад… А как же Лидочка? Неужели одна в

Ленинграде? Или?..

Лидочка вбегает с криком «Музыкант!» и повисает на Мише.

Вера (смеясь). Ну вот и она! Больше месяца одна прожила. А

потом я договорилась с руководством. Съездила и забрала ее.

Тут есть еще женщины с детьми.

Лида. Ага! Франька противный. Я его Фрицем зову!

Миша (смеясь). А чем же он противный?

Лида. А он патроны ищет… тут их много осталось…

подкрадывается и в костер кидает. Во бабахает! Одной

тетеньке ресницы и брови опалило, она рядом стояла.

Вера. И влетело ему за это!

Миша. А что, Лидочка, теперь не боишься, когда «бабахает»?

Лида. А.. Вера разболтала… нет, не боюсь. Теперь же не над

головой. (Смеется.)

Вера. А я ведь, Миша, ничего про вашу маму не узнала…

Миша. Нет мамы… Не была она на работе во время

обстрела… Мне сообщили друзья по ленинградскому

госпиталю… А вам отец пишет?

Вера (вздохнув). Может, и пишет. Меня в город не

отправляли, не знаю.

Лида (тянет сестру за руку). Вер, обедать же пора! Все

остыло уже!

Вера. Ох, уж эта Лидочка-хлопотунья! Смотри, что у меня

для тебя. (Протягивает подаренный шоколад.) Капитан

угостил за то, что я ему отчеты по отряду печатала.

Лида (разворачивает). Ой, и взаправду шоколад. Только без

красивой обертки. Ну, идем, идем.

Вера. Ну что ты с ней будешь делать!

Миша. Идите, идите, Вера. Мы же еще увидимся. Завтра. А

может, даже еще и сегодня.

Вера. Сегодня. Обязательно сегодня. (Прощаются, расходятся.

Лидочка, держа Веру за руку, оборачивается и машет Мише

рукой, он – в ответ. Потом подходит к командирской

землянке, подтягивается и входит. Слышно «Товарищ

- 84 -

капитан! Рядовой Гусев для трудовых оборонительных работ

на период прохождения лечения при медсанчасти прибыл в

ваше распоряжение».

 

Несколько дней спустя. То же самое место. Женщины

оборонщицы продолжают свою работу. Начинает темнеть.

1-ая (4-ой). Таська, ты зачем кровавые масхалаты подбираешь

в снегу и под нары складываешь?

4-ая. А затем, Зоенька, что у меня дома, в Ленинграде ни

простыночки, ни бельишка не осталось. Все обменяли. Вот

отбелю я халатики в щелоке да нашью себе белья да

рубашечек сыночкам моим…

2-ая (тихо Бригадирше). Ужас какой: на ее глазах дети

погибли. Хотела из одной комнаты в другую, где потеплее,

перебраться. Стали свои вещички переносить. Дети с

узелочками вошли, а она повернула назад, чтобы буржуйку

перетащить. А тут снаряд. Прямо в комнату, где потеплее…

Бригадирша. Да слышала я про нее. Как бы умом не

тронулась совсем. С каждым днем все хуже и хуже.

3-ья. Эй, Вера, а что это за солдатик вокруг тебя вертится?

1-ая. А много будешь знать, скоро состаришься.

3-ья. Я и так состарилась за два года на десять лет.

2-ая. А знаешь, почему? Потому что никому добра не

желаешь.

3-ья. А мне кто желает добра, а? Ты, что ли? Или, может, тот

офицер немецкий, что в нашем доме стоял? Или вон, Верка

мне желает добра? Вон как сверкает глазами.

Бригадир. Ну-ка, прекрати! Все хлебнули.

3-ья. И еще нахлебаемся.

Бригадирша. А ты мне эти настроения брось. А то…

3-ья. А то что?

Бригадирша. Ничего.

3-ья (язвительно). Без суда и следствия, да? Так это Таську

надо… за мародерство, за грязные масхалаты…

Бригадирша. Молчать!! Живо снег утрамбовывать, живо. Ишь,

- 85 -

разговорчивые все! Я вам поговорю!!!

2-ая (Вере тихо). А правда, кто это?

Вера. Сосед по двору. Дом их разбомбило. Мама его погибла

во время обстрела.

2-ая. Вот как.

Вера. Руку залечит – и своих догонять.

2-ая. Эх, мне бы с ним!

Вера изумленно смотрит на нее.

Что ты? Фу ты! Что ты подумала-то?! Я про то, что на

фронт тоже бы!

Вера (смущенно). Да нет, я ничего…

Входит Капитан.

Капитан. Товарищи трудармейцы, поступило распоряжение

подготовить списки для представления вас к медали «За

оборону Ленинграда».

Женщины вразнобой кричат кто «ура!», кто «служу

трудовому народу!»

Капитан. А кто из вас, дорогие мои, списки мне печатать

будет?

3-ья. Ну уж известно кто.

Вера. Я напечатаю, товарищ капитан.

Капитан. Вот как смена закончится, так и приходите.

Уходит в направлении к своей землянке.

3-ья. Ну и ну! Сначала смену тут оттруби, потом там ему

труби…За шоколадку.

1-ая. Ну как же тебе неймется-то? Что ты девчонку

обижаешь, чего цепляешься? Не слушай ты ее, Вера.

4-ая. Зависть – тоже смертный грех.

3-ья. Вот долдонка!

Слышен сигнал к ужину.

Бригадирша. Ну все, девчата. Закончили смену. Смотрите,

инструмент не разбрасывайте.

1-ая. Да что с ним будет!

Бригадирша. А снегом завалит?

1-ая. Откопаем.

- 86 -

Бригадирша. Чем? Если завалит.

Смеются. Уходят в направлении к землянкам и столовой.

2-ая (Вере). А ты туда? (Вера кивает.) Слушай, спроси у

капитана насчет фронта. А? Я заявление давно писала, а

ответа все нет. Спроси. А? (Вера кивает). Спасибо… Ну, чего

стоишь?

Вера. Пальцы замерзли. Сейчас сяду печатать, а из них мороз

начнет выходить. Печатаешь словно на иголки нажимаешь

Все. Пойду. Скажи Лиде моей, что я попозже приду, пусть

ужинает, не ждет меня.

2-ая. Хорошо…Про меня только не забудь….

Вера. А почему ты так на фронт рвешься?

2-ая (помявшись). Ладно… тебе скажу…Все равно уже в себе

держать тяжело. В общем, семья у нас была большая. Из

детей я самая старшая. Остальные – еще трое – малявки.

Жили мы … как все, наверное, жили. А потом война…

Вера (как эхом). Потом война…

2-ая. Отец пошел во двор дрова рубить… Чего там рубить-то

было летом, нам всегда дрова привозили с избытком…

Пошел, значит… И попал топором по пальцам… Трех

пальцев как не бывало… Мы тогда все плакали, папу

жалели… А потом я услышала, как он маме говорит: «Если я

б ушел на фронт, кто б вас кормить бы стал». И тогда я

поняла, что он струсил…

Вера (нерешительно). Но он же ради семьи…

2-ая. Что ты его защищаешь, что?! Нет, он струсил. И

сподличал. У всех семьи. Но другие же пошли. Вон твой тоже

без пальцев, а собирается опять на фронт. И мне стыдно за

своего отца так, что.. в общем, очень мне на фронт надо.

Вера. А твои живы остались?

2-ая. Нет. Все зимой сорок первого. Отец раньше всех. Потом

Петька, .. Танька,.. потом и мама с Кирюшкой…Вот так.

Очень мне на фронт нужно. Так скажешь, не забудешь?

Вера кивает, 2-ая уходит вслед за женщинами. Вера

направляется к землянке капитана. Слышен диалог Веры и

- 87 -

капитана в землянке.

Вера. Разрешите, товарищ капитан.

Капитан. А, Верочка. Входите, входите…Как хорошо…

Вера. А где же машинка? Где печатать?

Капитан. Машинка-то? Сейчас, сейчас… Вот сначала так.

(Звучит патефон - популярная мелодия типа «Рио-риты» или

«Брызг шампанского».)

Вера. Что вы делаете, товарищ капитан! Пустите, пустите

немедленно! Да что же вы такое делаете, товарищ капитан!

Как вам не стыдно?! Пустите, я сказала.

Вера выбегает из землянки Капитана и бежит к землянкам

трудотряда. Капитан выбегает за ней, глядит вслед,

раздосадованно делает отмашку кулаком и скрывается в

землянке. Из-за дерева справа выходит 3-ья, закуривает.

3-ья. Ай, да молодчина! Капитану нос натянула. Вот так: дам,

но не вам! Вот тебе и возьми их – в фильдеперсах…

(Вздыхает.) Теперь тебе, заюшка, ох как не повезет, как же

тебе не повезет… (Гасит окурок и уходит.)

 

Поздний вечер. Там, где работали женщины, около кострища

на колоде сидят прижавшись друг к другу Вера и Миша.

Костер не горит, но, если на него подуешь, искрится. А если

бросишь щепку, то он чуть больше осветит сидящих.

Миша. И тогда бабушка гостям сказала: «А сейчас Мишенька

вам расскажет сказочку про волка». Меня поставили на

табурет, и я начал: «Я волком бы выгрыз бюрократизм….»

Смеются оба, однако стараются делать это негромко.

Все гости стали так хохотать, а я заревел. Меня папа схватил,

тискает, потом все гости по очереди. А я не понимаю, еще

пуще реву…

Смеются.

Вера. А я перед гостями играла этюды Клементи. Пальцами

торкала в клавиши по памяти. Знаешь, у меня ведь почти нет

музыкального слуха. А родители очень хотели научить меня

на фортепиано.

- 88 -

Миша. Да уж… Наверное, родители всегда хотят дать детям

то, чего сами не имели.

Вера. А я твоего папу не помню совсем.

Миша. Рано они развелись, мне и пяти не было. А почему –

так в толк и не возьму. У матери спрашивал, она только

отмахивалась.

Вера. А где он сейчас? На фронте?

Миша. На финской погиб. Но я не сразу узнал. Только когда

самого призвали.

Вера. А вот скажи, Миш… Помнишь… когда ты уходил на

фронт…там, в Ленинграде…ты сказал, что…страшно тебе

А сейчас?

Миша. В нашем взводе был один человек…Был…Он с

первого дня на фронте. Точнее, он прямо с финской на эту

попал. Так вот он мне однажды сказал: «Мишка, не верь тому,

кто говорит, что на войне не страшно». Вот только теперь

страх другой. Этот страх трусости не товарищ. Сейчас мне за

тебя с Лидой страшно будет: вы далеко, а я защитить не могу.

Вера. Ты всех нас защищаешь… Я просто чувствовать буду

твою защиту (Улыбается.).

Миша (продолжая). Сейчас страшно не за себя, а за других –

за вас, за товарищей, за Ленинград..

Вера. За Родину.

Миша. Не знаю… Вот в классе карта висела на всю стену. Но

разве Родина – это карта? И не был я нигде. Один раз только

из Ленинграда уезжал: в Новгород с хором на конкурс…

Ничего мы там не заняли.

Вера. И мы только на дачу в Токсово. Но все равно… Вот у

меня дедушка из Тотьмы, с вологодчины, Паня – из-под

Смоленска… И папа…

Миша. А…так у меня бабушка из Калинина, из Твери то есть.

Но это совсем близко от Ленинграда.

Вера. Можно еще повспоминать про родственников или

знакомых. (Смеется) Так на целую карту растянуть и можно.

А ты слышал про город Ерофей Павлович?

- 89 -

Миша. Как? Ерофей Павлович? Это ты сама придумала?

Вера. Разве самой такое придумать? Нет, это городок… даже

поселок.. в Амурской области. Он в честь Хабарова назван.

Помнишь, проходили про Хабарова на географии.

Миша. Да, что-то помню. А ты откуда знаешь?

Вера. Папа рассказывал… А папа теперь, получается, где-то

посередине – между Ленинградом и Ерофеем Павловичем…

Не слышно ничего, скоро нас расформируют?

Миша. Теперь уже скоро. Скоро вернетесь домой.

Вера. Я даже не знаю, дом цел или нет. И хорошо, что ты не

писал, а то где бы твои письма оказались.

Миша. Сказать, почему не писал?.. Я тогда от вас к месту

сбора, к школе, еле добрался к четырем утра. Продрог, руки

ноги не сгибаются. За угол завернул от ветра. Еще почти три

часа ждать, а потом ведь идти… или повезут….Хорошо б

повезли… И вдруг в кармане горбушку нащупал. Она совсем

замерзла. Как камень. Ах, Верочка, как же она меня

выручила. Стоял, прислонившись стеной к дому, сосал этот

хлеб и плакал от стыда. Губы коркой льда покрывались, а

внутрь потихонечку тепло пробиралось…Вот так и дождался.

А потом мы совсем недолго шли…потом ехали… Вот так…

Вера гладит его по щеке.

А теперь я писать вам буду. Обязательно буду. Часто буду.

Обнимаются, целуются. В это время из своей землянки

выходит Капитан, замечает целующихся Мишу и Веру.

Капитан. Т-а-ак! Отставить! Рядовой Гусев! (Миша

вскакивает и вытягивается по стойке «смирно», Вера остается

сидеть.) Это как же понимать, рядовой Гусев! Это что же вы

за моральное разложение среди трудармейцев проводите?!

Миша. Товарищ капитан….

Капитан. Молчать! Смирна-а! Трудармеец Соколова!

Вера (вставая). Я!

Капитан. Трудармеец Соколова, почему на объекте? Почему

костер не потушен?!

Вера. Товарищ капитан, костер потушен, мы только…

- 90 -

Капитан. Отставить. Что должен делать трудармеец после

смены? Отдыхать! Отдыхайте, трудармеец Соколова.

Свободна. (Вера пытается что-то сказать.) Кру-гом! На место

отдыха шагом марш!

Вера не по-военному разворачивается и идет в направлении

землянок, несколько раз оборачивается. Миша по-прежнему

стоит навытяжку.

Рядовой Гусев! Приказываю: не приближаться к трудармейцу

Соколовой ни под каким предлогом! Приказ понял?

Миша. Понял, товарищ капитан. Но…

Капитан. Нет, ты не понял, рядовой Гусев! Я не позволю,

чтобы во вверенном мне трудотряде началось моральное

разложение! Мы тут все оборону крепим и такие вот

гуси… трудовую дисциплину расшатывают. Все!

(Разворачивается.)

Миша. Товарищ капитан! Мне так по команде «смирно» и

стоять?

Капитан. Вольно. (Собирается войти в землянку.)

Миша. Товарищ капитан, разрешите обратиться.

Капитан. Чего еще?

Миша. Товарищ капитан, трудармеец Соколова моя невеста.

Капитан. Что??? Ах, ты щенок! Это ты что ж за бабьими

подолами отсидеться здесь решил? Тепла бабьего захотел?

Сколько у тебя уже в невестах ходят? Ах, паскуда! Молчать!

Да я тебя… я тебя… Вот что, Гусев! Приказываю завтра же

отправляться в действующую. И благодари судьбу, чтобы тебе

дезертирство не впаяли!

Миша. Товарищ капитан…

Капитан. Не обсуждать!

Миша. Товарищ капитан, разрешите завтра швы снять в

медсанчасти.

Капитан. В полевом снимут. Свободен!

Миша поворачивается и уходит. Капитан скрывается в

землянке.

 

- 91 -

Просцениум (или авансцена). Навстречу друг другу бегут

Миша и Вера с Лидой. Сближаются, обнимаются.

Вера. Но почему? Почему?

Миша. Потому что это приказ.

Лида. Тебе все могут приказывать?

Миша. Нет. Только старшие по званию. (Вере) И еще ты, мой

генерал!

Вера. А как же твоя рука? Пальцы?

Миша. Ничего. До свадьбы заживет. (Лида хихикает, Вера

смущается). Автомат я удержать смогу.

Вера. Мне страшно. Теперь мне страшно за тебя… за нас. Я

не хочу…(Плачет, прижавшись к Мише.)

Миша. Не бойся, ничего не бойся. Все будет хорошо. Ведь

должно быть все хорошо. И теперь у меня есть ты, родная

моя. И ты, Лидочка, сестренка моя. (Целует ее в щеку.) Как

ты говоришь: «Мы будем жить»?

Лида ( с укоризной).Опять ты, Вера!

Вера. Я не отпущу тебя. Это все неправильно!

Миша. Да, родная моя, война – это самое неправильное в

жизни. Но ей придет конец. Скоро. Прощайте, мои милые,

мои любимые. (Целует их по очереди. Потом долгий поцелуй

с Верой). Все! Пора! (Быстро уходит, оборачивается, машет

рукой, Вера и Лида не машут в ответ. Лида стоит и

пристально смотрит уходящему Мише вслед.)

Вера (прижимая к себе Лиду, плача). Он вернется, он

вернется…

Лида молчит.

Лида, он же вернется? Скажи, что он вернется.

Лида молчит.

Ну почему же ты молчишь, Лида?! Скажи, он вернется. Что

же ты молчишь, что ты молчишь, Лида-а! Он вернется!

Вернется! Вернется!!!

 

Вновь коммунальная квартира в Ленинграде. Весна (март

апрель) 1943 г. Вера и Лида возвращаются домой с оборонных

- 92 -