+
Роман А.Солженицына «В круге первом» — художественный документ о самых сложных, трагических событиях середины XX века. Главная тема романа — нравственная позиция человека в обществе. Прав ли обыватель, который ни в чем не участвовал, коллективизацию не проводил, злодеяний не совершал? Имеют ли право ученые, создавая особый, личный мир, не замечать творимое вокруг зло? Герои романа — люди, сильные духом, которых тюремная машина уносит в более глубокие круги ада. И на каждом витке им предстоит сделать свой выбор...
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

ТОМ 1

АЛЕКСАНДР СОЛЖЕНИЦЫН

 

 

В круге

первом

 

Том 1

- 2 -

Аннотация

 

Роман А.Солженицына «В круге первом» — художественный

документ о самых сложных, трагических событиях середины XX

века. Главная тема романа — нравственная позиция человека в

обществе. Прав ли обыватель, который ни в чем не участвовал,

коллективизацию не проводил, злодеяний не совершал? Имеют

ли право ученые, создавая особый, личный мир, не замечать

творимое вокруг зло?

Герои романа — люди, сильные духом, которых тюремная

машина уносит в более глубокие круги ада. И на каждом витке

им предстоит сделать свой выбор...

 

- 3 -

Восстановлены подлинные доцензурные тексты, заново

проверенные и исправленные автором.

Судьба современных русских книг: если и выныривают, то

ущипанные. Так недавно было с булгаковским «Мастером» —

перья потом доплывали. Так и с этим моим романом: чтобы дать

ему хоть слабую жизнь, сметь показывать и отнести в редакцию,

я сам его ужал и исказил, верней — разобрал и составил заново,

и в таком-то виде он стал известен.

И хотя теперь уже не нагонишь и не исправишь — а вот он

подлинный. Впрочем, восстанавливая, я кое-что и усовершил:

ведь тогда мне было сорок, а теперь пятьдесят.

 

 

написан — 1955-1958

искажён — 1964

восстановлен — 1968

 

 

ПОСВЯЩАЮ ДРУЗЬЯМ ПО ШАРАШКЕ

1

Кружевные стрелки показывали пять минут пятого.

В замирающем декабрьском дне бронза часов на этажерке была

совсем тёмной.

Стёкла высокого окна начинались от самого пола. Через них

открывалось внизу на Кузнецком торопливое снование улицы и

упорная передвижка дворников, сгребавших только что

выпавший, но уже отяжелевший, коричнево-грязный снег из-под

ног пешеходов.

Видя всё это и не видя этого всего, государственный советник

второго ранга Иннокентий Володин, прислонясь к ребру оконного

уступа, высвистывал что-то тонкое-долгое. Концами пальцев он

перекидывал пёстрые глянцевые листы иностранного журнала.

Но не замечал, что в нём.

Государственный советник второго ранга, что значило

подполковник дипломатической службы, высокий, узкий, не в

мундире, а в костюме скользящей ткани, Володин казался

скорее состоятельным молодым бездельником, чем

ответственным служащим министерства иностранных дел.

- 4 -

Пора была или зажечь в кабинете свет — но он не зажигал, или

ехать домой, но он не двигался.

Пятый час означал конец не служебного дня, но — его дневной,

меньшей части. Теперь все поедут домой — пообедать, поспать,

а с десяти вечера снова засветятся тысячи и тысячи окон сорока

пяти общесоюзных и двадцати республиканских министерств.

Одному единственному человеку за дюжиной крепостных стен не

спится по ночам, и он приучил всю чиновную Москву

бодрствовать с ним до трёх и до четырёх часов ночи. Зная

ночные повадки владыки, все шесть десятков министров, как

школьники, бдят в ожидании вызова. Чтоб не клонило в сон, они

вызывают заместителей, заместители дёргают

столоначальников, справкодатели на лесенках облазывают

картотеки, делопроизводители мчатся по коридорам,

стенографистки ломают карандаши.

И даже сегодня, в канун западного рождества (все посольства

уже два дня как стихли, не звонят), в их министерстве всё равно

будет ночное сиденье.

А у тех пойдут теперь на две недели каникулы. Доверчивые

младенцы. Ослы длинноухие!

Нервные пальцы молодого человека быстро и бессмысленно

перелистывали журнал, а внутри — страшок то поднимался и

горячил, то опускался, и становилось холодновато.

Иннокентий швырнул журнал и, ёжась, прошёлся по комнате.

Позвонить или не позвонить? Сейчас обязательно? Или не

поздно будет там?.. в четверг-в пятницу?..

Поздно…

Так мало времени обдумать, и совершенно не с кем

посоветоваться!

Неужели есть средства дознаться, кто звонил из автомата? Если

говорить только по-русски? Если не задерживаться, быстро

уйти? Неужели узнают по телефонному сдавленному голосу? Не

может быть такой техники.

Через три-четыре дня он полетит туда сам. Логичнее —

подождать. Разумнее — подождать.

Но будет поздно.

О, чёрт — ознобом повело его плечи, не привычные к тяжестям.

Уж лучше б он не узнал. Не знал. Не узнал…

Он сгрёб всё со стола и понёс в несгораемый шкаф. Волнение

- 5 -

расходилось сильней и сильней. Иннокентий опустил лоб на

рыжее окрашенное железо шкафа и отдохнул с закрытыми

глазами.

И вдруг, как будто упуская последние мгновения, не позвонив за

машиной в гараж, не закрыв чернильницы, Иннокентий метнулся,

запер дверь, отдал ключ в конце коридора дежурному, почти

бегом сбежал с лестницы, обгоняя постоянных здешних в

золотом шитье и позументах, едва натянул внизу пальто,

насадил шляпу и выбежал в сыроватый сморкающийся день.

От быстрых движений полегчало. Французские полуботинки, по

моде без галош, окунались в грязно тающий снег.

Полузамкнутым двориком министерства пройдя мимо памятника

Воровскому, Иннокентий поднял глаза и вздрогнул. Новый смысл

представился ему в новом здании Большой Лубянки, выходящем

на Фуркасовский. Эта серо-чёрная девятиэтажная туша была

линкор, и восемнадцать пилястров как восемнадцать орудийных

башен высились по правому его борту. И одинокий утлый

челночёк Иннокентия так и тянуло туда, под нос тяжёлого

быстрого корабля.

Нет, не тянуло челноком — это он сам шёл на линкор —

торпедой!

Но невозможно было выдержать! Он увернулся вправо, по

Кузнецкому. От тротуара собиралось отъехать такси, Иннокентий

захватил, погнал его вниз, там велел налево, под

первозажжённые фонари Петровки.

Он ещё колебался — откуда звонить, чтоб не торопили, не

стояли над душой, не заглядывали в дверь. Но искать отдельную

тихую будку — заметнее. Не лучше ли в самой густоте, только

чтоб кабина была глухая, в камне? И как же глупо плутать на

такси и брать шофёра в свидетели. Он ещё рылся в кармане,

ища пятнадцать копеек, и надеялся не найти. Тогда естественно

будет отложить.

Перед светофором в Охотном Ряду его пальцы нащупали и

вытянули сразу две пятнадцатикопеечных монеты. Значит, быть

по тому.

Кажется, он успокаивался. Опасно, не опасно — другого

решения быть не может.

Чего-то всегда постоянно боясь — остаёмся ли мы людьми?

Совсем не задумывал Иннокентий — а ехал по Моховой как раз

- 6 -

мимо посольства. Значит, судьба. Он прижался к стеклу, изогнул

шею, хотел разглядеть, какие окна светятся. Не успел.

Минули Университет — Иннокентий кивнул направо. Он будто

делал круг на своей торпеде, разворачиваясь получше.

Взлетели к Арбату, Иннокентий отдал две бумажки и пошёл по

площади, стараясь умерять шаг.

Высохло в горле, во рту — тем высыханьем, когда никакое питьё

не поможет.

Арбат был уже весь в огнях. Перед «Художественным» густо

стояли в очереди на «Любовь балерины». Красное «М» над

метро чуть затягивало сизоватым туманцем. Чёрная южная

женщина продавала маленькие жёлтые цветы.

Сейчас не видел смертник своего линкора, но грудь распирало

светлое отчаяние.

Только помнить: ни слова по-английски. Ни тем более по

французски. Ни перышка, ни хвостика не оставить ищейкам.

Иннокентий шёл очень прямой и совсем уже не поспешный. На

него вскинула глаза встречная девушка.

И ещё одна. Очень милая. Пожелай мне уцелеть.

Как широк мир, и сколько в нём возможностей! — а у тебя ничего

не осталось, только вот это ущелье.

Среди деревянных наружных кабин была пустая, но кажется, с

выбитым стеклом. Иннокентий шёл дальше, в метро.

Здесь четыре, углублённые в стену, были все заняты. Но в левой

кончал какой-то простоватый тип, немного пьяненький, уже

вешал трубку. Он улыбнулся Иннокентию, что-то хотел говорить.

Сменив его в кабине, Иннокентий тщательно притянул и так

держал одной рукой толсто-остеклённую дверь; другой же рукой,

подрагивающей, не стягивая замши, опустил монету и набрал

номер.

После нескольких долгих гудков трубку сняли.

— Это секретариат? — он старался изменять голос.

— Да.

— Прошу срочно соединить меня с послом.

— Посла вызвать нельзя, — очень чисто по-русски ответили ему.

— А вы по какому вопросу?

— Тогда — поверенного в делах! Или военного атташе! Прошу не

медлить!

На том конце думали. Иннокентий загадал: откажут

- 7 -

— пусть так и будет, второй раз не пробовать.

— Хорошо, соединяю с атташе.

Переключали.

За зеркальным стеклом, чуть поодаль от ряда кабин, неслись,

торопились, обгоняли. Кто-то откатился сюда и нетерпеливо стал

в очередь к кабине Иннокентия. С очень сильным акцентом,

голосом сытым, ленивым, в трубку сказали:

— Слушают вас. Что ви хотел?

— Господин военный атташе? — резко спросил Иннокентий.

— Йес, авиэйшн, — проронили с того конца.

Что оставалось? Экраня рукою в трубку, сниженным голосом, но

решительно, Иннокентий внушал:

— Господин авиационный атташе! Прошу вас, запишите и срочно

передайте послу…

— Ждите момент, — неторопливо отвечали ему. — Я позову

переводчик.

— Я не могу ждать! — кипел Иннокентий. (Уж он не удерживался

изменять голос!) — И я не буду разговаривать с советскими

людьми! Не бросайте трубку! Речь идёт о судьбе вашей страны!

И не только! Слушайте: на этих днях в Нью-Йорке советский

агент Георгий Коваль получит в магазине радиодеталей по

адресу…

— Я вас плёхо понимал, — спокойно возразил атташе. Он сидел,

конечно, на мягком диване, и за ним никто не гнался. Женский

оживлённый говор слышался отдалённо в комнате. — Звоните в

посольство оф Кэнеда, там хорошо понимают рюсски.

Под ногами Иннокентия горел пол будки, и трубка чёрная с

тяжёлой стальной цепью плавилась в руке. Но единственное

иностранное слово могло его погубить!

— Слушайте! Слушайте! — в отчаянии восклицал он. — На днях

советский агент Коваль получит важные технологические детали

производства атомной бомбы в радиомагазине …

— Как? Какой авеню? — удивился атташе и задумался. — А

откуда я знаю, что ви говорить правду?

— А вы понимаете, чем я рискую? — хлестал Иннокентий.

Кажется, стучали сзади в стекло.

Атташе молчал, может быть затянулся сигаретой.

— Атомная бомба? — недоверчиво повторил он. — А кто такой

ви? Назовите ваш фамилия.

- 8 -

В трубке глухо щёлкнуло, и наступило ватное молчание, без

шорохов и гудков.

Линию разорвали.

2

Есть такие учреждения, где натыкаешься на темновато-багровый

фонарик у двери: «Служебный». Или, поновей, важную

зеркальную табличку: «Вход посторонним категорически

воспрещён». А то и грозный вахтер сидит за столиком, проверяет

пропуска. И за недоступной дверью рисуется, как всё запретное,

невесть что.

А там — такой же простой коридор, может почище. Средней

струёй простелена дорожка красного казённого рядна. В меру

натёрт паркет. В меру часто расставлены плевательницы.

Только безлюдно. Не ходят из двери в дверь.

Двери же — все под чёрной кожей, под вздувшейся от набивки

чёрной кожей с белыми заклёпками и зеркальными же

оваликами номеров.

Даже те, кто работают в одной из таких комнат, знают о событиях

в соседней меньше, чем о рыночных новостях острова

Мадагаскара.

В тот же безморозный хмуроватый декабрьский вечер в здании

московской центральной автоматической телефонной станции, в

одном из таких запретных коридоров, в одной из таких

недоступных комнат, которая у коменданта числилась как 194-я,

а в XI отделе 6-го управления МГБ как «Пост А-1», — дежурило

два лейтенанта. Правда, они были не в форме, а в

«гражданском: так приличнее было им входить и выходить из

здания телефонной станции.

Одна стена была занята щитками, сигнальным стендом, тут же

чернела пластмасса и блестел металл телефонно-акустической

аппаратуры. На другой стене висела на серой бумаге инструкция

во многих пунктах.

По этой инструкции, предусматривавшей и предупреждавшей все

возможные случаи нарушений и отклонений при подслушивании

и записывании разговоров американского посольства, дежурить

долженствовало двоим: одному безотрывно слушать, не снимая

наушников, второму же никуда не удаляться из комнаты, кроме

как в уборную, и каждые полчаса подменять товарища.

- 9 -

Невозможно было ошибиться, работая по этой инструкции.

Но по трагическому противоречию между идеальным

совершенством государственных устройств и жалким

несовершенством человека, инструкция в этот раз была

нарушена. Не потому, что дежурившие были новички, но потому,

что имели они опыт и знали, что никогда ничего особенного не

случается. Да ещё и канун западного рождества.

Одного из них, широконосого лейтенанта Тюкина, в понедельник

на политучёбе непременно должны были спрашивать, «кто такие

друзья народа и как они воюют с социал-демократами», почему

на втором съезде надо было размежеваться, и это правильно, на

пятом объединиться, и это снова правильно, а с шестого съезда

опять всяк себе, и это опять-таки правильно. Нипочём бы Тюкин

не стал читать с субботы, мало надеясь запомнить, но в

воскресенье после его дежурства намечали они с сестриным

мужем крепко заложить, в понедельник утром с опохмелу эта

мура тем более в голову не полезет, а парторг уже пенял Тюкину

и грозил вызвать на бюро. Да главное-то было не ответить, а

представить конспект. За всю неделю Тюкин не выбрал времени

и сегодня весь день откладывал, а теперь, попросив товарища

дежурить пока без смены, приудобился в уголку при настольной

лампе и выписывал из «Краткого курса» к себе в тетрадь то одно

место, то другое.

Верхнего света они ещё не успели зажечь. Горела дежурная

лампа у магнитофонов. Кучерявый лейтенант Кулешов с

пухленьким подбородком сидел с наушниками и скучал. Ещё с

утра заказывали покупки, а после обеда посольство как заснуло,

ни одного звонка.

Долго просидев так, Кулешов надумал посмотреть нарывы на

левой ноге. Эти нарывы вспыхивали всё новые и новые от

неизвестных причин, их мазали зелёнкой, цинковой и

стрептоцидовой мазью, но они не заживали, а расширялись под

струнами. Боль уже мешала при ходьбе. В клинике МГБ его уже

назначили на консультацию к профессору. А недавно Кулешов

получил квартиру новую, и жена ждала ребёнка — и такую

складную жизнь эти нарывы отравляли. Кулешов совсем снял

тугие наушники, давившие уши, перешёл удобнее к свету,

засучил левую трубку брюк и кальсон и стал осторожно

ощупывать и обламывать края струпов. При надавливании их

- 10 -

насачивалась бурая сукровица. Так больно, что отдавалось в

голову, это захватило его внимание. В первый раз его

прострельнуло от мысли, что здесь не нарывы, а… а… Какое-то

пришло на память где-то слышанное страшное слово:

гангрена?.. и ещё как-то…

Так он не сразу заметил, что катушки магнитофона бесшумно

кружатся, включённые автоматически. Не снимая обнажённой

ноги с подставки, Кулешов дотянулся до наушников, приложил к

одному уху и услышал:

— А откуда я знаю, что ви говорить правду?

— А вы понимаете, чем я рискую?

— Атомная бомба? А кто такой ви? Назовите ваш фамилия.

АТОМНАЯ БОМБА!!! Повинуясь порыву такому же

бессознательному, как схватиться за опору, падая, Кулешов

вырвал штырь коммутатора, этим разъединил телефоны — и тут

только сообразил, что вопреки инструкции, не засёк номера

абонента.

Первое движение было — обернуться. Тюкин строчил конспект и

не видал ничего. Тюкин-то был друг, но ведь Кулешову

вменялось контролировать Тюкина, значит и тому.

Дрожащими пальцами переключив на обратную перемотку, а в

цепь посольства включив запасной магнитофон, Кулешов сперва

подумал стереть запись и скрыть свою оплошность. Но тут же

вспомнил, как начальник не раз говорил, что работа их поста

дублируется автоматической записью ещё в одном месте — и

откинул вздорную мысль. Конечно дублируется, и за укрытие

такого разговора — расстреляют!

Лента перемоталась. Он включил прослушивание. Преступник

очень торопился, волновался. Откуда он мог говорить? Конечно,

не из частной квартиры. Да вряд ли и с работы. В посольства

всегда стараются из автоматов.

Раскрыв список автоматов, Кулешов торопливо выбрал телефон

на входной лестнице метро «Сокольники».

— Генка! Генка! — хрипло позвал он, спуская брючину. — Аврал!

Звони в оперативку! Может, ещё захватят!..

3

— Новички!

— Новичков привезли!

- 11 -

— Откуда, товарищи?

— Приятели, откуда?

— А что это у вас на груди, на шапке — пятна какие-то?

— Тут наши номера были. Вот на спине ещё, на колене. Когда из

лагеря отправляли — спороли.

— То есть, как — номера?!

— Господа, позвольте, в каком веке мы живём? На людях —

номера? Лев Григорьич, позвольте узнать, это что —

прогрессивно?

— Валентуля, не генерируйте, идите ужинать.

— Да не могу я ужинать, если где-то люди ходят с номерами на

лбу!

— Друзья! Дают «Беломор» по девять пачек за вторую половину

декабря. Имеете шанс! На цырлах!

— Беломор-«Ява» или Беломор-«Дукат»?

— Пополам.

— Вот стервы, «Дукатом» душат. Буду министру жаловаться,

клянусь.

— А что за комбинезоны на вас? Почему вы все здесь как

парашютисты?

— Форму ввели. Раньше шерстяные костюмы выдавали, пальто

драповые, теперь зажимают, гады.

— Смотри, новички!

— Новичков привезли.

— Э! орлы! Что вы, живых зэков не видели? Весь коридор

загородили!

— Ба! Кого я вижу! Доф-Донской!? Да где же вы были, Доф? Я

вас в сорок пятом году по всей Вене, по всей Вене искал!

— А ободранные, а небритые! Из какого лагеря, друзья?

— Из разных. Из Речлага…

— … из Дубровлага…

— Что-то я, девятый год сижу — таких не слышал.

— А это новые, Особлаги. Их учредили только с сорок восьмого.

— У самого входа в венский Пратер меня загребли и — в

воронок.

— Подожди, Митек, давай новичков послушаем…

— Гулять, гулять! На свежий воздух! Новичков опросит Лев, не

беспокойся.

— Вторая смена! На ужин!

- 12 -

— Озёрлаг, Луглаг, Степлаг, Камышлаг…

— Можно подумать, в МВД сидит непризнанный поэт. На поэму

не разгонится, на стихотворение не соберётся, так даёт

поэтические названия лагерям.

— Ха-ха-ха! Смешно, господа, смешно! В каком веке мы живём?

— Ну, тихо, Валентуля!

— Простите, как вас зовут?

— Лев Григорьич.

— Вы сами тоже инженер?

— Нет, я филолог.

— Филолог? Здесь держат даже филологов?

— Вы спросите, кого здесь не держат? Здесь математики,

физики, химики, инженеры-радисты, инженеры по телефонии,

конструкторы, художники, переводчики, переплётчики, даже

одного геолога по ошибке завезли.

— И что ж он делает?

— Ничего, в фотолаборатории пристроился. Даже архитектор

есть. Да какой! — самого Сталина домашний архитектор. Все

дачи ему строил. Теперь с нами сидит.

— Лев! Ты выдаёшь себя за материалиста, а пичкаешь людей

духовной пищей. Внимание, друзья! Когда вас поведут в

столовую, — там на последнем столе у окна мы для вас

составили тарелок десятка три. Рубайте от пуза, только не

лопните!

— Большое вам спасибо, но зачем вы отрываете от себя?

— Ничего не стоит. Кто ж нынче ест селёдку мезенского засола и

пшённую кашу! Пошло.

— Как вы сказали? Пшённая каша — пошло? Да я пять лет

пшённой каши не видел!

— Наверно, не пшённая, наверно магара?

— Да вы с ума сошли — магара! Попробовали б они нам магару!

Мы б им…

— А как сейчас на пересылках кормят?

— На челябинской пересылке…

— На челябинской-новой или челябинской-старой?

— По вашему вопросу видно знатока. На новой…

— Что там, по-прежнему ватер-клозеты на этажах экономят, а

зэки оправляются в параши и носят с третьего этажа?

— По-прежнему.

- 13 -

— Вы сказали — шарашка. Что значит — шарашка?

— А по сколько хлеба здесь дают?

— Кто ещё не ужинал? Вторая смена!

— Хлеба белого по четыреста грамм, а чёрный — на столах.

— Простите, как — на столах ?

— Ну так, на столах, нарезан, хочешь — бери, хочешь — не

бери.

— Простите, здесь что — Европа, что ли?

— Почему Европа? В Европе на столах белый, а не чёрный.

— Да, но за это маслице и за этот «Беломор» мы горбим по

двенадцать и по четырнадцать часов в сутки.

— Горбите? Если за письменным столом сидите, то уже не

горбите! Горбит тот, кто киркой машет.

— Чёрт знает, на этой шарашке сидишь, как в болоте — от всей

жизни отрываешься. Вы слышали, господа? — говорят, блатных

прижали и даже на Красной Пресне уже не курочат.

— Масло сливочное профессорам по сорок грамм, инженерам

по двадцать. От каждого по способности, каждому по

возможности.

— Так вы работали на Днепрострое?

— Да, я у Винтера работал. Я за этот Днепрогэс и сижу.

— То есть, как?

— А я, видите ли, продал его немцам.

— Днепрогэс? Его же взорвали!

— Ну и что ж, что взорвали? А я взорванный им же и продал.

— Честное слово, как будто вольный ветер подул! Пересылки!

этапы! лагеря! движение! Эх, сейчас бы до Сов-гавани

прокатиться!

— И назад, Валентуля, и — назад!

— Да! И скорей назад, конечно!

— Вы знаете, Лев Григорьич, от этого наплыва впечатлений, от

этой смены обстановки у меня кружится голова. Я прожил

пятьдесят два года, я выздоравливал от смертельной болезни, я

дважды женился на хорошеньких женщинах, у меня рождались

сыновья, я печатался на семи языках, я получал академические

премии, — никогда я не был так блаженно счастлив, как сегодня!

Куда я попал? Завтра меня не погонят в ледяную воду! Сорок

грамм сливочного масла!! Чёрный хлеб — на столах! Не

запрещают книг! Можно самому бриться! Надзиратели не бьют

- 14 -

зэков! Что за великий день? Что за сияющая вершина? Может

быть, я умер? Может быть, мне это снится? Мне чудится, я — в

раю!!

— Нет, уважаемый, вы по-прежнему в аду, но поднялись в его

лучший высший круг — в первый. Вы спрашиваете, что такое

шарашка? Шарашку придумал, если хотите, Данте. Он

разрывался — куда ему поместить античных мудрецов? Долг

христианина повелевал кинуть этих язычников в ад. Но совесть

возрожденца не могла примириться, чтобы светлоумных мужей

смешать с прочими грешниками и обречь телесным пыткам. И

Данте придумал для них в аду особое место. Позвольте… это

звучит примерно так:

«Высокий замок предо мной возник…

… посмотрите, какие здесь старинные своды!

Семь раз обвитый стройными стенами…

Сквозь семь ворот тропа вовнутрь вела…

… вы на воронке въезжали, поэтому ворот не видели…

Там были люди с важностью чела, С неторопливым и спокойным

взглядом…

Их облик был ни весел, ни суров…

Я видеть мог, что некий многочестный И высший сонм уединился

там…

Скажи, кто эти, не в пример другим Почтенные среди толпы

окрестной?..»

 

— Э-э, Лев Григорьевич, я гораздо доступнее объясню герру

профессору, что такое шарашка. Надо читать передовицы

«Правды»: «Доказано, что высокие настриги шерсти с овец

зависят от питания и от ухода.»

4

Ёлка была — сосновая веточка, воткнутая в щель табуретки.

Плетеница разноцветных маловольтных лампочек, обогнув её

дважды, спускалась молочными хлорвиниловыми проводами к

аккумулятору на полу.

Табуретка стояла в проходе между двухэтажными кроватями в

углу комнаты, и один из верхних матрасов отенял весь уголок и

крохотную ёлку от яркости подпотолочных ламп.

Шесть человек в плотных синих комбинезонах парашютистов

- 15 -

привстали у ёлки и, склонив головы, строго слушали, как один из

них, бойкий Макс Адам, читал протестантскую рождественскую

молитву.

Во всей большой комнате, тесно уставленной такими же

двухэтажными наваренными в ножках кроватями, больше не

было никого: после ужина и часовой прогулки все ушли на

вечернюю работу.

Макс окончил молитву — и шестеро сели. Пятерых из них

схлынуло горько-сладкое ощущение родины — устроенной,

устоявшейся страны, милой Германии, под черепичными

крышами которой был так трогателен и светел этот первый в

году праздник. А шестой среди них — крупный мужчина с

широкой чёрной бородой, был еврей и коммунист.

Льва Рубина судьба сплела с Германией и ветвями мира и

прутьями войны.

В миру он был филолог-германист, разговаривал на безупречном

современном hoch-Deutsch, обращался при надобности к

наречиям средне-, древне— и верхне-германским. Всех немцев,

когда-либо подписывавших свои имена в печати, он без

напряжения вспоминал как личных знакомых. О маленьких

городках на Рейне рассказывал так, как если б хаживал не раз

их умытыми тенистыми улочками.

А побывал он — только в Пруссии, и то — с фронтом.

Он был майором «отдела по разложению войск противника». Из

лагерей военнопленных он выуживал тех немцев, которые не

хотели оставаться за колючей проволокой и соглашались ему

помогать. Он отбирал их оттуда и безбедно содержал в особой

школе. Одних он перепускал через фронт с тринитротолуолом, с

фальшивыми рейхсмарками, фальшивыми отпускными

свидетельствами и солдатскими книжками. Они могли подрывать

мосты, могли прокатиться домой и погулять, пока не поймают. С

другими он говорил о Гёте и Шиллере, обсуждал для

машин-«звуковок» уговорные тексты, чтоб воюющие братья

обернули оружие против Гитлера. Из его помощников самые

способные к идеологии, наиболее переимчивые от нацизма к

коммунизму, передавались потом в разные немецкие

«свободные комитеты» и там готовили себя для будущей

социалистической Германии; а кто попроще, посолдатистей — с

теми Рубин к концу войны раза два и сам переходил

- 16 -

разорванную линию фронта и силой убеждения брал

укреплённые пункты, сберегая советские батальоны.

Но нельзя было убеждать немцев, не врастя в них, не полюбив

их, а с дней, когда Германия была повержена — и не пожалев.

За то и был Рубин посажен в тюрьму: враги по Управлению

обвинили его, что он после январского наступления 45-го года

агитировал против лозунга «кровь за кровь и смерть за смерть».

Было и это, Рубин не отрекался, только всё неизмеримо

сложней, чем можно было подать в газете или чем написано

было в его обвинительном заключении.

Рядом с табуреткой, где светилась сосновая ветвь, были

сплочены две тумбочки, образуя как бы стол. Стали угощаться:

рыбными консервами (зэкам шарашки с их лицевых счетов

делали закупки в магазинах столицы), уже остывающим кофе и

самодельным тортом. Завязался степенный разговор. Макс

направлял его на мирные темы: на старинные народные обычаи,

умильные истории рождественской ночи. Недоучившийся физик

венский студент Альфред в очках смешно выговаривал по

австрийски. Почти не смея вступить в беседу старших, таращил

глаза на рождественские лампочки круглолицый с

просвечивающими, как у поросёнка, розовыми ушами юнец

Густав из Hitlerjugend (взятый в плен через неделю после конца

войны).

И всё-таки разговор сорвался с дорожки. Кто-то вспомнил

Рождество сорок четвёртого года, пять лет назад, тогдашнее

наступление в Арденнах, которым немцы единодушно гордились

как античным: побеждённые гнали победителей. И вспомнили,

что в тот сочельник Германия слушала Геббельса.

Рубин, одной рукой теребя отструек своей жёсткой чёрной

бороды, подтвердил. Он помнит эту речь. Она удалась. Геббельс

говорил с таким душевным трудом, будто волок на себе все

тяготы, под которыми падала Германия. Вероятно, он уже

предчувствовал свой конец.

Обер-штурм-банн-фюрер-SS Райнгольд Зиммель, чей длинный

корпус едва умещался между тумбочкой и сдвоенной кроватью,

не оценил тонкой учтивости Рубина. Ему невыносима была даже

мысль о том, что этот еврей вообще смеет судить о Гёббельсе.

Он никогда не унизился бы сесть с ним за один стол, если бы в

силах был отказаться от рождественского вечера с

- 17 -

соотечественниками. Но остальные немцы все непременно

хотели, чтобы Рубин был. Для маленького немецкого

землячества, занесенного в позолоченную клетку шарашки в

сердце дикой беспорядочной Московии, единственным близким и

понятным здесь человеком только и был этот майор

неприятельской армии, всю войну сеявший среди них раскол и

развал. Только он мог растолковать им обычаи и нравы здешних

людей, посоветовать, как надо поступить, или перевести с

русского свежие международные новости.

Ища, как бы выразиться подосадней для Рубина, Зиммель

сказал, что в Райхе вообще были сотни ораторов

фейерверкеров; интересно, почему у большевиков установлено

согласовывать тексты заранее и читать речи по бумажкам.

Упрёк пришёлся тем обидней, чем справедливей. Не объяснять

же было врагу и убийце, что красноречие у нас было, да какое,

но вытравили его партийные комитеты. К Зиммелю Рубин

испытывал отвращение, ничего больше. Он помнил его только

что привезенным на шарашку из многолетнего заключения в

Бутырках — в хрустящей кожаной куртке, на рукаве которой

угадывались споротые нашивки гражданского эсэсовца —

худшего вида эсэсовца. Даже тюрьма не могла смягчить

выражение устоявшейся жестокости на лице Зиммеля. Именно

из-за Зиммеля Рубину было неприятно прийти сегодня на этот

ужин. Но очень просили остальные, и было жалко их, одиноких и

потерянных здесь, и отказом своим невозможно было омрачить

им праздник.

Подавляя желание взорваться, Рубин привёл в переводе совет

Пушкина кое-кому не судить свыше сапога.

Обиходчивый Макс поспешил прервать нарастающую схватку: а

он, Макс, под руководством Льва, уже по складам читает по

русски Пушкина. А почему Райнгольд взял торт без крема? А где

был Лев в тот рождественский вечер?

Райнгольд прихватил и крем. Лев припомнил, что был он тогда

на наревском плацдарме, у Рожан, в своём блиндаже.

И как эти пять немцев вспоминали сегодня свою растоптанную и

разорванную Германию, окрашивая её лучшими красками души,

так и у Рубина вдруг разживились воспоминания сперва о

наревском плацдарме, потом о мокрых лесах возле Ильменя.

Разноцветные лампочки отражались в согретых человеческих

- 18 -

глазах.

О новостях спросили Рубина и сегодня. Но сделать обзор за

декабрь ему было стеснительно. Ведь он не мог себе позволить

быть беспартийным информатором, отказаться от надежды

перевоспитать этих людей. И не мог он уверить их, что в

сложный наш век истина социализма пробивается порою

кружным искажённым путём. А поэтому следовало отбирать для

них, как и для Истории (как бессознательно отбирал он и для

себя) — только те из происходящих событий, которые

подтверждали предсказанную столбовую дорогу, и пренебрегать

теми, которые заворачивали как бы не в болото.

Но именно в декабре кроме советско-китайских переговоров, и

то затянувшихся, ну и кроме семидесятилетия Хозяина, ничего

положительного как-то не произошло. А рассказывать немцам о

процессе Трайчо Костова, где так грубо полиняла вся судебная

инсценировка, где корреспондентам с опозданием предъявили

фальшивое раскаяние, будто бы написанное Костовым в камере

смертников, — было и стыдно и не служило воспитательным

целям.

Поэтому Рубин сегодня больше остановился на всемирно

исторической победе китайских коммунистов.

Благожелательный Макс слушал Рубина и поддерживал кивками.

Его глаза смотрели невинно. Он был привязан к Рубину, но со

времени блокады Берлина что-то стал ему не очень верить и

(Рубин не знал), рискуя головой, у себя в лаборатории

дециметровых волн стал временами собирать, слушать и опять

разбирать миниатюрный приёмник, ничуть не похожий на

приёмник. И он уже слышал из Кёльна и по-немецки от Би-Би-Си

не только о Костове, как тот опроверг на суде вымученные

следствием самообвинения, но и о сплочении атлантических

стран и о расцвете Западной Германии. Всё это, конечно, он

передал остальным немцам, и жили они одной надеждой, что

Аденауэр вызволит их отсюда.

А Рубину они — кивали.

Впрочем, Рубину давно пора была идти — ведь его не отпускали

с сегодняшней вечерней работы. Рубин похвалил торт (слесарь

Хильдемут польщённо поклонился), попросил у общества

извинения. Гостя несколько позадержали, благодарили за

компанию, и он благодарил. Дальше настраивались немцы

- 19 -

вполголоса попеть песни рождественской ночи.

Как был, держа в руках монголо-финский словарь и томик

Хемингуэя на английском, Рубин вышел в коридор.

Коридор — широкий, с некрашеным разволокнившимся

деревянным полом, без окон, день и ночь с электричеством —

был тот самый, где Рубин с другими любителями новостей час

назад, в оживлённый ужинный перерыв, интервьюировал новых

зэков, приехавших из лагерей. В коридор этот выходила одна

дверь с внутренней тюремной лестницы и несколько дверей

комнат-камер. Комнат, потому что на дверях не было запоров, но

и камер, потому что в полотнах дверей были прорезаны глазки

— застеклённые окошечки. Эти глазки никогда не пригожались

здешним надзирателям, но заимствованы были из настоящих

тюрем по уставу, по одному тому, что в бумагах шарашка

именовалась «спецтюрьмой №1 МГБ».

Через такой глазок сейчас виден был в одной из комнат

подобный же рождественский вечер землячества латышей, тоже

отпросившихся.

Остальные зэки были на работе, и Рубин опасался, чтоб его на

выходе не задержали и не потащили к оперуписать объяснение.

В обоих концах коридор кончался распашными на всю ширину

дверьми: деревянными четырёхстворчатыми под полукруглой

аркой, ведшими в бывшее надалтарье семинарской церкви,

теперь тоже комнату-камеру; и двуполотенными запертыми,

доверху окованными железом (эти, ведшие на работу,

назывались у арестантов «царские врата»).

Рубин подошёл к железной двери и постучал в окошечко. С

противной стороны к стеклу прислонилось лицо надзирателя.

Тихо повернулся ключ. Надзиратель попался равнодушный.

Рубин вышел на парадную лестницу старинной постройки с

разводными маршами, прошёл по мраморной площадке мимо

двух старинных, теперь уже не светящих, узорочных фонарей.

Тем же вторым этажом вошёл в коридор лабораторий. В

коридоре толкнул дверь с надписью: «АКУСТИЧЕСКАЯ».

5

Акустическая лаборатория занимала комнату высокую,

обширную, в несколько окон, беспорядочно и тесно уставленную

— физическими приборами на тесовых стеллажах и на стойках

- 20 -

из ярко-белого алюминия; монтажными верстачками;

новёхонькими столами и фанерными шкафами московской

выделки; и уютными конторками для письма, уже отвековавшими

в берлинском здании радио-фирмы «Лоренц».

Большие лампы в матовых шарах давали сверху приятный

нежёлтый рассеянный свет.

В дальнем углу комнаты, не доставая до потолка, высилась

звуконепроницаемая акустическая будка. Она выглядела

недостроенной: снаружи обшита была простой мешковиной, под

которую натолкали соломы. Её дверь, аршинная в толщину, но

полая внутри, как гири цирковых клоунов, сейчас была

отпахнута, и поверх двери откинут для проветривания будки

шерстяной полог. Близ будки медно посверкивал рядами

штепсельных гнёзд чёрный лакированный щиток центрального

коммутатора.

У самой будки, спиною к ней, кутая узкие плечи в платок из

козьего пуха, сидела за письменным столом хрупкая, очень

маленькая девушка со строгим беленьким лицом.

До десятка остальных людей в комнате все были мужчины, всё в

тех же синих комбинезонах. Освещённые верхним светом и

пятнами дополнительного от гибких настольников, тоже

привезенных из Германии, они хлопотали, ходили, стучали,

паяли, сидели у монтажных и письменных столов.

Там и сям по комнате вразнобой вещали джазовую,

фортепьянную музыку и песни стран восточной демократии три

самодельных приёмника, скорособранных на случайных

алюминиевых панелях, без футляров.

Рубин шёл по лаборатории к своему столу медленно, с монголо

финским словарём и Хемингуэем в опущенной руке. Белые

крошки печенья застряли в его вьющейся чёрной бороде.

Хотя комбинезоны всем арестантам были выданы одинаково

сшитые, но носили их по-разному. У Рубина одна пуговица была

оторвана, пояс — расслаблен, на животе обвисали какие-то

лишние куски ткани. На его пути молодой заключённый в таком

же синем комбинезоне держался франтовски, его матерчатый

синий пояс был затянут пряжками вкруг тонкого стана, а на

груди, в распахе комбинезона, виднелась голубая шёлковая

сорочка, хотя и линялая от многих стирок, но замкнутая ярким

галстуком. Молодой человек этот занял всю ширину бокового

- 21 -

прохода, куда направлялся Рубин. Правой рукой он чуть

помахивал горячим включённым паяльником, левую ногу

поставил на стул, облокотился о колено и напряжённо

разглядывал радио-схему в разложенном на столе английском

журнале, одновременно напевая:

«Хьюги-Буги, Хьюги-Буги, Самба! Самба!»

Рубин не мог пройти и минуту постоял с показным кротким

выражением. Молодой человек словно не замечал его.

— Валентуля, вы не могли бы немножечко подобрать вашу

заднюю ножку?

Валентуля, не поднимая головы от схемы, ответил, энергично

отрубливая фразы:

— Лев Григорьич! Отрывайтесь! Рвите когти! Зачем вы ходите по

вечерам? Что вам тут делать? — И поднял на Рубина очень

удивлённые светлые мальчишеские глаза. — Да на кой чёрт нам

тут ещё филологи! Ха-ха-ха! — раздельно выговаривал он. —

Ведь вы же не инженер!! Позор!

Смешно вытянув мясистые губы детской трубочкой и увеличив

глаза, Рубин прошепелявил:

— Детка моя! Но некоторые инженеры торгуют газированной

водой.

— Эт-то не мой стиль! Я — первоклассный инженер, учтите,

парниша! — резко отчеканил Валентуля, положил паяльник на

проволочную подставку и выпрямился, откидывая подвижные

мягкие волосы такого же цвета, как кусок канифоли на его столе.

В нём была юношеская умытость, кожа лица не исчерчена

следами жизни и движения мальчишечьи — никак нельзя было

поверить, что он кончил институт ещё до войны, прошёл

немецкий плен, побывал в Европе и уже пятый год сидел в

тюрьме у себя на родине.

Рубин вздохнул:

— Без заверенных характеристик от вашего бельгийского босса

наша администрация не может…

— Какие ещё характеристики?! — Валентин правдоподобно

играл в возмущение. — Да вы просто отупели! Ну, подумайте

сами — ведь я безумно люблю женщин!! Строгая маленькая

девушка не удержалась от улыбки. Ещё один заключённый от

окна, куда пробирался Рубин, поощрительно слушал Валентина,

бросив занятия.

- 22 -

— Кажется, только теоретически, — скучающим жевательным

движением ответил Рубин.

— И безумно люблю тратить деньги!

— Но их у вас…

— Так как же я могу быть плохим инженером?! Подумайте: чтобы

любить женщин — и всё время разных! — надо иметь много

денег! Чтоб иметь много денег — надо их много зарабатывать!

Чтоб их много зарабатывать, если ты инженер — надо блестяще

владеть своей специальностью! Ха-ха! Вы бледнеете!

Удлинённое лицо Валентули были задорно поднято к Рубину.

— Ага! — воскликнул тот зэк от окна, чей письменный стол

смыкался лоб в лоб со столом маленькой девушки. — Вот,

Лёвка, когда я поймал валентулин голос! Колокольчатый у него!

Так я и запишу, а? Такой голос — по любому телефону можно

узнать. При любых помехах.

И он развернул большой лист, на котором шли столбцы

наименований, разграфка на клетки и классификация в виде

дерева.

— Ах, что за чушь! — отмахнулся Валентуля, схватил паяльник и

задымил канифолью.

Проход освободился, и Рубин, идя к своему креслу, тоже

наклонился над классификацией голосов.

Вдвоём они рассматривали молча.

— А порядочно мы продвинулись, Глебка, — сказал Рубин. — В

сочетании с видимой речью у нас хорошее оружие. Очень скоро

мы-таки с тобой поймём, от чего же зависит голос по телефону…

Это что передают?

В комнате громче был слышен джаз, но тут, с подоконника,

пересиливал свой самодельный приёмник, из которого текла

перебегающая фортепьянная музыка. В ней настойчиво

выныривала, и тотчас уносилась, и опять выныривала, и опять

уносилась одна и та же мелодия. Глеб ответил :

— Семнадцатая соната Бетховена. Я о ней почему-то никогда…

Ты — слушай.

Они оба нагнулись к приёмнику, но очень мешал джаз.

— Валентайн! — сказал Глеб. — Уступите. Проявите

великодушие!

— Я уже проявил; — огрызнулся тот, — сляпал вам приёмник. Я

ж вам и катушку отпаяю, не найдёте никогда.

- 23 -

Маленькая девушка повела строгими бровками и вмешалась:

— Валентин Мартыныч! Это, правда, невозможно — слушать

сразу три приёмника. Выключите свой, вас же просят.

(Приёмник Валентина как раз играл слоу-фокс, и девушке очень

нравилось…)

— Серафима Витальевна! Это чудовищно! — Валентин

наткнулся на пустой стул, подхватил его на переклон и

жестикулировал, как с трибуны: — Нормальному здоровому

человеку как может не нравиться энергичный бодрящий джаз? А

вас тут портят всяким старьём! Да неужели вы никогда не

танцевали Голубое Танго? Неужели никогда не видели

обозрений Аркадия Райкина? Да вы и в Европе не были! Откуда

ж вам научиться жить?.. Я очень-очень советую: вам нужно кого

то полюбить! — ораторствовал он через спинку стула, не

замечая горькой складки у губ девушки. — Кого-нибудь, са

депан! Сверкание ночных огней! Шелест нарядов!

— Да у него опять сдвиг фаз! —тревожно сказал Рубин. — Тут

нужно власть употребить!

И сам за спиной Валентули выключил джаз. Валентуля ужаленно

повернулся:

— Лев Григорьич! Кто вам дал право..?

Он нахмурился и хотел смотреть угрожающе.

Освобождённая бегущая мелодия семнадцатой сонаты полилась

в чистоте, соревнуясь теперь только с грубоватой песней из

дальнего угла.

Фигура Рубина была расслаблена, лицо его было — уступчивые

карие глаза и борода с крошками печенья.

— Инженер Прянчиков! Вы всё ещё вспоминаете Атлантическую

хартию? А завещание вы написали? Кому вы отказали ваши

ночные тапочки?

Лицо Прянчикова посерьёзнело. Он посмотрел светло в глаза

Рубину и тихо спросил:

— Слушайте, что за чёрт? Неужели и в тюрьме нет человеку

свободы? Где ж она тогда есть?

Его позвал кто-то из монтажников, и он ушёл, подавленный.

Рубин бесшумно опустился в своё кресло, спиной к спине Глеба,

и приготовился слушать, но успокоительно-ныряющая мелодия

оборвалась неожиданно, как речь, прерванная на полуслове, —

и это был скромный непарадный конец семнадцатой сонаты.

- 24 -

Рубин выругался матерно, внятно для одного лишь Глеба.

— Дай по буквам, не слышу, — отозвался тот, оставаясь к

Рубину спиной.

— Всегда мне не везёт, говорю, — хрипло ответил Рубин, так же

не поворачиваясь. — Вот — сонату пропустил…

— Потому что неорганизован, сколько раз тебе долбить! —

проворчал приятель. — А соната оч-чень хороша. Ты заметил

конец? Ни грохота, ни шёпота. Оборвалась — и всё. Как в

жизни… А где ты был?

— С немцами. Рождество встречал, — усмехнулся Рубин.

Так они и разговаривали, не видя друг друга, почти откинув

затылки друг к другу на плечи.

— Молодчик. — Глеб подумал. — Мне нравится твоё отношение

к ним. Ты часами учишь Макса русскому языку. А ведь имел бы

основание их и ненавидеть.

— Ненавидеть? Нет. Но прежняя любовь моя к ним, конечно,

омрачена. Даже этот беспартийный мягкий Макс — разве и он не

делит как-то ответственности с палачами? Ведь он — не

помешал?

— Ну, как мы сейчас с тобой не мешаем ни Абакумову, ни

Шишкину-Мышкину…

— Слушай, Глебка, в конце концов, ведь я — еврей не больше,

чем русский? И не больше русский, чем гражданин мира?

— Хорошо ты сказал. Граждане мира! — это звучит бескровно,

чисто.

— То есть, космополиты. Нас правильно посадили.

— Конечно, правильно. Хотя ты всё время доказываешь

Верховному Суду обратное.

Диктор с подоконника пообещал через полминуты «Дневник

социалистического соревнования».

Глеб за эти полминуты рассчитанно-медленно донёс руку до

приёмника и, не дав диктору хрипнуть, как бы скручивая ему

шею, повернул ручку выключателя. Недавно оживлённое лицо

его было усталое, сероватое.

А Прянчикова захватила новая проблема. Подсчитывая, какой

поставить каскад усиления, он громко беззаботно напевал:

«Хьюги-Буги, Хьюги-Буги, Самба! Самба!»

- 25 -

6

 

Глеб Нержин был ровесник Прянчикова, но выглядел старше.

Русые волосы его, с распадом на бока, были густы, но уже легли

венчики морщин у глаз, у губ, и продольные бороздки на лбу.

Кожа лица, чувствительная к недостаче свежего воздуха, имела

оттенок вялый. Особенно же старила его скупость в движениях

— та мудрая скупость, какою природа хранит иссякающие в

лагере силы арестанта. Правда, в вольных условиях шарашки, с

мясной пищей и без надрывной мускульной работы, в скупости

движений не было нужды, но Нержин старался, как он понимал

отведенный ему тюремный срок, закрепить и усвоить эту

рассчитанность движений навсегда.

Сейчас на большом столе Нержина были сложены баррикадами

стопы книг и папок, а оставшееся посередине живое место

опять-таки захвачено папками, машинописными текстами,

книгами, журналами, иностранными и русскими, и все они были

разложены раскрытыми. Всякий неподозрительный человек,

подойдя со стороны, увидел бы тут застывший ураган

исследовательской мысли.

А между тем всё это была чернуха, Нержин темнил по вечерам

на случай захода начальства.

На самом деле его глаза не различали лежащего перед ним. Он

отдёрнул светлую шёлковую занавеску и смотрел в стёкла

чёрного окна. За глубиной ночного пространства начинались

розные крупные огни Москвы, и вся она, не видимая из-за холма,

светила в небо неохватным столбом белесого рассеянного света,

делая небо тёмно-бурым.

Особый стул Нержина — с пружинистой спинкой, податливой

каждому движению спины, и особый стол с ребристыми

опадающими шторками, каких не делают у нас, и удобное место

у южного окна — человеку, знакомому с историей Марфинской

шарашки, всё открыло бы в Нержине одного из её основателей.

Шарашка названа была Марфинской по деревне Марфино,

когда-то здесь бывшей, но давно уже включённой в городскую

черту. Основание шарашки произошло около трёх лет назад,

июльским вечером. В старое здание подмосковной семинарии,

загодя обнесенное колючей проволокой, привезли полтора

десятка зэков, вызванных из лагерей. Те времена, называемые

теперь на шарашке крыловскими, вспоминались ныне как

- 26 -

пасторальный век. Тогда можно было громко включать Би-Би-Си

в тюремном общежитии (его и глушить ещё не умели); вечерами

самочинно гулять по зоне, лежать в росеющей траве,

противоуставно не скошенной (траву полагается скашивать

наголо, чтобы зэки не подползали к проволоке); и следить хоть

за вечными звёздами, хоть за бренным вспотевшим старшиной

МВД Жвакуном, как он во время ночного дежурства ворует с

ремонта здания брёвна и катает их под колючую проволоку

домой на дрова.

Шарашка тогда ещё не знала, что ей нужно научно исследовать,

и занималась распаковкой многочисленных ящиков, притянутых

тремя железнодорожными составами из Германии; захватывала

удобные немецкие стулья и столы; сортировала устаревшую и

доставленную битой аппаратуру по телефонии, ультра-коротким

радиоволнам, акустике; выясняла, что лучшую аппаратуру и

новейшую документацию немцы успели растащить или

уничтожить, пока капитан МВД, посланный передислоцировать

фирму «Лоренц», хорошо понимавший в мебели, но не в радио и

не в немецком языке, выискивал под Берлином гарнитуры для

московских квартир начальства и своей.

С тех пор траву давно скосили, двери на прогулку открывали

только по звонку, шарашку передали из ведомства Берии в

ведомство Абакумова и заставили заниматься секретной

телефонией. Тему эту надеялись решить в год, но она уже

тянулась два года, расширялась, запутывалась, захватывала всё

новые и новые смежные вопросы, и здесь, на столах Рубина и

Нержина докатилась вот до распознания голосов по телефону,

до выяснения — что делает голос человека неповторимым.

Никто, кажется, не занимался подобной работой до них. Во

всяком случае, они не напали ни на чьи труды. Времени на эту

работу им отпустили полгода, потом ещё полгода, но они не

очень продвинулись, и теперь сроки сильно подпирали.

Ощущая это неприятное давление работы, Рубин пожаловался

всё так же через плечо:

— Что-то у меня сегодня абсолютно нет рабочего настроения…

— Поразительно, — буркнул Нержин. — Кажется, ты воевал

только четыре года, не сидишь ещё и пяти полных? И уже устал?

Добивайся путёвки в Крым.

Помолчали.

— Ты — своим занят? — тихо спросил Рубин.

- 27 -

— У-гм.

— А кто же будет заниматься голосами?

— Я, признаться, рассчитывал на тебя.

— Какое совпадение. А я рассчитывал на тебя.

— У тебя нет совести. Сколько ты под эту марку перебрал

литературы из Ленинки? Речи знаменитых адвокатов. Мемуары

Кони. «Работу актёра над собой». И наконец, уже совсем

потеряв стыд. — исследование о принцессе Турандот? Какой

ещё зэк в ГУЛаге может похвастаться таким подбором книг?

Рубин вытянул крупные губы трубочкой, отчего всякий раз его

лицо становилось глупо-смешным:

— Странно. Все эти книги, и даже о принцессе Турандот — с кем

я в рабочее время читал вместе? Не с тобой ли?

— Так я бы работал. Я бы самозабвенно сегодня работал. Но

меня из трудовой колеи выбивают два обстоятельства. Во

первых, меня мучит вопрос о паркетных полах.

— О каких полах?

— На Калужской заставе, дом МВД, полукруглый, с башней. На

постройке его в сорок пятом году был наш лагерь, и там я

работал учеником паркетчика. Сегодня узнаю, что Ройтман,

оказывается, живёт в этом самом доме. И меня стала терзать,

ну, просто добросовестность созидателя или, если хочешь,

вопрос престижа: скрипят там мои полы или не скрипят? Ведь

если скрипят — значит халтурная настилка? И я бессилен

исправить!

— Слушай, это драматический сюжет.

— Для соцреализма. А во-вторых: не пошло ли работать в

субботу вечером, если знаешь, что в воскресенье выходной

будет только вольняшкам?

Рубин вздохнул:

— И уже сейчас вольняги рассыпались по увеселительным

заведениям. Конечно, довольно откровенное гадство.

— Но те ли увеселительные заведения они избирают? Больше

ли они получают удовлетворения от жизни, чем мы — это ещё

вопрос.

По вынужденной арестантской привычке они разговаривали

тихо, так что даже Серафима Витальевна, сидевшая против

Нержина, не должна была слышать их. Они развернулись теперь

каждый вполоборота: ко всей прочей комнате спинами, а лицами

- 28 -

— к окну, к фонарям зоны, к угадываемой в темноте охранной

вышке, к отдельным огням отдалённых оранжерей и мреющему в

небе белесоватому столбу света от Москвы.

Нержин, хотя и математик, но не чужд был языкознанию, и с тех

пор, как звучанье русской речи стало материалом работы

Марфинского научно-исследовательского института, Нержина

всё время спаривали с единственным здесь филологом

Рубиным. Два года уже они по двенадцать часов в день сидели,

соприкасаясь спинами. С первой же минуты выяснилось, что оба

они — фронтовики; что вместе были на Северо-Западном

фронте и вместе на Белорусском, и одинаково имели «малый

джентльменский набор» орденов; что оба они в одном месяце и

одним и тем же СМЕРШем арестованы с фронта, и оба по

одному и тому же «общедоступному» десятому пункту; и оба

получили одинаково по десятке (впрочем, и все получали

столько же). И в годах между ними была разница всего лет на

шесть, и в военном звании всего на единицу — Нержин был

капитаном.

Располагало Рубина, что Нержин сел в тюрьму не за плен и

значит не был заражён антисоветским зарубежным духом:

Нержин был наш советский человек, но всю молодость до

одурения точил книги и из них доискался, что Сталин якобы

исказил ленинизм. Едва только записал Нержин этот вывод на

клочке бумажки, как его и арестовали. Контуженный тюрьмой и

лагерем, Нержин, однако, в основе своей оставался человек

наш, и потому Рубин имел терпение выслушивать его вздорные

запутанные временные мысли.

Посмотрели ещё туда, в темноту.

Рубин чмокнул:

— Всё-таки ты — умственно убог. Это меня беспокоит.

— А я не гонюсь: умного на свете много, мало — хорошего.

— Так вот на тебе хорошую книжку, прочти.

— Это опять про замороченных бедных быков?

— Нет.

— Так про загнанных львов?

— Да нет же!

— Слушай, я не могу разобраться с людьми, зачем мне быки?

— Ты должен прочесть её!

— Я никому ничего не должен, запомни! Со всеми долгами

- 29 -

расплатёмшись, как говорит Спиридон.

— Жалкая личность! Это — из лучших книг двадцатого века!

— И она действительно откроет мне то, что всем нужно понять?

на чём люди заблудились?

— Умный, добрый, беспредельно-честный писатель, солдат,

охотник, рыболов, пьяница и женолюб, спокойно и откровенно

презирающий всякую ложь, взыскующий простоты, очень

человечный, гениально-наивный…

— Да ну тебя к шутам, — засмеялся Нержин. — Ты все уши

забьёшь своим жаргоном. Без Хемингуэя тридцать лет я прожил,

ещё поживу немножко. Мне и так жизнь растерзали. Дай мне —

ограничиться! Дай мне хоть направиться куда-то…

И он отвернулся к своему столу.

Рубин вздохнул. Рабочего настроения он по-прежнему в себе не

находил.

Он стал смотреть карту Китая, прислонённую к полочке на столе

перед ним. Эту карту он вырезал как-то из газеты и наклеил на

картон; весь минувший год красным карандашом закрашивал по

ней продвижение коммунистических войск, а теперь, после

полной победы, оставил её стоять перед собой, чтобы в минуты

упадка и усталости поднималось бы его настроение.

Но сегодня настойчивая грусть пощемливала в Рубине, и даже

красный массив победившего Китая не мог её пересилить.

А Нержин, иногда задумчиво посасывая острый кончик

пластмассовой ручки, мельчайшим почерком, будто не пером, а

остриём иглы, выписывал на крохотном листике, утонувшем меж

служебного камуфляжа:

«Для математика в истории 17 года нет ничего неожиданного.

Ведь тангенс при девяноста градусах, взмыв к бесконечности,

тут же и рушится в пропасть минус бесконечности. Так и Россия,

впервые взлетев к невиданной свободе, сейчас же и тут же

оборвалась в худшую из тираний.

Это и никому не удавалось с одного раза.»

Большая комната Акустической лаборатории жила своим

повседневным мирным бытом. Гудел моторчик электро-слесаря.

Слышались команды: «Включи!» «Выключи!» Какую-то

очередную сентиментальную обсосину подавали по радио. Кто

то громко требовал радиолампу «шесть-Ка-семь».

Улучая минуты, когда она никому не была видна, Серафима

- 30 -

Витальевна внимательно взглядывала на Нержина,

продолжавшего игольчато исписывать клочок бумаги.

Оперуполномоченный майор Шикин поручил ей следить за этим

заключённым.

7

Такая маленькая, что трудно было не назвать её Симочкой, —

Серафима Витальевна, лейтенант МГБ в апельсиновой блузке,

куталась в тёплый платок.

Вольные сотрудники в этом здании все были офицеры МГБ.

Вольные сотрудники в соответствии с конституцией имели самые

разнообразные права и в том числе — право на труд. Однако,

право это было ограничено восемью часами в день и тем, что

труд их не был создателем ценностей, а сводился к догляду над

зэками. Зэки же, лишённые всех прочих прав, зато имели более

широкое право на труд — двенадцать часов в день. Эту разницу,

включая ужинный перерыв, с шести вечера и до одиннадцати

ночи — вольным сотрудникам каждой из лабораторий

приходилось отдежуривать по очереди для надзора за работою

зэков.

Сегодня и была очередь Симочки. В Акустической лаборатории

эта маленькая, похожая на птичку девушка была сейчас

единственная власть и единственное начальство.

По инструкции она должна была следить, чтоб заключённые

работали, а не бездельничали, чтоб они не использовали

рабочего помещения для изготовления оружия или для подкопа,

чтоб они, пользуясь обилием радиодеталей, не наладили бы

коротковолновых передатчиков. Без десяти минут одиннадцать

она должна была принять от них всю секретную документацию в

большой несгораемый шкаф и опечатать дверь лаборатории.

Не прошло ещё и полугода, как Симочка, окончив институт

инженеров связи, была по своей кристальной анкете назначена в

этот особый таинственный номерной научно-исследовательский

институт, который заключённые в своём дерзком просторечии

звали шарашкой. Принятых вольных здесь сразу же аттестовали

офицерами, выплачивали двойную по сравнению с обычным

инженером зарплату (за звание, на обмундирование) — а

требовали только преданности и бдения, лишь потом — грамоты

и навыков.

- 31 -

Это было на руку Симочке. Из института не одна она, но и

многие её подруги тоже не вынесли знаний. Причин тут было

много. Девчёнки и из школы пришли, ни математики, ни физики

не зная (ещё в старших классах до них дошло, что директор на

педсовете ругает учителей за двойки, и хоть совсем не учись —

аттестат тебе выдадут). И в институте, когда находилось время,

и девочки садились заниматься — они продирались сквозь эту

математику и радиотехнику как сквозь беспонятный безвылазный

бор, чуждый их душам. Но чаще просто не было времени.

Каждую осень на месяц и дольше студентов угоняли в колхозы

убирать картошку, из-за чего весь год потом слушали лекции по

восемь и по десять часов в день, а разбирать конспекты было

некогда. А по понедельникам была политучёба; ещё в неделю

раз какое-нибудь собрание обязательно; а когда-то надо было и

общественную работу, выпускать стенгазеты, давать шефские

концерты; да нужно и дома помочь, и в магазины сходить, и

помыться, и приодеться. А в кино? а в театр? а в клуб? Если в

студенческое время не погулять, не поплясать — так когда же

потом? Не для того нам молодость дана, чтобы убиваться! И вот

к экзаменам Симочка и её подруги писали большое количество

шпаргалок, прятали в недоступные для мужчин места женской

одежды, а на экзамене вытаскивали нужную и, разгладив,

выдавали её за листок подготовки. Экзаменаторы, конечно, легко

могли дополнительными вопросами обнаружить

несостоятельность знаний своих студенток, — но сами они тоже

были до крайности обременены заседаниями, собраниями,

многоразличными планами и формами отчётности перед

деканатом, перед ректоратом, и повторно проводить экзамен им

было тяжело, да ещё их поносили за неуспеваемость, как за

брак на производстве, опираясь на цитату кажется из Крупской,

что нет плохих учеников, а есть только плохие преподаватели.

Поэтому экзаменаторы не старались сбить отвечающих, а,

напротив, поблагополучнее и побыстрее принять экзамен.

К старшим курсам Симочка и её подруги с унынием поняли, что

специальности своей они не полюбили и даже тяготились ею, но

было поздно. И Симочка трепетала — как она будет на

производстве?

И вот попала в Марфино. Здесь ей сразу очень понравилось, что

не поручали никакой самостоятельной разработки. Но даже и не

- 32 -

такой малышке, как она, было жутко переступить зону этого

уединённого подмосковного замка, где отборная охрана и

надзорсостав стерегли выдающихся государственных

преступников.

Их инструктировали всех вместе — десятерых выпускниц

института Связи. Им объяснили, что они попали хуже, чем на

войну — они попали в змеиную яму, где одно неосторожное

движение грозит им гибелью. Им рассказали, что здесь они

встретятся с отребьем человеческого рода, с людьми, не

достойными той русской речи, которою они, к сожалению,

владеют. Их предупредили, что люди эти особенно опасны тем,

что не показывают открыто своих волчьих зубов, а постоянно

носят лживую маску любезности и хорошего воспитания; если же

начать их расспрашивать об их преступлениях (что

категорически запрещается!) — они постараются

хитросплетенной ложью выдать себя за невинно-пострадавших.

Девушкам указали, что и они тоже не должны изливать на этих

гадов всей ненависти, а в свою очередь выказывать внешнюю

любезность — но не вступать с ними в неделовые переговоры,

не принимать от них никаких поручений на волю, а при первом

же нарушении, подозрении в нарушении или возможности

подозрения в нарушении — спешить к оперуполномоченному

майору Шикину.

Майор Шикин — черноватый низенький важный мужчина с

седеющим ёжиком на большой голове и с маленькими ногами,

обутыми в мальчиковый размер ботинок, высказал при этом

такую мысль: что хотя ему и другим бывалым людям предельно

ясно змеиное нутро этих злодеев, но из таких неопытных

девушек, как прибывшие, может найтись одна, в ком дрогнет

гуманное сердце, и она допустит какое-нибудь нарушение —

например, даст прочесть книгу из вольной библиотеки (он не

говорит — опустит письмо, ибо письмо, какой бы Марье

Ивановне оно ни было адресовано, неизбежно будет направлено

в американский шпионский центр). Майор Шикин наставительно

просит остальных девушек, увидевших падение подруги, в этом

случае оказать ей товарищескую помощь, а именно: откровенно

сообщить майору Шикину о произошедшем.

И в конце беседы майор не скрыл, что связь с заключёнными

карается уголовным кодексом, а уголовный кодекс, как известно,

- 33 -

растяжим, он включает в себя даже двадцать пять лет

каторжных работ.

Нельзя было без содрогания представить того беспросветного

будущего, которое их ждало. У некоторых девушек даже

навернулись на глаза слезы. Но недоверие уже было поселено

между ними. И, выйдя с инструктажа, они разговаривали не об

услышанном, а о постороннем.

Ни жива, ни мертва вошла Симочка вслед за инженер-майором

Ройтманом в Акустическую и даже в первый момент ей хотелось

зажмуриться.

С тех пор прошло полгода — и что-то странное случилось с

Симочкой. Нет, не была поколеблена её убеждённость в чёрных

кознях империализма. И так же она легко допускала, что

заключённые, работающие во всех остальных комнатах, —

кровавые злодеи. Но каждый день встречаясь с дюжиной зэков

Акустической, тщетно силилась она в этих людях, мрачно

равнодушных к свободе, к своей судьбе, к своим срокам в десять

лет и в четверть столетия, в кандидате наук, инженерах и

монтажниках, повседневно озабоченных одною только работой,

чужою, не нужной им, не приносящей им ни гроша заработка, ни

крупицы славы, — разглядеть тех отъявленных международных

бандитов, которых в кино так легко угадывал зритель и так ловко

вылавливала наша контрразведка.

Симочка не испытывала перед ними страха. Она не могла найти

в себе к ним и ненависти. Люди эти возбуждали в ней только

безусловное уважение — своими разнообразными познаниями,

своей стойкостью в перенесении горя. И хотя её комсомольский

долг трубил, хотя её любовь к отчизне призывала придирчиво

доносить оперуполномоченному обо всех проступках и поступках

арестантов, — необъяснимо почему, Симочке это стало казаться

подлым и невозможным.

Тем более невозможно это было по отношению к её ближайшему

соседу и сотруднику — Глебу Нержину, сидевшему к ней лицом

через два их стола.

Всё прошедшее время Симочка тесно проработала с ним,

отданная ему под начало для проведения артикуляционных

испытаний. На Марфинской шарашке то и дело требовалось

оценивать качество слышимости по различным телефонным

трактам. При всём совершенстве приборов ещё не был

- 34 -

изобретен такой, который бы стрелкой показывал это качество.

Только голос диктора, читающего отдельные слоги, слова или

фразы, и уши слухачей, ловящие текст на конце испытуемого

тракта, могли дать оценку через процент ошибок. Такие

испытания и назывались артикуляционными.

Нержин занимался — или, по замыслу начальства, должен был

заниматься — наилучшей математической организацией этих

испытаний. Они шли успешно, и Нержин даже составил

трёхтомную монографию об их методике. Когда у них с Симочкой

нагромождалось много работы сразу, Нержин чётко соображал

последовательность отложных и неотложных действий,

распоряжался уверенно, при этом лицо его молодело, и

Симочка, воображавшая войну по кино, в такие минуты

представляла себе, как Нержин в мундире капитана, среди дыма

разрывов с развевающимися русыми волосами выкрикивает

батарее:

«Огонь!» (Этот момент чаще всего показывали в кино.) Но такая

быстрота нужна была Нержину, чтобы, исполнив внешнюю

работу, надольше отделаться от самого движения. Он так и

сказал раз Симочке: «Я действенен потому, что ненавижу

действие.» — «А что ж вы любите?» — спросила она с

робостью. — «Размышление» — ответил он. И действительно,

спадал шквал работы — он часами сидел, почти не меняя

положения, кожа лица его серела, старела, изрывалась

морщинами. Куда девалась его уверенность? Он становился

медленен и нерешителен. Он подолгу думал, прежде чем

вписать несколько фраз в те игольчато-мелкие записи, которые

Симочка и сегодня ясно видела на его столе среди навала

технических справочников и статей. Она даже примечала, что он

засовывал их куда-то в левую тумбочку своего стола, словно бы

и не в ящик. Симочка изнывала от любопытства узнать, о чём он

пишет и для кого. Нержин, того не зная, стал для неё

средоточием сочувствия и восхищения.

Девичья жизнь Симочки до сих пор складывалась очень

несчастно. Она не была хороша собой: лицо её портил слишком

удлинённый нос, волосы были почему-то не густы, плохо росли,

собирались на затылке в жиденький узелок. Рост у Симочки был

не просто маленький, но чрезмерно маленький, и контуры у неё

были скорей как у девочки 7-го класса, чем как у взрослой

- 35 -

женщины. К тому же она была строга, не расположена к шуткам,

к пустой игре — и это тоже не привлекало молодых людей. Так, к

двадцати трём годам у неё сложилось, что ещё никто за ней не

ухаживал, никто не обнимал и не целовал.

Недавно, всего месяц назад, что-то не ладилось с микрофоном в

будке, и Нержин позвал Симу починить. Она вошла с отвёрткой в

руке; в беззвучной душной тесноте будки, где два человека едва

помещались, наклонилась к микрофону, который разглядывал

уже и Нержин, и при этом, не загадывая того сама, прикоснулась

щекой к его щеке. Она прикоснулась и замерла от ужаса — что

теперь будет? И надо было бы оттолкнуться, — она же

бессмысленно продолжала рассматривать микрофон. Тянулась,

тянулась страшнейшая минута в жизни — щёки их горели,

соединённые, — он не двигался! Потом вдруг охватил её голову

и поцеловал в губы. Всё тело Симочки залила радостная

слабость. Она ничего не сказала в этот миг ни о комсомоле, ни о

родине, а только:

— Дверь не заперта!..

Тонкая синяя шторка, колыхаясь, отделяла их от шумного дня, от

ходивших, разговаривавших людей, могущих войти и откинуть

шторку. Арестант Нержин не рисковал ничем, кроме десяти суток

карцера, — девушка рисковала анкетой, карьерой, может быть

даже свободой, — но у неё не было сил оторваться от рук,

запрокинувших её голову.

Первый раз в жизни её целовал мужчина!..

Так змеемудро скованная стальная цепь развалилась в том

звене, которое сработали из женского сердца.

8

— Чья там лысина сзади трётся?

— Дитя моё, у меня всё-таки лирическое настроение. Давай

потрепемся.

— Вообще-то я занят.

— Ну, ладно тебе — занят!.. Я расстроился, Глебка. Сидел у

этой импровизированной немецкой ёлочки, заговорил что-то о

своём блиндаже на плацдарме северней Пултуска, и вот —

фронт! — нахлынул фронт! — и так живо, так сладко… Слушай,

в войне всё-таки есть много хорошего, а?

— До тебя я это вычитал из немецких солдатских журналов,

- 36 -

попадались нам иногда: очищение души, Soldatentreue…

— Мерзавец. Но если хочешь, в этом есть-таки рациональное

зерно…

— Нельзя себе этого разрешать. Даосская этика говорит:

«Оружие — орудие несчастья, а не благородства. Мудрый

побеждает неохотно.»

— Что я слышу? Из скептиков ты уже записался в даосцы?

— Ещё не решено.

— Сперва вспомнил я своих лучших фрицев — как мы вместе с

ними составляли подписи к листовкам: мать, обнявшая детей,

потом белокурая плачущая Маргарита, это коронная была наша

листовка, со стихотворным текстом.

— Я помню, я подбирал её.

— и тут сразу наплыло… Я тебе не рассказывал про Милку? Она

была студентка ИнЯза, кончила в сорок первом и послали её

переводчицей в наш отдел. Немного курносенькая, движения

резкие.

— Подожди, это та, которая вместе с тобой пошла принимать

капитуляцию Грауденца?

— Ага-га! Удивительно тщеславная была девчёнка, очень

любила, чтоб её хвалили за работу (а ругать упаси боже) и

представляли к орденам. Ты на Северо-Западном помнишь вот

здесь за Ловатью, если от Рахлиц на Ново-Свинухово, поюжней

Подцепочья — лес?

— Там много лесов. По тот бок Редьи или по этот?

— По этот.

— Ну, знаю.

— Так вот в этом лесу мы с ней целый день бродили. Была

весна… Не весна, март: ногами по воде хлюпаешь, в кирзовых

сапогах по лужам, а голова под меховой шапкой от жары

взмокла, и этот, знаешь, запах! воздух! Мы бродили как

первовлюблённые, как молодожёны. Почему, если женщина —

новая для тебя, переживаешь с нею всё с самого начала, как

юноша набухнешь и… А?.. Бесконечный лес! Редко где — дымок

блиндажа, батарейка семидесяти шести на поляне. Мы избегали

их. Добродились до вечера — сырого, розового. Весь день она

меня томила. А тут над нашим расположением начала кружить

«рама». И Милка задумала: не хочу, чтоб её сбивали, зла нет.

Вот если не собьют — ладно, останемся ночевать в лесу.

- 37 -

— Ну, это уже была сдача! Где ж видано, чтоб наши зенитчики

попали в «раму»!

— Да… Какие были зенитки за Ловатью и до Ловати — все по

ней час добрый палили и не попали. И вот… Нашли мы пустой

блиндажик…

— Надземный.

— Ты помнишь? Именно. Там за год много было понастроено

таких, как хижины для зверья.

— Там же земля мокрая, не вкопаться.

— Ну да. Внутри — хвои набросано, запах от брёвен смолистый,

и дымоватый от прежних костров — печек нет, так так прямо

отапливали. А в крыше дырка. Ну, и света, конечно, никакого…

Пока костёр горел — тени на брёвнах… Глебка! Жизнь, а?!

— Я заметил: в тюремных рассказах если участвует девушка, то

все слушатели, и я в том числе, остро желают, чтобы к концу

рассказа она была уже не девушка. И это составляет для зэков

главный интерес повествования. Здесь есть поиск мировой

справедливости, ты не находишь? Слепой должен

удостоверяться у зрячих, что небо осталось голубым, а трава —

зелёной. Зэк должен верить, что теоретически на свете ещё

остались милые живые женщины и они — отдаются

счастливцам… Ишь ты, какой вечер вспомнил! — с любовницей

да в смолистом блиндаже, да когда не стреляют. Нашёл

хорошую войну!.. А твоя жена в этот вечер отоварила сахарные

талоны слипшейся подушечкой, раздавленной, перемешанной с

бумагой, и считала, как разделить дочкам на тридцать дней…

— Ну, кори, кори… Нельзя, Глебка, мужчине знать одну только

женщину, это значит — совсем их не знать. Это обедняет наш

дух.

— Даже — дух? А кто-то сказал: если ты хорошо узнал одну

женщину…

— Чепуха.

— А если двух?

— И двух — тоже ничего не даёт. Только из многих сравнений

можно что-то понять. Это не порок наш и не грех — это замысел

природы.

— Так насчёт войны! В Бутырках, в 73-й камере…

— … на втором этаже, в узком коридоре…

— … точно! — молодой московский историк профессор

- 38 -

Разводовский, только что посаженный, и никогда, конечно, не

бывавший на фронте, умно, горячо, убедительно доказывал

соображениями социальными, историческими и этическими, что

в войне есть и хорошее. А в камере было человек десять

фронтовиков — наших и власовцев, все ребята отчаюги, оторви,

где только ни воевали, — так они чуть не загрызли этого

профессора, рассвирепели: нет в войне ни хрёнышка хорошего!

Я слушал — и молчал. У Разводовского были сильные

аргументы, минутами он казался мне прав, и мои воспоминания

тоже мне подсказывали хорошее иногда, — но я не осмелился

спорить с солдатами: кое-что, на которое я хотел согласиться со

штатским профессором, было то кое, что отличало меня,

артиллериста при крупных пушках, от пехоты. Лев, пойми, ты

был на фронте, кроме взятия этой крепости, — полный придурок,

раз у тебя не было своего боевого порядка, с которого нельзя —

ценою головы! — отступить. А я — придурок отчасти, раз я сам

не ходил в атаку и не поднимал людей. И вот в нашей лживой

памяти ужасное тонет…

— Да я не говорю…

— … а приятное всплывает. Но от такого денька, когда

«Юнкерсы» пикирующие чуть не на части меня рвали под Орлом

— никак я не могу воссоздать в себе удовольствия. Нет, Лёвка,

хороша война за горами!

— Да я не говорю, что хороша, но вспоминается хорошо.

— Так и лагеря когда-нибудь хорошо вспомним. И пересылки.

— Пересылки? Горьковскую? Кировскую? Не-е…

— Это потому, что у тебя там администрация чемодан

захалтырила, и ты не хочешь быть объективным. А кто-нибудь и

там был большим человеком — каптёром или банщиком, да жил

в законе с шалашовкой, так и будет всем рассказывать, что нет

места лучше пересыльной тюрьмы. Вообще-то ведь понятие

счастья— это условность, выдумка.

— Мудрая этимология в самом слове запечатлела

преходящность и нереальность понятия. Слово «счастье»

происходит от се-часье, то есть, этот час, это мгновение!

— Нет, магистр, простите! Читайте Владимира Даля. «Счастье»

происходит от со-частье, то есть, кому какая часть, какая доля

досталась, кто какой пай урвал у жизни. Мудрая этимология даёт

нам очень низменную трактовку счастья.

- 39 -

— Подожди, так моё объяснение — тоже из Даля.

— Удивляюсь. Моё тоже.

— Это надо исследовать по всем языкам. Запишу!

— Маньяк!

— От дурандая слышу! Давай сравнительным языкознанием

заниматься.

— Всё происходит от руки ? Марр?

— Ну, пёс с тобой, слушай — ты вторую часть «Фауста» читал?

— Спроси — читал ли я первую? Все говорят, что гениально, но

никто не читает. Или изучают его по Гуно.

— Нет, первая часть доступна, чего там! Мне нечего сказать о

солнцах и мирах, — Я вижу лишь одни мученья человека…

— Вот это до меня доходит!

— Или:

Что нужно нам — того не знаем мы, Что знаем мы — того для

нас не надо.

— Здорово!

— А вторая часть, правда, тяжеловата. Но зато какая глубокая

идея! Ты же знаешь уговор Фауста с Мефистофелем: только

тогда получит Мефистофель душу Фауста, когда Фауст

воскликнет: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Но всё, что

ни раскладывает Мефистофель перед Фаустом — возвращение

молодости, любовь Маргариты, лёгкая победа над соперником,

бескрайнее богатство, всеведение тайн бытия — ничто не

вырывает из груди Фауста заветного восклицания. Прошли

долгие годы, Мефистофель уже сам измучился бродить за этим

ненасытным существом, он видит, что сделать человека

счастливым нельзя, и хочет отстать от этой бесплодной затеи.

Вторично состарившийся, ослепший, Фауст велит созвать тысячи

рабочих и начать копать каналы для осушения болот. В его

дважды старческом мозгу, для циничного Мефистофеля

затемнённом и безумном, засверкала великая идея —

осчастливить человечество. По знаку Мефистофеля являются

слуги ада — лемуры, и начинают рыть могилу Фаусту.

Мефистофель хочет просто закопать его, чтоб отделаться, уже

без надежды на его душу. Фауст слышит звук многих заступов.

Что это? — спрашивает он. Мефистофелю не изменяет дух

насмешки. Он рисует Фаусту ложную картину, как осушаются

болота. Наша критика любит истолковывать этот момент в

- 40 -

социально-оптимистическом смысле: дескать, ощутя, что принёс

пользу человечеству и найдя в этом высшую радость, Фауст

восклицает:

Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!

 

Но разобраться — не посмеялся ли Гёте над человеческим

счастьем? Ведь на самом-то деле никакой пользы, никакому

человечеству. Долгожданную сакраментальную фразу Фауст

произносит в одном шаге от могилы, обманутый и, может быть,

правда обезумевший? — и лемуры тотчас же спихивают его в

яму. Что же это — гимн счастью или насмешка над ним?

— Ах, Лёвочка, вот таким, как сейчас, я тебя только и люблю —

когда ты рассуждаешь от сердца, говоришь мудро, а не лепишь

ругательные ярлыки.

— Жалкий последыш Пиррона! Я же знал, что доставлю тебе

удовольствие. Слушай дальше. На этом отрывке из «Фауста» на

одной из своих довоенных лекций, — а они тогда были чертовски

смелые! — я развил элегическую идею, что счастья нет, что оно

или недостижимо, или иллюзорно… И вдруг мне подали записку,

вырванную из миниатюрного блокнотика с мелкой клеточкой:

«А вот я люблю — и счастлива! Что вы мне на это скажете?»

— И что ты сказал?..

— А что на это скажешь?..

9

Они так увлеклись, что совсем не слышали шума лаборатории и

назойливого радио из дальнего угла. На своём поворотном стуле

Нержин опять обернулся к лаборатории спиной, Рубин

избоченился и положил бороду поверх рук, скрещенных на

кресельной спинке.

Нержин говорил, как поведывают давно выношенные мысли:

— Когда раньше, на воле, я читал в книгах, что мудрецы думали

о смысле жизни или о том, что такое счастье, — я мало понимал

эти места. Я отдавал им должное: мудрецам и по штату

положено думать. Но смысл жизни? Мы живём — ив этом смысл.

Счастье? Когда очень-очень хорошо — вот это и есть счастье,

общеизвестно… Благословение тюрьме!! Она дала мне

задуматься. Чтобы понять природу счастья, — разреши мы

сперва разберём природу сытости. Вспомни Лубянку или

- 41 -

контрразведку. Вспомни ту реденькую полуводяную — без

единой звёздочки жира! — ячневую или овсяную кашицу! Разве

её ешь? разве её кушаешь? — ею причащаешься! к ней со

священным трепетом приобщаешься, как к той пране йогов! Ешь

её медленно, ешь её с кончика деревянной ложки, ешь её, весь

уходя в процесс еды, в думанье о еде — и она нектаром

расходится по твоему телу, ты содрогаешься от сладости,

которая тебе открывается в этих разваренных крупинках и в

мутной влаге, соединяющей их. И вот, по сути дела питаясь

ничем, ты живёшь шесть месяцев и живёшь двенадцать! Разве с

этим сравнится грубое пожирание отбивных котлет?

Рубин не умел и не любил подолгу слушать. Всякую беседу он

понимал так (да так чаще всего и получалось), что именно он

размётывал друзьям духовную добычу, захваченную его

восприимчивостью. И сейчас он порывался прервать, но Нержин

пятью пальцами впился в комбинезон на его груди, тряс, не

давал говорить:

— Так на бедной своей шкуре и на несчастных наших товарищах

мы узнаём природу сытости. Сытость совсем не зависит от того,

сколько мы едим, а от того, как мы едим! Так и счастье, так и

счастье, Лёвушка, оно вовсе не зависит от объёма внешних благ,

которые мы урвали у жизни. Оно зависит только от нашего

отношения к ним! Об этом сказано ещё в даосской этике: «Кто

умеет довольствоваться, тот всегда будет доволен.»

Рубин усмехнулся:

— Ты эклектик. Ты выдираешь отовсюду по цветному перу и всё

вплетаешь в свой хвост.

Нержин резко покачал рукой и головой. Волосы сбились ему на

лоб. Очень интересно оказалось поспорить, и выглядел он как

мальчишка лет восемнадцати.

— Не путай, Лёвка, совсем не так! Я делаю выводы не из

прочтённых философий, а из людских биографий, которые

рассказываются в тюрьмах. Когда же потом мне нужно свои

выводы сформулировать — зачем мне открывать ещё раз

Америку? На планете философии все земли давно открыты! Я

перелистываю древних мудрецов и нахожу там мои новейшие

мысли. Не перебивай! Я хотел привести пример: в лагере, а тем

более здесь, на шарашке, если выдастся такое чудо — тихое

нерабочее воскресенье, да за день отмёрзнет и отойдёт душа, и

- 42 -

пусть ничего не изменилось к лучшему в моём внешнем

положении, но иго тюрьмы чуть отпустит меня, и случится

разговор по душам или прочтёшь искреннюю страницу — и вот

уже я на гребне! Настоящей жизни много лет у меня нет, но я

забыл! Я невесом, я взвешен, я нематериален!! Я лежу там у

себя на верхних нарах, смотрю в близкий потолок, он гол, он

худо оштукатурен — и вздрагиваю от полнейшего счастья бытия!

засыпаю на крыльях блаженства! Никакой президент, никакой

премьер-министр не могут заснуть столь довольные минувшим

воскресеньем!

Рубин добро оскалился. В этом оскале было и немного согласия

и немного снисхождения к заблудшему младшему другу.

— А что говорят по этому поводу великие книги Вед? — спросил

он, вытягивая губы шутливой трубочкой.

— Книги Вед — не знаю, — убеждённо парировал Нержин, — а

книги Санкья говорят: «Счастье человеческое причисляется к

страданию теми, кто умеет различать.»

— Здорово ты насобачился, — буркнул в бороду Рубин.

— Идеализм? Метафизика? Что ж ты не клеишь ярлыков?

— Это тебя Митяй сбивает?

— Нет, Митяй совсем в другую сторону. Борода лохматая!

Слушай! Счастье непрерывных побед, счастье триумфального

исполнения желаний, счастье полного насыщения — есть

страдание! Это душевная гибель, это некая непрерывная

моральная изжога! Не философы Веданты или там Санкья, а я,

я лично, арестант пятого года упряжки Глеб Нержин, поднялся на

ту ступень развития, когда плохое уже начинает рассматриваться

и как хорошее, — и я придерживаюсь той точки зрения, что люди

сами не знают, к чему стремиться. Они исходят в пустой

колотьбе за горстку материальных благ и умирают, не узнав

своего собственного душевного богатства. Когда Лев Толстой

мечтал, чтоб его посадили в тюрьму — он рассуждал как

настоящий зрячий человек со здоровой духовной жизнью.

Рубин расхохотался. Он хохотал в спорах, если совершенно

отвергал взгляды своего противника (а именно так и

приходилось ему в тюрьме).

— Внемли, дитя! В тебе сказывается неокреплость юного

сознания. Свой личный опыт ты предпочитаешь коллективному

опыту человечества. Ты отравлен ароматами тюремной параши

- 43 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 44 -

Скрыто страниц: 338

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 45 -

Скрыто страниц: 338

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 46 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 47 -

В круге первом Том 1

Солженицын Александр

36

Добавил: "Автограф"

Статистика

С помощью виджета для библиотеки, можно добавить любой объект из библиотеки на другой сайт. Для этого необходимо скопировать код и вставить на сайт, где будет отображаться виджет.

Этот код вставьте в то место, где будет отображаться сам виджет:


Настройки виджета для библиотеки:

Предварительный просмотр:


Опубликовано: 28 Apr 2017
Категория: Публицистика, Современная литература

Роман А.Солженицына «В круге первом» — художественный документ о самых сложных, трагических событиях середины XX века. Главная тема романа — нравственная позиция человека в обществе. Прав ли обыватель, который ни в чем не участвовал, коллективизацию не проводил, злодеяний не совершал? Имеют ли право ученые, создавая особый, личный мир, не замечать творимое вокруг зло? Герои романа — люди, сильные духом, которых тюремная машина уносит в более глубокие круги ада. И на каждом витке им предстоит сделать свой выбор...

КОММЕНТАРИИ (0)

Оставить комментарий анонимно
В комментариях html тэги и ссылки не поддерживаются

Оставьте отзыв первым!