+
«Метро́ 2033» — постапокалиптический роман Дмитрия Глуховского, описывающий жизнь людей в московском метро после ядерной войны на Земле. На европейском литературном конкурсе «Еврокон» роман назван «Лучшим дебютом» 2007 года.
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

 

 

 

 

 

 

 

Дмитрий Глуховский

 

Метро 2033

 

- 2 -

 

 

 

 

2033 год. Весь мир лежит в руинах. Человечество почти

полностью уничтожено. Москва превратилась в город-призрак,

отравленный радиацией и населенный чудовищами. Немногие

выжившие люди прячутся в московском метро — самом

большом противоатомном бомбоубежище на земле. Его станции

превратились в города-государства, а в туннелях царит тьма и

обитает ужас. Артему, жителю ВДНХ, предстоит пройти через все

метро, чтобы спасти от страшной опасности свою станцию, а

может быть и все человечество. Продолжение следует… в

«Метро 2034»… .1.0 — создание fb2-документа — ©Ego, октябрь

2005 г..1.2 — внесение дополнительной инфы по просьбе автора

— Ego.1.3 — правка дополнительной информации — Roland.1.4

— включил в серию, обновил аннотацию — Ego.1.5 — пара

пробелов, схема Московского метро — ©Jürgen, сентябрь 2007 г.

Дмитрий Глуховский

Метро 2033

Когда-то давно Московское метро замышлялось как гигантское

бомбоубежище, способное спасти десятки тысяч жизней. Мир

стоял на пороге гибели, но тогда ее удалось отсрочить. Дорога,

по которой идет человечество, вьется, как спираль, и однажды

оно снова окажется на краю пропасти. Когда мир будет

рушиться, метро окажется последним пристанищем человека

перед тем, как он канет в ничто.

 

 

Глава 1

 

— Кто это там? Эй, Артем! Глянь-ка!

Артем нехотя поднялся со своего места у костра и, перетягивая

со спины на грудь автомат, двинулся во тьму. Стоя на самом

краю освещенного пространства, он демонстративно, как можно

громче и внушительней, щелкнул затвором и хрипло крикнул: —

Стоять! Пароль!

Из темноты, откуда минуту назад раздавался странный шорох и

глухое бормотание, послышались спешные, дробные шаги.

- 3 -

Кто-то отступал вглубь туннеля, напуганный хриплым Артемовым

голосом и бряцанием оружия. Артем спешно вернулся к костру и

бросил Петру Андреевичу: — Да нет, не показалось. Не

назвался, удрал.

— Эх ты, раззява! Тебе же было сказано: не отзываются — сразу

стрелять! Откуда ж тебе знать, кто это был? Может, это черные

подбираются!

— Нет… Я думаю, это вообще не человек был… Звуки очень

странные… Да и шаги у него не человеческие были. Что же я,

человеческих шагов не узнаю? А потом, если бы это черные

были, так разве они хоть раз вот так убежали? Вы же сами

знаете, Петр Андреич — все последние разы черные сразу

вперед бросались — и на дозор нападали с голыми руками, и на

пулемет шли в полный рост. А этот удрал сразу… Какая-то

трусливая тварь.

— Ладно, Артем! Больно ты умный! Есть у тебя инструкция — и

действуй по инструкции, а не рассуждай. Может, это лазутчик

был. Увидел, что нас здесь мало — и, превосходящими

силами… Может, нас сейчас здесь прихлопнут за милую душу,

ножом по горлу, и станцию всю вырежут, вон как с Полежаевско

[1] вышло, а все потому, что ты вовремя не срезал гада…

Смотри у меня! В следующий раз по туннелю за ними бегать

заставлю!

Артем поежился, представляя себе туннель за пятисотым

метром и то, что туда однажды придется идти. Это было

действительно страшно. За пятисотый метр на север не

отваживался ходить никто. Патрули доезжали до трехсотого и,

осветив пограничный столб прожектором со своей дрезины и

убедившись, что никакая дрянь не перепозла за него, торопливо

возвращались. Разведчики, здоровые прожженные мужики,

бывшие морские пехотинцы, и те останавливались на

четырехсот восьмидесятом, прятали горящие сигареты в ладонях

и замирали, прильнув к приборам ночного видения. А потом

медленно, тихо отходили назад, не спуская глаз с туннеля и ни в

коем случае не оборачиваясь к нему спиной.

Дозор, в котором они были, стоял на двухсот пятидесятом метре,

в пятидесяти метрах от пограничного столба. Но граница

проверялась раз в день, и проверка уже закончилась несколько

часов назад, и теперь их дозор был самым крайним, а за те

- 4 -

часы, которые прошли со времени последней проверки, все

твари, которых патруль мог спугнуть, наверняка снова начали

подползать. Тянуло их как-то на огонек, поближе к людям…

Артем уселся на свое прежнее место и спросил: — А что там с

Полежаевской случилось?

И хотя он уже знал эту леденящую кровь историю, ему

рассказывали ее уже челноки на станции, но его тянуло

послушать ее еще раз, как неудержимо тянет детей на страшные

байки о безголовых мутантах и упырях, похищающих младенцев.

— С Полежаевской? А ты не слышал? Странная история с ними

вышла. Странная и страшная. Сначала у них разведчики стали

пропадать. Уходили в туннели и не возвращались. У них, правда,

салаги разведчики, не то что наши, но у них ведь и станция

поменьше, и народу там не столько живет… Жило. Так вот,

стали, значит, у них пропадать разведчики. Один отряд ушел — и

нет его. Сначала они думали, что он задерживается, а у них там

еще туннель петляет, ну совсем как у нас (Артему стало не по

себе при этих словах), и ни дозорам, ни тем более со станции,

ничего не видно, сколько не свети. Так их нет и нет, полчаса их

нет, час их нет, два их нет. Казалось бы, ну уж где там пропасть,

— всего ведь на километр уходили, им ведь и запретили дальше

идти, да они и сами не дураки… Вообщем, так их и не

дождались, послали усиленный дозор их искать, ну те их искали

искали, кричали-кричали, но все зря. Нету. Пропали. И ладно

еще, что никто не видел, что с ними случилось. Плохо ведь что

— слышно ничего не было… Ни звука. И следов никаких.

Артем уже начал жалеть, что попросил Петра Андреича

рассказать о Полежаевской. Петр Андреич то ли был более

осведомлен, то ли сам выдумывал, только рассказывал он такие

подробности, какие и не снились челнокам, уж на что те были и

мастера и любители рассказать байку и сообщить последние

новости. И от подробностей этих мороз шел по коже, и совсем

уж неуютно становилось даже у костра, и любые, даже совсем

безобидные шорохи из туннеля будоражили воображение.

— Ну так вот. Ну, стрельбы слышно не было, те и решили, что

разведчики, наверное, ушли от них — недовольны, может, чем-то

были, ну и сбежали. Ну и шут с ними. Хотят легкой жизни, хотят

со всяким отребьем мотаться, с анархистами всякими, пусть

себе мотаются. Так и решили. Так им проще было думать.

- 5 -

Спокойнее. А через неделю еще одна разведгруппа пропала. Те

вообще не должны были за семьсот метров заходить. И опять та

же история. Ни звука, ни следа. Как в воду канули. Тут у них на

станции уже забеспокоились. Это уже непорядок — когда за

неделю два отряда исчезают. С этим уже надо что-то делать.

Меры, значит, принимать. Ну, они выставили на трехсотом метре

кордон. Мешков с песком натаскали, пулемет установили,

прожектор, по всем правилам фортификации. Послали на

Беговую гонца — у них там с Беговой и с 1905 года

конфедерация, раньше Октябрьское Поле тоже было с ними, но

потом там что-то случилось, никто не знает точно, что, авария

какая-то, и жить там стало нельзя, и с него все разбежались, ну

да это неважно. Послали они на Беговую гонца — предупредить,

что что-то неладное творится, и о помощи в случае чего

попросить. И не успел первый гонец до Беговой добраться, дня

не прошло — они еще ответ обдумывали — как прибегает

второй, весь в мыле, и рассказывает, что усиленный кордон их

весь погиб, ни единого выстрела не сделав. Всех перерезали. И

словно во сне зарезали — вот что страшно-то! А ведь они и не

смогли бы заснуть после всего страха, не говоря уж о приказах и

инструкциях. Тут на Беговой поняли, что если уж сейчас ничего

не сделать — скоро та же петрушка и у них начнется. Снарядили

ударный отряд — около сотни человек, пулеметы, гранатометы,

профессионалы, ветераны… У них, конечно, заняло это времени

порядком. Дня полтора. Гонцов они пока обратно отослали, с

обещанием помочь. И через полтора дня отправили этот отряд

на помощь. А когда отряд вошел на Полежаевскую, там уже ни

одной живой души не было. И тел не было, только кровь

повсюду. Вот так вот. И черт знает, кто это сделал. Я вот не верю,

что люди такое вообще сделать могут.

— А с Беговой что стало? — не своим голосом спросил Артем.

— Ничего с ними не стало. Увидели, что такое дело, и взорвали

туннель, который к Полежаевской вел. Там такой завал, я

слышал, метров сорок засыпано, без техники не разгребешь, да

и с техникой-то, пожалуй, не очень, а где ее возьмешь, технику?

Она уже лет пятнадцать как сгнила напрочь, техника-то… Петр

Андреич замолчал, глядя в огонь. Артем кашлянул негромко и

признался: — Да… Надо, конечно, было стрелять… Дурака я

свалял. С юга, со стороны станции, послышался крик: — Эй там,

- 6 -

на двести пятидесятом! У вас все в порядке? Петр Андреич

сложил руки рупором и прокричал в ответ: — Подойдите

поближе! Дело есть!

Из туннеля, от станции, светя карманными фонарями, к ним

приближались три фигуры, наверное, дозорные со сто

пятидесятого метра. Подойдя к костру, они потушили фонари, и

присели рядом.

— Здорово, Петр! Это ты сегодня здесь? А я думаю, — кого

сегодня на двести пятидесятый поставили? — поздоровался их

старший, выбивая из пачки папиросу.

— Слушай, Андрюха! У меня парень видел здесь кого-то. Но

выстрелить не успел… В туннель отошло. Говорит, на человека

похоже не было. — На человека не похоже? А как выглядит-то?

— обратился тот к Артему.

— Да я и не видел… Я только спросил пароль, и оно сразу

обратно бросилось, на север. Но шаги не человеческие были —

легкие какие-то, и очень частые — как будто у него не две ноги,

а четыре…

— Или три! — подмигнул Андрей Артему, делая страшное лицо.

Артем поперхнулся, вспомнив истории о трехногих людях с

Филевской линии, где часть станций лежала на поверхности, и

туннель шел совсем неглубоко, так что защиты от радиации не

было почти никакой. Оттуда и расползалась по всему метро

всякая трехногая, двухголовая и прочая дрянь. Андрей затянулся

папиросой и сказал своим: — Ладно, ребята, если мы уже

пришли, то почему бы здесь не посидеть? К тому же, если у них

тут опять трехногие полезут — поможем. Эй, Артем! Чайник есть

у вас? Петр Андреич встал сам, налил в битый и закопченный

чайник воды из канистры и повесил его над огнем. Через пару

минут чайник загудел, закипая, и от этого звука, такого

домашнего и уютного, Артему стало теплее и спокойнее. Он

оглядел сидящих вокруг костра людей — все крепкие,

закаленные непростой здешней жизнью, надежные люди. Этим

людям можно было верить, на них можно было положиться. Их

станция всегда слыла одной из самых благополучных на всей

линии, — и все благодаря тем людям, которые тут подобрались.

И всех их связывали теплые, почти братские отношения.

Артему было двадцать четыре, и родился он еще там, сверху, и

был он еще не такой худой и бесцветный, как все родившиеся в

- 7 -

метро, не осмеливавшие ся никогда показываться наверх, боясь

не столько радиации, сколько испепеляющих и и губительных

для подземной жизни солнечных лучей. Правда, Артем и сам в

сознательном возрасте бывал наверху всего раз, да и то только

на мгновенье — радиационный фон там был такой, что

чрезмерно любопытные изжаривались за пару часов, не успев

нагуляться вдоволь и насмотреться на диковинный мир,

лежаший на поверхности.

Отца своего он не помнил совсем. Мать жила с ним до пяти лет,

они жили вместе, на Тимирязевской, долго там жили, несколько

лет, и хорошо все у них было, жизнь текла ровно и спокойно, до

того самого дня, когда Тимирязевская не пала под нашествем

крыс. Крысы, огромные серые мокрые крысы, хлынули однажды

безо всякого предупреждения, из одного из темных боковых

туннелей. Он уходил вглубь незаметным ответвлением от

главного северного туннеля, и спускался на большие глубины,

чтобы затеряться в сложном переплетении сотен коридоров, в

лабиринтах, полных ужаса, ледяного холода и отвратительного

смрада. Этот туннель уходил в царство крыс, место, куда не

решился бы ступить самый отчаянный авантюрист, и даже

заблудившийся и не разбирающийся в подземных картах и

дорогах скиталец, остановясь на его пороге, животным чутьем

определил бы ту черную и жуткую опасность, которая исходила

из него, и шарахнулся бы от зияющего провала входа, как от

ворот зачумленного города.

Никто не тревожил крыс. Никто не спускался в их владения.

Никто не осмеливался нарушить их границ.

И тогда они пришли сами.

Много народу погибло в тот день, когда живым потоком

гигантские крысы, такие большие, каких никогда не видели ни на

станции, ни в туннелях, затопили и смыли и выставленные

кордоны, и станцию, погребая под собой и защитников, и

население, заглушая стальной массой своих тел их

предсмертные вопли, полные боли и отвращения. Пожирая все

на своем пути, и мертвых, и живых людей, и своих убитых

собратьев, слепо, неумолимо, движивые непостижимой

человеческому разуму силой, крысы рвались вперед, все дальше

и дальше.

В живых остались всего несколько человек, не женщины, не

- 8 -

старики и не дети — никто из тех, кого обычно спасают в первую

очередь, а пять здоровых мужчин, сумевших обогнать

смертоносный поток. И только потому обогнавших его, что

стояли они с дрезиной на дозоре в южном туннеле, и заслышав

крики со станции, один из них бегом бросился проверить, что

случилось. Станция уже гибла, когда он увидел ее в конце

перегона. Еще на входе он понял по первым крысиным

ручейкам, просочившимся на перрон, что случилось, и повернул

было назад, зная, что ничем он уже не сможет помочь тем, кто

держит оборону станции, как его дернули сзади за руку. Он

обернулся, и женщина с искаженным от страха лицом, тянувшая

его настойчиво за рукав, крикнула ему, пытаясь пересилить

многоголосый хор отчаяния: — Себя не жалко! Пусть он —

живет!

Спаси его, солдат! Пожалей!

И тут он увидел, что тянет она ему в своей руке — детскую

ручонку, маленькую пухлую ладонь, и схватил эту ладонь, не

думая, что спасает чью-то жизнь, а потому, что назвали его

солдатом, и попросили — пожалеть. И, таща за собой ребенка, а

потом и вовсе схватив его под мышку, рванул наперегонки с

первыми крысами, наперегонки со смертью — вперед, по

туннелю, туда, где ждала его дрезина с его товарищами по

дозору, и уже издалека, метров за пятьдесят, крича им, чтобы

заводили. Дрезина была у них моторизованная, одна на десять

ближайших станций такая, и только поэтому смогли они обогнать

крыс. Они все мчались вперед, и на скорости пролетели

заброшенную Дмитровскую, на которой ютились несколько

отшельников, еле успев крикнуть им «Бегите! Крысы!» и

понимая, что те не успеют уже спастись. И подъезжая к

кордонам Савеловской, с которой у них, слава Богу, было в тот

момент мирное соглашение, они уже заранее сбавляли темп,

чтобы при такой скорости их не расстреляли на подступах,

приняв за налетчиков, и изо всех сил кричали дозорным:

«Крысы! Крысы идут!» и готовы были продолжать бежать, через

Савеловскую, и дальше, дальше по линии, умоляя пропустить

дозорных — вперед, пока есть куда бежать, пока серая лава не

затопит все метро. Но к их счастью, оказалось на Савеловской

нечто, что спасло и их, и всю Савеловскую, а может, и всю

Серпуховско-Тимирязевскую линию: они еще только подъезжали,

- 9 -

взмыленные, крича дозорным о смерти, которую им удалось пока

обогнать, но которая летела за ними по пятам, а те уже спешили,

расчехляли какой-то внушительный агрегат на своем посту. Был

это огнемет объемного пламени, собранный, наверное,

местными умельцами из найденных частей, полукустарный, но

невероятно мощный. И как только показались передовые

крысиные отряды, и все нарастая, зазвучал из мрака шорох и

скрежет тысяч крысиных лап, дозорные привели огнемет в

действие, и не отключали уже, пока не кончилось горючее.

Ревущее оранжевое пламя заполнило туннель на десятки метров

вперед, и жгло, жгло крыс не переставая, десять, пятнадцать,

двадцать минут, и туннель наполнился вонью, мерзкой вонью

паленого мяса и шерсти, и диким крысиным визгом… А за

спиной дозорных с Савеловской, ставших героями и

прославившимися на всю линию, замерла остывающая дрезина,

готовая к новому прыжку, а на ней — пятеро мужчин, спасшихся

со станции Тимирязевская, и еще один спасенный ими ребенок.

Мальчик. Артем.

Крысы отступили. Их безмозглая воля была сломлена одним из

последних изобретений человеческого военного гения. Человек

всегда умел убивать лучше, чем любое другое живое существо.

Крысы схлынули и обратной волной вернулись в огромное

царство, истинные размеры которого не были известны никому.

И все эти лабиринты, лежавшие на неимоверной глубине, были

так таинственны и странны и, казалось бы, совершенно

бесполезны для работы метрополитена, для осуществления

всем известных его функций, что не верилось даже, несмотря на

заверения авторитетных людей, что все это были сооружено

людьми, обычными метростроевцами.

Один из этих авторитетов даже был раньше, еще тогда,

помощником машиниста электропоезда. Таких людей почти и не

осталось, и были они в большой цене, потому что на первых

порах они были единственными, кто не терялся и не поддавался

страху, оказываясь вне удобной, скоростной и безопасной

капсулы поезда в темных туннелях Московского Метрополитена,

в этом кишечнике мегаполиса. И от того, что все на станции

относились к нему с таким почтением и детей своих учили тому

же, Артем наверное и запомнил его, на всю свою жизнь

запомнил — изможденного худого человека, зачахшего за долгие

- 10 -

годы работы под землей, в истертой и выцветшей форме

работника метрополитена, уже давно потерявшей свой

первоначальный шик, но все еще надеваемой с той гордостью, с

которой отставной адмирал облачается в свой парадный мундир,

и все еще внушающей благоговение простым смертным. И

Артему, тогда совсем еще пацану, виделась в тщедушной фигуре

помощника машиниста несказанная стать и мощь… Еще бы!

Ведь работники метро были для всех остальных все равно что

проводниками-туземцами для научных экспедиций в дремучих

джунглях. Им свято верили, на них полностью полагались, от их

знаний и умений зависело полностью выживание остальных. Они

зачастую возглавляли станции, когда распалась система единого

управления, и метрополитен из комплексного объекта

гражданской обороны, огромного противоатомного

бомбоубежища, предназначенного для спасения части

населения в случае ядерной атаки, превратился во множество

не связанных единой властью станций, погрузился в хаос и

анархию. Станции стали независимыми и самостоятельными,

своеобразными карликовыми государствами, со своими

идеологиями и режимами, лидерами и армиями. Они воевали

друг с другом, объединялись в федерации и конфедерации,

сегодня становясь метрополиями воздвигаемых империй, чтобы

завтра быть поверженными и колонизированными вчерашними

друзьями или рабами. Они заключали краткосрочные союзы

против общей угрозы, чтобы, когда эта угроза минует, с новыми

силами вцепиться друг другу в глотку. Они самозабвенно

грызлись за все: за жизненное пространство, за пищу — посадки

белковых дрожжей, плантации грибов, не нуждающихся в

дневном свете, чтобы взрасти, и за свиные фермы, где бледных

подземных свиней вскармливали бесцветными подземными

грибами, и, конечно, за воду, — то есть, за фильтры. Варвары,

которые не могли починить пришедшие в негодность

фильтрационные установки на своих станциях, и умирающие от

отравленной излучением воды, бросались со звериной яростью

на оплоты цивилизованной жизни, на станции, где исправно

действовали генераторы и регулярно ремонтировались фильтры,

где взращенные заботливыми женскими руками, буравили

мокрый грунт белые шляпки шампиньонов и сыто хрюкали в

своих загонах свиньи. Их вел вперед, на этот бесконечный

- 11 -

отчаянный штурм, инстинкт самосохранения и извечный

революционный принцип — отнять и поделить. Защитники

благополучных станций, организованные в боеспособные

соединения бывшими профессиональными военными, до

последней капли крови отражали нападения вандалов,

переходили в контр-наступления, с боем сдавали и отбивали

каждый метр межстанционных туннелей. Станции копили

военную мощь, чтобы отвечать на набеги карательными

экспедициями, чтобы теснить своих цивилизованных соседей с

жизненно важного пространства, если не удавалось достичь

договоренностей мирным путем, и наконец, чтобы давать отпор

всей той нечисти, что лезла изо всех дыр и туннелей. Всем тем

странным, уродливым и опасным созданиям, каждое из которых

вполне могло привести в отчаяние Дарвина своим явным

несоответсвием всем законам эволюционного развития. Как

разительно ни отличались бы от привычных человеку животных

все эти твари, то ли переродившиеся из безобидных

представителей городской фауны в исчадий ада под

невидимыми губительными лучами, то ли всегда обитавшие в

глубинах, а сейчас потревоженные человеком, они все-таки тоже

были продолжением жизни на земле. Искаженным,

извращенным, но все же продолжением. И подчинялись они все

тому же главному импульсу, которым ведомо все органическое

на этой планете.

Выжить.

И чтобы выжить — размножаться.

И чтобы выжить — сражаться.

И убивать других — чтобы выжить.

Артем принял белую эмалированную кружку, в которой

плескался их, собственный, станционный чай. Был это, конечно,

никакой не чай, а настойка из сушеных грибов, с добавками,

потому что настоящего чая всего-то и оставалось — ничего, его

и экономили, и пили только по большим праздникам, да и цена

ему была в десятки раз выше, чем их грибной настойке. А все

таки и свое варево у них на станции любили, и гордились им, и

называли «чай». Чужаки, правда, с непривычки сначала

отплевывались, но потом ничего, привыкали. И даже за

пределами станции пошла об их чае слава — и челноки пошли к

ним, сначала — рискуя собственными шкурами, поодиночке. Но

- 12 -

чай их пошел влет по всей линии, и даже Ганза им

заинтересовалась, и потянулись на ВДНХ большие караваны, за

их волшебной настойкой. И деньги к ним потекли. А где деньги

— там и оружие. Там и жизнь. И с тех пор, как на ВДНХ стали

делать этот самый чай, станция и стала крепчать, потекли сюда

настоящие, хозяйственные люди с окрестных станций и

перегонов, и пришло процветание.

— Слышь, Артем! Как у Сухого дела-то? — спросил Андрей,

прихлебывая чай маленькими осторожными глотками и усердно

дуя на него.

— У дяди Саши? Все хорошо у него. Вот, вернулся недавно из

похода по линии с нашими. С экспедицией. Да вы знаете,

наверное.

Андрей был на добрых пятнадцать лет старше Артема, и был,

вообще-то, разведчиком, и редко когда стоял в дозоре ближе

двухсот пятидесятого метра, и то — командиром кордона. Вот,

поставили его на стопятидесятый метр, в прикрытие, а тянуло

все-таки его куда вглубь, и первым же предлогом, первой ложной

тревогой воспользовался, чтобы поближе подобраться к темноте,

поближе к тайне. Любил он туннель и знал его хорошо, все

ответвления — до пятисотого метра, и куда они ведут, наизусть

знал. А на станции, среди фермеров, среди работяг,

коммерсантов и администрации, чувствовал он себя неуютно,

ненужным что ли, ведь он не мог заставить себя рыхлить

землицу для грибов, или, еще хуже, пичкать этими грибами

жирных свиней, стоя по колени в навозе на станционных

фермах. И торговать он не мог, сроду терпеть не мог торгашей, а

был он всегда солдатом, был воином, и всей душой верил, что

это — единственное достойное мужчины занятие, и горд был

тем, что он, Андрей, всю свою жизнь только и делал, что

защищал всех этих немощных, и провонявших фермеров, и

суетливых челноков, и деловых до невозможности

администраторов, и детей, и женщин. Женщины тянулись к его

пренебрежительной, насмешливой силе, к его полной,

стопроцентной уверенности в себе, к его спокойствию за себя и

за тех, кто был с ним, потому что он всегда мог защитить того,

кто находился рядом с ним. Женщины обещали ему любовь, они

обещали ему уют, но он начинал чувствовать себя уютно лишь

после пятидесятого метра, когда за поворотом скрывались огни

- 13 -

станции. А они туда за ним не шли. Почему?

И вот, разгорячившись от чая, сняв свой старый черный берет и

вытирая рукавом мокрые от пара усы, он принялся жадно

допрашивать Артема о новостях и сплетнях, принесенных из

последней экспедиции на юг Артемовым отчимом, тем самым

человеком, который девятнадцать лет назад вырвал Артема у

крыс на Тимирязевской, да так и не мог бросить мальчишку, и

воспитал его.

— Я-то, может быть, и слышал кое-что, но ты все равно

расскажи, Артем, жалко тебе, что ли? — настаивал Андрей, зная,

что парень хочет рассказать, ему и самому интересно вспомнить

еще раз и пересказать все отчимовы истории, ведь все слушать

будут с открытым ртом.

— Ну, куда они ходили, вы, наверное, знаете, — начал Артем.

— Знаю, что на юг куда-то… Они же там шибко засекреченные,

ходоки ваши! — усмехнулся Андрей.

— Специальные задания администрации, сам понимаешь! —

подмигнул он одному из своих людей.

— Да ничего секретного в этом не было, — отмахнулся Артем.

— Так, цель экспедиции у них была — разведка обстановки, сбор

информации… Достоверной информации, потому что чужим

челнокам, которые у нас на станции языком треплют, верить

нельзя — они, может, челноки, а может, и провокаторы,

дезинформацию распространяют. Челнокам вообще верить

нельзя, — буркнул Андрей. — Корыстные они люди. Откуда ты

его знаешь, — вот сегодня он твой чай продает Ганзе, а завтра и

тебя самого со всеми потрохами кому-нибудь продаст. Они,

может, тоже тут у нас информацию собирают. И нашим-то,

честно говоря, я тоже не особо доверяю. Ну, на наших — это вы

зря, Андрей Аркадьич. Наши все нормальные. Я сам почти всех

знаю. Люди, как люди. Деньги только любят. Жить хотят лучше,

чем другие. Стремятся, — попытся вступиться за местных

челноков Артем. Вот-вот. И я тебе о том же. Деньги они любят.

Жить хотят лучше всех. А кто их знает, чего они там делают,

когда они за станцию выходят? Можешь ты мне с уверенностью

сказать, что на первой же станции их агенты чьи-нибудь не

завербуют? Можешь или нет?

— Чьи агенты? Ну чьим агентам наши челноки сдались?

— Вот что, Артем! Молодой ты еще, молодой и многого не

- 14 -

знаешь. Слушал бы ты старших больше. Глядишь, дольше

проживешь.

— Ну должен же кто-то эту работу выполнять! Не было бы

челноков — и куковали мы бы тут без боеприпасов, с

берданками, шмаляли бы солью в черных, и чаек свой попивали

бы, — не отступал Артем, не смотря на Андрееву попытку

осадить его.

— Ладно, ладно, экономист нашелся… Ты поостынь.

Рассказывай лучше, чего там Сухой видел.

— У соседей чего? На Алексеевской? На Рижской?

— На Алексеевской? Ничего нового. Выращивают грибы свои. Да

что Алексеевская? Так, хутор ведь… Говорят, — понизил Артем

голос ввиду секретности информации, — говорят,

присоединяться к нам хотят. И Рижская, вроде, тоже не против.

Там у них давление с юга растет. Настроения пасмурные, все

шепчутся о какой-то угрозе, все чего-то боятся, а чего боятся —

никто не знает. То ли с той стороны линии империя какая-то

растет, то ли Ганзы опасаются, что захочет она расшириться, то

ли еще чего-то. И все эти хутора к нам жаться начинают. И

Рижская, и Алексеевская.

— А чего конкретно хотят? Чего предлагают? — интересовался

Андрей.

— Просят у нас объединиться в федерацию, с общей оборонной

системой, границы с обеих сторон укрепить, в межстанционных

туннелях — постоянное освещение, милицию, боковые туннели и

коридоры завалить, дрезины пустить транспортные, телефонный

кабель проложить, свободное место — под грибы… Хозяйство

чтобы общее, работать помогали, если надо будет.

— А раньше где они были? Где они были раньше, когда с

Ботанического Сада, с Медведково вся эта дрянь лезла? Когда

черные нас штурмовали, где они были? — ворчал Андрей.

— Ты, Андрей, не сглазь, смотри! — вмешался Петр Андреич.

— Нет черных пока что — и хорошо. Только радоваться рано. Не

мы их победили. Что-то у них там свое, внутреннее, вон и они и

затихли. Они, может, силы пока что копят. Так что нам союз не

помешает. Тем более — объединиться с соседями. И им на

пользу, и нам хорошо.

— И будет у нас и свобода, и равенство, и братство! —

иронизировал Андрей, загибая пальцы.

- 15 -

— Вам не интересно слушать, да? — обиженно спросил Артем.

— Нет, ты продолжай, Артем, продолжай. Мы с Петром это позже

доспорим. Это у нас с ним вечная тема.

— Ну вот. И говорят, что главный наш, вроде, соглашается. Не

имеет принципиальных возражений. Детали только надо

обсудить. Скоро съезд будет. А потом — референдум.

— Как же, как же. Референдум. Народ скажет да — значит да.

Народ скажет нет — значит, народ плохо подумал. Пусть народ

подумает еще раз, — все язвил Андрей.

— Ну, Артем, а что за Рижской творится? — стараясь не

обращать на того внимания, выспрашивал Петр Андреич.

— Дальше у нас что идет? Проспект Мира. Ну, проспект Мира —

понятно. Это у нас границы Ганзы. У Ганзы, отчим говорит, с

красными все так же, мир. О войне никто и не вспоминает уже,

— рассказывал Артем.

Ганзой называлось содружество станций Кольцевой линии. Эти

станции, находясь на пересечении всех остальных линий, а

значит, и торговых путей, и объединенные между собой

туннелями, почти с самого начала стали местами встречи

коммерсантов со всех концов метро. Они богатели с

фантастической скоростью, и вскоре, понимая, что их богатство

вызывает зависть слишком у многих, приняли единственно

верное решение. Они объединились. Официальным их

названием было «Содружество Станций Кольцевой Линии», но в

народе они звались Ганзой — кто-то однажды метко сравнил их

с союзом торговых городов в средневековой Германии, словечко

было звонкое, так и пристало. Ганза поначалу включала в себя

лишь часть станций, объединение не произошло мгновенно. Был

участок Кольцевой линии, от Киевской — и до Проспекта Мира,

так называемая Северная Дуга, и были с ними Курская,

Таганская и Октябрьская. И были долгие переговоры, и каждый

пытался для себя что-нибудь выгадать. Потом уже

присоединились к Ганзе Павелецкая и Добрынинская, и

сформировалась вторая Дуга, Южная. Но главная проблема, и

главное препятствие к воссоединению Северной и Южной Дуг

было в Сокольнической линии.

«А дело тут вот в чем, — рассказывал Артему его отчим, —

Сокольническая линия всегда была особая. Взглянешь на карту

— сразу на нее внимание обращаешь. Во-первых, прямая, как

- 16 -

стрела. Во-вторых, ярко-красного цвета на всех картах. Да и

названия станций там тоже — Красносельская, Красные Ворота,

Комсомольская, Библиотека им. Ленина, и Ленинские, опять же,

Горы. И то ли из-за таких названий, то ли по какой-то другой

причине тянуло на эту линию всех ностальгирующих по

славному прошлому. И на ней особенно хорошо принялись идеи

возрождения советского государства. Одна станция официально

вернулась к идеалам коммунизма и социалистическому типу

правления, потом — соседняя, потом — соседи с другой стороны

туннеля заразились революционным оптимизмом, скинули свою

администрацию, и пошло-поехало. Оставшиеся в живых

ветераны, бывшие комсомольские деятели и партийные

функционеры, непременный люмпен-пролетариат, — все

стекались на революционные станции. Сколотили комитет,

ответственный за распространение новой революции и

коммунистических идей по всему метрополитену, под почти

ленинским названием — Интерстанционал. Интерстанционал

готовил отряды профессиональных революционеров и

пропагандистов, и засылал все дальше и дальше во вражий

стан. В-основном, обходилось малой кровью, поскольку

изголодавшиеся люди на бесплодной Сокольнической линии

жаждали восстановления справедливости, которая, в их

понимании, кроме уравниловки и не могла принять никакой

другой формы. И вся ветка, запылав с одного конца, вскоре была

охвачена багровым пламенем революции. Станциям возвращали

старые, советские названия: Чистые Пруды снова стали

Кировской, Лубянка — Дзержинской, Охотный Ряд — Площадью

Свердлова. Станции с нейтральным названием ревностно

переименовывали во что-нибудь идеологически более ясное:

Спортивную — в Коммунистическую, Сокольники — в

Сталинскую, а Преображенскую площадь, с которой все

началось — в Знамя Революции. И вот эта линия, когда-то

Сокольническая, но в массах называемая красной, как принято

было у москвичей все ветки между собой называть по цветам,

совершенно официально стала Красной Линией.

Но дальше у них не пошло.

К тому времени, как Красная Линия уже окончательно

оформилась и стала предъявлять претензии на станции с других

веток, чаша терпения переполнилась. И сколько ни обещали

- 17 -

агитаторы и пропагандисты из Интерстанционала

электрификацию всего метрополитена, утверждая, что в

совокупности с советской властью это и даст коммунизм (вряд

ли ленинский лозунг, бессовестно ими эксплуатируемый, был

когда-либо более актуален), люди за пределами линии не

соблазнялись на обещания, а интерстанционных краснобаев

отлавливали и выдворяли — обратно, в Советское государство.

И тогда красное руководство определило, что пора действовать

решительней. Что, если оставшаяся часть метро не занимается

сама по себе веселым революционным огнем, ее можно и

поджечь. Соседние станции, обеспокоенные усилившейся

коммунистической пропагандой и подрывной деятельностью,

тоже пришли к похожему выводу. Исторический опыт ясно

доказывал им, что нет лучшего переносчика коммунистической

бациллы, чем штык.

И грянул гром.

Коалиция антикоммунистических станций, ведомая Ганзой,

разрубленной пополам Красной Линией и жаждущей замкнуть

кольцо, приняла вызов. Красные, конечно, не рассчитывали на

организованное сопротивление, и переоценили собственные

силы. Легкая победа, которой они ждали, не была видна даже на

горизонте.

Война была долгой, кровопролитной и изрядно потрепала и без

того немногочисленное население метро. Шла она без малого

полтора года, и состояла большей частью из позиционных боев,

но с непременными партизанскими вылазками и диверсиями, с

завалами туннелей, с расстрелами пленных, с несколькими

случаями зверств и с той и с другой стороны. Это была

настоящая война, с войсковыми операциями, окружениями и

прорывами окружений, со своими подвигами, со своими

полководцами, со своими героями и своими предателями. Но

главной ее особенностью было то, что ни одна из воюющих

сторон так и не смогла сдвинуть линию фронта на сколько

нибудь значительное расстояние. Иногда, казалось, одним

удавалось добиться перевеса, занять какую-нибудь смежную

станцию, но противник напрягался, мобилизовал

дополнительные силы — и чаша весов склонялась в обратную

сторону.

А война истощала ресурсы. Война отнимала лучших людей.

- 18 -

Война изнуряла. И оставшиеся в живых устали от нее.

Революционное руководство незаметно сменило ее цели на

весьма более скромные. Если вначале главной задачей

революционной войны было распространение социалистической

власти и коммунистических идей по всему метрополитену, то

теперь уже хотели хотя бы взять под свой контроль (отбить у

акул империализма) то, что почиталось у них за святую святых

— станцию Площадь Революции. Во-первых, из-за ее названия,

во-вторых, из-за того, что она была ближе, чем любая другая

станция метро, к Красной площади, к Кремлю, башни которого

все еще были увенчаны рубиновыми звездами, если верить

немногим храбрецам, идеологически крепким до той степени,

которая необходима была для безумного поступка — выбраться

наверх, и посмотреть — как там Кремль. Ну и, конечно, там, на

поверхности, рядом с Кремлем, и в самом центре Красной

площади, находился Мавзолей. Было там тело Ленина, или его

там не было — не знал никто. Даже если оно и не было

своевременно захоронено, оно должно было давным-давно

разложиться без необходимого ухода. Но за долгие годы

советской власти Мавзолей перестал быть просто гробницей и

стал чем-то самоценным, символом преемственности власти.

Именно с него принимали парады великие вожди прошлого.

Именно к нему более всего стремились вожди нынешние. И

поговаривали, что именно со станции Площадь Революции, из

служебных ее помещений, шли потайные ходы — в секретные

лаборатории при Мавзолее, а оттуда — и к самому гробу.

За красными оставалась станция Площадь Свердлова, бывший

Охотный Ряд, укрепленная и ставшая для них плацдармом, с

которого и совершались броски и атаки на Площадь Революции.

Не один крестовый поход был благославлен революционным

руководством, чтобы освободить эту станцию и гробницу. Но

защитники ее тоже понимали, какое она имеет значение для

красных, и стояли до последнего. Площадь Революции

превратилась в неприступную крепость. Самые жестокие, самые

кровавые бои шли именно на подступах к этой станции. Больше

всего народу полегло там. Были там и свои александры

матросовы, открытой грудью шедшие на пулеметы, и герои,

обвязывавшиеся гранатами, чтобы взорвать себя вместе со

вражеской огневой точкой, и использование — против людей! —

- 19 -

запрещенных огнеметов… И все тщетно. Отбивали на день, но

не успевали закрепиться и погибали, и отступали на следующий,

когда коалиция переходила в контр-наступление.

Все то же, с точностью до наоборот, творилось на Библиотеке

им. Ленина. Там держали оборону красные, а коалиционные

силы неоднократно пытались их оттуда выбить. Станция имела

для коалиции огромное стратегическое значение, потому что в

случае успешного штурма позволила бы разбить Красную Линию

на два участка, и потому еще, что давала переход на три других

линии сразу, и все три — такие, с которыми Красная Линия

больше нигде не пересекалась. Только там. То есть, была она

таким лимфоузлом, который, будучи поражен красной чумой,

открыл бы ей доступ к жизненно важным органам. И чтобы это

предотвратить, Библиотеку им. Ленина надо было занять, и

занять любой ценой.

Но насколько безуспешными были попытки красных завладеть

Площадью Революции, настолько бесплодны были и усилия

коалиции выдавить тех с Библиотеки.

А народ, тем временем, уставал все больше и больше. И уже

началось дезертирство, и все чаще были случаи братания, когда

и по ту, и по другую сторону солдаты бросали оружие и шли

обниматься, но в отличие от Первой Мировой, красным это на

пользу не шло. Революционный запал потихоньку сходил на нет,

и коммунистический энтузиазм угасал. Не лучше дела шли и у

коалиции — недовольные, что им приходится постоянно дрожать

за свою жизнь, люди снимались и уходили семьями с

центральных станций — на окраины. Пустела и слабела Ганза.

Война больно ударила по торговле, челноки искали обходные

тропы, важные торговые пути опустевали и глохли…

И политикам, которых меньше и меньше поддерживали солдаты,

пришлось срочно искать возможность закончить войну, по

возможности сохранив лицо, пока их же оружие не повернулось

против них. И тогда, в обстановке строжайшей секретности и на

обязательной в таких случаях нейтральной станции, встретились

лидеры враждующих сторон: товарищ Москвин — с советской

стороны, и со стороны коалиции — председатель Содружества

Станций Кольцевой Линии Логинов вместе с Твалтвадзе,

президентом Арбатской Конфедерации, включавшей в себя все

станции Арбатско-Покровской линии на участке между Киевской

- 20 -

и многострадальной Площадью Революции.

Мирный договор подписали быстро и как-то очень легко.

Стороны обменивались правами на станции. Красная Линия

получала в полное свое распоряжение полуразрушенную

Площадь Революции, но уступала Арбатской Конфедерации

Библиотеку им. Ленина. И для тех, и для других этот шаг был

нелегок. Конфедерация теряла одного члена и, вместе с ним,

владения к северо-востоку. Красная Линия становилась

пунктирной, поскольку прямо посередине ее теперь появлялась

станция, ей не подчиняющаяся, и разрубала ее пополам. И не

смотря на то, что обе стороны гарантировали друг другу право

на свободный транзитный проезд по бывшим территориям, такой

расклад не мог не беспокоить красных… Но то, что предлагала

коалиция, было слишком заманчиво. И Красная Линия не

устояла. Больше всех от мирного соглашения выигрывала,

конечно, Ганза, которая теперь могла беспрепятственно замкнуть

кольцо, сломав последние препоны на пути к процветанию.

Договорились и о соблюдении статуса кво, и о запрете на

ведение агитационной и подрывной деятельности на территории

бывшего противника. Все остались довольны. И теперь, когда и

пушки и политики замолчали, настала очередь пропагандистов,

которые должны были объяснить массам, что именно их сторона

добилась выдающихся дипломатических успехов, и, в сущности,

выиграла войну.

Прошли годы с того памятного дня, когда сторонами был

подписан мирный договор. Статус кво соблюдался обеими

сторонами: Ганза усмотрела в Красной Линии выгодного

экономического партнера, а та оставила свои агрессивные

намерения: товарищ Москвин, генсек Коммунистической Партии

Московского Метрополитена имени В. И. Ленина, диалектически

доказал возможность построения коммунизма на одной отдельно

взятой линии и принял историческое решение о начале оного

строительства. Старая вражда была забыта»

Этот его рассказ Артем запомнил крепко, как старался

запоминать все, что отчим говорил ему.

— Хорошо, что у них резня кончилась… — произнес Петр

Андреич.

— Полтора года ведь за Кольцо ступить было нельзя — везде

оцепление, документы проверяют по сто раз. У меня там дела

- 21 -

были в то время — и кроме как через Ганзу, никак было не

пройти. И пошел через Ганзу. И прямо на Проспекте Мира меня и

остановили. Чуть к стенке не поставили.

— Да ну? А ты ведь не рассказывал этого, Петр… Как это с

тобой вышло? — заинтересовался Андрей.

Артем слегка поник, видя, что переходящеее знамя рассказчика

беспардонно вырвано из его рук. Но история обещала быть

интересной, и он не стал встревать.

— Как-как… Очень просто. За красного шпиона меня приняли.

Выхожу я, значит, из туннеля на Проспекте Мира, на нашей

линии. А наш Проспект Мира тоже под Ганзой. Аннексия, так

сказать. Ну там еще не очень строго — там у них же ярмарка,

торговая зона. Ну, вы знаете, — у Ганзы везде так: те станции,

которые на самом Кольце находятся, — это вроде их дом, в

переходах с кольцевых станций на радиальные у них граница, —

таможни, паспортный контроль…

— Да знаем мы все это, чего ты нам лекции читаешь… Ты

рассказывай лучше, что с тобой произошло там! — перебил его

Андрей.

— Паспортный контроль! — повторил Петр Андреич, сурово

сводя брови. Теперь он был должен досказать из принципа. — А

на радиальных станциях у них ярмарки, базары… Туда чужакам

можно. А через границу их — ну никак.

— Да что ты будешь делать! — возмутился Андрей.

— Что с тобой случилось-то, ты можешь мне сразу сказать, или

нет? Чего ты тянешь?

— Ты не перебивай меня. Ты хочешь слушать — слушай. А не

хочешь — сиди вот, чай пей. Развоевался тут!

— Ладно, ладно… Молчу я. Молчу. Нем, как лосось

дальневосточный, консервированный, — примирительно сказал

Андрей. — Продолжай.

— Ну вот… Я на Проспекте Мира вылез, было у меня чая с

собой полкило… Патроны мне нужны были, к автомату. Думал

сменять. А там у них — военное положение. Боеприпасы не

меняют. Я одного челнока спрашиваю, другого — все

отнекиваются, и бочком-бочком — в сторону от меня отходят.

Один только шепнул мне: «Какие тебе патроны, олух… Сваливай

отсюда, и поскорее, на тебя, наверное, настучали уже. Это тебе

будет мой дружеский совет». Сказал я ему спасибо и двинул

- 22 -

потихоньку обратно в туннель, и на самом выходе останавливает

меня патруль, и со станции — свистки, и еще один наряд бежит.

Документы, говорят. Я им — паспорт свой, с нашим станционным

штампом. Рассматривают они его так внимательно и

спрашивают: «А пропуск ваш где?». Я им — так удивленно —

«Какой такой пропуск?». Выясняется, что чтобы на станцию

попасть — пропуск обязательно получить, при выходе из туннеля

столик такой стоит, и там у них канцелярия. Проверяют личность,

цели, и выдают в случае необходимости пропуска. Развели,

крысы, бюрократию… Как я мимо этого стола прошел — не

знаю… Почему меня не остановили эти обормоты? А я теперь —

патрулю это объясняй. Стоит такой стриженый жлоб в

камуфляже, и говорит: проскользнул! Прокрался! Прополз!

Просочился! Листает мой паспорт дальше — и видит у меня там

штампик Сокольников. Жил я там раньше, на Сокольниках…

Видит он этот штамп и у него прямо глаза кровью наливаются.

Просто как у быка на красную тряпку. Сдергивает он с плеча

автомат и ревет: руки за голову, падла! Сразу видно выучку.

Хватает меня за шиворот и так, волоком, через всю станцию —

на пропускной пункт, в переходе, к старшему. И приговаривает:

подожди, мол, сейчас мне только разрешение получить от

начальства — и к стенке тебя, лазутчика. Мне аж плохо стало.

Оправдаться пытаюсь, говорю: «Какой я лазутчик? Коммерсант

я! Чай вот привез, с ВДНХ.» А он мне отвечает, что, мол, он мне

этого чая полную пасть напихает и стволом утрамбует еще,

чтобы больше вошло. Вижу, что неубедительно у меня выходит,

и что если сейчас начальство его даст добро, отведут меня на

двухсотый метр, поставят лицом к трубам и наделают во мне

лишних дырок, по законам военного времени. Нехорошо как

получается, думаю… Подходим к пропускному пункту, и жлоб

мой идет советоваться, куда ему лучше стрелять. Смотрю я на

его начальника, и прямо камень с сердца — Пашка Федотов,

одноклассник мой, мы с ним еще после школы сколько дружили,

а потом вот потеряли друг друга…

— Твою мать! Напугал как! А я то уже думал что все, убили

тебя… — ехидно вставил Андрей и все люди, сбившиеся у

костра на двухсот пятидесятом метре, дружно загоготали.

Даже сам Петр Андреич, сначала сердито взглянув на Андрея, а

потом не выдержав, засмеялся. Смех раскатился по туннелю,

- 23 -

рождая где-то в его глубинах искаженное эхо, непохожее ни на

что жутковатое уханье… И прислушиваясь к нему, все понемногу

затихли.

И тут из глубины туннеля, с севера, довольно отчетливо

послышалось те самые подозрительные звуки — шорохи, и

легкие дробные шаги.

Андрей, конечно, был первым, кто все это расслышал.

Мгновенно замолчав и дав остальным знак молчать тоже, он

поднял с земли автомат и вскочил со своего места. Медленно

отведя затвор и дослав патрон, он бесшумно, прижимаясь к

стене, двинулся от костра — в глубь туннеля. Артем тоже

поднялся, очень любопытно посмотреть было, кого он упустил в

прошлый раз, но Андрей обернулся и шикнул на него сердито, и

он послушно опустился на место.

Приложив автомат прикладом к плечу, Андрей остановился на

том месте, где тьма начинала сгущаться, лег плашмя, и крикнул:

«Дайте света!»

Один из его людей, державший на готове мощный

аккумуляторный фонарь, собранный местными умельцами из

старой автомобильной фары, включил его, и луч света, яркий до

белизны, вспорол темноту. Выхваченный из мрака, появился на

секунду в их поле зрения неясный силуэт — что-то совсем

небольшое, нестрашное вроде, которое тут же стремглав

бросилось назад, на север. Артем, не выдержав, заорал что

было сил: «Да стреляй же! Уйдет ведь!»

Но Андрей отчего-то не стрелял. Петр Андреич поднялся тоже,

держа автомат наготове и крикнул: «Андрюха! Ты живой там?»

Сидящие у костра обеспокоенно зашептались, и послышалось

лязганье затворов. Но тут он наконец показался в свете фонаря,

вставая с земли, отряхивая свою куртку и смеясь.

— Да живой я, живой! — выдавил он сквозь смех.

— Что тут смешного-то? — настороженно спросил Петр Андреич.

— Три ноги! И две головы! Мутанты! Черные лезут! Всех

вырежут! Стреляй, а то уйдет! Шуму-то сколько понаделали! Это

надо же, а! — продолжал смеяться Андрей.

— Что же ты стрелять не стал? Ладно, еще парень мой — он

молодой, не сообразил… А ты как проворонил? Ты ведь не

мальчик… Знаешь, что с Полежаевской случилось? — спроил

сердито Петр Андреич, когда Андрей вернулся к костру.

- 24 -

— Да слышал я про вашу Полежаевскую уже раз десять! —

отмахнулся Андрей.

— Собака это была! Щенок даже, а не собака… Она тут у вас

уже второй раз к огню подбирается, к теплу и к свету. А вы ее

чуть было не пришибли, и теперь еще меня спрашиваете —

почему это я с ней церемонюсь? Живодеры!

— Откуда же мне знать, что это собака? — обиделся Артем.

— Она тут такие звуки издавала… И потом, тут, говорят, неделю

назад крысу со свинью размером видели… — его передернуло.

— Пол-обоймы в нее выпустили, а она — хоть бы хны…

— А ты и верь всем сказкам. Вот погоди… Сейчас я тебе твою

крысу принесу! — сказал Андрей, перекинул автомат через

плечо, отошел от костра и растворился во тьме.

Через минуту из темноты послышался его тонкий свист. А потом

и голос его раздался тихо, ласковый и зовущий: «Ну иди сюда…

Иди сюда, маленький, не бойся!» Он уговаривал кого-то

довольно долго, минут десять, и подзывая, и свистя, и вот,

наконец, его фигура снова замаячила в полумраке. Он вернулся

к костру, присел и, торжествующе улыбаясь, распахнул куртку.

Оттуда вывалился на землю щенок, дрожащий, жалкий, мокрый,

невыносимо грязный, со свалявшейся шерстью непонятного и

неразличимого цвета, с черными глазами, наполненных ужасом

и прижатыми маленькими ушами. Очутившись на земле, он

немедленно попытался удрать, но был схвачен за шкирку

твердой Андреевой рукой и водворен на место., Гладя его по

голове, Андрей снял с себя куртку и накрыл его.

— Пусть цуцик погреется. Что-то он совсем замерзший… —

объяснил он.

— Да брось ты, Андрюха, он ведь блохастый наверняка! —

пытался урезонить его Петр Андреич. — А может, и глисты у него

есть… И вообще — подцепишь заразу какую-нибудь, занесешь

на станцию…

— Да ладно тебе, Андреич! Кончай нудить. Вот, посмотри на

него! — и, отвернув полог куртки, он продемонстрировал Петру

Андреичу довольно симпатичную мордочку щенка, все еще

дрожавшего, то ли от страха, то ли никак не могшего согреться.

— В глаза ему смотри, Андреич! Эти глаза не могут врать!

Петр Андреич скептически посмотрел на щенка. Глаза его были

хоть и напуганными, но несомненно честными. И Петр Андреич

- 25 -

оттаял.

— Ладно… Натуралист юный… Подожди, я ему что-нибудь

пожевать поищу, — пробурчал он и запустил руку в свой рюкзак.

— Ищи-ищи. Может, из него еще что-нибудь полезное вырастет.

Немецкая овчарка, например, — объявил Андрей и придвинул

куртку со щенком поближе к огню.

— А откуда здесь щенку взяться? У нас с той стороны людей

нету… Черные только… Черные разве собак держат? —

подозрительно глядя на задремавшего в тепле щенка, спросил

один из Андреевых людей, заморенный худой мужчина со

всклокоченными черными волосами, до тех пор молчаливо

слушавший других.

— Ты, Кирилл, прав, конечно, — серьезно ответил Андрей. —

Черные животных вообще не держат, насколько я знаю.

— А как же они живут? Едят они там что? — глухо спросил

второй пришедший с ними, с легким электрическим

потрескиванием скребя ногтями свою небритую челюсть.

Это был высокий, плечистый и плотный дядя с выбритой наголо

головой и густыми бровями, одетый в длинный и хорошо

пошитый кожаный плащ, большая редкость в эти дни, и имел

внешность видавшего виды человека.

— Едят что? Говорят, дрянь всякую едят. Падаль едят. Крыс едят.

Людей едят. Непривередливые они, знаешь… — кривя лицом от

отвращения, ответил Андрей.

— Каннибалы? — спросил бритый без тени удивления в голосе,

и чувствовалось, что ему и с людоедством приходилось раньше

сталкиваться.

— Каннибалы… Нелюди они. Нежить. Черт их знает, что они

вообще такое. Хорошо, у них оружия нет, и мы отбиваемся. Пока

что. Петр! Помнишь, полгода назад удалось нашим одного

живым в плен взять?

— Помню… Две недели просидел у нас в карцере, воды нашей

не пил, к еде не притрагивался, да так и сдох, — отозвался Петр

Андреич. — Не допрашивали? — спросил бритый.

— Он ни слова по-нашему не понимал. С ним русским языком

говорят, а он молчит. И вообще все это время молчал. Как в рот

воды набрал. Его и били — он молчал. И жрать давали — он

молчал. Рычал только иногда. И выл еще перед смертью так, что

вся станция проснулась.

- 26 -

— Так собака-то откуда здесь взялась? — напомнил

всклокоченный Кирилл. — А шут ее знает, откуда она здесь…

Может, от них сбежала.

Может, они и ее сожрать хотели. Здесь ведь всего-то пару

километров. Могла же собака пробежать пару километров. А

может, это чья-нибудь. Шел кто-то с севера, шел, и на черных

напоролся. А собачонка успела вовремя сделать ноги. Да

неважно, откуда она тут. Ты сам на нее посмотри — похожа она

на чудовище? На мутанта? Так, цуцик и цуцик, ничего

особенного. И к людям тянется. Головой подумай — приучена,

значит. С чего ей тут у костра третий час околачиваться?

Кирилл замолчал, обдумывая аргументы. Петр Андреич долил

чайник из канистры и спросил:

— Чай еще будет кто-нибудь? Давайте по последней, нам

сменяться уже скоро.

— Чай — это дело. Давай, — сказал Андрей, и послышались

еще голоса в одобрение предложения.

… Чайник закипел. Петр Андреич налил желающим еще по

одной, и попросил: — Вы это… Не надо о черных. В прошлый

раз вот так сидели, говорили о них — и они приползли. И ребята

мне рассказывали — у них так же выходило. Это, конечно,

может, и совпадения, я не суеверный, но вдруг — нет? Вдруг они

чувствуют? Уже почти смена наша кончилась, зачем нам эта

дрянь под самый конец?

— Да уж… Не стоит, наверное… — поддержал его Артем.

— Да ладно, парень, не дрейфь! Прорвемся! — попытался

подбодрить Артема Андрей, но вышло не очень убедительно.

От одной мысли о черных по телу шла неприятная дрожь даже у

Андрея, хотя он это и не выдавал. Людей он не боялся никаких,

ни бандитов, не анархистов-головорезов, ни бойцов Красной

Армии… А вот нежить всякая отвращала его, и не то что бы он

ее боялся, но думать о ней спокойно, как думал он о любой

опасности, связанной с людьми, не мог.

И все умолкли. Тишина обволокла людей, сгрудившихся у

костра. Тяжелая, давящая тишина, и только чуть слышно было,

как потрескивают доски в костре. Да издалека, с севера, из

туннеля долетали иногда глухие утробные урчания — как будто

Московский Метрополитен и впрямь был не метрополитен, а

гигантский кишечник неизвестного чудовища… И от этих звуков

- 27 -

становилось совсем жутко.

 

Глава 2

 

Артему в голову опять полезла всякая дрянь. Черные…

Проклятые нелюди, которые, правда, в Артемовы дежурства

попадались только один раз, но напугался он тогда здорово, да и

как не напугаться… Вот сидишь ты в дозоре… Греешься у

костра. И вдруг слышишь — из туннеля, откуда-то из глубины,

раздается мерный глухой стук — сначала в отдалении, тихо, а

потом все ближе и громче… И вдруг рвет слух страшный,

кладбищенский вой, совсем уже невдалеке… Переполох! Все

вскакивают, мешки с песком, ящики, на которых сидели —

наваливают в заграждение, наскоро, чтобы было где укрыться, и

старший изо всех сил кричит, не жалея связок: «Тревога!», со

станции спешит на подмогу резерв, на стопятидесятом метре

расчехляют пулемет, а здесь, где придется принять на себя

основной натиск, люди уже бросаются наземь, за мешки, наводят

на жерло туннеля автоматы, целятся, и, наконец, подождав, пока

упыри подойдут совсем близко, зажигают прожектор — и

странные, бредовые черные силуэты становятся видны в его

луче. Нагие, с черной лоснящейся кожей, с огромными глазами и

провалами ртов… Мерно шагающие вперед, на укрепления, на

людей, на смерть, в полный рост, не сгибаясь, все ближе и

ближе… Три… Пять… Восемь тварей… И самый ближний вдруг

задирает голову и испускает прежний заупокойный вой… Дрожь

по коже, и хочется вскочить и бежать, бросить автомат, бросить

товарищей, да все к чертям бросить и бежать… Направляют

прожектор в их морды, чтобы ярким светом хлестнуть их по

глазам, и видно, что они даже не жмурятся, не прикрываются

руками, а широко открытыми глазами смотрят на прожектор и

все размеренно идут вперед, вперед… И тут, наконец, подбегают

со стопятидесятого, с пулеметом, залегают рядом, летят

команды… Все готово… Гремит долгожданное «Огонь!» Разом

начинают стучать несколько автоматов, и громыхает пулемет…

Но черные не останавливаются, не пригибаются, они в полный

рост, не сбиваясь с шага, также мерно и спокойно идут вперед…

В свете прожектора видно, как пули терзают лоснящиеся тела,

как толкают их назад, они падают, но тут же поднимаются,

- 28 -

выпрямляются — и вперед… И снова, хрипло на этот раз,

потому что горло уже пробито, раздается жуткий вой. И пройдет

еще несколько минут, пока стальной шквал угомонит наконец это

нечеловеческое бессмысленное упорство. И потом еще, когда

все упыри уже будут валяться, бездыханные (да и дышат ли

они?), недвижимые, разодранные на клочки, издалека, с пяти

метров будут еще их достреливать контрольными в голову. И

даже когда все уже будет кончено, когда трупы их уже скинут в

шахту, все будет стоять перед глазами та самая жуткая картина,

— как впиваются в черные тела пули, и жжет широко открытые

глаза прожектор, но они все также мерно идут вперед…

Артема передернуло при этой мысли. Да уж, лучше про них не

болтать, подумал он. Так, на всякий случай.

— Эй, Андреич! Собирайтесь! Мы идем уже! — закричали им с

юга, из темноты.

— Ваша смена кончилась!

Люди у костра зашевелились, сбрасывая оцепенение, вставая,

потягиваясь, подбирая рюкзаки и оружие, причем Андрей

захватил с собой и подобранного щенка. Петр Андреич и Артем

возвращались на станцию, а Андрей со своими людьми, — к

себе на стопятидесятый, ждать, пока и их сменят.

Подошли сменщики, обменялись рукопожатиями, выяснили, не

было ли чего странного, особенного, пожелали отдохнуть как

следует и уселись поближе к огню, продолжая свой разговор,

начатый раньше.

Когда все двинулись по туннелю на юг, к станции, Петр Андреич

горячо о чем-то заговорил с Андреем, видно, вернувшись к

одному из их вечных споров, а давешний бритый здоровяк,

расспрашивавший про рацион черных, поотстал от них,

поравнявшись с Артемом и пристроился так, чтобы идти с ним в

ногу.

— Так ты что же, Сухого знаешь? — спросил он Артема глухим

своим низким голосом, не глядя ему в глаза.

— Дядю Сашу? Ну да! Он мой отчим. Я и живу с ним вместе, —

ответил честно Артем.

— Надо же… Отчим… Ничего не знаю такого… — пробормотал

бритый.

— А вас вообще как зовут? — решился Артем, определив, что

если человек расспрашивает про родственников, то это вполне

- 29 -

дает и ему право задать ему такой вопрос.

— Меня? Зовут? — удивленно переспросил бритый.

— А тебе зачем?

— Ну я передам дяде Саше… Сухому, что вы про него

спрашивали.

— Ах, вот для чего… передавай, что Хантер… Хантер

спрашивал. Охотник. Привет передавал. — Хантер? Это ведь не

имя. Это что, фамилия ваша? Или прозвище? — допытывался

Артем.

— Фамилия? Хм… — Хантер усмехнулся.

— А что? Вполне… Нет, парень, это не фамилия. Это, как тебе

сказать… Профессия. А твое имя как? — Артем.

— Вот и хорошо. Будем знакомы. Мы наше знакомство,

наверное, еще продолжим. И довольно скоро. Будь здоров! — и,

подмигнув Артему на прощание, остался на стопятидесятом

метре, вместе с Андреем.

Оставалось уже немного, издалека уже слышался оживленный

шум станции. Петр Андреич, шедший с Артемом, вдруг спросил у

него озабоченно: — Слушай, Артем, а что это за мужик вообще?

Чего он там тебе говорил?

— Странный какой-то мужик! Про дядю Сашу он спрашивал.

Знакомый его, что ли? А вы не знаете его?

— Да вроде и не знаю… Он только на пару дней к нам на

станцию, по каким-то делам, вроде бы Андрей его знает, ну вот

он и напросился с ним в дозор. Черт знает, зачем ему в дозор

идти… Какая-то у него физиономия знакомая…

— Да. Такую физиономию забыть нелегко, наверное, —

предположил Артем.

— Вот-вот. Где же я его видел? Как его зовут, не знаешь? —

поинтересовался Петр Андреич.

— Хантер. Так и сказал — Хантер. Пойди пойми, что это такое.

— Хантер? Нерусская какая-то фамилия… — нахмурился Петр

Андреич.

Вдали уже показалось красное зарево — на ВДНХ, как и на

большинстве станций, обычное освещение не действовало, и вот

уже третий десяток лет люди жили в багровом аварийном свете.

Только в «личных аппартаментах» — в палатках, комнатах, —

изредка светились обычные электролампочки. А настоящий,

яркий свет от ртутных ламп озарял лишь несколько самых

- 30 -

богатых станций метро. О них складывались легенды, и

провинциалы с крайних, забытых богом полустанков, бывало,

годами лелеяли мечту добраться и посмотреть на это чудо.

На выходе из туннеля они сдали в караулку оружие,

расписались, и Петр Андреич, пожимая Артему на прощание

руку, сказал:

— Ну, Артем, давай ка ты на боковую! Я сам еле на ногах, а ты,

наверное, вообще стоя спишь. И Сухому — пламенный привет.

Пусть в гости заходит.

Артем попрощался и, чувствуя, как навалилась вдруг усталость,

побрел к себе — «на квартиру».

На ВДНХ жило человек двести. Большая часть — в палатках на

платформе. Палатки были армейские, уже старые, потрепанные,

но сработанные качественно, да и потом ни ветра, ни дождя им

знавать тут, под землей, не приходилось, и ремонтировали их

часто, так что жить в них можно было вполне — тепло они не

пропускали, свет тоже, даже звук задерживали, а что еще надо

от жилья?

Палатки жались к стенам, и стояли по обе стороны от них — и со

стороны путей, и со стороны перрона. Сам перрон был

превращен в некое подобие улицы — посередине был оставлен

довольно широкий проход, а по бокам шли «дома» — палатки.

Некоторые из них, большие, для крупных семейств, занимали

пространство в арках. Но обязательно несколько арок было

свободно для прохода — с обоих краев платформы и в центре.

Из двух туннелей, уходящих на север, один был оставлен, как

отходной путь на крайний случай, и как раз в нем-то Артем и нес

дежурство. Второй же был завален где-то на сотом метре, и этот

стометровый аппендикс был отведен под грибные плантации.

Пути там были разобраны, грунт разрыхлен и удобрен —

свозили туда отходы из выгребных ям, и белели повсюду

аккуратными рядами грибные шляпки. Также был обвален и один

из двух южных туннелей, на трехсотом метре, и там, в конце,

подальше от человеческого жилья, были загоны для свиней.

Артемов дом был на Главной улице — там, в одной из

небольших палаток, он жил вместе с отчимом. Отчим его был

очень важным человеком, связанным с администрацией —

отвечал за связи с другими станциями, так что больше никого к

ним в палатку не селили, была она у них персональная, по

- 31 -

высшему разряду. Довольно часто отчим исчезал на две-три

недели, и никогда с собой Артема не брал, отговариваясь тем,

что слишком опасными делами приходится заниматься, и что не

хочет он Артема подвергать риску. Возвращался он из своих

походов похудавшим, заросшим, иногда — раненым, и всегда

первый вечер сидел с Артемом и рассказывал ему такие вещи, в

которые трудно было поверить даже привычному к невероятным

историям обитателю этого гротескного мира.

Артема, конечно, тянуло путешествовать, но в метро просто так

слоняться было слишком опасно — патрули независимых

станций были очень подозрительны, с оружием не пропускали, а

без оружия уйти в туннели — верная смерть. Так что с тех пор,

как пришли они с отчимом с Савеловской, в дальние походы

ходить не приходилось. Артем ходил иногда по делам на

Алексеевскую, не один конечно ходил, с группами, доходили они

даже до Рижской… И еще было за ним одно путешествие, о

котором он и рассказать-то никому не мог, хотя так хотелось…

Было это давным-давно, когда на Ботаническом Саду еще не

было никаких черных, а была это просто заброшенная темная

станция, и патрули с ВДНХ стояли намного севернее, а Артем

сам был еще совсем пацаном, он с приятелями рискнул: с

фонарями и украденной у чьих-то родителей двустволкой они

пробрались в пересменок через крайний кордон и долго ползали

по Ботаническому Саду. И жутко было, и интересно — и было

видно, что и там когда-то жили люди: повсюду в свете фонариков

виднелись остатки человеческого жилья — угли, полусожженные

книги, сломанные игрушки, разорванная одежда… Шмыгали

крысы, и временами из северного туннеля раздавались странные

урчащие звуки… И кто-то из Артемовых друзей, Артем уже не

помнил, кто именно, но, наверное, Женька, самый живой и

любопытный из них троих, предложил: а что если попробовать

убрать заграждение и пробраться наверх, по эскалатору…

просто посмотреть, как там. Что там…

Артем сразу сказал тогда, что он — против. Слишком свежи в его

памяти были недавние отчимовы рассказы о людях, побывавших

на поверхности — и как они после этого долго болеют, и какие

ужасы иногда приходится видеть там, сверху. Но его тут же

начали убеждать, что это — редкий шанс, когда еще удастся вот

так, без взрослых, попасть на настоящую заброшенную станцию

- 32 -

— а тут еще и можно подняться наверх, и посмотреть, своими

глазами посмотреть, как это — когда ничего нету над головой…

И, отчаявшись убедить его по-хорошему, объявили, что если он

такой трус, то пускай сидит тут внизу и ждет, пока они вернутся.

Оставаться в одиночку на заброшенной станции и при этом

подмочить свою репутацию в глазах двух лучших друзей

показалось Артему совсем невыносимым и он, скрипя зубами,

согласился.

На удивление, двигатель, приводящий в движение заграждение,

отрезающее платформу от эскалатора, работал. И им удалось

таки, после получаса отчаянных попыток, привести его в

действие. Ржавая железная стена с дьявольским скрежетом

подалась в сторону, и они перед их взором предстал на

удивление недолгий ряд ступеней, уводящих вверх. Некоторые

обвалились, и через зияющие провалы в свете фонарей были

видны исполинские шестерни, остановившиеся долгие годы

назад — навечно, и изъеденные ржавчиной, поросшие чем-то

бурым, еле заметно шевелящимся… Нелегко им было заставить

себя подняться. Несколько раз ступени, на которые они

настуали, со скрипом поддавались и уходили вниз — и они

перелезали провал, цепляясь за остовы светильников… Путь

наверх был недолог, но первоначальная решимость испарилась

после первой же провалившейся ступени, и чтобы подбодриться,

они воображали себя настоящими сталкерами.

Сталкерами…

Название это, вроде странное и чужое для русского языка, в

России прижилось. Называли так и людей, которых бедность

толкала к тому, чтобы пробираться на покинутые военные

полигоны, разбирать неразорвавшиеся снаряды и бомбы и

сдавать латунные гильзы приемщикам цветных металлов, и

чудаков, в мирное время ползавших по канализации, да мало ли

кого еще… Но было у всех этих значений что-то общее — всегда

это была крайне опасная профессия, всегда — столкновение с

неизведанным, с непонятным, загадочным, зловещим,

необъяснимым… Кто знает, что происходило на покинутых

полигонах, где исковерканная тысячами взрывов, перепаханная

траншеями и изрытая катакомбами радиоактивная земля давала

чудовищные всходы… Никто не знает, что могло поселиться в

канализации мегаполиса, после того, как строители закрывали за

- 33 -

собой люки, чтобы навсегда уйти из мрачных, тесных и

зловонных коридоров…

В метро сталкерами назывались те редкие смельчаки, которые

отваживались показаться на поверхность — в защитных

костюмах, противогазах с затемненными стеклами, вооруженные

до зубов, эти люди поднимались туда за необходимыми всем

предметами — боеприпасами, аппаратурой, запчастями,

топливом… Людей, которые отважились бы на это, были сотни.

Тех, кто при этом умел вернуться назад живым — всего единицы,

и были такие люди на вес золота, и ценились еще больше, чем

бывшие работники метрополитена. Самые разнообразные

опасности ожидали там, сверху, дерзнувших подняться — от

радиации до жутких, искореженных ей созданий. Там, наверху,

тоже была жизнь, но это уже не была жизнь в привычном

человеческом понимании.

Каждый сталкер — это человек-легенда, полубог, на которого

восторженно смотрели и дети и взрослые. Когда дети рождаются

в мире, в котором некуда и незачем больше плыть и лететь, и

слова «летчик» и «моряк» обрастают паутиной и постепенно

теряют свой смысл, эти дети хотят стать сталкерами. Уходить,

облаченными в сверкающие доспехи, провожаемыми сотнями

полных обожания и благоговения взглядов, наверх, к богам,

сражаться с чудовищами, и возвращаясь сюда, под землю, нести

людям топливо, боеприпасы — свет и огонь. Нести жизнь.

Сталкером хотел стать и Артем, и друг его Женька, и Виталик

Заноза. И заставляя себя ползти вверх по устрашающе

скрипящему эскалатору с обваливающимися ступенями, они

представляли себя в защитных костюмах, с радиометрами, с

здоровенными ручными пулеметами наперевес — как и

положено настоящему сталкеру. Но не было у них ни

радиометров, ни защиты, а вместо грозных армейских пулеметов

— древняя двустволка, которая, может, и не стреляла вовсе…

Довольно скоро подъем закончился, они были почти на

поверхности. Была, на их удачу, ночь, иначе ослепнуть бы им

неминуемо. Их глаза, привыкшие за долгие годы жизни под

землей к темноте и багровому свету костров и аварийных ламп,

не выдержали бы такой нагрузки. Ослепшие и беспомощные,

они вряд ли вернулись бы уже домой.

…Вестибюль Ботанического Сада был полуразрушен, половина

- 34 -

крыши обрушилась, и сквозь нее был видно было удивительно

чистое, темно-синее летнее небо, усеянное мириадами звезд.

Но, черт возьми, что такое звездное небо для ребенка, который

не способен представить себе, что может не быть потолка над

головой… Когда ты поднимаешь вверх взгляд, и он не упирается

в бетонные перекрытия и прогнившие переплетения проводов и

труб, нет, он теряется в темно-синей бездне, разверзшейся вдруг

над твоей головой — что это за ощущение! А звезды! Разве

может человек, никогда не видевший звезд, представить себе,

что такое бесконечность, когда, наверное, и само понятие

бесконечности появилось некогда у людей, вдохновленных

ночным небосводом! Миллионы сияющих огней, серебряные

гвозди, вбитые в купол синего бархата… Они стояли три, пять,

десять минут, не в силах вымолвить и слова, и они не

сдвинулись бы с места и наверняка сварились бы заживо, если

бы не раздался страшный, леденящий душу вой — и совсем

близко. Опомнившись, они стремглав кинулись назад — к

эскалатору, и понеслись вниз что было духу, совсем позабыв об

осторожности и несколько раз чуть не сорвавшись вниз, на зубья

шестерней, поддерживая и вытаскивая друг друга, и одолели

обратный путь в минуту.

Скатившись кубарем по последним десяти ступеням, потеряв по

пути пресловутую двустволку, они тут же бросились к пульту

управления барьером. Но — о дьявол! — ржавую железяку

заклинило, и она не желала возвращаться на свое место.

Перепуганные до полусмерти тем, что их будут преследовать по

следу монстры с поверхности, они помчались к своим, к

северному кордону. Но понимая, что они, наверное, натворили

что-то очень плохое, открыв путь наверх, и даже не столько

наверх, сколько вниз — в метро, к людям, они успели

уговориться держать язык за зубами и никому из взрослых ни за

что не говорить, что были на Ботаническом Саду и вылезали

наверх. На кордоне они сказали, что ходили гулять в боковой

туннель — на крыс охотиться, но потеряли ружье, испугались и

вернулись.

Артему, конечно, влетело тогда от отчима по первое число.

Мягкое место долго саднило еще после офицерского ремня, но

Артем — молодец, держался, как пленный партизан и не

выболтал их военную тайну. И товарищи его молчали. Им и

- 35 -

поверили.

Но вот теперь, вспоминая эту историю, Артем все чаще и чаще

задумывался, — не связано ли это их путешествие, а главное —

открытый ими барьер — со той нечистью, которая штурмовала

их кордоны последние несколько лет?

Здороваясь по пути со встречными, и останавливаясь то тут, то

там послушать новости, пожать руку приятелю, чмокнуть

знакомую девушку, рассказать старшему поколению, как дела у

отчима, Артем добрался наконец до своего дома. Внутри никого

не было, и, не в силах бороться с усталостью, Артем решил, что

отчима ждать не будет, а попробует выспаться — восьмичасовое

дежурство могло свалить с ног кого угодно. Он скинул сапоги,

снял куртку и лег лицом в подушку. Сон не заставил себя ждать.

…Полог палатки приподнялся, и внутрь неслышно проскользнула

массивная фигура, лица которой было не разглядеть, и только

видно было, как зловеще отсвечивал гладкий череп в красном

аварийном освещении. Послышался глухой голос: «Ну вот мы и

встретились снова, приятель. Отчима твоего, я вижу, здесь нет.

Не беда. Мы и его достанем. Рано или поздно. Не уйдет. А пока

что ты пойдешь со мной. Нам есть о чем поговорить. И о

барьере на Ботаническом в том числе». И Артем, леденея, узнал

в говорившем своего недавнего знакомца из кордона, того, что

представился Хантером. А тот уже приближался к нему,

медленно, бесшумно, и лица все не было видно, как-то странно

падал свет… Артем хотел позвать на помощь, но могучая рука

зажала ему рот, и была она холодной, как у трупа. Тут наконец

ему удалось нащупать фонарь и включить его, и посветить

человеку в лицо. И то, что он увидел, лишило его на миг сил и

наполнило ужасом все его существо: вместо человеческого лица,

пусть грубого и сурового, перед ним маячила страшная черная

морда с двумя огромными темными бессмысленными глазами

без белков и отверстой пастью… Артем рванулся, отводя руку в

сторону, вывернулся и метнулся к выходу из палатки. Вдруг погас

свет, и на станции стало совсем темно, только где-то вдалеке

видны были слабые отсветы костра, и Артем, не долго думая,

рванулся туда, на свет. Упырь выскочил за ним, рыча: «Стой!

Тебе некуда бежать!» И загрохотал страшный смех, постепенно

перерастая в знакомый кладбищенский вой. А Артем бежал, не

оборачиваясь, слыша за собой мерный топот тяжелых сапог, не

- 36 -

быстрый, размеренный, словно его преследователь знал, что

спешить ему некуда, что все равно Артем ему попадется, рано

или поздно… И вот, наконец, Артем подбегает к костру, и видит

что спиной к нему сидит у костра человек, и он тормошит

сидящего, и просит помочь… Но сидящий вдруг падает навзничь,

и видно, что он давно мертв и лицо его почему-то покрылось

инеем. И Артем вдруг узнает в этом обмороженном человеке

дядю Сашу, своего отчима…

— Эй, Артем! Хорош спать! Ну-ка вставай давай! Ты уже семь

часов кряду дрыхнешь… Вставай же, соня! Гостей принимать

надо! — раздался голос Сухого. Артем сел в постели и обалдело

уставился на него.

— Ой, дядь Саш… Ты это… С тобой все нормально? — спросил

он наконец, после минутного хлопанья ресницами. С трудом он

поборол в себе желание спросить, жив ли Сухой вообще, да и то

только потому, что факт был налицо.

— Да как видишь! Давай-давай, вставай, нечего валяться. Я вот

тебя со своим другом познакомлю, — обещал Сухой.

Рядом послышался знакомый глухой голос, и Артем покрылся

испариной — вспомнился привидевшийся кошмар.

— А, так вы уже знакомы? — удивился Сухой.

— Ну, Артем, ты и шустрый!

Наконец в палатку протиснул свой корпус и гость. Артем

вздрогнул и вжался в стенку палатки: это был Хантер. Весь

кошмар заново пронесся перед глазами Артема: пустые темные

глаза, гроход тяжелых сапог за спиной, окоченевший труп у

костра…

— Да. Познакомились уже, — выдавил Артем, нехотя протягивая

руку гостю.

Рука его оказалась горячей и сухой, и Артем потихоньку начал

убеждать себя, что это был просто сон, и ничего плохого в этом

человеке нет, просто воображение, распаленное страхами за

восемь часов в кордоне, рисовало все эти ужасы… — Слушай,

Артем! Сделай нам доброе дело! Вскипяти водички для чаю!

Пробовал наш чай? Ух, ядреное зелье! — подмигнул Сухой

гостю. — Ознакомился уже. Хороший чай. На Кантемировской

тоже вот чай делают. Пойло пойлом. А у вас — совсем другое

дело. Хороший чай, — повторил Хантер, кивая.

Артем пошел за водой к общему костру — чайник кипятить (в

- 37 -

палатках огонь разводить строго воспрещалось — так выгорело

уже несколько станций) и по дороге думал, что Кантемировская

— это же совсем другой конец метро, до туда черт знает сколько

идти, и столько пересадок, переходов, через столько станций

пробраться как-то надо, где-то обманом, где-то с боем, где-то

благодаря связям… А этот так небрежно говорит: «На

Кантемировской тоже вот…». Да, что и говорить, интересный

персонаж, хотя и страшноват… А ручища какая — как тисками

давит, а ведь Артем тоже не слабак, и не прочь при случае

померяться силой при рукопожатии — кто кого пережмет.

Вскипятив чайник, он вернулся в палатку. Хантер уже скинул

свой плащ, и под ним обнаружилась черная водолазка с горлом,

плотно обтягивающая мощную шею и бугристое могучее тело,

заправленная в перетянутые офицерским ремнем военные

штаны с множеством карманов. Под мышкой, в наплечной

кобуре свисал вороненый пистолет чудовищных размеров.

Только тщательно приглядевшись, Артем понял, что это — ТТ, с

привинченным к нему длинным глушителем, и еще с каким-то

приспособлением сверху, по всей видимости, лазерным

прицелом. Стоить такой монстр должен был целое состояние. И

ведь оружие, сразу подметил Артем, непростое, не для

самообороны, это уж точно. И тут вспомнилось ему, что когда

Хантер представлялся ему, он к своему имени добавил:

«Охотник».

— Ну Артем, чаю гостю наливай! Да садись ты, садись!

Рассказывай! — шумел Сухой.

— Черт ведь знает, сколько тебя не видел!

— О себе я потом. Ничего интересного. Вот у вас, я слышал,

странные вещи творятся. Нежить какая-то лезет. С севера.

Послушал сегодня баек, пока в дозоре стояли. Что это,

Чингачгук? — в своей манере, короткими, словно рублеными

фразами, спросил Хантер, почему-то называя Сухого индейским

именем из детских книжек.

— Смерть это, Хантер. Это наша смерть будущая ползет. Судьба

наша подползает. Вот что это такое, — внезапно помрачнев,

ответил Сухой.

— Почему же смерть? Я слышал, вы очень их хорошо давите.

Они же безоружные. Но что это? Откуда и кто они? Я никогда не

слышал о таком на других станциях, Чингачгук. Никогда. А это

- 38 -

значит — такого больше нигде нет. Я хочу знать, что это. Я чую

очень большую опасность. Я хочу знать степень опасности. Я

хочу знать ее природу. Поэтому я здесь. Теперь ты

догадываешься, почему я здесь, зачем я пришел?

— Опасность должна быть ликвидирована, да, Охотник?

Ковбой… Но может ли опасность быть ликвидирована — вот в

чем вопрос, — грустно усмехнулся Сухой.

— Вот в чем загвоздка. Тут все сложнее, чем тебе кажется.

Намного сложнее. Это не просто зомби, мертвяки ходячие, из

кино — ты ведь помнишь кино, Хантер, там все было просто —

заряжаешь серебряными пулями рЭвольвЭр, — упирая на «Э»,

иронично продолжал он, — Бах-бах — и силы зла повержены…

Но тут что-то другое… Что-то страшное… А ведь меня трудно

напугать, Хантер, и ты сам это знаешь…

— Ты паникуешь? — удивленно спросил Хантер.

— Их главное оружие — ужас. Люди еле выдерживают на своих

позициях. Люди лежат с оружием, с автоматами, с пулеметами,

на них идут безоружные — и эти люди, зная, что за ними и

качественное и количественное превосходство, чуть не бегут, с

ума сходят от ужаса — и некоторые уже сошли, по секрету тебе

скажу. И это не просто страх, Хантер!

— Сухой понизил голос. Это… Не знаю даже как и объяснить-то

тебе толком… Это они нагнетают, и с каждым разом все

сильнее… Как-то они на голову действуют… И мне кажется —

сознательно. И издалека их уже чувствовать начинаешь — через

уши, через ноздри — все сильнее ощущаешь их присутствие — и

ощущение это все нарастает, гнусное такое беспокойство, что

ли, и поджилки трястись начинают — а еще и не слышно ничего,

и не видно, но ты уже знаешь, что они где-то близко, идут…

Идут… И тут этот вой их раздается — просто хоть беги… А

подойдут поближе — трясти начинает… И долго видится еще

потом, как они с открытыми глазами на прожектор идут…

Артем вздрогнул. Оказывается, кошмары мучали не только его.

Раньше он на эту тему старался ни с кем не говорить — боялся,

что сочтут его за труса или за ненормального, параноика.

— Психику расшатывают, гады! — продолжал Сухой.

— И знаешь, словно они на твою волну как-то настраиваются —

и в следующий раз ты их еще лучше чуешь, еще больше

боишься. И пойми! — горячо закончил он, — это не просто

- 39 -

страх… Я знаю.

Он замолчал. Хантер сидел неподвижно, внимательно изучая его

глазами и, очевидно, обдумывая услышанное. Потом он

отхлебнул горячей настойки и проговорил медленно и тихо: —

Это угроза всему, Сухой. Всему этому загаженному метро, а не

только вашей станции. Сухой молчал, словно борясь с собой и

не желая отвечать, но тут его словно прорвало: — Всему метро,

говоришь? Да нет, не только метро… Всему нашему

прогрессивному человечеству, которое доигралось-таки с

прогрессом. Пора платить! Борьба видов, Охотник. Борьба

видов. И эти черные — не нечисть, Охотник, и никакие это не

упыри. Это — хомо новус. Следующая ступень эволюции. Лучше

нас приспособленная к окружающей среде. Будущее за ними,

Охотник! Может, сапиенсы еще и погниют пару десятков, да даже

и с полсотни лет в этих чертовых норах, которые они сами для

себя нарыли, еще когда их было слишком много, и все

одновременно не умещались сверху, так что тех, кто победнее,

приходилось днем запихивать под землю… Станем бледными,

чахлыми, как уэллсовские морлоки — помнишь, из «Машины

Времени», в будущем, жили у них под землей такие твари? Тоже

когда-то были сапиенсами… Да, мы оптимистичны, мы не хотим

подыхать! Мы будем на собственном дерьме растить грибочки, и

свиньи станут новым лучшим другом человека, так сказать,

партнером по выживанию… Мы с аппетитным хрустом будем

жрать мультивитамины, тоннами заготовленные заботливыми

предками на случай, если жизнь однажды покажется слишком

светлой и захочется почувствовать себя немного хуже… Мы

будем робко выползать наверх, чтобы поспешно схватить еще

одну канистру бензина, еще немного чьего-то тряпья, а если

сильно повезет — еще горсть патронов, и скорее бежать назад, в

свои душные подземелья, воровато оглядываясь по сторонам, не

заметил ли кто, потому что там, наверху, мы уже не у себя дома.

Мир больше не принадлежит нам, Охотник… Мир больше не

принадлежит нам.

Сухой замолчал, глядя, как медленно поднимается от чашки с

чаем и тает в сумраке палатки пар. Хантер ничего не отвечал, и

Артем вдруг подумал, что никогда он еще не слышал такого от

своего отчима… Ничего не осталось от его обычной уверенности

в том, что все обязательно будет хорошо, от его «Не дрейфь,

- 40 -

прорвемся!», от его ободряющего подмигивания… Или это

всегда было только показное?

— Молчишь, Охотник? Молчишь… Давай, ну давай же, спорь!

Спорь, Охотник! Где твои доводы? Где этот твой оптимизм? В

последний раз, когда мы с тобой разговаривали, ты мне еще

утверждал, что уровень радиации спадет, и люди еще вернутся

на поверхность. Эх, Охотник… «Встанет солнце над лесом,

только не для меня…», — издевательски пропел Сухой. — Мы

зубами вцепимся в жизнь, мы будем держаться за нее изо всех

сил, потому что чтобы там философы ни говорили, и что бы ни

твердили сектанты, а вдруг там — ничего нет? Не хочется

верить, не хочется, но где-то в глубине ты знаешь, что это так и

есть… А ведь нам нравится это дело, Охотник, не правда ли?

Мы с тобой очень любим жить! Мы с тобой будем ползать по

вонючим подземельям, спать в обнимку с крысами… Но мы

выживем! Да? Проснись, Охотник! Никто не напишет про тебя

книжку «Повесть о настоящем Человеке», никто не воспоет твою

волю к жизни, твой гипертрофированный инстинкт

самосохранения… Сколько ты продержишься на грибах,

мультивитаминах и свинине? Сдавайся, сапиенс! Ты больше не

царь природы! Тебя свергли! Природа больше не хочет тебя… О

нет, ты не должен подохнуть сразу же, никто не настаивает…

Поползай еще в агонии, захлебываясь в своих испражнениях…

Но знай, сапиенс: ты отжил свое! Эволюция, законы которой ты

постиг, уже совершила свой новый виток, и ты больше не

последняя ступень, не венец творенья… Ты — динозавр. Надо

уступить место новым, более совершенным видам. Не надо быть

эгоистом. Игра окончена и надо дать поиграть другим. Твое

время прошло. Ты — вымер. И пусть грядущие цивилизации

ломают свои головы над тем, отчего же вымерли сапиенсы…

Хотя это вряд ли кого-нибудь заинтересует…

Хантер, во время последнего монолога внимательно изучавший

свои ногти, поднял наконец на Сухого глаза и тяжело произнес:

— Да, Чингачгук, сильно ты сдал с тех пор, как я тебя в

последний раз видел. Ведь я помню, что и ты говорил мне, что

если сохраним культуру, если не скиснем, по-русски говорить

если не разучимся, если детей своих читать и писать научим, то

ничего, то может и под землей протянем… Ты мне говорил это,

или не ты, Чингачгук? Ты… И вот — сдавайся, сапиенс… Что же

- 41 -

ты?

— Понял я кое-что, Охотник. Понял то, что ты еще, может,

поймешь, а может, и не поймешь никогда. Понял я, что мы —

динозавры, и доживаем последние свои дни… Пусть и займет

это десять, пусть даже сто лет, но все равно…

— Сопротивление бесполезно, Чингачгук? Сопротивление

бесполезно, да? — недобрым голосом протянул Хантер.

Сухой молчал, опустив глаза. Очевидно, многого стоило ему,

никогда не признававшемуся в своей слабости никому, сколько

Артем себя помнил, сказать такое, сказать такое старому

товарищу, да еще при Артеме. Больно ему было выбросить

белый флаг…

— А вот нет! Не дождешься! — медленно и отчетливо выговорил

Хантер, поднимаясь во весь рост.

— И они не дождутся! Новые виды, говоришь? Эволюция?

Неотвратимое вымирание? Дерьмо? Свиньи? Витамины? Я не

через такое прошел. Я этого не боюсь. Понял? Я руки вверх не

подниму. Инстикт самосохранения? Назови это так. Назови это

как хочешь! Да, я и зубами за жизнь цепляться буду. Я имел

твою эволюцию. Пусть другие виды подождут в общей очереди.

Я не скотина, которую ведут на убой. Выкини белый флаг,

Чингачгук, и иди к этим своим более совершенным и более

приспособленным, уступи им свое место в истории. Но не смей

тянуть меня с собой. Если ты чувствуешь, что ты отвоевался,

дезертируй, и я не осужу тебя. Но не пытайся меня напугать. Не

пытайся тащить меня за собой на скотобойню. Зачем ты

читаешь мне проповеди? Если ты не будешь один, если ты

сдашься в коллективе, тебе не будет так одиноко? Или

противник обещает миску горячей каши за каждого приведенного

в плен? Моя борьба безнадежна? Говоришь, мы на краю

пропасти? Я плюю в твою пропасть. Если ты думаешь, что твое

место — на дне, набери побольше воздуха и — вперед. А мне с

тобой не по пути. И если Человек Разумный, рафинированный и

цивилизованный сапиенс выбирает капитуляцию, то я откажусь

от этого почетного титула и стану лучше зверем, и буду, как

зверь, с безмозглым упорством цепляться за жизнь, и грызть

глотки другим, чтобы выжить. И я выживу. Понял?! Выживу!

Он сел обратно и тихим голосом попросил у Артема плеснуть

ему еще немного чая. Сухой встал сам и пошел доливать и греть

- 42 -

чайник, мрачный и молчаливый. Артем остался в палатке

наедине с Хантером. Последние его слова, это его звенящее

презрение, его злая уверенность, что он выживет, зажгли Артема.

Он долго не решался заговорить первым. И тогда Хантер

обратился к нему сам:

— Ну а ты что думаешь, пацан? Говори, не стесняйся… Тоже

хочешь, как растение? Как динозавр его? Сидеть на вещах, и

ждать, пока за тобой придут? Знаешь притчу про лягушку в

молоке? Как попали две лягушки в крынки с молоком. Одна —

рационально мыслящая — вовремя поняла, что сопротивление

бесполезно и что судьбу не обмануть. А там вдруг еще загробная

жизнь есть — так к чему излишне напрягаться и напрасно

тешить себя пустыми надеждами? Сложила свои лапки и пошла

ко дну. А вторая — дура, наверное, была, или атеистка. И давай

барахтаться. Казалось бы — чего ей барахтаться, если все

предопределено? Барахталась она, барахталась… Пока молоко

в масло не превратилось. И вылезла. Почтим память ее товарки,

безвременно погибшей во имя прогресса философии и

рационального мышления.

— Кто вы? — отважился, наконец, спросить Артем.

— Кто я? Ты знаешь уже, кто я такой. Я — Охотник.

— Но что это значит — охотник? Чем вы занимаетесь?

Охотитесь?

— Как тебе объяснить… Ты знаешь, как устроен человеческий

организм? Он состоит из миллионов крошечных клеток — одни

передают электрические сигналы, другие хранят информацию,

третьи всасывают питательные вещества, четвертые переносят

кислород… Но все бы они, даже самые важные из них, погибли

бы меньше, чем за день, погиб бы весь организм, если бы не

было еще одних клеток. Ответственных за иммунитет. Их имя —

макрофаги. Они работают методично и размеренно, как

метроном. Когда зараза проникает в организм, они находят ее,

выслеживают, где бы она не пряталась, достают ее — и… — он

сделал рукой жест, словно сворачивал кому-то шею и издал

неприятный хрустящий звук, — ликвидируют.

— Но какое отношение это имеет к вашей профессии? —

настаивал Артем, вдохновленный таким вниманием со стороны

этого большого и сильного человека.

— Представь, что весь метрополитен — это человеческий

- 43 -

организм. Сложный организм, состоящий из сорока тысяч клеток.

Я — макрофаг. Это моя профессия. Любая опасность,

достаточно серьезная, чтобы угрожать всему организму, должна

быть ликвидирована. Это моя работа. Я — охотник. Макрофаг.

Вернулся наконец Сухой с чайником, и, наливая кипящий отвар в

кружки, очевидно собравшись за время своего отсутсвия с

мыслями, обратился к Хантеру:

— Ну и что же ты собираешься предпринять для ликвидации

источника опасности, ковбой? Отправиться на охоту и

перестрелять всех черных? Едва ли у тебя что-либо выйдет.

Нечего делать, Хантер. Нечего.

— Всегда остается еще один выход, Сухой. Один последний

выход. Взорвать ваш северный туннель к чертям. Завалить

полностью. И отсечь твой новый вид. Пусть себе размножаются

сверху. И не трогают нас, кротов. Подземелье — это теперь наша

среда обитания. И кто к нам с мечом…

— Я тебе кое-что интересное расскажу, ковбой. Об этом мало

кто знает на этой станции. У нас уже взорван один туннель. Так

вот, над нами — над северными туннелями — проходят потоки

грунтовых вод. И уже когда взрывали вторую северную линию,

нас чуть не затопило. Чуть посильнее бы заряд — и прощай

родное ВДНХ. Так вот… Если мы теперь рванем оставшийся

северный туннель, нас не просто затопит. Нас смоет, ковбой.

Смоет радиоактивной жижей. И тут настанет хана не только нам.

И вот в чем кроется подлинная опасность для метро. Если ты

вступишь в межвидовую борьбу сейчас и таким способом, наш

вид проиграет. Шах. — Скажи мне… Их напор усиливается в

последнее время? — спросил Хантер, не удостаивая Сухого

возражениями.

— Усиливается? Еще как… А ведь поверить трудно — какое-то

время назад мы о них даже ничего не знали… А теперь вот —

главная угроза. И верь мне, близок тот день, когда нас просто

сметут, со всеми нашими укреплениями, прожекторами и

пулеметами. Ведь невозможно поднять все метро на защиту

одной никчемной станции… Да, у нас делают очень неплохой

чай, но вряд ли кто-либо согласится рисковать своей жизнью

даже из-за такого замечательного чая, как наш… В конце-концов,

всегда есть конкуренты с Кантемировской… Еще шах! — грустно

усмехнулся Сухой. — Мы никому не нужны… Сами мы уже скоро

- 44 -

будем не в состоянии справиться с натиском… Отсечь их,

взорвать туннель мы не можем… Подняться наверх и выжечь их

улей мы не можем, по известным всем причинам… Мат. Мат

тебе, Охотник! И мне мат. Всем нам в ближайшем времени —

полный мат, если вы понимаете, что я имею ввиду, — криво

улыбнулся он.

— Посмотрим… — отрезал Хантер, не сдаваясь. — Посмотрим.

Они посидели еще, разговаривая обо всякой всячине, часто

звучали незнакомые Артему имена, отрывки когда-то

недосказанных или недослушанных историй. Время от времени

вдруг вспыхивали вновь какие-то старые споры, в которых Артем

мало что понимал, и которые, очевидно, продолжались годами,

притухая на время расставания друзей и вновь вспыхивая при

встрече, готовясь к которой каждый из них, наверное, заранее

готовил новые доводы. Наконец Хантер встал, и, заявив, что ему

пора спать, потому что он, в отличие от Артема, после дозора

так и оставался на ногах, попрощался с Сухим, и вдруг, перед

выходом, обернулся к Артему и шепнул ему: «Выйди на

минутку»

Артем тут же вскочил и вышел вслед за ним, не обращая

внимания на удивленный отчимов взгляд. Хантер ждал его

снаружи, застегивая наглухо свой длинный плащ и поднимая

ворот.

— Пройдемся? — предложил он и неспешно зашагал по

платформе вперед, к палатке для гостей, в которой он

остановился. Артем нерешительно двинулся вслед за ним,

пытаясь отгадать, о чем такой человек хочет поговорить с ним, с

мальчишкой, который пока что не сделал решительно ничего

значительного и даже просто полезного для других.

— Что ты думаешь о том, что я делаю? — спросил Хантер.

— Здорово… Ведь если бы вас не было… Ну и других, таких как

вы, если такие еще есть… То мы бы уже все давно… —

смущенно пробормотал Артем, которого бросало в жар от

собственного косноязычия и от того, что вот сейчас, как раз

сейчас, когда такой человек обратил на него внимание, что-то

хочет ему лично сказать, даже попросил выйти, чтобы наедине,

без отчима — и вот он краснеет, как девица и что-то мучительно

блеет…

— Ценишь? Ну, если народ ценит, — усмехнулся Хантер, —

- 45 -

значит, нечего слушать пораженцев. Трясется твой отчим, вот

что. А ведь он действительно храбрый человек… Во всяком

случае, был таким. Что-то у вас страшное творится, Артем. Что

то такое, чего так нельзя оставить. Прав твой отчим — это не

просто нежить, как на десятках других станций, не просто

вандалы, не выродки. Тут что-то новое. Что-то зловещее. От

этого нового веет холодом. Могилой веет. И за вторые сутки на

вашей станции я уже начинаю проникаться этим вашим страхом.

И чем больше ты знаешь о них, чем больше ты их изучаешь, чем

больше их видишь, тем сильнее страх, я так понимаю. Ты,

например, их пока что не очень много видел, так?

— Один раз только пока что — я только недавно стал на север в

дозоры ходить, — признался Артем.

— Но мне, правду сказать, и одного этого раза хватило. До сих

пор кошмары мучают. Вот сегодня, например. А ведь сколько

времени уже с того раза прошло!

— Кошмары, говоришь? И у тебя тоже? — нахмурился Хантер.

— Да, непохоже на случайность… И поживи я тут еще немного,

пару месяцев, походи я в дозоры эти ваши регулярно, не

исключено, что тоже скисну… Нет, пацан… Ошибся твой отчим в

одном. Не он это говорит. Не он так считает. Это они за него

думают и они же за него говорят. Сдавайтесь, говорят,

сопротивление бесполезно. А он у них рупором. И сам того,

наверное, не понимает… Действительно, наверное,

настраиваются, сволочи, и на психику давят.. Вот дьявольщина!

Скажи, Артем, — обратился он напрямую, по имени, и это

свидетельствовало о важности того, что он намеревался сказать.

— Есть у тебя секрет? Что-нибудь такое, что никому со станции

ты бы не сказал, а постороннему человеку открыть сможешь?

— Н-ну… — замялся Артем и проницательному человеку этого

было бы достаточно, чтобы понять, что такой секрет имеет

место.

— И у меня есть секрет. Давай меняться. Нужно мне с кем-то

своим секретом поделиться, но я хочу быть уверенным, что его

не выболтают. Поэтому давай ты мне свой — и не чепуху какую

нибудь про девчонок своих, а что-нибудь серьезное, что не

должен больше никто услышать. И я тебе скажу кое-что. Это для

меня важно. Очень важно, понимаешь?

Артем колебался. Любопытство, конечно, разбирало, но боязно

- 46 -

было свой секрет, тот самый, раскрыть этому человеку, который

был не только Личностью с большой буквы, интересным

собеседником и человеком с полной приключений жизнью, но,

судя по всему, и хладнокровным убийцей, без малейших

колебаний устранявшим любые помехи на своем пути и

выполнявшим свою работу методично и без лишних эмоций.

Можно ли довериться такому человеку? — старался понять

Артем.

Хантер ободряюще взглянул ему в глаза:

— Не бойся. Меня ты можешь не бояться. Гарантирую

неприкосновенность! — и он заговорщически подмигнул Артему.

Они подошли к гостевой палатке, на эту ночь отданную Хантеру

в полное распоряжение, но остались снаружи. Артем подумал в

последний раз, и все же решился. Он набрал побольше воздуха

и затем поспешно, на одном дыхании, выложил всю историю про

поход на Ботанический Сад. Когда он остановился, Хантер

некоторое время молчал, переваривая услышанное. Затем он

хриплым голосом медленно протянул: — Вообще говоря, тебя и

твоих друзей за это следует ликвидировать, из воспитательных

соображений. Но я по глупости гарантировал тебе

неприкосновенность. На твоих друзей, она, впрочем, не

распространяется…

Артемово сердце сжалось, и он почувствовал, как цепенеет от

страха тело и чуть не подгибаются ноги. Говорить он был не в

состоянии, и потому молча ждал продолжения обвинительной

речи. Но его не последовало.

— Но ввиду возраста и общей безмозглости тебя и твоих боевых

товарищей на момент происшествия, а также за давностью лет,

вы помилованы. Живи, — и, чтобы поскорее вывести Артема из

состояния прострации, Хантер еще раз, на этот раз ободряюще,

подмигнул ему.

— Но! Учти, что от твоих соседей по станции пощады тебе не

будет. Так что ты передал добровольно в мои руки мощное

оружие против себя самого. А теперь послушай мой секрет…

И пока Артем раскаивался в своей болтливости и

недальновидности, он продолжил: — Я на эту станцию через

весь метрополитен не зря шел. Я от своего не отступаюсь.

Опасность должна быть устранена, как ты уже, наверное,

сегодня не раз слышал. Должна. И она будет устранена любой

- 47 -

ценой. Я сделаю это. Твой отчим боится этого. Он медленно

превращается в их орудие, как я понимаю. Он и сам

сопротивляется все неохотнее, и меня пытается разубедить.

Если история с грунтовыми водами — это правда, тогда вариант

со взрывом туннеля, конечно, отменяется. Но твой рассказ мне

кое-что прояснил. Если они впервые начали пробираться сюда

после вашего похода, то они идут с Ботанического Сада. Что-то

там не то, должно быть, выращивали, в этом Ботаническом Саду,

если там такое зародилось… Да… Так вот. И значит, их можно

блокировать там, ближе к поверхности. Без угрозы высвободить

грунтовые воды. Но черт знает, что происходит за вашим

трехсотым метром. Там ваша власть заканчивается. Начинается

власть тьмы… Самая распространенная форма правления на

территории Московского Метрополитена. Я пойду туда. Об этом

не должен знать никто. Сухому скажешь, что я расспрашивал

тебя об обстановке на станции, и это будет правдой. Да тебе,

пожалуй, и не придется ничего объяснять, если все будет

хорошо, если я вернусь, я сам все объясню кому надо. Но может

случиться так, — прервался он на секунду, внимательно

посмотрев Артему в глаза, — что я не вернусь. Будет взрыв или

нет, если я не вернусь до завтрашнего утра, кто-то должен

передать, что со мной случилось, и рассказать, что за

дьявольщина творится в ваших северных туннелях, моим

товарищам. Всех своих прежних знакомых на этой станции,

включая твоего отчима, я сегодня видел. И я чувствую, я почти

вижу, как маленький червячок сомнения и ужаса гложет мозг у

всех тех, кто часто подвергается их воздействию. Я не могу

положиться на людей с червивыми мозгами. Мне нужен

здоровый человек, чей рассудок еще не штурмовали эти упыри.

Мне нужен ты. — Я? Но чем я могу вам помочь? — удивился

Артем.

— Послушай меня. Если я не вернусь, ты должен будешь любой

ценой… Любой ценой, слышишь?! Попасть в Полис… В Город…

И разыскать там человека по кличке Мельник. Ему ты

расскажешь всю историю. И вот еще… Я тебе дам сейчас одну

вещь, передай ему ее, чтобы он поверил, что это действительно

от меня. Зайди на секунду! — и, сняв замок со входа, Хантер

приподнял полог палатки и пропустил Артема внутрь.

…Внутри палатки было тесно из-за огромного заплечного

- 48 -

рюкзака защитного цвета и внушительных размеров баула,

стоящего на полу. Молния на нем была расстегнута, и в свете

фонаря Артем разглядел мрачно отсвечивающий в недрах баула

ствол какого-то солидного оружия, по всей видимости,

армейского ручного пулемета в разобранном состоянии. И

прежде чем Хантер закрыл содержимое от посторонних глаз,

Артем успел заметить тускло-черные пулеметные диски, плотно

уложенные рядом по одну сторону от оружия, и небольшие

зеленые противопехотные гранаты — по другую.

Не делая никаких комментариев по поводу этого арсенала,

Хантер открыл боковой карман баула, и извлек оттуда

маленькую металлическую капсулу, изготовленную из

автоматной гильзы, и с завинченной крышкой с той стороны, где

должна была находиться пуля.

— Вот, держи. Не жди меня больше двух дней. И не бойся. Ты

везде встретишь людей, которые помогут тебе. Сделай это!

Сделай это обязательно! Ты знаешь, что от тебя зависит! Мне не

нужно тебе это еще раз объяснять, ведь так? Все. Пожелай мне

удачи и проваливай… Мне нужно еще отоспаться.

Артем еле выдавил из себя пожелание, пожал могучую лапу

Хантера в последний раз и побрел к своей палатке, сутулясь под

тяжестью возложенной на него миссии.

 

 

Глава 3

 

Артем, конечно, думал, что допроса с пристрастием по приходу

домой ему не миновать, и наверняка отчим будет трясти его,

допытываясь, о чем они с Хантером разговаривали. Но, вопреки

его ожиданиям, отчим вовсе не ждал его с дыбой и испанскими

сапогами наготове, а мирно посапывал — до этого ему не

удавалось выспаться больше суток.

Из-за ночных дежурств и дневного сна Артему теперь

предстояло отрабатывать на чайной фабрике опять в ночную

смену.

За десятилетия жизни под землей, во тьме, в мутно-красном

свете, истинное понятие дня и ночи постепенно стиралось. По

ночам освещение станции несколько ослабевало, как это

делалось когда-то в поездах дальнего следования, чтобы люди

- 49 -

могли выспаться, но никогда, кроме аварийных ситуаций, не

гасло совсем. Как ни обострялось за годы прожитые во тьме

человеческое зрение, оно все же не могло сравняться со

зрением созданий, населявших туннели и заброшенные

переходы. Разделение на «день» и «ночь» происходило скорее

по привычке, чем по необходимости. «Ночь», пожалуй, имела

смысл постольку, поскольку спать в одно время большей части

обитателей станции было удобно, тогда же отдыхал и скот,

ослабляли освещение и запрещалось шуметь. Точное время

обитатели станции узнавали и уточняли по двум станционным

часам, установленными над входом в туннели с

противоположных сторон. Часы эти по важности чуть не

приравнивались к таким стратегически важным объектам, как

оружейный склад, фильтры для воды или электрогенератор, за

ними всегда наблюдали, малейшие сбои немедленно

исправлялись, а любые, не только диверсионные, а даже просто

хулиганские попытки сбить их карались самым суровым образом,

вплоть до изгнания со станции.

На станции был свой жесткий уголовный кодекс, по которому

администрация станции судила преступников скорым

трибуналом, учитывая постоянное чрезвычайное положение, по

всей видимости теперь установленное навечно. Диверсии против

стратегических объектов влекли за собой высшую меру, за

курение и разведение огня на перроне вне специально

отведенного для этих целей места (общей «кухни»,

находившейся с края перрона, у лестниц, ведущих к новому

выходу со станции), за неаккуратное обращение с

огнестрельным оружием и взрывчатыми веществами на станции

полагалось немедленное изгнание, с конфискацией имущества.

Эти драконовские меры объяснялись тем, что уже несколько

станций просто сгорело дотла. Огонь мгновенно

распространялся по палаточным городкам, пожирая всех без

разбора, и безумные, переполненные болью крики еще долгие

месяцы после катастрофы эхом отдавались в ушах жителей

соседних станций, а обуглившиеся тела, склеенные вместе

расплавленной резиной и брезентом, скалили зубы,

потрескавшиеся в немыслимом жаре пламени, в свете фонарей

перепуганных проходящих мимо коммерсантов и случайно

забредших в этот ад путешественников.

- 50 -

Во избежание повторения их мрачной участи большинство

станций внесло неосторожное обращение с огнем в разряд

тяжких уголовных преступлений.

Изгнанием карались еще и кражи, саботаж и злостное уклонение

от трудовой деятельности. Впрочем, учитывая, что почти все

время все были у всех на виду, да и то, что на станции жило

всего двести с чем-то человек, такие преступления, да и

преступления вообще, совершались довольно редко, и в

основном чужаками.

Работа на станции была обязательной, и все, от мала до велика,

должны были отработать свою ежедневную норму. Свиноферма,

грибные плантации, чайная фабрика, мясокомбинат, пожарная и

инженерная службы, оружейный цех — каждый житель работал в

одном, а то и в двух местах. Мужчины к тому же были обязаны

нести раз в двое суток боевое дежурство в одном из туннелей, а

во времена конфликтов или появления из глубин метро какой-то

новой опасности дозоры трех- и четырехкратно усилялись, и на

путях постоянно стоял готовый к бою резерв.

Так четко жизнь была отлажена на очень немногих станциях, и

добрая слава, которая закрепилась за ВДНХ, привлекала

множество желающих обосноваться на ней. Однако чужаков на

поселение принимали мало и неохотно.

До ночной смены на чайной фабрике оставалось еще несколько

часов, и Артем, не зная куда себя деть, поплелся к своему

лучшему другу, Женьке, тому самому, с которым они в свое

время предприняли головокружительное путешествие на

поверхность.

Женька был его ровесником, но жил, в отличие от Артема, со

своей настоящей семьей, с отцом и матерью, и еще с младшей

сестренкой. Таких случаев, когда спастись удалось целой семье,

были единицы, и Артем втайне завидовал своему другу. Он,

конечно, очень любил своего отчима, и уважал его даже теперь,

после того, как у того сдали нервы, но при этом прекрасно

понимал, что Сухой ему не отец, да и вообще не родня, и

никогда не называл его папой.

А Сухой, вначале сам попросивший Артема называть его дядей

Сашей, со временем раскаялся в этом. Годы его шли, и он,

старый волк туннелей, так и не успел обзавестись настоящей

семьей, и не было у него даже той женщины, которая ждала бы

- 51 -

его из походов. У него щемило сердце при виде матерей с

маленькими детьми, и он мечтал о том, что настанет и в его

жизни тот день, когда не надо больше будет в очередной раз

уходить в темноту, исчезая из жизни станции на долгие дни и

недели, а может и навсегда. И тогда, он надеялся, найдется

женщина, готовая стать только его, и родятся дети, которые,

когда научатся говорить, станут называть его не дядей Сашей, а

отцом. Старость и немощность подступали все ближе, времени

оставалось меньше и меньше, и надо, наверное, было спешить,

но все что-то никак не удавалось вырваться, задание

наваливалось за заданием, и не было пока еще никого, кому

можно было бы передать часть своей работы, кому можно было

бы доверить свои связи, открыть свои профессиональные

секреты, чтобы самому заняться наконец какой-нибудь

непыльной работой на станции. Он уже давненько подумывал о

занятии поспокойнее, и даже знал, что может вполне

рассчитывать на руководящую должность на станции, благодаря

своему авторитету, блестящему послужному списку и дружеским

отношениям с администрацией. Но пока достойной замены ему

не было видно даже на горизонте, и, теша себя мыслями о

счастливом завтра, он жил ото дня ко дню, все откладывая свое

окончательное возвращение и орошая потом и кровью гранит

чужих станций и бетон дальних туннелей.

Артем знал, что отчим, несмотря на свою почти отеческую к нему

любовь, не думает о нем, как о продолжателе своего дела, и, по

большому счету, считает его балбесом, причем, по его мнению,

совершенно незаслуженно. В дальние походы он Артема не

брал, несмотря на то, что Артем все взрослел и уже нельзя было

отговориться тем, что он еще маленький или напугать его тем,

что зомби утащат или крысы съедят. Он и не понимал даже, что

именно этим своим неверием в Артема он и подталкивал того к

самым отчаянным авантюрам, за которые сам его потом и порол.

Он, видимо, хотел, чтобы Артем не подвергал бессмысленно

опасности свою жизнь в странствиях по метро, а жил бы так, как

мечталось жить самому Сухому: в спокойствии и безопасности,

работая и растя детей, не тратя зря молодые годы. Но желая

такой жизни Артему, он забывал, что сам он, прежде чем начать

стремиться к ней, прошел через огонь и воду, успел пережить

сотни приключений и насытиться ими. И не мудрость,

- 52 -

приобретенная с годами, говорила в нем теперь, а годы его и его

усталость. А в Артеме кипела энергия, он только еще начинал

жить, и влачить жалкое, растительное существование, кроша и

засушивая грибы, меняя пеленки, не осмеливаясь никогда

показываться за двухсотпятидесятый метр, казалось ему

совершенно немыслимым. Желание удрать со станции росло в

нем с каждым днем, так как он все яснее и яснее понимал, какую

долю ему готовит отчим. Карьера чайного фабриканта и роль

многодетного отца Артему нравились меньше всего на свете.

Именно эту тягу к приключениям, это желание словно перекати

поле быть подхваченным туннельными сквозняками и нестись

вслед за ними в неизвестность, навстречу своей судьбе, и угадал

в нем, наверное, Хантер, прося его о такой непростой, связанной

с огромным риском, услуге. У него, Охотника, был тонкий нюх на

людей, и уже после часового разговора он понял, что сможет

положиться на Артема. Даже если Артем и не дойдет до места

назначения, он, по крайней мере, не останется на станции,

запамятовав о поручении, случись что-нибудь с Хантером на

Ботаническом Саду. И он не ошибся в своем выборе.

…Женька, на счастье, был дома, и теперь Артем мог скоротать

вечер за последними сплетнями, разговорами о будущем и

крепким чаем.

— Здорово! — откликнулся он на Артемово приветствие. Ты тоже

сегодня в ночь на фабрике? И меня вот поставили. Так западло

было, хотел уже у начальства просить, чтобы поменяли. Но если

тебя ко мне поставят — ничего, потерплю. Ты сегодня дежурил,

да? В дозоре был? Ну, рассказывай! Я слышал, у вас там ЧП

было… Чего произошло-то?

Артем многозначительно покосился на Женькину младшую

сестренку, которая так заинтересорвалась предстоящим

разговором, что даже перестала пичкать тряпичную куклу,

сшитую для нее матерью, грибными очистками, и, затаив

дыхание, смотрела на них из угла палатки круглыми глазами.

— Слышь, малая! — поняв, что именно Артем имеет ввиду,

сурово сказал Женька, — ты, это, давай собирай свои

причиндалы и иди играй к соседям. Вот тебя Катя в гости

приглашала. С соседями надо поддерживать хорошие

отношения. Так что давай, бери своих пупсиков в охапку — и

вперед!

- 53 -

Девочка что-то возмущенно пропищала и начала с обреченным

видом собираться, попутно делая внушения своей кукле, тупо

смотревшей в потолок полустертыми глазами. — Подумаешь,

какие важные! Я и так все знаю! Про поганки эти ваши говорить

будете! — презрительно бросила она на прощание.

— А ты, Ленка, мала еще про поганки рассуждать. У тебя еще

молоко на губах не обсохло! — поставил ее на место Артем.

— Что такое молоко? — спросила недоуменно девочка, трогая

свои губы.

Однако до объяснений никто не снизошел, и вопрос повис в

воздухе.

Когда она ушла, Женька застегнул изнутри полог палатки и

спросил: — Ну, что случилось-то? Давай колись! Я тут столько

всего слышал уже! Одни говорят — крыса огромная из туннеля

вылезла, другие — что вы лазутчика черных отпугнули, и даже

ранили. Кому верить?

— Никому не верь! — посоветовал Артем. — Все врут. Собака

это была. Щенок маленький. Его Андрей подобрал, который

морпех. Сказал, что будет немецкую овчарку из него

выращивать, — улыбнулся Артем.

— А я ведь от Андрея как раз и слышал, что это крыса была! —

озадаченно произнес Женька. Чего это он, специально наврал,

что ли?

— А ты не знаешь? Это ведь у него любимая прибаутка — про

крыс со свиней размером. Юморист он, понимаешь ли, —

отозвался Артем. — А у тебя чего нового? Чего от пацанов

слышно?

Женькины друзья были челноками, возили чай и свинину на

Проспект Мира, на ярмарку. Обратно везли мультивитамины,

тряпки, всякое барахло, иногда даже доставали книги, которые,

засаленные, зачастую с недостававшими листами, неведомыми

путями оказывались на Проспекте Мира, пройдя пол-метро,

кочуя из баула в баул, из кармана в карман, от торговца к

торговцу — чтобы наконец найти своего хозяина.

На ВДНХ гордились тем, что несмотря на удаленность от центра,

от главных торговых путей, поселенцам удавалось не просто

выжить в ухудшающихся день ото дня условиях, но и

поддержать, хотя бы только и в пределах станции, стремительно

угасающую во всем метрополитене человеческую культуру.

- 54 -

Администрация станции старалась уделять этому вопросу как

можно большее внимание. Детей обязательно учили читать, и на

станции даже была своя маленькая библиотека, в которую, в

основном, и свозились все выторгованные на ярмарках книги.

Беда была в том, что книги челнокам выбирать не приходилось,

брали что было, и всякой макулатуры скапливалось

предостаточно. Но отношение к книгам у жителей станции было

таково, что даже из самой никчемной библиотечной книжонки

никогда и никем не было вырвано ни странички. К книгам

относились как к святыне, как к последнему напоминанию о

канувшем в небытие прекрасном мире, и взрослые, дорожившие

каждой секундой воспоминаний, навеянных чтением, передавали

это отношение к книгам своим детям, которым и помнить уже

было нечего, которые никогда не знали и которым не было

суждено узнать иного мира, кроме нескончаемого переплетения

угрюмых и тесных тоннелей, коридоров и переходов. Но

немногочисленны были станции, на которых печатное слово так

же боготворилось. И жители ВДНХ с гордостью считали свою

станцию одним из последних оплотов культуры, северным

форпостом цивилизации на Калужско-Рижской линии.

Читали книги и Артем, и Женька. Женька дожидался каждый раз

возвращения с ярмарки своих друзей и первым подлетал к ним

узнать, не достали ли они чего-нибудь нового. И тогда книга

сперва попадала к Женьке, и только потом уже — в библиотеку.

А Артему книги приносил из своих походов отчим, и в палатке у

них была почти настоящая книжная полка, на которой стояли

пожелтевшие от времени, иногда чуть попорченные плесенью и

крысами, иногда в бурых пятнышках чьей-то засохшей крови —

такие вещи, которых на станции больше не было ни у кого, а

может, не было больше ни у кого вообще во всем метро —

Маркес, Кафка, Борхес, Виан, ну и, конечно, пара томиков

непременной русской классики.

— Ребята на этот раз ничего не привезли, — сказал Женька. —

Леха говорит, что ему там один мужик обещал, что через месяц у

него будет партия книг из Полиса. Обещал придержать парочку.

— Да я не про книги! — отмахнулся Артем. — Чего слышно-то?

Как обстановка?

— Обстановка? Так, вроде все ничего. Ходят, конечно, слухи

всякие, ну это как всегда, ты же знаешь, челноки не могут без

- 55 -

слухов, без историй, они прямо чахнут, ты их не корми, а слухи

дай рассказать. Но верить в их истории или не верить — это еще

вопрос. Вроде сейчас спокойно все. Если, конечно, сравнивать с

тем временем, когда Ганза с красными воевала. Да! — вспомнил

он. — На проспекте Мира запретили теперь дурь продавать.

Теперь если у челнока дурь находят, все конфискуют и со

станции вышвыривают, плюс на заметку берут. Если во второй

раз найдут, Леха говорит, вообще на несколько лет запрещают

доступ на станции Ганзы. На все! Челноку это вообще смерть.

— Да ладно? Прямо так запретили? А чего это они?

— Говорят, решили, что это наркотик, раз от нее глюки идут. И

что от нее мозг отмирать начинает, если долго глотать. Типа о

здоровье заботятся.

— Ну так и заботились бы о своем здоровье. Чего они нашим-то

вдруг обеспокоились?

— Знаешь, что? — сказал Женька на тон ниже. Леха говорит, что

они вообще дезу пускают насчет вреда здоровью.

— Какую дезу? — удивленно спросил Артем.

— Дезинформацию. Вот слушай. Леха один раз зашел дальше

Проспекта Мира по нашей линии. До Сухаревской. По делам по

каким-то темным, он даже рассказывать не стал, по каким. И

повстречал там одного интересного дядьку. Мага.

— Кого?! — Артем не выдержал и засмеялся. — Мага?! На

Сухаревской? Ну он и гонит, твой Леха. И что там, маг ему

волшебную палочку подарил? Или цветик-семицветик?

— Дурак ты, — обиделся Женька. — Думаешь, ты больше всех

обо всем знаешь? То, что ты их до сих пор не встречал и не

слышал о них не значит, что их нет. Вот в мутантов с Филевки ты

веришь?

— А чего в них верить? Они и так есть, это ясно. Мне отчим

рассказывал. А про магов я что-то от него ничего не слышал.

— Сухой, между прочим, при всем моем к нему уважении, тоже,

наверное, не все на свете знает. А может, просто тебя пугать не

хотел. Короче, не хочешь слушать — черт с тобой.

— Да ладно, Жень, рассказывай. Интересно все-таки. Хотя

звучит, конечно… — Артем ухмыльнулся.

— Ну вот. Они там ночевали рядом у костра. На Сухаревской,

знаешь, ведь никто постоянно не живет. Так, челноки ночуют с

других станций, потому что на Проспекте Мира им власти Ганзы

- 56 -

на ночь оставаться не дают. Ну и всякий сброд там же ошивается

тоже, шарлатаны разные, ворюги — они к челнокам так и липнут.

И странники там же останавливаются, перед тем, как на юг идти.

Там, за Сухаревской в туннелях начинается какой-то бред, вроде

и не живет там никто, ни крысы, ни мутанты никакие, а все равно

люди, которые пройти пытаются, очень часто пропадают. Вообще

пропадают, бесследно. Там за Сухаревкой следующая станция

— Тургеневская. Она с Красной Линией смежная — там на

Охотный Ряд переход был, красные теперь обратно в Кировскую

переименовали — был, говорят, такой коммуняка… Испугались с

такой станцией по соседству жить. Замуровали переход. И

Тургеневская теперь пустая стоит. Заброшенная. Так что туннель

там до ближайшего человеческого жилья от Сухаревской

длинный… Вот в нем и исчезают. Поодиночке если люди идут —

почти наверняка не пройдут. А если караваном, больше чем

десять человек — тогда проходят. И ничего, говорят, нормальный

туннель, чистый, спокойный, пустой, там и ответвлений-то нет, и

исчезнуть-то вроде-бы некуда… ни души, не шуршит ничего, ни

твари никакой не видно… А потом на следующий день

наслушается кто-нибудь про то, как там чисто и уютно, плюнет на

суеверия и пойдет через этот туннель, и все, как корова языком

слизнула. Был человек и нет человека.

— Ты там что-то про мага рассказывал, — тихонько напомнил

Артем. — Сейчас и до мага доберусь, погоди немного, —

пообещал Женька.

— Так вот люди боятся через эти туннели на юг поодиночке

идти. И на Сухаревской себе компаньонов подыскивают, чтобы

вместе, значит, пробраться. А если ярмарки нет, то людей мало,

и иногда днями надо сидеть и ждать, а то и неделями, пока

наберется достаточно людей, чтобы идти. Ведь как — чем

больше народу, тем надежней. Леха говорит, там можно очень

интересных людей встретить иногда. Швали, конечно, тоже

достаточно, и надо уметь отличать. Но бывает повезет — и тогда

такого наслушаешься… В-общем, Леха там мага встретил. Не то

что ты думаешь, не Хоттабыча какого-нибудь там плешивого из

волшебной лампы…

— Хоттабыч — джинн, а не маг, — осторожно поправил Артем,

но Женька проигнорировал его замечание и продолжал.

— Мужик — оккультист. Полжизни потратил на изучение всякой

- 57 -

мистической литературы. Особенно Леха про какого-то

Кастаньету вспоминал… Мужик, значит, вроде мысли читает, в

будущее смотрит… Вещи находит, об опасности заранее знает…

Говорит, что духов видит. Представляешь, он даже… — Женька

выдержал артистическую паузу, — по метро без оружия

путешествует. То есть вообще без оружия. Только нож складной

— еду резать, и посох такой — из пластика. И вот он говорит, что

те, кто дурь делает, и те, кто эту дурь глотает — все безумцы.

Потому что это вовсе не то, что мы думаем. Это не дурь никакая,

и поганки эти — никакие не поганки на самом деле. Таких

поганок в средней полосе отродясь не росло. Мне, между

прочим, однажды попался справочник туриста в руки, так вот там

об этих поганках, действительно, ни слова. И даже ничего

похожего на них нет… И те, кто их ест, думая, что это просто

галлюциноген, так, мультики посмотреть, ошибаются, так этот

маг сказал. И если эти поганки чуть по-другому приготовить, то

при их помощи можно входить в такое состояние, из которого

можно управлять событиями в реальном мире из мира этих

поганок, в который ты попадаешь, если их ешь. — Этот маг твой

— натуральный наркоман! — убежденно заявил Артем. — У нас

тут многие дурью балуются, чтобы расслабиться, сам знаешь, но

никто до такой степени еще не наглатывался. Мужик точно

подсел. Ему уже недолго, наверное, осталось. Слушай, мне тут

дядя Саша такую историю рассказал… На какой-то станции, я не

помню уже, на какой, к нему пристал какой-то старик, начал

рассказывать, что сам он могучий экстрасенс, и ведет

непрекращающуюся битву против таких же мощных

экстрасенсов и инопланетян, только злых. И что они его уже

почти одолели, и он, может, уже и этого дня не выдержит, все

силы уходят на борьбу. А станция — вроде Сухаревской, так,

полустанок, костры и люди сидят, поближе к центру платформы,

подальше от туннеля, чтобы выспаться и назавтра — дальше в

путь. И вот, скажем, проходят мимо отчима со стариком три

каких-то человека, и старик ему со страхом говорит, — видишь,

мол, вот тот, что посередине, это один из главных злых

экстрасенсов, адепт тьмы. А по бокам — это инопланетяне. Они

ему помогают. А их главный живет в самой глубокой точке

метро… Как-то его зовут, мне отчим рассказывал… На «ский»

заканчивается. И говорит, мол, они не хотят подходить ко мне,

- 58 -

потому что ты тут со мной сидишь. Не хотят, чтобы о нашей

борьбе простые люди узнали. Но меня сейчас энергетически

атакуют, а я им щит ставлю. Я, мол, еще повоюю! Тебе вот

смешно, а отчиму моему не очень тогда было. Представь себе —

богом забытый угол метро, ведь мало ли, что там может

произойти… Звучит, конечно, бредово, но все-таки… И вот дяде

Саше, хотя он себе повторяет, что это просто больной человек,

шизофреник, по всей видимости, уже начинает казаться, что тот,

который посередине шел, с двумя инопланетянами по бокам,

как-то на него нехорошо смотрел, и вроде бы у него глаза чуть

светились… — Чушь какая, — неуверенно сказал Женька. —

Чушь-то она может и чушь, но готовым на дальних станциях, сам

понимаешь, надо быть ко всему… И старик ему говорит, что

скоро ему, старику то есть, предстоит последняя битва со злыми

экстрасенсами. И если он проиграет — а сил у него все меньше

— значит, конец всему. Раньше, мол, положительных

экстрасенсов было больше, и борьба велась на равных, но

потом отрицательные стали одолевать, и старик этот — один из

последних. А может, и самый последний. И если он погибнет, и

плохие победят — все. Полный швах всему. — У нас тут, по

моему, и так полный швах всему, — заметил Женька. — Значит,

пока еще не полный, есть еще куда стремиться, — ответил

Артем. — Так вот, напоследок старик ему и говорит: «Сынок! Дай

поесть чего-нибудь… А то сил мало остается… А последняя

битва близится… И от ее исхода зависит будущее всех нас. И

твое тоже!» Понял? Старичок еду клянчил. Так и твой маг, я

думаю. Тоже, наверное, крыша поехала. Но на другой почве. —

Нет, ты определенно дурак! Даже до конца не дослушал… и

потом, кто тебе сказал, что старичок врал? Как его звали,

кстати? Тебе отчим не говорил? — Говорил, но я не помню уже

точно. Смешное какое-то имя… На «Чу..» начинается. То ли

«Чувак», то ли «Чудак»… У этих бомжей часто так — кличка

какая-нибудь дурацкая вместо имени… А что? А этого мага

твоего как? — Он Лехе сказал, что сейчас его называют

Карлосом. За сходство. Непонятно, что именно он имел ввиду, но

именно так он и объяснил. И ты зря не дослушал до конца. В

конце их разговора он Лехе сказал, что завтра через северный

туннель лучше не идти — а Леха как раз собирался на

следующий день возвращаться. И Леха послушал и не пошел. И

- 59 -

не зря. Как раз в тот день какие-то отморозки на караван напали,

в туннеле между Сухаревской и Проспектом Мира, хотя

считалось, что это безопасный туннель. Половина челноков

погибла. Еле отбились. Так вот!

Артем примолк и задумался. — Вообще-то говоря, конечно,

наверняка знать нельзя. Всякое быть может. Раньше такое

случалось, мне отчим рассказывал. И он еще говорил, что на

совсем дальних станциях, там где люди дичают, и становятся как

первобытные, забывают о том, что человек — разумно

мыслящее существо, происходят такие странные вещи, которые

мы с нашим логическим мышлением вообще не в состоянии

объяснить. Он, правда, не стал уточнять, что это за вещи. По

правде говоря, он и это не мне рассказывал — я просто

случайно подслушал.

— Ха! Я же тебе говорю — тут иногда такие вещи рассказывают,

что нормальный человек никогда не поверит. Вот мне Леха в

прошлый раз еще одну историю интересную рассказал —

хочешь послушать? Такого ты, наверное, даже от своего отчима

не услышишь. Лехе на ярмарке один челнок с Серпуховской

линии рассказывал… Вот ты в призраков веришь?

— Ну… После разговоров с тобой каждый раз начинаю себя

спрашивать — верю я в них или нет. Но потом один побуду, или с

нормальными людьми поговорю — и вроде отходить начинаю…

— с трудом сдерживая улыбку ответил Артем.

— А серьезно?

— Ну как, я читал, конечно кое-что. Ну и дядя Саша рассказывал

немного. Но, честно говоря, не очень-то верится во все эти

истории. Вообще-то, Жень, я тебя не понимаю. Тут у нас на

станции и так кошмар непрекращающийся с этими черными,

такого, наверное, нигде во всем метро-то и нет больше, где

нибудь на центральных станциях о нашей с тобой жизни детям

рассказывают, как страшные сказки, и спрашивают друг друга —

«Ты веришь вот в эти россказни о черных или нет?» А тебе и

этого мало. Ты себя хочешь чем-нибудь еще попугать?

— Да неужели тебе вообще неинтересно ничего, кроме того, что

ты можешь увидеть и пощупать? Неужели ты правда считаешь,

что мир ограничивается тем, что ты видишь? Тем, что ты

слышишь? Вот крот, скажем, не видит. Слепой он от рождения.

Но ведь это не значит, что все те вещи, которых крот не видит, на

- 60 -

самом деле не существуют… Так и ты… — Ладно… Что за

историю ты рассказать-то хотел? Про челнока с Серпуховской

линии?

— Про челнока? А… Однажды Леха на этой ярмарке

познакомился с мужиком одним. Он вообще-то не совсем с

Серпуховской. Он с Кольца.

— Гражданин Ганзы. Но живет сам на Добрынинской. А там у них

переход на Серпуховскую. На этой линии, не знаю, говорил ли

тебе об этом твой отчим, за Кольцом жизни нет. То есть так, до

следующей станции, до Тульской, по-моему, там стоят патрули

Ганзы. Это они подстраховываются — а то, мол, линия

необитаемая, никогда не знаешь, чего там неожиданно полезет

— вот они и сделали себе буферную зону. И дальше Тульской

никто не заходит. Говорят, искать там нечего. Станции там все

пустые, оборудование поломано, жить невозможно. Да и дикой

жизни никакой нет — ни зверей, ни дряни никакой, даже крысы,

мужик говорит, не водятся. Пусто. Но у мужика у этого, у челнока,

был знакомый, бродяга один, странник, который дальше

Тульской зашел. Не знаю, что он там искал. И вот он потом

челноку этому рассказывал, что не так все просто на этой

Серпуховской линии. Что недаром там все так пусто. Говорил,

что там такое творится, что просто в голову не лезет. Не даром

ее даже Ганза не пытается дальше колонизировать, хотя бы под

плантации или там под стойла…

Женька замолчал, чувствуя, что Артем наконец забыл о своем

здоровом цинизме и слушает, открыв рот. Тогда он сел поудобнее

и спросил, внутренне торжествуя: — Да тебе, неинтересно,

наверное, всякий бред слушать. Так, бабушкины сказочки. Чая

налить?

— Да погоди ты со своим чаем! Ты мне лучше скажи, почему,

действительно, Ганза этот участок не стала колонизировать?

Правда, странно. Отчим говорил, что у них там в последнее

время вообще проблема с перенаселением — места не хватает

уже на всех. С жиру бесятся. И как же это они упустят такую

возможность еще немного земли под себя подмять? Вот уж не

похоже на них! — Ага, интересно все-таки? Так вот, странник этот

заходил довольно далеко. Говорил, что идешь, идешь — и ни

души. То есть вообще никого и ничего, как в том туннеле за

Сухаревской. Ты представляешь, крыс даже нет! Вода только

- 61 -

капает… станции заброшенные стоят, темные… словно на них и

не жили никогда… И постоянно давит такое ощущение

опасности… Так и гнетет… Он быстро шел — без препятствий

ведь… Чуть не за полдня прошел 4 станции. Отчаянный человек,

наверное… Надо же так — в такую дичь одному забраться… В

общем, дошел он до Севастопольской. А там — переход на

Каховскую. Ну, ты знаешь Каховскую линию. Там и станций-то

всего три. Не линия, а какое-то недоразумение. Аппендикс какой

то… И на Севастопольской он решил заночевать.

Перенервничал, утомился… Нашел там какие-то щепки, костерок

сложил, чтобы не так жутко было, я думаю, залез в свой

спальный мешок и лег спать посередине платформы. И ночью…

На этом месте Женька встал, потягиваясь, и с садистской

улыбкой сказал: — Нет, ты как знаешь, а я определенно хочу

чая! — и, не дожидаясь ответа, вышел с чайником из палатки,

оставляя Артема наедине с впечатлениями от рассказанного.

Артем, конечно, разозлился на него за эту выходку, но решил до

конца истории дотерпеть, а уж потом высказать Женьке все, что

он о нем думает. Неожиданно он вспомнил о Хантере и о его

просьбе… или даже скорее приказе… Но потом мысли снова

вернулись к Женькиной истории.

Вернувшись, тот налил Артему полный граненый стакан в

раритетном железном подстаканнике, в каких когда-то разносили

настоящий чай в поездах, и посоветовал: — Ты лучше пей. Тебе

понадобится… Так вот, лег он спать рядом с костром, и вокруг

тишина такая, тяжелая такая тишина стоит, как будто уши ватой

залеплены… И посреди ночи вдруг будит его странный такой

звук… совершенно сумасшедший, невозможный звук… Он прямо

потом облился холодным и так и подскочил… услышал он

детский смех. Заливистый такой детский смех… Со стороны

путей. Это в четырех станциях от последних людей… Там, где

даже крысы не живут, представляешь? На покинутой станции…

Было с чего так переполошиться… Он вскакивает, бежит через

арку к путям… И видит… На станцию въезжает настоящий

поезд… настоящий состав… Фары так и сияют, слепят — он мог

без глаз остаться — хорошо, вовремя прикрылся. Окна желтым

светятся, люди внутри… и все это в полной тишине! Ни звука! Ни

гула мотора не слышно, ни стука колес… В полном беззвучии

вплывает этот поезд на станцию и неспеша так уходит в

- 62 -

туннель… Ты понимаешь? Мужик просто так и сел, у него с

сердцем плохо стало… И ведь люди в окнах, вроде бы живые

люди, разговаривают о чем-то неслышно… И вот поезд вагон за

вагоном проходит мимо него, и он видит — в последнем окне

последнего вагона стоит ребенок лет семи, и смотрит на него.

Смотрит, пальцем показывает, и смеется… И смех этот слышно!

Такая тишина, что мужик слышит, как у него сердце колотится, и

еще этот детский смех… Поезд уходит в туннель, и смех звенит

все тише и тише… затихает вдали. И снова — пустота… И

абсолютная, страшная тишина.

— И тут он проснулся? — ехидно, но с надеждой в голосе

спросил Артем.

— Если бы! Бросился назад, к погасшему костру, собрал

поскорее свои манатки и бежал безостановочно обратно до

Тульской, проделал весь путь за пару часов. Очень страшно

было, надо думать…

Артем так ничего и не смог из себя выдавить, и затих,

впечатленный историей. В палатке воцарилась тишина. Наконец,

совладав с собой и, кашлянув, убедившись, что голос его не

подведет и он не даст петуха, он спросил у Женьки так

равнодушно, как у него только получилось: — И что, ты в это

веришь?

— Просто это не первый раз, когда я слышу такие истории про

Серпуховскую линию, — ответил тот. — только я тебе не всегда

рассказываю. С тобой ведь даже не поговоришь об этом как

следует. Сразу ерничать начинаешь… Ладно, Артем, засиделись

мы с тобой… Скоро на работу уже идти… Собираться надо.

Давай уже там договорим.

Артем нехотя встал, потянулся, и поплелся домой — собрать

себе что-нибудь перекусить на работе. Отчим все еще спал, на

станции было совсем тихо — уже, наверное, был отбой и до

начала ночной смены на фабрике оставалось уже совсем

немного. Надо было поторапливаться. Проходя мимо палатки

для гостей, в которой остановился Хантер, Артем увидел, что

полог откинут и палатка совершенно пуста, и что-то екнуло у

него в груди. До него начало наконец доходить, что все то, о чем

он говорил с Хантером — не сон, что все это произошло с ним

на самом деле, и что развитие событий может иметь самое

непосредственное отношение к нему, и, в сущности, определить

- 63 -

его дальнейшую судьбу…

Чайная фабрика находилась в тупике, у блокированной навечно

задвижки нового выхода из метро, перед эскалатором, ведущим

наверх. Фабрикой ее можно было назвать лишь весьма условно

— вся работа осуществлялась вручную. Тратить драгоценную

электроэнергию на производство чая было слишком

расточительно. За железными ширмами, отделявшими

территорию фабрики от остальной станции, от стены к стене

были натянуты металлические проволоки, на которых сушились

очищенные грибные шляпки. Когда было особенно влажно, под

ними разжигали небольшие костры, чтобы они сушились

быстрее и не начинали покрываться плесенью. Под проволоками

стояли столы, на которых рабочие сначала нарезали, а потом

измельчали в крошку засушенные грибные шляпки. Готовый чай

паковали в бумажные или полиэтиленовые пакеты — в

зависимости от того, что было на станции, и добавляли туда еще

кое-каких экстрактов, порошков, состав которых держался в

секрете, и только начальник фабрики знал их состав. Таков был

весь нехитрый процесс производства чая. Если бы не

непременные беседы во время работы, восемь часов нарезания

и перетирания грибных шляпок были бы наверное, крайне

утомительны.

Работал Артем в эту смену вместе с Женькой и давешним

всклокоченным мужиком по имени Кирилл, с которым вместе

дежурили в заставе. Кирилл этот при виде Женьки очень

оживился, очевидно, они уже раньше о чем-то говорили, и

немедленно принялся рассказывать ему какую-ту историю,

видимо, недосказанную в прошлый раз. Артему с середины

слушать было уже неинтересно, и он всецело погрузился в свои

мысли. История о Серпуховской линии, рассказанная недавно

Женькой, начинала постепенно блекнуть в памяти и снова

выплывал на поверхность его разговор с Хантером, о котором

Артем совсем было забыл.

Что же было делать? Поручение, возложенное на него Хантером,

было слишком серьезным, чтобы просто не думать о нем. А

вдруг у Хантера не выйдет то, что он задумал? Он пошел на

совершенно безумный поступок, отважившись забраться в

логово врага, в самое пекло. Опасность, которой он себя

подвергает, огромна, и даже он сам не знает ее истинных

- 64 -

размеров. Он может только догадываться о том, что ждет его за

двухсотпятидесятым метром, там, где меркнет последний отсвет

костра пограничной заставы, может быть, последнего

рукотворного пламени в мире к северу от ВДНХ. Все, что он знал

о черных, знал любой житель ВДНХ — и однако, пойти на такое

не решался ни один из них. Фактически, неизвестно было даже,

на Ботаническом ли Саду в действительности существует та

лазейка, с которой твари с поверхности проникают в

метрополитен. Слишком велика была вероятность того, что

Хантер не сможет выполнить возложенной на себя миссии.

Очевидно, опасность, исходящая с севера, была настолько

велика, и возрастала так быстро, что любое промедление было

недопустимо. Возможно, Хантер знал что-то о природе этой

опасности, что-то такое, что не раскрыл он ни в беседе с Сухим,

ни в разговоре с Артемом. При этом, видимо, он осознавал

степень риска, сопряженного с поставленной перед собой

задачей, и готовился к худшему. Иначе вряд ли он стал бы

готовить Артема к такому повороту событий. Значит, вероятность

того, что он не справится, что с ним что-то произойдет, и он не

вернется на станцию в указанный срок, существует, и она

довольно велика. Но как сможет Артем бросить все, уйти, никого

не предупредив, ведь Хантер сам боялся предупреждать кого

либо еще, опасаясь «червивых мозгов»… как сможет он

добраться до Полиса, до легендарного Полиса в одиночку, через

все явные и тайные опасности, поджидающие путешественников,

а особенно новичков, в темных и глухих туннелях? Артем вдруг

пожалел о том, что поддавшись суровому шарму и

гипнотизирующему взгяду Охотника, он открыл ему свою тайну и

согласился на его поручение. — Эй, Артем! Артем! Ты спишь

там, что ли? Ты чего не отвечаешь? — потряс его за плечо

Женька. — Слышишь, что Кирилл говорит? Завтра вечером у нас

караван организуют на Рижскую. Вроде, наша администрация

решила с ними объединяться, и пока гуманитарную помощь им

отправляем, ввиду того, что скоро все мы тут будем братья. А у

них там, вроде, склад обнаружился с бобинами с кабелем.

Начальство хочет прокладывать — говорят, телефон будут

делать между станциями. Во всяком случае, телеграф. Кирилл

говорит, кто завтра не работает, может пойти. Хочешь?

Артем тут же подумал, что сама судьба дает ему возможность

- 65 -

выполнить поручение, если появится необходимость. И он молча

кивнул. — Здорово! — обрадовался Женька. — Тогда вместе

пойдем. Кирилл! Запиши нас, хорошо? Во сколько там завтра

выходим, в девять? Не забуду…

До конца смены Артем так и не промолвил больше ни слова, не

в состоянии оторваться от мрачных мыслей, занимавших его.

Женька был оставлен на растерзание всклокоченному Кириллу и

явно за это обиделся. Артем продолжал механическими

движениями шинковать грибы, крошить их в пыль, снимать с

проволки новые шляпки, и снова шинковать, и опять крошить, и

так до бесконечности, перед глазами стояло лицо Хантера, когда

тот говорил ему, что он может и не вернуться, — спокойное лицо

человека, привыкшего рисковать своей жизнью, не боящегося

это делать, но… А в его сознании чернильным пятном медленно

расплывалось предчувствие грядущей беды.

После работы Артем вернулся в свою палатку. Отчима там уже

не было, очевидно, он ушел по своим делам. Артем опустился на

свою постель, уткнулся лицом в подушку и мгновенно уснул, хотя

собирался еще раз обдумать свое положение в тишине и

спокойствии.

Сон, болезненный и бредовый после всех разговоров, мыслей и

переживаний прошедшего дня, обволок его и решительно увлек

его в свои пучины. Артем увидел себя сидящим у костра на

станции Сухаревская, рядом с Женькой и странствующим магом

с непонятным испанским именем Карлос. Карлос учил их с

Женькой, как правильно готовить дурь и объяснял, что

употреблять ее так, как это принято на ВДНХ — чистое

преступление, потому что эти поганки на самом деле — не грибы

вовсе, а новый вид разумной жизни на Земле, которая, может,

заменит со временем человека. Что сами грибы эти — не

самостоятельные существа, а всего только частицы единого

целого, соединенного нейронами грибницы, расплетенной по

всему метрополитену. И что на самом деле тот, кто ест дурь, не

просто употребляет психотропные вещества, а вступает в

контакт с этой самой новой разумной жизнью. И если все делать

правильно, то можно подружиться с ней, и тогда она будет

помогать тому, кто общается с ней через дурь. Но потом вдруг

появился Сухой и, грозя пальцем, сказал, что дурь употреблять

вообще нельзя, потому что от длительного ее употребления

- 66 -

мозги становятся червивыми. И тогда Артем решил проверить,

действительно ли это так, тихо встал, сказал всем, что идет

проветриться, а сам осторожно зашел за спину магу с испанским

именем и увидел, что у того нет затылка, и виден мозг,

почерневший от множества червоточин, и длинные белесые

черви, извиваясь кольцами, вгрызались в мозговую ткань и

проделывали новые ходы, а маг все продолжал говорить, как ни

в чем не бывало… Тогда Артем испугался и решил бежать от

него, начал дергать Женьку за рукав, прося его встать и пойти с

ним, но Женька лишь нетерпеливо отмахивался от него руками,

и просил Карлоса продолжать рассказывать дальше, а Артем

видел, как черви из головы мага по полу переползают к Женьке

и, поднимаясь по его спине, пытаются пробраться ему в уши…

…Тогда Артем спрыгнул на пути и бросился бежать от станции

что было сил, но вспомнил, что это — тот самый туннель, в

который нельзя заходить поодиночке, а только группами,

повернул и побежал обратно — на станцию, но почему-то никак

не мог на нее вернуться, хотя бежал изо всех сил. В этот момент

за его спиной вдруг зажегся свет и он с поразительной для сна

отчетливостью и логичностью увидел собственную тень на полу

туннеля… Он обернулся, и увидел, что из недр метро на него

неумолимо движется поезд, дьявольски скрежеща и гремя

колесами, оглушая его и слепя его своими фарами… И тут ноги

отказали ему, стали бессильными, словно это и не ноги его

были, а пустые штанины, набитые для видимости всяким

тряпьем…

И когда поезд уже находился в считанных метрах от Артема,

видение вдруг стремительно потеряло свои краски и свое

правдоподобие, выцвело, и исчезло. На смену ему пришло нечто

новое, совершенно иное: Артем увидел Хантера, одетого во все

снежно-белое, в комнате с ослепительно белыми стенами и

совсем без мебели. Он стоял, опустив лицо, и взгляд его

буравил пол. Потом он поднял глаза и посмотрел прямо на

Артема. Ощущение было очень странным, потому что в этом сне

Артем не видел и не чувствовал себя, но словно смотрел на

происходящее со стороны. Когда Артем взглянул в них, его

наполнило непонятное беспокойство, словно ожидание чего-то

очень важного, что должно было вот-вот произойти…

И тогда Хантер заговорил с ним. Артема захолонуло чувство

- 67 -

необъяснимой реальности происходящего. Когда ему снились

предыдущие кошмары, он в известной степени отдавал себе

отчет в том, что просто спит и все происходящие с ним события

— всего лишь плод растревоженного напряженным днем

воображения. В этом же видении сознание того, что в любой

момент можно захотеть и проснуться отсутствовало начисто.

Пытаясь встретить его взгляд, хотя у Артема создалось

впечатление, что Хантер на самом деле не видел его, и

предпринимал эти попытки вслепую, тот медленно и тяжело

проговорил, обращаясь к Артему: «Пришло твое время. Ты

должен выполнить то, что ты обещал мне. Ты должен сделать

это. И запомни! Это не сон! Это не сон!»

Артем широко распахнул глаза. И уже после того, как его глаза

открылись, в голове вновь, в последний раз, с ужасающей

ясностью раздался глухой и чуть хрипловатый голос: «Это не

сон!»

«Это не сон», — повторил Артем. Детали привидевшегося

кошмара быстро стирались из памяти, но второе видение Артем

помнил прекрасно, во всех деталях. Странное одеяние Хантера,

загадочная пустая белая комната и слова «Ты должен выполнить

то, что обещал мне!» не выходили у него из головы.

В палатку зашел отчим и обеспокоенно спросил Артема: —

Скажи-ка мне, товарищ, ты Хантера не видел после нашей

вчерашней беседы? Вечереет уже, а он куда-то запропастился, и

палатка его пустая. Ушел он, что ли? Он тебе вчера ничего не

говорил о своих планах?

— Нет, дядь Саш, просто об обстановке на станции

расспрашивал, что тут у нас происходит с моей точки зрения, —

добросовестно соврал Артем.

— Боюсь за него. Боюсь, он глупостей наделает. Себе на голову,

и нам тоже достанется, — расстроенно произнес Сухой.

— Не знает он, с кем связался… Эх! Что, не работаешь сегодня?

— Мы сегодня с Женькой записались в караван на Рижскую —

помощь им переправлять, а оттуда начнем кабель телеграфный

разматывать, — ответил Артем, вдруг осознав, что он уже

принял решение.

При этой мысли что-то у него внутри оборвалось, и он

почувствовал странное облегчение и вместе с тем — какую-то

пустоту внутри, словно у него из груди удалили опухоль,

- 68 -

булыжником оттягивавшую сердце и мешавшую дышать.

— В караван? Сидел бы ты, Артем, дома, а не шлялся бы со

всякими караванами… Да разве тебя убедишь? Пошел бы с

вами, у меня как раз по этому поводу на Рижской дела, да что-то

я себя сегодня неважно чувствую… В другой раз уже,

наверное… Ты ведь не сейчас еще уходишь? В девять? Ну, мы с

тобой успеем еще попрощаться. Собирайся пока! — и Сухой

опять вышел.

Артем принялся судорожно кидать в свой рюкзак все те вещи,

которые могли ему хоть как-то пригодиться в дороге — фонарик,

батарейки, еще батарейки, грибы, пакет чая, колбасы, полный

рожок от автомата, который он когда-то стащил, карту метро,

еще батарейки… Не забыть паспорт — на Рижской он, конечно,

ни к чему, но вот за ее пределами без паспорта первый же

патруль независимой станции может завернуть, а то и к стенке

поставить — в зависимости от положения на этой станции… И

капсула, врученная ему Хантером… Все.

Закинув рюкзак за плечи, Артем посмотрел в последний раз на

свою палатку и решительно вышел из нее.

Группа, уходившая в караване, собиралась на платформе, у

входа в южный туннель. На путях уже стояла ручная дрезина с

погруженными на нее ящиками с мясом, грибами и пакетами чая,

а на них — какой-то мудреный прибор, собранный местными

умельцами, наверное, телеграфный аппарат.

В караван, кроме Женьки и Кирилла, шли еще два человека —

один доброволец и командир — от администрации —

налаживать отношения и договариваться. Все они уже, кроме

Женьки, собрались на месте и теперь резались в домино в

ожидании отправления. Рядом стояли составленные в пирамиду

стволами вверх выданные им на время похода автоматы с

запасными рожками, примотанными к основным синей

изолентой.

Наконец показался и Женька, который должен был перед уходом

покормить сестру и сослать ее к соседям до возвращения

родителей с работы.

И тут, когда собирались уже отправляться, Артем вдруг

вспомнил, что так и не попрощался с отчимом. Извинившись и

обещав, что тут же вернется, он скинул рюкзак и заспешил

обратно. В палатке никого не было, и Артем направился к

- 69 -

помещениям, в которых когда-то размещался обслуживающий

персонал, а сейчас находилось начальство. Сухой был там, он

сидел напротив Дежурного По Станции (выборного главы ВДНХ)

и о чем-то оживленно беседовал с ним. Артем постучал в косяк

двери и тихонько кашлянул.

— Здравствуйте, Александр Николаевич. Можно мне с дядей

Сашей поговорить секундочку? — Конечно, Артем, заходи… Пить

хочешь? — радушно отозвался Дежурный.

— А, Артем! Ну что, выходите уже? Когда назад-то будете? —

отодвинувшись вместе со стулом от стола и встав, спросил

Сухой. — Не знаю точно… Как получится… — пробормотал

Артем.

Он-то понимал, что, может, больше никогда не увидит отчима, и

ему так не хотелось врать ему, вероятно, единственному

человеку, который по-настоящему любил Артема, что он

вернется не завтра-послезавтра и все снова будет по-прежнему.

Артем почувствовал вдруг резь в глазах и к своему стыду

обнаружил, что они увлажнились. Он сделал большой шаг

вперед и крепко обнял отчима. Тот был явно немного удивлен

этим поступком и проговорил успокаивающе: — Ну что ты,

Артемка, что ты… Вы же уже, наверное, завтра вернетесь… Ну?

— Завтра вечером, если все по плану пойдет, — подтвердил

Александр Николаевич.

— Будь здоров, дядь Саш! Удачи тебе! — хрипло выговорил

Артем, сжал отчиму руку и быстро вышел, стесняясь своей

слабости.

Сухой удивленно смотрел ему вслед.

— Чего это парень так расклеился? Вроде, не в первый раз до

Рижской идет…

— Ничего, Саша, ничего, придет время — возмужает твой пацан.

Будешь еще тосковать по тому времени, когда он с тобой со

слезами на глазах прощался, собираясь в поход через две

станции! Так что ты говорил, какое на Алексеевской мнение о

патрулировании туннелей? Нам бы это очень сподручно было…

И они вернулись к обсуждению своих проблем.

Когда Артем бегом вернулся к группе, командир отряда, тот, от

администрации, выдал каждому автомат под расписку и сказал:

— Ну чего, мужики? Присядем на дорожку? — и первым

опустился на отполированную за долгие годы деревянную

- 70 -

скамью. Остальные молча последовали его примеру.

— Ну, с богом! — командир встал, и, тяжело спрыгнув на пути,

занял свое место перед дрезиной.

Артем и Женька, как самые молодые, залезли наверх, готовясь к

нелегкой работе. Кирилл и второй доброволец заняли место

сзади, замыкая отряд.

— Поехали! — произнес командир

Артем с Женькой налегли на рычаги, Кирилл чуть подтолкнул

дрезину сзади, она скрипнула, снялась с места и медленно

покатилась вперед, замыкающие двинулись вслед за ней, и весь

отряд скрылся в жерле южного туннеля.

 

 

Глава 4

 

… Неверный свет фонаря в руках командира бродил бледным

желтым пятном по стенам туннеля, лизал влажный пол и

бесследно исчезал, когда фонарь направляли вдаль. Впереди

была полная тьма, жадно пожиравшая слабые лучи карманных

фонарей уже в десяти шагах. Занудно и тоскливо поскрипывала

дрезина, катясь в никуда, и рвали тишину своим тяжелым

дыханием и мерным стуком подкованных сапогов идущие за ней

люди.

Все южные кордоны уже остались позади, давно померкли за

спиной последние отсветы их костров, территория ВДНХ

закончилась. И хотя участок между ВДНХ и Рижской считался

последнее время практически безопасным — из-за хороших

отношений с соседями, из-за слухов о грядущем объединении,

из-за довольно оживленного движения между станциями — устав

требовал оставаться начеку. Опасность далеко не всегда

исходила с севера или с юга — двух возможных направлений в

туннеле. Она могла таиться вверху, в вентиляционных шахтах,

слева или справа, в многочисленных ответвлениях, за

задраенными дверями некогда хозяйственных помещений или

секретных выходов, даже внизу, в загадочных люках,

оставленных метростроевцами, забытых и заброшенных

ремонтными бригадами, где на глубинах, сдавливающих

сознание самых отчаянных смельчаков тисками

иррационального ужаса, нечто страшное начало зарождаться

- 71 -

еще когда метро было просто средством передвижения…

Вот почему беспокойно блуждал по стенам луч командирского

фонаря, а пальцы замыкающих непрерывно поглаживали

предохранители на автоматах, готовые в любое мгновенье

зафиксировать его на автоматическом режиме огня и лечь на

спусковой крючок. Вот почему так немногословны были идущие

— болтовня излишне расслабляла и к тому же мешала

вслушиваться в дыхание туннелей.

Артем, начиная уже уставать, все работал и работал, а рукоять,

ушедшая было вниз, неустанно вновь поднималась на свое

прежнее место, монотонно скрежетал механизм, и колеса

проворачивались снова и снова. И с каждым таким проворотом,

пока он безуспешно вглядывался вперед, в голове у него

крутилась в такт стуку колес, так же тяжело и надрывно, фраза,

услышанная накануне от Хантера, его изречение о том, что

власть тьмы — это самая распространенная форма правления

на территории Московского метрополитена.

Он пытался думать о том, как именно ему надлежит пробираться

в Полис, пробовал строить планы, но медленно разливающаяся

по мышцам жгучая боль и усталость, поднимаясь от

полусогнутых ног через поясницу, захлестывая руки — к шее,

вытесняла все сколько-нибудь сложные мысли.

Жаркий соленый пот, сперва неспешно вызревывший у него на

лбу крошечными капельками, теперь, когда капли выросли и

отяжелели, обильно стекал, заливал глаза, и не было

возможности его вытереть, потому что за другую сторону

держался Женька, и отпустить рукоять — значит взвалить все на

него одного. В ушах все громче стучала кровь, и Артем

вспомнил, как, когда он был маленький, он любил принять какое

нибудь не очень удобное положение, чтобы услышать, как стучит

у него в ушах — потому что это звук напоминал ему слаженный

шаг строя солдат на параде… И можно было, закрыв глаза,

представить себе, как верные дивизии, чеканя шаг, проходят

мимо него, и каждый крайний в шеренге держит на него

равнение… Как это было нарисовано в книжках про армию.

…Наконец, командир, не оборачиваясь назад, сказал: — Ладно,

ребята, слезайте, меняйтесь. Половину прошли. Останавливайте

потихоньку.

Артем, переглянувшись с Женькой, спрыгнул с дрезины, и оба

- 72 -

они, не сговариваясь, сели на рельсы, хотя должны были занять

места впереди и сзади ее. Командир посмотрел на них

внимательно и сказал сочувственно: — Сопляки…

— Сопляки, — с готовностью признал Женька.

— Вставайте-вставайте, нечего рассиживаться. Труба зовет. Я

вам сказочку хорошую расскажу.

— Мы вам тоже всякого рассказать можем! — уверенно заявил

Женька, нехотя поднимаясь со своего места.

— Я-то все ваши знаю. Про черных там, про мутантов там… Про

грибы эти ваши, конечно… Но я знаю пару таких, о которых вы

даже ничего и не слышали. Да это, может, и не сказки никакие,

только, жалко вот, проверить никто не может… То есть, бывали

такие, кто пытался проверить, но вот рассказать нам о

результатах они уже не смогут точно…

Артему оказалось достаточно этого вступления, чтобы у него

открылось второе дыхание. Сейчас для него имела огромное

значение любая информация о том мире, который начинался за

станцией метро Проспект Мира. Он поспешил встать с рельс и,

перетянув автомат со спины на грудь, занять свое место за

дрезиной.

Небольшой толчок для разгона — колеса вновь запели свою

заунывную песню, и отряд двинулся вперед. Командир, говоря,

смотрел вперед, все время настороженно вглядываясь в

темноту, и слышно поэтому было не все.

— Что, интересно, вашему поколению вообще о метро известно?

— спрашивал командир. Так, рассказываете всякие байки друг

другу. Кто-то где-то был, кто-то сам все придумал. Кто-то кому-то

переврал то, что слышал от своего знакомого, который, в свою

очередь, тоже приукрасил историю, слышанную за чаем, и

выдавая за свои собственные приключения… Вот ведь в чем

главная проблема метро… Нет надежной связи… Нет

возможности быстро пробраться из одного конца в другой — где

не пройти, где перегорожено, где ерунда какая-то творится, и

обстановка каждый день меняется… Ведь все это метро —

думаете, оно большое очень? Да его из конца в конец на поезде

проехать всего-то час и занимало… А ведь люди теперь

неделями идут и чаще всего не доходят… И никогда не знаешь,

что тебя на самом деле ждет за поворотом. Вот мы вроде на

Рижскую с гуманитарной помощью идем… Но проблема в том,

- 73 -

что никто, и ни я, ни Дежурный в том числе, не готов поручиться

на сто процентов, что когда мы туда придем, нас не встретят

шквальным огнем. Или не мы не обнаружим выжженную станцию

без единой живой души. Или не выяснится, что Рижская теперь

присоединена к Ганзе, и поэтому нам выхода в остальную часть

метро больше нет и никогда не будет. Нету точной

информации… Получил вчера утром сведения, все, уже к вечеру

устарели, и полагаться на них сегодня нельзя. Это все равно что

идти через зыбучие пески по карте столетней давности. Гонцы

так долго пробираются, что сообщения, которые они несут, часто

оказываются либо уже ненужными, либо уже неверными. Истина

искажается. И все это очень странно… Люди никогда не

оказывались в таких условиях… И страшно подумать, что же

будет, когда у нас кончится топливо для генераторов и не будет

больше электричества… Читали у Уэллса «Машину Времени»?

Так вот там были такие морлоки…

Для Артема это был уже второй разговор в подобном духе за

последние два дня, и он уже слышал о морлоках и Герберте

Уэллсе, и повторения его он отчего-то вовсе не хотел. И поэтому,

несмотря на Женькины попытки протестовать, он решительно

вернул разговор в первоначальное русло: — Ну, а что известно о

метро вашему поколению?

— Мм… О дьявольщине в туннелях говорить — дурная

примета… О Метро-2 и о Невидимых Наблюдателях? Не буду.

Но вот о том, кто где живет, кое-что рассказать любопытного

могу. Вот вы знаете, например, что там где раньше Пушкинская

была — там еще на две другие станции переход — на Чеховскую

и на Тверскую, — там теперь фашисты все захватили?

— Какие еще фашисты? — недоуменно спросил Женька, и

Артем удовлетворенно отметил про себя, что и Женьку,

оказывается, можно удивить.

— Натуральные фашисты. Когда-то давно, когда мы еще жили

там, — командир показал пальцем наверх, — были такие.

Бритоголовые были — и еще одни, назывались РНЕ. Шут знает,

что это значит, сейчас уже и не помнит никто, да и сами они,

наверное, уже не помнят. Потом, вроде, исчезли. Не слышно о

них ничего и не видно. И вот вдруг некоторое время назад на

Пушкинской объявились. «Метро — для русских!». Слышали

такое? Или вот: «Делай добро — чисти метро!». Вышвырнули

- 74 -

всех нерусских с Пушкинской, потом и с Чеховской, и до

Тверской добрались — под конец уже озверели, начались

расправы. Теперь там у них Рейх. Четвертый или пятый… Что-то

около того. Дальше пока, вроде, не лезут, но историю двадцатого

века наше поколение еще помнит. А ведь мутанты эти с

Филевской линии, между прочим, существуют на самом деле…

Да что мутанты! Черные наши одни чего стоят! А есть еще