+
Оливер Сакс – известный британский нейропсихолог, автор ряда популярных книг, переведенных на двадцать языков, две из которых – «Человек, который принял жену за шляпу» и «Антрополог на Марсе» – стали международными бестселлерами. «Антрополог на Марсе» – книга, написанная Саксом еще в 1995 году – это семь живо и интересно рассказанных реальных историй пациентов, пытающихся побороть серьезные нарушения психики и найти свое место в окружающем мире.
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

Оливер Сакс

 

 

Антрополог на

Марсе

 

 

- 2 -

Аннотация

 

Оливер Сакс – известный британский нейропсихолог, автор

ряда популярных книг, переведенных на двадцать языков, две

из которых – «Человек, который принял жену за шляпу» и

«Антрополог на Марсе» – стали международными

бестселлерами.

«Антрополог на Марсе» – книга, написанная Саксом еще в

1995 году – это семь живо и интересно рассказанных

реальных историй пациентов, пытающихся побороть

серьезные нарушения психики и найти свое место в

окружающем мире.

 

Оливер Сакс

Антрополог на Марсе

 

Oliver Sacks. AN ANTHROPOLOGIST ON MARS

Перевод с английского А. Николаева

Печатается с разрешения автора и литературного агентства

The Wylie Agency (UK) Ltd.

Книга подготовлена издательством

«Мидгард» (Санкт‑Петербург)

© Oliver Sacks, 1995

© Перевод. А. Николаев, 2005

© Издание на русском языке AST Publishers, 2011

 

* * *

Посвящаю семерым людям, истории которых я описал в

этой книге

 

Вселенная не только кажется странностью, но и является

странностью, которую мы можем себе представить.

Джон Холдейн

 

Интересуйтесь не только болезнью своего пациента, но и

главным образом тем, что из себя представляет ваш

пациент.

(Приписывается Уильяму Ослеру)

- 3 -

 

 

 

 

От автора

 

Прежде всего я выражаю горячую благодарность моим

наблюдаемым: Джонатану И., Грегу Ф., Карлу Беннету,

Верджилу, Франко Маньяни, Стивену Уилтширу и Темпл

Грандин. Перед ними, а также перед их семьями и врачами я в

неоплатном долгу.

Не менее я признателен и коллегам: Бобу Вассерману,

оказавшему мне неоценимую помощь при изложении

«Истории художника с цветовой слепотой», и Ральфу Сигелю,

с которым я плодотворно сотрудничал при написании других

парадоксальных историй, вошедших в данную книгу.

Я благодарен и многим другим своим друзьям и коллегам за

предоставленную мне информацию, за их поддержку и

помощь. С некоторыми из них – такими, как Джерри Брунер и

Джеральд Эдельман – я сотрудничал в течение нескольких

лет, с другими контактировал реже, но и им я многим обязан.

Вот их имена: Урсула Беллуджи, Питер Брук, Элизабет Чейз,

Патриция и Пол Черчленды, Джоан Коэн, Пиетро Кореи,

Фрэнсис Крик, Антонио и Ханна Дамазио, Мерлин Дональд,

Фримэн Дайсон, Кэрол Фельдман, Шейн Фистелл, Аллен

Фербек, Фрэнсис Фаттерман, Элконон Голдберг, Стивен Джей

Гулд, Ричард Грегори, Кевин Халлиган, Лоуэлл Хэндлер, Микки

Харт, Джей Ицковиц, Хелен Джонс, Эрик Корн, Дебора Лай,

Скит и Дорис Лейны, Сью Леви‑Перл, Джон Макгрегор, Джон

Маршалл, Хуан Мартинес, Джонатан и Рэчел Миллеры,

Арнольд Моделл, Джонатан Мюллер, Джок Мюррей, Кнут

Нордби, Майкл Пирс, В. С. Рамачандран, Изабель Рэпин, Крис

Роленс, Боб Родман, Израэль Розенфилд, Кармен Росс,

Иоланда Руэда, Дэвид Сакс, Майкл Сакс, Дэн Шахтер, Мюррей

Шейн, Герб Шаумбург, Сьюзен Шварденберг, Роберт Скотт,

Ричард Шоу, Леонард Шенголд, Ларри Сквайр, Джон Стил,

Ричард Стерн, Дебора Теннен, Эстер Телен, Конни Томайно,

- 4 -

Рассел Уоррен, Эд Вайнбергер, Рен и Джоасия Вешлеры,

Эндрю Уилкс, Харви Волински, Джерри Янг и Семир Зеки.

Многие специалисты поделились со мною знаниями в области

аутизма. Это прежде всего мои друзья и коллеги: Изабель

Рэйпин, Дорис Аллен, Говард Блум, Марлен Брайтенбах,

Джинджер Кларксон, Юта Фрис, Дениз Фрухтер, Беата

Хермелин, Патриция Крантц, Линн Маккланнахан, Клара и

Дэвид Парк, Джесси Парк, Салли Рамсей, Бернард Римлэнд,

Эдн Рива Ритво, Мира Розенберг и Розали Уинард.

При изложении истории Стивена Уилтшира мне оказали

большую помощь Лоррейн Коул, Крис Маррис и в особенности

Маргарет и Эндрю Хьюсоны.

Я также благодарен своим многочисленным корреспондентам,

включая анонима, приславшего мне копию фейетвиллского

«Обсервера» за 1862 год. Многие полученные от них сведения

я использовал в своей книге, а толчком к ее написанию

явилось письмо матери мистера И., полученное мною в марте

1986 года.

Помогала мне при написании книги и окружающая меня

обстановка, которую я выбирал для раздумий и размышлений,

– тихие места, где мне никто не мешал. Любимыми местами

для меня стали Нью‑Йоркский ботанический сад (особенно

его папоротниковая площадка, в настоящее время свернутая),

берега озерка около отеля «ЛейкДжефферсон»,

Нью‑Йоркский институт гуманитарных наук, где я провел ряд

исследований, изучая случай мистера И., а также библиотека

Медицинского колледжа имени Альберта Эйнштейна, в

которой я изучал интересовавшие меня публикации. Но

больше всего я люблю размышлять в воде, плавая в

бассейне, реке или озере.

Отмечу также, что для работы над историей «Жизнь

хирурга» (изучения нейроантропологии синдрома Туретта) мне

выделил субсидию фонд Гуггенхайма.

 

Первые редакции «Истории художника с цветовой слепотой» и

«Последнего хиппи» были опубликованы в «Нью‑Йоркском

книжном обозрении» при содействии Роберта Сильвера, а

другие истории, вошедшие в эту книгу, увидели свет в

- 5 -

«Нью‑Йоркере» при содействии Джона Беннета.

В редактировании и издании этой книги принимали участие

Дэн Франк, Клодин О’Херн, Жак Грэхем, Джим Зильберман,

Хизер Шрёдер, Сьюзен Дженсен и Сюзанна Глюк. Наконец,

хочу отметить особо Кейт Эдгар, моего друга и неизменную

помощницу, которая занималась всеми аспектами этой книги

при ее написании и выходе в свет.

Но, конечно, этой книги не было бы без людей, ставших ее

героями. Этим семерым людям, доверившим мне собственное

здоровье, постоянно уведомлявшим меня о своем

самочувствии и ставшим моими друзьями, я и посвящаю свой

труд.

 

- 6 -

Предисловие

 

Я пишу эту книгу левой рукой, хотя я и правша. Пользоваться

правой рукой я не могу, ибо месяц назад повредил плечо. Я

пишу медленно, испытывая определенные неудобства, но,

признаться, с каждым днем все увереннее. Эта уверенность

постепенно передается и другим моим действиям,

совершаемым левой рукой. Моя правая рука на перевязи, и в

первые дни после получения травмы мне было трудно

сохранять равновесие при ходьбе. Теперь я передвигаюсь

свободно, уверенно, обретая привычное равновесие. Вместе с

тем я обрел и новые навыки и даже, пожалуй, новую

индивидуальность – по крайней мере в том, что касается

двигательных функций. Должно быть, этим я обязан

произошедшему изменению параметров программы моего

мозга: синаптических весов, связей и импульсов (хотя не

берусь этого утверждать, ибо наши познания о работе

мозговых зон слишком поверхностны).

Конечно, я заставил себя приспособиться к неудобству,

преуспев в своем начинании путем проб и ошибок и тем

самым натрудив пальцы левой руки, но все же в основном это

приспособление произошло бессознательно, за счет

адаптации, о которой мне ничего не известно. В следующем

месяце, если я пойду на поправку, мне придется привыкать к

своему прежнему положению, восстанавливая

«естественность» своей левой руки, чтобы стать снова таким

же, как и здоровые люди.

Однако такое восстановление произойдет, несомненно,

автоматически, став простейшим процессом наподобие

заживления царапины, хотя и вовлечет в свою сферу и мозг, и

мышцы, и целый ряд психических процедур, включая их

синтез, а еще – поиск и нахождение временно утраченных

навыков.

Мой хирург, многоопытный человек, который, кстати, перенес

туже травму, сказал мне: «Для адаптации человека к новой

реальности существуют всевозможные руководства,

рекомендации, предписания, но все они носят общий

характер. До частностей вы дойдете сами».

- 7 -

Похоже высказался и Джей, мой физиотерапевт: «Адаптация

для каждого человека носит индивидуальный характер.

Нервная система сама намечает себе дорогу. Вы, как

невролог, должно быть, наблюдаете это явление постоянно».

 

По словам Фримэна Дайсона, с восхищением отмечающего

богатство физического и биологического миров и

разнообразия проявлений всего живого, присущее природе

воображение гораздо богаче воображения человека.

Я, как врач, полагаю, что богатство природы следует изучать

применительно к здоровью и недугам человека, а также

применительно к многочисленным формам его адаптации к

изменившимся условиям жизни после перенесенных

несчастий.

Болезни, дефекты, душевные неурядицы могут сыграть

парадоксальную роль, вызвав к жизни скрытые силы и

потаенные возможности организма, о существовании которых

человек даже не подозревает. Парадокс болезни заключается

в ее созидательном, полезном для человека потенциале.

Любой человек может прийти в угнетенное состояние, заболев

или приобретя физический недостаток, но зачастую болезни, а

также врожденные или приобретенные недостатки, нарушая

физические способности человека, могут неожиданно

привести к эволюции нервной системы на ее новом пути

развития. Эту сторону проявления физических недостатков,

равно как и болезней, я и описал в своей книге.

Подобных соображений придерживался и А. Р. Лурия, который

более других неврологов своего времени преуспел в лечении

пациентов, страдавших локальным повреждением мозга или

перенесших инсульт, одновременно изучая их адаптацию к

новым условиям жизни и процесс постепенного

выздоровления. Будучи молодым человеком, Лурия под

руководством Л. С. Выготского работал также с глухими и

слепыми детьми. Приведем высказывание Выготского:

 

Ребенок с физическим недостатком представляет собой

качественно отличный, уникальный тип развития человека…

Если слепой или глухой ребенок достигает того же уровня

- 8 -

развития, что и здоровый, то у ребенка с физическим

недостатком это развитие происходит иным путем, другим

курсом, с помощью иных средств, и потому крайне важно для

педагога знать эти средства и этот курс. Уникальность ребенка

с физическим недостатком трансформирует минус дефекта в

плюс компенсации недоразвитых или нарушенных физических

функций.

 

Лурия полагал, что изучение адаптации человека с

физическим недостатком к реалиям жизни требует нового

взгляда на человеческий мозг, допускающего, что мозг

находится не в статическом состоянии с заложенной в нем

программой, а в состоянии динамическом, являясь гибкой

системой, способной приспосабливаться к потребностям

организма и сверх того согласованно формировать личность и

образ мира независимо от нарушений мозговых функций.

Понятно, что мозг ежеминутно дифференцируется, в нем

сотни мельчайших зон, ответственных за восприятие и

поведение человека, начиная от восприятия цвета и

телодвижений до интеллектуального развития индивидуума.

Вопрос в том, как эти зоны участвуют и взаимодействуют при

создании личности.

Вместе с тем я убежден в необыкновенной функциональной

пластичности мозга, в его способности к адаптации к

невральным и сенсорным нарушениям, что и стало основой

моего подхода к больным. Я до такой степени уверовал в это,

что временами думаю, почему бы такие понятия, как

«здоровье» и «болезнь», рассматривать не с устоявшейся

точки зрения, а с точки зрения способности организма

адаптироваться к недугам.

Болезнь предполагает расстройство жизненных функций, но

такое расстройство не должно превалировать. Почти все мои

пациенты вернулись к нормальной жизни, не только преодолев

полученные расстройства, а благодаря им и даже с их

помощью.

 

В этой книге приводится семь историй, каждая – о проявлении

человеческого духа в неожиданном ракурсе. В этих историях

- 9 -

рассказывается о людях, страдавших различными

неврологическими расстройствами: синдромом Туретта,

аутизмом, амнезией, цветовой слепотой. В традиционном

представлении для врача все они – пациенты, но можно смело

сказать, что каждый из этих людей еще и яркая уникальная

индивидуальность со своим внутренним миром.

Все эти люди преодолели свою болезнь с помощью

удивительной, а порой и опасной способности организма

перестраиваться и адаптироваться в соответствии с

возникшими невральными и сенсорными нарушениями. В

своих предыдущих книгах я писал о «сохранении» личности, а

иногда (значительно реже) и о «потере» личности при

неврологических расстройствах. Теперь мне кажется, что эти

термины излишне просты, а в таких ситуациях нет ни

«потери», ни «сохранения» личности, а есть ее адаптация и

даже трансмутация, приводящие к радикальному изменению

мозга применительно к новой «реальности».

Для врача обследование больного означает изучение его

личности и его внутреннего мира, сложившегося в результате

недуга. Конечно, пути, которыми мозг пациента создает новый

собственный мир, не могут быть поняты без взгляда извне. Но

в дополнение к объективному обычному подходу к больному

нужно использовать и интерсубъективный подход, следуя

высказыванию Фуко: «Проникая в болезненное сознание

пациента, пытайтесь увидеть патологический мир больного его

собственными глазами».

Лучше всех о важности эмпатии сказал Гилберт Кийт

Честертон устами своего героя патера Брауна. Когда

детектива спросили о его методе, о науке сыска, отец Браун

ответил:

 

Наука – великая вещь, если это наука. Настоящая наука –

одна из величайших вещей в мире. Но какой смысл придают

этому слову в девяти случаях из десяти, когда говорят, что

сыск – наука, криминология – наука? Они хотят сказать, что

человека можно изучать снаружи, как огромное насекомое. По

их мнению, это беспристрастно, а это просто бесчеловечно.

Они глядят на человека издали, как на ископаемое; они

- 10 -

разглядывают «преступный череп», как рог у носорога. Когда

такой ученый говорит о «типе», он имеет в виду не себя, а

своего соседа – обычно бедного. Конечно, иногда полезно

взглянуть со стороны, но это – не наука, для этого как раз

нужно забыть то немногое, что мы знаем. В друге нужно

увидеть незнакомца и подивиться хорошо знакомым вещам.

Можно сказать, что у людей – короткий выступ посреди лица

или что мы впадаем в беспамятство раз в сутки. Но то, что вы

назвали моей тайной, – совсем, совсем другое. Я не изучаю

человека снаружи. Я пытаюсь проникнуть внутрь.

 

Изучение личности, внутреннего мира больного не может быть

досконально осуществлено в условиях медицинского

учреждения. Французский невролог Франсуа Лермитт, помимо

обследования пациентов в больнице, навещает их дома, ходит

с ними по театрам и ресторанам, совершает с ними

загородные прогулки, живя их жизнью, насколько это

возможно. Когда моему отцу, врачу, было под девяносто, но он

все еще не собирался уходить на покой, домашние сказали

ему: «По крайней мере откажись от вызовов на дом». Но он

ответил: «От вызовов на дом не откажусь. Лучше оставлю все

остальное».

Руководствуясь этой мыслью, я снял свой белый халат и

практически оставил медицинские учреждения, в которых

проработал двадцать пять лет, предпочтя изучать жизнь своих

пациентов в естественных, повседневных условиях, частично

как натуралист, изучающий редкие формы жизни, частично как

антрополог и нейроантрополог, но главным образом как врач

общей практики, посещающий пациентов, находящихся в

критическом состоянии.

В этой книге описаны семь историй о метаморфозах в области

неврологии, о трансформации в альтернативные состояния, в

другие формы жизни, не менее человеческие, хотя и отличные

от обычных.

 

- 11 -

История художника с цветовой слепотой

 

В начале марта 1986 года я получил следующее письмо:

 

Я преуспевающий художник, мне шестьдесят пять лет. 2

января этого года, управляя автомобилем, я столкнулся с

грузовиком, задев его правым крылом машины. В местной

больнице мне сообщили, что в результате удара я получил

сотрясение мозга. Последствия для меня как художника

оказались ужасными. При осмотре у окулиста я не смог

различить на таблице буквы, они казались мне знаками

греческого письма. Хуже того, я перестал различать цвета.

Окружающий меня мир превратился в черно‑белый. Через

несколько дней острота зрения, к счастью, восстановилась,

больше того, я стал видеть намного лучше, обретя

дальнозоркость: мог разглядеть червя, находящегося от меня

в нескольких метрах. Я перебывал у нескольких окулистов, но

помочь мне они не сумели, сославшись все, как один, на то,

что с подобным случаем в своей практике не встречались. Не

помогли мне и неврологи. Ничего не дал и гипноз. И теперь

моя собака коричневого окраса кажется мне грязно‑серой,

томатный сок – черным, а изображение на экране цветного

телевизора – черно‑белым…

 

Далее автор письма спрашивал у меня, не встречался ли я в

своей практике с подобными случаями, могу ли я объяснить

такой случай, а главное – могу ли помочь ему.

Жалобы художника показались мне необычными. Нарушение

цветоощущения – обычно врожденная недостаточность.

Неспособность воспринимать красный, зеленый и другие

цвета или – что встречается крайне редко – полная цветовая

слепота проистекают от дефектов колбочек (фоторецепторов)

сетчатки. Однако здесь я столкнулся с совсем иным случаем.

Мой корреспондент, Джонатан И., всю жизнь имел нормальное

зрение и родился с нормальной сетчаткой глаз, потеряв

цветовое восприятие в возрасте шестидесяти пяти лет в

результате произошедшего с ним несчастного случая.

Внезапность потери цветового восприятия несовместима с

- 12 -

постепенным старением организма, способным повлиять на

колбочки сетчатки, и потому, насколько я рассудил, все дело в

повреждении, произошедшем на более высоком уровне – в тех

частях мозга, которые ответственны за восприятие цвета.

Полная цветовая слепота, вызванная повреждением мозга, так

называемая церебральная ахроматопсия, хотя и была

впервые описана около трех столетий назад, до сих пор мало

изучена. Впрочем, ахроматопсия, подобно всем невральным

расстройствам, весьма интересует неврологов, ибо изучение

этого отклонения может выявить механизмы невральной

структуры и показать, как мозг «видит» или воспроизводит

цвет. Естественно, получив письмо мистера И., я

заинтересовался произошедшим с ним случаем, сознавая, что

потеря цветового восприятия для художника – подлинное

несчастье.

Проблемы цвета на протяжении многих веков интересовали

художников, философов, естествоиспытателей.

Спиноза написал свой первый трактат о радуге, Ньютон

установил сложный состав белого света. Иоганн Вольфганг

Гете, подобно Ньютону, пропускал луч солнечного света сквозь

призму из оптического стекла, получая на экране цветную

полоску – спектр. Проблемами цвета интересовались

Шопенгауэр, Томас Юнг, Гельмгольц, Максвелл, а последней

работой Витгенштейна стали «Заметки о цвете» («Remarks of

Colour»). Однако и по сей день цвет для ученых – великое

таинство. И все же анализ случаев, схожих с тем, что

произошел с мистером И., помогает изучить не только

церебральные механизмы, но и сам цвет как объект

чувственного восприятия.

 

Получив письмо мистера И., я связался со своим коллегой и

другом, офтальмологом Робертом Вассерманом, решив, что

мы вместе обследуем необычного пациента и, если сумеем, то

поможем ему. Впервые мы встретились с мистером И. в

апреле 1986 года. Он оказался высоким сухопарым мужчиной

с интеллигентным лицом. Несмотря на депрессивное

состояние, он отнесся к нам с душевным расположением, а

беседуя, не скупился на шутки. Разговаривая, он беспрестанно

- 13 -

курил. Было видно, что он – заядлый курильщик: его пальцы

были желты от никотина. Он рассказал нам, что в течение

многих лет плодотворно работал. В молодости он сотрудничал

в Нью‑Мексико с известной художницей Джорджией О’Киф. В

сороковых годах он работал в Голливуде

художником‑декоратором, в пятидесятые годы, переехав в

Нью‑Йорк, увлекся абстрактной живописью, а позже стал

выполнять коммерческие заказы.

Из беседы с мистером И. мы выяснили, что полученная им

травма вызвала не только потерю цветового восприятия, но

сначала и кратковременную амнезию. Вот какие подробности

мы узнали. Попав в аварию, мистер И., по всей вероятности,

дал показания полицейским, после чего, почувствовав

головную боль, вернулся домой.

Дома, пожаловавшись жене на недомогание, но не упомянув

об аварии, он лег отдохнуть и заснул как убитый, вероятно,

впав в ступорное состояние. Его жена заметила, что машина

повреждена, лишь на следующее утро. Когда она спросила у

мужа, что произошло, мистер И., осмотрев машину, ответил:

«Понятия не имею. Вероятно, кто‑то в нее врезался при

маневре».

Однако, когда мистер И. пришел к себе в студию, он нашел на

столе копию полицейского протокола о происшедшем

дорожно‑транспортном происшествии, о котором он ничего не

помнил. Более того, мистер И. не смог прочесть и сам

протокол. Когда он поднес документ к глазам, то ему

показалось, что он написан то ли на иврите, то ли на

греческом языке. Не помогло и увеличительное стекло. Эта

литеральная алексия, нарушение узнавания символов,

продолжалась пять дней, а потом прекратилась. Сообразив,

что он перенес сотрясение мозга, мистер И. позвонил своему

лечащему врачу, который предложил ему явиться на

обследование в больницу.

Однако прежде чем поехать в больницу, мистер И. на

следующий день решил опять отправиться к себе в студию, не

подозревая о том, что за истекшие сутки к литеральной

алексии прибавилась потеря цветового восприятия. Стоял,

насколько он знал, яркий солнечный день, но, к удивлению

- 14 -

мистера И., он вел машину словно в тумане. Дорога, дома и

даже люди на тротуарах, казалось, были окрашены одной

серой краской. Невдалеке от студии машину остановил

полицейский. Оказалось, что мистер И. дважды проехал на

красный свет. Мистер И., никогда не нарушавший правила

уличного движения, естественно, удивился: нарушить правила

он не мог. Полицейский попросил его выйти из машины. Придя

к заключению, что мистер И. нездоров, полицейский, выписав

ему штраф, посоветовал незамедлительно обратиться к врачу.

Выйдя из машины, мистер И. вздохнул с облегчением,

полагая, что, оставив за спиной серость улицы и придя к себе

в студию, наконец‑то окажется в ярком, красочном мире.

Однако, войдя в помещение, он не поверил своим глазам: его

картины, в том числе и абстрактные, отличавшиеся буйством

красок, предметностью, превратились в непривлекательные

полотна, став черно‑белыми или серыми и потерявшими

напрочь выразительность и смысл. Мистер И. был подавлен,

ошеломлен, глубоко потрясен. Не мысля себе жизнь без

искусства, он не знал, как жить дальше. Особенно тяжело

дались мистеру И. первые недели после произошедшего с ним

несчастья. «Можно подумать, что цветовая слепота –

невеликая горесть, – сказал мистер И., когда мы встретились в

первый раз. – Так полагают мои друзья, да и жена меня

утешает, приводя тот же довод. Однако на самом деле мое

положение ужасающе».

Мистер И. был специалистом по цвету. Он помнил не только

названия, но и номера оттенков в шкале PANTONE, которой

пользовался много лет, и мог перечислить все оттенки

зеленого на бильярдном столе Винсента Ван‑Гога.

Разумеется, он помнил и все цвета на своих работах, но

теперь он не только не мог их видеть, но и даже представить

себе мысленным взором. Теперь картины казались ему

грязной мазней, и даже белый и черный цвета выглядели

неестественно, аляповато, нечисто.

В тягость мистеру И. стали и люди, похожие на ожившие

серые статуи, а при виде своего изображения в зеркале он

вздыхал и кривился. Мистер И. стал меньше бывать на людях

и даже потерял интерес к плотским утехам. Жена перестала

- 15 -

его возбуждать, ибо кожа ее, впрочем, равно как и его, стала

казаться ему серой, «крысиной». Это чувство не пропадало,

даже если он закрывал глаза. Его воображение не исчезло, но

мысленные образы потускнели, превратившись в бесцветные.

Неестественность восприятия угнетала мистера И., да и было

с чего: с неприятными ощущениями он сталкивался на каждом

шагу. Еда ему казалась невкусной, ибо наравне с другими

предметами приобрела серый цвет. Когда он ел, то порой

закрывал глаза, но и это не помогало – мысленный образ

помидора оставался таким же черным, как и сам помидор.

Удрученный столь тягостным обстоятельством, мистер И.

начал отдавать предпочтение пиите по природе черной или

белой: черные оливки и белый рис, черный кофе и белый

йогурт. Эти продукты выглядели естественно, в то время как

другая еда представлялась ненатуральной. Его собака с

коричневым окрасом выглядела так странно, что он едва не

решил завести далматинского дога.

Житейские неудобства заполнили жизнь мистера И. докучной

реальностью и повседневно допекали его, начиная с

неспособности различать по свету сигнал светофора до

выбора, что надеть. Вначале, когда мистер И. одевался, ему

помогала жена, что раздражало его. Потом он нашел выход из

положения: чтобы, одевшись, не стать похожим на попугая, он

развесил в шкафу костюмы и пиджаки в определенном

порядке, а на рубашки, галстуки и носки прикрепил ярлыки с

обозначением цвета. За обеденным столом приходилось хуже.

Если он ел один, то иногда принимал горчицу за майонез, а

кетчуп за джем.

Для мистера И. стали тусклыми и краски природы. Он любил

цветы, но и они перестали доставлять ему удовольствие, ибо

теперь он мог различать их лишь по форме и запаху. Утратили

привлекательность и птицы: их оперение стало «грязным» и

неприглядным. Потеряло свои краски и небо, являя мистеру И.

унылую серость. Красные и зеленые перцы стали неотличимы,

все, как один, сделавшись черными. Желтые и голубые

предметы превратились в почти белые.

Мистер И. также испытывал неудобства и от чрезмерной

тональной контрастности, сопровождавшейся потерей тонких

- 16 -

оттенков, особенно при солнечном свете или ярком

искусственном освещении, при этом он сравнивал свои

чувства с ощущениями, получаемыми в свете натриевых ламп,

который «гасит» не только цветовые оттенки, но и сами цвета,

а также с восприятием черно‑белого фильма, создающего

резкий контрастный эффект. Обозреваемые предметы нередко

казались мистеру И. чрезмерно контрастными, как силуэты. Но

если контрастность этих предметов была нормальной или

ниже нормальной, то эти предметы зачастую исчезали из

вида. Так, собака, которую мистер И. замечал на дороге,

управляя автомобилем, исчезала из вида на фоне даже

редкого подлеска. Человеческие фигуры мистер И., обретя

дальнозоркость, замечал за полмили, но лица принимали

ясные очертания только вблизи. Причиной тому была не

агнозия, а потеря цветоощущения и восприятия тональной

контрастности. Когда мистер И. сидел за рулем, у него часто

возникали проблемы, ибо он принимал тени, падающие на

дорогу, за ухабы и рытвины, и в этом случае или снижал

скорость, или объезжал мнимые препятствия.

К цветному телевизору мистер И. старался не подходить:

картинка на экране представлялась расплывчатой, что

вызывало лишь раздражение. В конце концов он приобрел

телевизор с черно‑белым экраном. Когда у него спросили, не

проще ли было убрать цвет в цветном телевизоре, он ответил,

что иногда так и делал, но нужного эффекта не достигал:

картинка на экране все равно отличалась от картинки,

присущей черно‑белому телевизору. Однако, как однажды

пояснил мистер И., окружавший его мир не был

исключительно черно‑белым – был бы он таковым, ему было

бы легче. Мистер И. даже подумывал о том, чтобы смотреть

цветной телевизор в специальных очках, увеличивающих

контрастность изображения.

Отчаяние от невозможности словами описать мир, в котором

он оказался, и неудовлетворенность определением

«черно‑белый» привели мистера И. к мысли превратить свою

студию в помещение серого цвета, где и потолок, и стены, и

обстановка были бы только серыми. Помещение, когда я

увидел его, произвело на меня ужасное впечатление, и я

- 17 -

охотно согласился с мистером И., что на черно‑белое

окружение оно мало походит. Услышав о приевшемся

черно‑белом, мистер И. высказал мысль, что люди с

нормальным зрением спокойно воспринимают, к примеру,

черно‑белую фотографию, ибо она привлекает внимание

лишь на короткое время, больше того – ее разглядывают лишь

при желании. Для него же черно‑белое окружение стало

повсеместной и ежечасной реальностью, и, для того чтобы

показать эту реальность заинтересованным зрителям, он и

«окрасил» студию в серый цвет. Однако в разговоре он

подчеркнул, что полностью понять его ощущения может лишь

человек, страдающий тем же расстройством зрения. Свой мир

он назвал «свинцовым», однако добавив, что ни свинцовый, ни

серый цвет полностью не характеризуют его, ибо он включает

оттенки серого и свинцового, названий которым нет.

Неудобства и огорчения, связанные с нарушением зрения, и в

самом деле преследовали мистера И. на каждом шагу. Он

перестал бывать в музеях и галереях, чтобы, как раньше,

полюбоваться полотнами своих любимых художников.

Произведения живописи стали казаться ему неестественными,

миром серых теней (по сравнению с живописными полотнами,

черно‑белые фотографии казались мистеру И. несравнимо

более четкими). Это обстоятельство особенно угнетало его,

ибо он был прекрасно осведомлен о творчестве и манере

своих любимых художников, а теперь их картины, потеряв

выразительность и экспрессию, лишали своеобразия и самих

исполнителей, т. е. индивидуальности, которую потерял и сам

мистер И.

Однажды он увидел на небе радугу, но она представилась его

взору лишь бесцветным невыразительным полукругом. Мистер

И. и до происшедшего с ним несчастья временами страдал

головными болями. Теперь же даже мигрень представлялась

ему «скучным» явлением – раньше приступ мигрени

сопровождался цветными галлюцинациями, теперь при

головных болях зрительные ощущения стали бесцветными.

Время от времени мистер И. пытался вызвать цветные

ощущения, надавливая пальцами на глазные яблоки, однако

не преуспел: возникавшие при надавливании картинки и

- 18 -

вспышки были бесцветными. До болезни мистер И. часто

видел цветные сны. Чаще всего такие образы возникали, когда

ему снилось, что он рисует. Теперь его сны стали

«размытыми», блеклыми или, наоборот, слишком

контрастными, но в обоих случаях лишенными ярких красок и

тонких оттенков цвета.

Меньшее удовольствие стала доставлять мистеру И. и музыка.

Он был человеком с сильно развитой синестезией, и, когда

слушал музыку, ее звуки вызывали у него соощущение цвета.

Потеряв цветовосприятие, мистер И. утратил и свою редкую,

необычную способность. Его внутренний «цветовой орган»

перестал функционировать, и ранее неотъемлемое для

мистера И. хроматическое проявление музыки исчезло из его

восприятия.

Поднявшись с постели после болезни, мистер И. решил

попробовать рисовать, не отказываясь от красок. Он полагал,

что все еще «знает», какие краски и как использовать при

работе, хотя и не мог различить их по цвету. Для начала он

принялся за цветы, хорошо знакомый предмет, однако все

рисунки оказались неясными, неразборчивыми, о цветовой

гармонии не приходилось и говорить: рисунки выглядели

мазней. Лишь когда друг мистера И., тоже художник, сделал с

них черно‑белые фотографии, стало понятным, что же

нарисовал мистер И. Контуры были исполнены аккуратно, но

краски наложены кое‑как. «Твои рисунки может понять лишь

человек с таким же дефектом зрения, как у тебя», – сказал

мистеру И. его приятель. «Оставь занятия живописью, –

вторил ему другой. – В нынешнем состоянии ты не можешь

рисовать красками». Мистер И. подчинился. На время, как он

полагал.

В первые недели, после того как он поднялся с постели,

мистер И. не находил себе места, постоянно надеясь на то,

что, проснувшись однажды утром, ощутит чудесное

исцеление. Ему снилось, что к нему вернулось восприятие

цвета, но утро развеивало иллюзии. Мистера И. одолевали

также страхи: он боялся, что вновь попадет в аварию, в

результате которой и вовсе лишится зрения.

Естественно, его страшило и то, что он не сможет работать,

- 19 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 20 -

Скрыто страниц: 276

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 21 -

Скрыто страниц: 276

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 22 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 23 -

Дворец Дожей в Венеции

- 24 -

Собор Василия Блаженного в Москве

- 25 -

Вид Крайслер‑билдинга с крыши здания «Пан‑Американ

Юнион»

- 26 -

Интерьер Чикагского театра

- 27 -

Быстрые зарисовки Стивена: ландшафт Аризоны; слон в

Лондонском зоопарке и собор Василия Блаженного

 

 

9
9
9
8

- 28 -

 

- 29 -

Антрополог на Марсе

Сакс Оливер

41

Добавил: "Автограф"

Статистика

С помощью виджета для библиотеки, можно добавить любой объект из библиотеки на другой сайт. Для этого необходимо скопировать код и вставить на сайт, где будет отображаться виджет.

Этот код вставьте в то место, где будет отображаться сам виджет:


Настройки виджета для библиотеки:

Предварительный просмотр:


Опубликовано: 12 Apr 2018
Категория: Зарубежная литература, Медицина

Оливер Сакс – известный британский нейропсихолог, автор ряда популярных книг, переведенных на двадцать языков, две из которых – «Человек, который принял жену за шляпу» и «Антрополог на Марсе» – стали международными бестселлерами. «Антрополог на Марсе» – книга, написанная Саксом еще в 1995 году – это семь живо и интересно рассказанных реальных историй пациентов, пытающихся побороть серьезные нарушения психики и найти свое место в окружающем мире.

КОММЕНТАРИИ (0)

Оставить комментарий анонимно
В комментариях html тэги и ссылки не поддерживаются

Оставьте отзыв первым!