+
Первый роман Юлия Дубова «Большая пайка» неоднократно назывался лучшей книгой о российском бизнесе. Президент компании «ЛогоВАЗ» откровенно и увлекательно рассказывал о том мире, в который ни журналиста, ни писателя со стороны не пустили бы ни за что, — но который самому Юлию Дубову был привычен и знаком в мелочах. Теперь Платон и Ларри — главные герои «Большой пайки» и нашумевшего фильма «Олигарх», поставленного по роману, возвращаются. В реальной жизни такие люди стали заниматься большой политикой. Вот и герои Дубова приступают к реализации проекта «Преемник», цель которого — посадить на кремлёвский трон нового президента страны. «Меньшее зло» — роман, посвящённый «делателям королей», от интриганов древности до Бориса Березовского. Увлекательный политический триллер помогает понять, из чего сделаны короли вообще и президент Российской Федерации в частности. А все совпадения имён, отчеств, мест терактов и политических технологий следует признать случайными. Совершенно случайными.
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

 

 

 

Юлий Дубов

 

 

 

Меньшее зло

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

OCR by Ustas; Spellcheck by SeNS

«Меньшее зло»: Издательство «КоЛибри»; Москва; 2005

ISBN 5‑98720‑002‑4

 

 

- 2 -

 

Аннотация

 

Первый роман Юлия Дубова «Большая пайка» неоднократно

назывался лучшей книгой о российском бизнесе. Президент

компании «ЛогоВАЗ» откровенно и увлекательно рассказывал о

том мире, в который ни журналиста, ни писателя со стороны не

пустили бы ни за что, — но который самому Юлию Дубову был

привычен и знаком в мелочах.

Теперь Платон и Ларри — главные герои «Большой пайки» и

нашумевшего фильма «Олигарх», поставленного по роману,

возвращаются. В реальной жизни такие люди стали заниматься

большой политикой. Вот и герои Дубова приступают к

реализации проекта «Преемник», цель которого — посадить на

кремлёвский трон нового президента страны.

«Меньшее зло» — роман, посвящённый «делателям королей»,

от интриганов древности до Бориса Березовского.

Увлекательный политический триллер помогает понять, из чего

сделаны короли вообще и президент Российской Федерации в

частности. А все совпадения имён, отчеств, мест терактов и

политических технологий следует признать случайными.

Совершенно случайными.

 

 

Юлий Дубов

Меньшее зло

 

Делателям королей, царетворцам — старым и молодым,

триумфаторам и побеждённым, живым и мёртвым, —

посвящается эта книга.

 

«В лагере убивает большая пайка, а не маленькая».

Варлам Шаламов

 

«Моральная сторона американской политики требует от нас

следовать моральному курсу такого мира, где выбирается

меньшее из зол. Это и есть реальный мир, не разделённый на

чёрное и белое. Здесь очень мало моральных абсолютов».

Джордж Буш‑старший

- 3 -

«Грозный счёт покорённым милям

Отчеркнёт пожелтевший ноготь.

Старики управляют миром…

А вот сладить со сном — не могут!»

Александр Галич

 

«И гость какой‑нибудь скажет:

— От шуточек этих зябко,

И автор напрасно думает,

Что сам ему черт не брат!

— Ну что вы, Иван Петрович, —

Ответит ему хозяйка, —

Бояться автору нечего,

Он умер лет сто назад…»

Александр Галич

 

 

 

Происхождение романа

 

Весной 2002 года я сидел у себя в кабинете в ЛогоВАЗе, и тут

мне позвонил Алик Гольдфарб, правозащитник.

— Послушай, — сказал Алик, — ты чем сейчас занят?

Я посмотрел на пухлую папку с документами по продаже

ЛогоВАЗа новым владельцам (тщетная попытка спасти бизнес от

надвигающегося разгрома), вздохнул и честно ответил:

— Да так. Ерундой всякой.

— А не хочешь ли прилететь в Париж на пару ночей? — спросил

Алик. — У меня есть для тебя классный сюжет.

Если кто не знает, то и одна ночь в Париже — сама по себе

классный сюжет. А уж две — это вообще от Шахерезады.

Я полетел.

— Так в чём сюжет? — спросил я у Алика за обедом.

— Простой сюжет, — ответил Алик. — Московские взрывы.

Я удивился.

— Алик, у тебя уже есть писатель про московские взрывы. Вряд

ли имеет смысл создавать на этом поле нездоровую

конкуренцию.

— Да я не про то, — сказал Алик. — Представляешь — фильм.

- 4 -

В роли олигарха, скажем, Олег Меньшиков, а американскую

журналистку играет Николь Кидман.

К тому времени до премьеры «Олигарха» по моему роману

«Большая пайка» оставалось совсем ничего, а о съёмочном

процессе у меня сохранились самые приятные воспоминания. А

как только Алик упомянул Николь Кидман, я сразу

заинтересовался. И даже чуточку позавидовал Олегу

Меньшикову.

— Рассказываю историю, — сказал Алик. — Есть два решения.

Оба плохие. Но одно совсем плохое, а другое тоже плохое, но не

очень. Ты что выберешь?

— Которое не очень плохое.

— Вот. Теперь слушай.

Я выслушал. Задумался. Потом сказал:

— Берусь. Николь Кидман — за тобой.

— Договорились, — согласился Алик.

И я начал писать «Меньшее зло», третий роман цикла. Первым

был «Большая пайка», вторым — «Варяги и ворюги».

P.S. Надобно заметить, что впоследствии эту беседу Алик

вспоминал с трудом, а от знакомства с Николь Кидман и вовсе

открестился. Ну что ж делать.

 

Предисловие

 

Принимая решения, люди могут вести себя рационально. То есть

осмысленно, логично и последовательно. А могут и

нерационально. На то они и живые.

Чтобы отличать рациональное поведение от нерационального,

учёные придумали теорию. В её основе — аксиоматика

рационального выбора. А краеугольный камень аксиоматики —

так называемая аксиома независимости от непричастных

альтернатив.

Грубо говоря, это вот что.

На выбор между конституцией и севрюжиной с хреном никак не

должно влиять, с кем именно — с блондинкой или брюнеткой —

вы намерены провести приближающуюся ночь.

Ныне покойный Андрей Малишевский на одном из своих

семинаров очень доходчиво объяснял, зачем нужна аксиома с

таким неуклюжим имечком и что получается, если ею

пренебречь.

- 5 -

Пришла милая женщина в магазин покупать шляпку. Так

получилось, что в наличии шляпок было всего две — зелёная и

красная. Покупательница их долго примеряла, сравнивала,

вертела в руках, щупала матерьяльчик, крутилась перед

зеркалом, интересовалась ценой, звонила мужу и подругам —

всё как положено. Наконец выбрала красную. Но, когда она уже

достала кошелёк, внезапно заметила, что в тёмном углу, на

стуле, лежит ещё одна шляпка — чёрная.

— А ну‑ка, покажите чёрненькую, — попросила женщина.

Однако чёрная шляпка ей совершенно не подошла. Ни по

фасону, ни по цене.

— Так что, женщина? — спросила терпеливая продавщица. —

Берём красную?

— Нет, нет, — замахала рукой покупательница. — Я передумала.

Беру зелёную.

Продавщица, нимало не удивившись, стала заворачивать

зелёную шляпку, но при этом сказала:

— Даже если бы вам, женщина, чёрная шляпка и подошла, всё

равно ничего не вышло бы. Я вспомнила — чёрная на контроле

лежит, за ней через час зайдут.

— Да ничего, — ответила покупательница. — Она же мне не

подошла. Знаете, я всё‑таки возьму красную.

Что следует из этого примера? Из него следует, что поведением

женщины можно очень легко управлять. Или, как говорят учёные

люди, манипулировать. Надо время от времени показывать

ненужную ей чёрную шляпку, а потом прятать. В результате

женщина будет постоянно метаться от зелёной шляпки к красной

и обратно.

«Бред, — скажут суровые и сильные мужчины. — Вечно эти

учёные придумывают всякую фигню. Кому интересно поведение

вздорной бабы?»

Не спешите, ребята. В памятном 96‑м всему российскому

народу на минутку продемонстрировали чёрную шляпку в лице

генерала Лебедя — он ведь ни при каком раскладе не мог стать

президентом России. Но пока чёрную шляпку не показывали,

народ склонялся к красной шапочке товарища Зюганова. А

стоило показать — тут же переметнулся и проголосовал за

Бориса Николаевича.

Здесь можно винить манипуляторов. А можно — собственную

леность, нежелание учиться и отсутствие интереса к правильным

- 6 -

словам учёных людей.

Когда я писал эту книгу, то всячески старался удалиться от

политических реалий последних лет на максимально безопасное

и беспристрастное расстояние. Даже вставил между

президентом Борисом Николаевичем и президентом Фёдором

Фёдоровичем бессмысленную промежуточную фигуру, которая

ничего не хочет, никому не нравится, всем мешает и исчезает в

тумане. Восточная Группа ни к какой из действовавших или ныне

действующих политических сил отношения не имеет, а её

рукотворная связь с кандымскими головорезами придумана

исключительно для занимательности повествования. Ну и всякие

другие придумки.

Потом я заметил, что меня занесло неизвестно куда, и, чтобы

хоть чуточку вернуться к привычным знакам и символам, вставил

в историю несколько всем известных фамилий. У их

обладателей искренне прошу прощения и понимания.

Так что — не ищите аналогий. События вымышлены, персонажи

придуманы. Да и сама интрига, как сказано, подарена умным

человеком, склонным, однако же, к интриганству и

конспирологии.

И ещё одно. В тексте присутствует некоторое количество

вставных главок, которые я назвал иностранным словом

«интерлюдия». Настоятельно не рекомендую пытаться

использовать их в качестве источника исторических познаний. На

самом деле, весьма вероятно, что все случалось вовсе не так,

как я рассказал. Но, учитывая общую приблизительность

дошедших до нас исторических фактов и их трактовки, вполне

могло происходить и таким образом.

Перехожу к словам благодарности.

Большое спасибо:

— Алику Гольдфарбу — за идею;

— Юре Фельштинскому и группе лондонских товарищей — за

помощь в сборе фактического материала;

— Наташе Геворкян — за пророческие сновидения;

— безымянным людям в погонах — за столь необходимое для

сочинительства свободное время;

— Борису Березовскому и Бадри Патаркацишвили — за очень

многое, в том числе и за то, что они, по традиции, эту книгу

читать не станут;

— моей жене Ольге — за все.

- 7 -

Глава 1

Выход в синем свете

«Расслабленный странник только больше поднимает пыли».

«Дхаммапада»

 

Около восьми вечера под окном у Дженни настойчиво

засигналила машина. Дженни, как и было условлено, вышла на

балкон и увидела внизу чёрную иномарку, около которой стоял

человек в рыжем пальто и широкополой шляпе. Человек махал

ей рукой и улыбался.

— Вот и я! — прокричал он на весь двор. — Вот и я! Спускайся,

а то мы опаздываем. Самые пробки в это время, а ждать нас

никто не будет. Подарки упаковала?

— Я готова, — крикнула в ответ Дженни. — Но у меня сумка не

закрывается. Можешь подняться?

Человек картинно развёл руками, демонстрируя невидимой, но

внимательной аудитории лояльное отношение к женской

беспомощности, и быстрым шагом направился к подъезду.

Войдя в квартиру, человек цепким взглядом окинул Аббаса.

— Так не пойдёт. Быстренько снимайте брюки и туфли. Наденете

мои. Побриться было некогда?

— Я побрился, — обиженно сказал Аббас, — у меня кожа

такая…

— Косметика есть? — человек повернулся к Дженни.

Потом притащил из ванной комнаты кучу тюбиков, быстро

переворошил их, выбрал нужный, подошёл к Аббасу и стал

уверенно наносить на синеватые щеки светлый тон.

— Ладно, — удовлетворённо сказал он наконец. — А

поворотись‑ка, сынку… Годится. Сойдёт для вечернего времени.

Теперь раздевайся.

Подав Аббасу своё пальто и надвинув ему на лоб шляпу, оценил

качество маскарада.

— Вроде нормально. Значит, смотри. Ты понесёшь её сумку. Это

раз. Будете выходить из подъезда, откроешь ей дверь и

пропустишь вперёд. Теперь так. Когда подойдёте к машине, не

вздумай хвататься ни за дверные ручки, ни за багажник,

водитель сам все откроет. И сумку у тебя заберёт. А ты спокойно

иди к правой задней двери и садись. Опять же дверь ни за

собой, ни за ней не закрывай, это работа водителя. Понял? И

- 8 -

следи за шляпой, чтобы не зацепиться за что‑нибудь. Если

свалится, не знаю, что будет. Ты куда смотришь?

— Ботинки, — болезненно морщась, признался Аббас. — Очень

жмут.

— Это потому, что ты пока живой. Покойники обычно на тесную

обувь не жалуются. Теперь слушайте меня оба. Выйдете из

подъезда, ты, — это Дженни, — что‑нибудь рассказывай

погромче. Прогноз погоды, например. Дожди, что ли…

Шквалистый ветер, солнечно без осадков, область низкого

давления куда‑то передвинулась. И так далее. А ты, — это

Аббасу, — молча кивай, но аккуратно, чтобы не слетела шляпа.

Дальше. Вот вы сели в машину. Руки сложите на коленях. Ни в

коем случае ни за что не хватайтесь… Надо бы, конечно, вам

перчатки надеть, да я только по дороге сообразил. А дальше так.

Машина тронется, начинайте считать до четырёхсот, хором или

про себя, только не частите. На счёте «четыреста» можете

перевести дыхание. С этой минуты у вас проблем не будет.

— Подождите, — перебила его Дженни, быстренько разделив

четыреста на шестьдесят и сопоставив результат с полученными

два часа назад инструкциями, — почему четыреста? Туда же

целый час ехать. Даже больше.

— Потому, — вежливо объяснил визитёр и открыл входную

дверь. — Все запомнили? Марш, марш, левой!

Парочка, прочно оккупировавшая единственную лавочку во

дворе, проводила Дженни и её спутника не слишком

характерными для влюблённых внимательными взглядами.

Молодой человек встал и неторопливо направился к ещё не

захлопнутой двери, за которую только что нырнул

придерживающий шляпу Аббас. По дороге молодого человека

перехватил водитель.

— Что угодно? — вежливо осведомился он.

— Хотел вот у господина сигаретку спросить, — так же вежливо

объяснил молодой человек, продолжая стрелять глазами вглубь

автомобиля.

— А он не курит, — сказал водитель, предупредительно доставая

из кармана «Мальборо». — Вот, не желаете ли? Можете две

взять. Девушка, наверное, тоже хочет.

И захлопнул дверь, отгородив Аббаса от профессионально

любопытствующего.

- 9 -

Молодой человек взял сигареты, в знак благодарности изобразил

довольно неискреннюю улыбку, демонстративно посмотрел на

номерной знак машины и вернулся на лавочку.

— Сука, — процедил водитель, срываясь с места, — топтун

чёртов! Значит, сейчас так будем делать. Минут через пять я

тормозну у цветочного магазина. Зайдёте внутрь, типа букетик на

дорожку купить. Там в другом конце зелёная дверь. Прямым

ходом идите в эту дверь и ни на кого не обращайте внимания.

Вас встретят.

Только в магазине Дженни поняла, почему человек,

разговаривавший с ней в Доме приёмов «Инфокара», столь

упорно расспрашивал, как она оденется. На светловолосой

девушке, стоявшей у прилавка, были такие же — и коричневая

куртка, и синие джинсы, и чёрные ботинки на толстой подошве.

Её спутник, в рыжем кашемировом пальто и широкополой

шляпе, уже расплачивался за огромный букет пунцовых роз.

Девушка взглянула на Дженни и чуть заметно улыбнулась.

За зелёной дверью Дженни и Аббаса схватили две пары рук,

втолкнули в белые «Жигули». Машина вырулила на магистраль и

неторопливо влилась в поток.

— Шляпу сними, — посоветовал водитель, не оборачиваясь. —

Не маячь. А то на тебя из всех машин пялятся. Лучше всего —

ложитесь‑ка оба на сиденье. Там коробка с пивом, бросьте на

пол. Удобнее будет. А ты, — это Аббасу, — держи вот. Нажмёшь

кнопочку, начнётся запись. Прямо с этой бумажки зачитаешь.

Через сорок минут Дженни, уже во второй раз за этот день,

вошла в Дом приёмов «Инфокара».

Первый визит произошёл днём. Минут через пятнадцать после

расставания с Марией мобильник. Дженни весело прохрюкал

марш американских кавалеристов.

— Дженни, — с удивительной приветливостью сказала Мария, —

это я. Знаете, потрясающая вещь произошла. Как раз сегодня

можно попасть в салон. Вы где находитесь? Может быть,

встретимся прямо сейчас у нас в клубе, запишите адрес. Я вас

познакомлю с мастером, он сейчас тут. Лучший визажист в

Москве.

Дженни развернула «Хонду» через осевую, вырулила на

набережную и помчалась по названному адресу.

Серый особнячок без вывески, в котором размещался Дом

- 10 -

приёмов «Инфокара», выходил на трамвайную линию глухим

торцом. Справа, в бетонном заборе, находилась чёрная

металлическая дверь с кнопкой звонка. Но позвонить Дженни не

успела, потому что стоило ей приблизиться, как просвиристел

зуммер, дверь сама собой приоткрылась и тут же захлопнулась

за её спиной.

Дженни оказалась во дворе с укрытыми полиэтиленовой плёнкой

клумбами и неработающим фонтаном. Слева, в центре

особняка, находилась дверь красного дерева, к которой вела

очищенная от снега ковровая дорожка. Дверь была

гостеприимно приоткрыта.

Окна в особняке наглухо зашторены, рассеянный свет сочился

из двух напольных светильников в прихожей, где журналистку

встретил мальчик в строгом костюме и белых перчатках, забрал

у неё куртку и исчез по ведущей в подвал лестнице. Вместо него

возник другой, лет сорока, в чёрной форменной одежде со

странной сине‑белой эмблемой над правым нагрудным

карманом — две дуги в квадратной рамке напоминали широко

открытый от изумления глаз.

— Вы можете оставить здесь сумку, — любезно сказал человек,

и стало понятно, что это приказ. — Пройдите, пожалуйста, в

гостиную, вас ждут.

В центре столь же скудно освещённой гостиной красовался

продолговатый розовый диван, вдоль стен разместились кушетки

и маленькие столики с пепельницами, правый угол занимал

белый рояль, рядом возвышался мраморный бюст Вольтера. За

роялем сидел мужчина и, прикрыв глаза, музицировал.

Кажется, Вивальди, сообразила Дженни. Да, Вивальди. От этого

ей, несмотря на царящую в особняке зловещую конспиративную

атмосферу и предстоящий разговор, стало легче.

— Любите музыку, — заметил человек за роялем. — Я тоже,

знаете ли. Консерваторию не кончал, но, спасибо

старикам‑родителям, кое‑что для себя сыграть могу. Впрочем,

ближе к делу.

Он вышел из‑за рояля и указал Дженни место на кушетке.

— Присаживайтесь. Начну с конца. Сейчас в Москву за вашим

подопечным уже летит самолёт. Надеюсь, вы знаете, о чём

говорите, и самолёт летит не зря. В аэропорт вас доставят

отсюда на специально оборудованной машине, из тех, которые

- 11 -

не досматривают. С синими мигалками, спецпропусками,

сопровождением… Так что здесь проблем не будет. Проблема в

другом. Мне доложили, что микрорайон, в котором скрывается

ваш протеже, находится под контролем. Поэтому эвакуировать

вас из квартиры и привезти сюда не совсем просто.

Спецтранспорт к дому подъехать не сможет, это, как вы должны

понимать, исключено. Поэтому делаем так.

Он коротко и чётко изложил Дженни последовательность

действий.

— Запомнили? Есть элемент риска. Единственное, что возможно

в сложившейся ситуации, это максимально подстраховаться. Но

полную гарантию вам дать никто не сможет. Имейте в виду, если

произойдёт худшее, и вас задержат вместе с ним (до того, как вы

снова окажетесь здесь), то мы вас не знаем и никогда не видели.

Понятно?

Всё было понятно. Но худшего не произошло. Белые «Жигули» с

лежащими на заднем сиденье пассажирами подкатили к

особняку с тыла и влетели в мгновенно распахнувшиеся ворота.

Аббас, держа в руках пыточно тесные туфли, босиком

проследовал за Дженни по ковровой дорожке.

Из безлюдной гостиной дверь вела в бар с плазменным экраном

во всю стену и аквариумом, в котором лениво извивался

одинокий электрический скат. На стойке размещалось чучело

крокодила с трубкой во рту и надписью «Крокодил

Крокодилович» на бронзовой табличке.

— Стол накрыт в красном зале, — предупредительно склонился

подошедший официант. — Какой аперитив желаете? Когда за

вами придёт машина, я предупрежу.

Бронированный автомобиль, разбрасывающий вокруг синие

проблески, появился часа через полтора и повёз Дженни и

Аббаса, переобутого в ботинки подходящего размера, в

аэропорт. От усталости и пережитой тревоги Дженни клевала

носом, но подступающий сон рвался в клочья. Спокойное и

неторопливое изящество, с которым инфокаровские люди

спланировали и осуществили операцию, чем‑то напомнило ей

историю про появление в стране Флатландии, населённой

передвигающимися по плоскости двумерными амёбами,

фантастического существа, обладающего непостижимой для

аборигенов возможностью использовать для перемещения

- 12 -

третье измерение. Интересно, как они вытащат из её квартиры

человека, поменявшегося с Аббасом брюками и ботинками?

Она не знала, да и не могла знать, что час назад из

телефона‑автомата на пульт «02» поступил звонок, и голос

Аббаса, записанный на диктофон в белых «Жигулях», зачитал

второе по счёту сообщение. Поскольку телефон‑автомат

находился где‑то в Кузьминках, оперативные группы, ведущие

поиск террориста, были срочно передислоцированы. Так что

дорога из подъезда оказалась свободна.

Хотя, из соображений предосторожности, не мешало бы

несколько часов погодить. Что, собственно говоря, и произошло.

 

 

Глава 2

Зиц‑олигарх

 

«Жил‑был дурак».

Редьярд Киплинг

 

В настоящую силу Аббас вошёл не сразу. И неожиданно

свалившееся на него благополучие какое‑то время воспринимал

с опаской. Хотя и понял мгновенно, что именно этого ему в

жизни не хватало. Бизнес — это ведь что? Это когда ты богатый,

и солидная машина с водителем, и девка‑секретарша с ногами

от шеи, и в любой ресторан можно зайти покушать не потому,

что голодный, а потому что просто захотелось, там встретят с

поклоном, проводят к столику, и два официанта будут крутиться

рядом, ловить каждое слово с трепетом и восторгом.

А если, как совсем недавно у него, денег еле‑еле на жизнь

хватало, за рулём рухляди производства Горьковского

автозавода приходилось сидеть самому, а из ресторанов — по

карману только заведение «Шеш‑беш», и то по большим

праздникам, — это не бизнес. Слезы это. Пусть ты и сам себе

хозяин и ставишь заковыристые подписи на накладных и

платёжках. Хотя и таким смехотворным существованием он был

обязан не своей деловой хватке, а посторонней помощи. Так что,

если по правде, не был он тогда бизнесменом, а всего лишь

работником по найму, но с правом финансовой подписи.

Дело в том, что надёжно защищённое от лихих людей место на

- 13 -

оптовом рынке, где принадлежащая ему фирма ни шатко ни

валко приторговывала стройматериалами, досталось Аббасу

благодаря покровительству Мамеда, с которым он когда‑то

учился в школе. А вот великого отца Мамеда Аббас видел всего

раз, издали.

Что, впрочем, не мешало ему в разных компаниях, которые

собирались в харчевне «Шеш‑беш», таинственно намекать на

тесные связи с Мамедом и его многочисленным семейством.

Реакция окружающих восполняла болезненно ощущаемый

дефицит уважения и почтения.

Невинная похвальба привела к тому, что события,

последовавшие за трагической и таинственной смертью отца

Мамеда — от удара стилетом в сердце в самолёте, летевшем из

Тель‑Авива в Нью‑Йорк, на глазах у десятков пассажиров, — не

удивили никого, если не считать самого Аббаса.

В результате этого трагического события любовно созданное

основателем династии переплетение бизнес‑единиц осталось

без присмотра, и вот тогда‑то Аббасу и позвонил бывший

одноклассник.

— Салям, Мамед, — сказал разбуженный посреди ночи Аббас.

— Я разделяю твоё горе.

— Обращаюсь к тебе, как к брату, Аббас, — донеслось из‑за

океана. — Когда тебе было трудно, я тебе помог. Теперь, в

чёрный час, я прошу тебя о дружеской услуге.

— Что я должен сделать, Мамед?

— Завтра к тебе придёт один человек. Очень умный. Скажет, от

меня. Сделай, о чём он попросит. И дай мне номер твоего

мобильного телефона.

— Ты же знаешь, у меня нет мобильного, Мамед, — признался

Аббас. — Зачем мне мобильный? Я человек маленький.

Наступившее в трубке удивлённое молчание сменилось

короткими гудками. Разговор оборвался.

На следующее утро в торговом павильоне Аббаса появился

лысый и довольно пожилой человек с густыми седыми бровями,

в мятом сером костюме примерно двадцатилетней давности и

никогда не чищенных лакированных туфлях. В руках он держал

тяжёлый полиэтиленовый пакет.

— Вам звонили, — аккуратно прошептал посетитель. — Насчёт

меня.

- 14 -

— А фамилия ваша как? — на всякий случай поинтересовался

Аббас, заинтригованный видом гостя.

— Фамилия? Простая у меня фамилия. На моей фамилии, если

хотите знать, вся Россия держится, — торжественно объявил

посетитель уже нормальным голосом.

— Неужели Иванов? — Аббас недоверчиво взглянул на нос

пришельца и удивился.

— Зачем Иванов? Почему Иванов? Рабинович — моя фамилия.

Могу показать паспорт, если желаете.

За какой‑нибудь час умный Рабинович, подсовывая Аббасу одну

бумажку за другой, превратил его из захудалого торговца

плиткой и краской в полновластного владельца холдинга,

ознакомил со структурой бизнеса и, вручив последний листок из

казавшегося бездонным пакета, произнёс:

— Тут крестиками помечены фамилии, а рядом написано,

сколько с них получать. Отчитываться будете передо мной. Туда,

где не помечено, не лезьте. Если сами объявятся, позвоните

мне. Вам оклад жалованья определён. Две тысячи в месяц из

того, что соберёте. И ещё десять тысяч — на булавки.

— На что?

— На представительские расходы. Будете ходить с разными

людьми в ресторан. В казино играть. Благотворительность,

то‑сё. Вы же теперь на виду — хозяин. Поняли меня? И не

вздумайте экономить. В пределах выделенных лимитов,

естественно. Ещё Мамед просил передать вам мобильный

телефон. Держите. Вам полагается автомобиль. «Мерседес»,

между прочим, «Бенц». Водитель сейчас подгонит. Поняли меня?

Два дня Аббас приходил в себя и пытался освоиться с чуждой

для него ролью магната и олигарха. Начал с того, что прикупил у

приятеля из соседнего павильона костюм от Армани,

тёмно‑синего цвета с благородной полоской, остроносые

ботинки на высоких каблуках, потрясающий галстук с

мерцающими в темноте фиолетовыми кругами и широкополую

твёрдую шляпу. Небрежно бросил на прилавок двести баксов,

гордо отмахнулся от сдачи, прошёл к выходу, уронив через

плечо: «Пусть ко мне в офис принесут».

Вечером, в новом обличье, на «Мерседесе» поехал в

«Националь». Убедившись с удовлетворением, что привлекает

уважительное внимание окружающих, сел за столик, потребовал

- 15 -

шампанского, коньяк и наилучшую еду.

Так началась новая сказочная жизнь.

Однако роз без шипов не бывает.

Через два дня на Аббаса обрушилась лавина публикаций. Не

нашлось ни одной газеты, которая не отметила бы смену хозяина

в осиротевшем бизнесе. Аббас читал, и волосы вставали дыбом.

Из газет он узнал про торговлю оружием, про возможную

причастность к наркобизнесу, про сеть ночных клубов с

доступными девицами и скрытыми видеокамерами, про связи со

всеми мыслимыми преступными группировками.

Но больше всего его напугало, что покойный отец Мамеда не то

по глупости, не то из жадности умудрился каким‑то боком

ввязаться в затеянный чекистским бонзой Корецким разгром

финансовой империи «Инфокара».

Разгром по неизвестным причинам не состоялся, и бедолаге

вслед за Корецким пришлось умереть. Возмездие империи

оказалось настолько жестоким, а главное — дерзким, что

многочисленная семья покойного мгновенно рассредоточилась

по странам и континентам, оставив поле битвы за

торжествующим победителем.

Это объясняло просьбу Мамеда и последующее изменение

социального статуса Аббаса.

Желание немедленно все бросить, обо всём забыть и

раствориться где‑нибудь в далёком космосе было безжалостно

пресечено Рабиновичем.

— Шо вы дёргаетесь? — мягко поинтересовался Рабинович. —

Ну шо вы дёргаетесь? Был старый хозяин — нет старого

хозяина. Вы у его безутешной семьи купили бизнес.

Совершенно, между прочим, чистый бизнес. Как белая лилия.

Как платье невесты. Так и скажете.

— Кому?

— Кто спросит — тому и скажете.

Именно эти слова Аббас произнёс, беседуя с появившейся чуть

позже съёмочной группой НТВ.

— Был старый хозяин — теперь нет старого хозяина, —

проблеял Аббас в камеру. — Я у его безутешной семьи купил

бизнес. Чистый, как слеза. Белый, как лилия. Как платье, так

сказать, невесты.

Пакостная ухмылка, которой Евгений Киселёв сопроводил

- 16 -

вышедший в эфир материал, отнюдь не прибавила Аббасу

уверенности в себе.

А неумолимый Рабинович гнал к нему одного интервьюера за

другим. И постепенно Аббас освоился. Хотя в глубине души

Аббас по‑прежнему оставался напуганным беженцем из

Нагорного Карабаха, видевшим кровь и слышавшим залпы

ракетных установок, в его лице и фигуре обозначилась

солидность, тихий голос обрёл внушительность, суждения —

весомость, незаметно пришло трудное умение не считать деньги

и был разучен набор гладких фраз — про исторические судьбы

России, преимущества рыночной экономики и социальную

ответственность бизнеса.

Хуже всего выходило про бизнес — ну не понимал Аббас в этом

ни бельмеса. А вот про всякую политику получалось просто

хорошо, потому что дурацкое дело — нехитрое. Скажешь

что‑нибудь вроде «судьба России решается на Кавказе» или

«многонациональная Россия не может быть тюрьмой народов»

— записывают, кивают и относятся с уважением. Хотя норовят и

про бизнес спросить, особенно если из «Коммерсанта» или из

противного «Московского комсомольца». Тех журналистов,

которые про бизнес, Аббас откровенно побаивался, хотя

старался виду не подавать.

Однажды подъехала американка — рыжая, худая, длинноногая и

очкастая. С блокнотом, диктофоном и визитной карточкой.

Какая‑то Джейн. Можно просто Дженни.

Аббас сразу понял — эта безобидная, про бизнес спрашивать не

будет. И действительно, бизнесом журналистка не

интересовалась. Вопросов с подковыркой не задавала. Про

благотворительность будто и не слышала. Все только про

политику да про международное положение. Тут уж он

оттянулся. Она ему вопрос в два слова, а он ей ответ минут на

десять. Вроде получилось нормально. Вместо часа отсидела

два, вильнула тощей попкой и испарилась. Только облачко духов

осталось.

Аббас был очень доволен состоявшейся беседой, поэтому

визитную карточку с приписанными от руки телефонами не

выкинул — тем более, что журналистка иностранная.

Оставил визитку на видном месте — пусть посетители знают, с

кем приходится встречаться.

- 17 -

Глава 3

Первая башня

 

«Волк волка не губит, змея змею не ест, а человек человека

погубит».

«Наставление отца к сыну»

 

— В Москву собрался? — спросил водитель, скосив глаз на

выскользнувший из‑под полы обрез.

— В Москву, — кивнул пассажир.

На лице водителя появилась понимающая одобрительная

улыбка.

По экрану полетели финальные титры, фильм закончился. До

вечерних новостей оставалось несколько забитых рекламой

минут.

За проведённые в Москве месяцы у Дженни сложился

постоянный распорядок дня. Просыпалась она рано, завтракала,

одновременно пролистывая интернетовские ленты новостей. От

прочитанного зависели дальнейшие планы, окончательно

определявшиеся по результатам телефонных переговоров с

офисами бывших и действующих политиков, коллегами, просто

осведомлёнными людьми, которых в столице расплодилось

видимо‑невидимо.

— Алло! — говорила Джейн. — Здравствуйте, господин

Карнович. Это Джейн Маккой.

— Real MacCoy? — неизменно шутил политический

обозреватель Карнович. — Кто рано встаёт, тому Бог подаёт. Чем

могу?

— Вы знакомы с последним заявлением господина Явлинского?

Я могу получить ваш комментарий?

— Мы можем вместе выпить кофе, — предлагал Карнович. —

Где обычно. Часов в одиннадцать. Устраивает? Как раз к тому

времени познакомлюсь с заявлением господина Явлинского.

Будет вам комментарий.

Джейн делала пометку в ежедневнике и набирала следующий

номер.

Потом летала по Москве, с блокнотом, диктофоном и ноутбуком

на подержанной «Хонде», заваленной пустыми бутылками

из‑под минеральной воды, мятыми газетами, аудиокассетами,

- 18 -

косметикой и бумажными салфетками. За день успевала

встретиться и поговорить с десятком людей, побывать на

одной‑двух пресс‑конференциях, пообедать наспех и вернуться

домой к блоку вечерних новостей. Потом какое‑то время

уходило на состыковку собранного материала. За этим следовал

финальный звонок в проснувшуюся редакцию. И электрические

импульсы гнали готовый текст за океан.

Она честно отрабатывала любое видимое изменение в

расстановке политических сил, любое сколько‑нибудь заметное

событие, обкладываясь со всех сторон высказываниями

известных и не очень известных людей. Но все чаще

чувствовала, что скользит по поверхности, не проникая в суть

происходящего.

А картинка рисовалась такая.

Кажущаяся централизация власти, последовавшая за

наступившими после Ельцина переменами в Кремле,

насторожила мир и одновременно привела к серьёзному

обострению давно назревавших политических противоречий

внутри страны. Россия, постоянно раскачивающаяся между

двумя равновесными состояниями — тотальным зажимом и

тотальной же анархией, волею Ельцина задержалась где‑то

посередине и там же оставалась. Плата за остановку была

колоссальной, но альтернатива пугала больше.

С уходом Ельцина удерживать перекошенную ситуацию в

равновесии стало некому.

Развернувшаяся мобилизация дополнительных властных

ресурсов, как и следовало ожидать, привела к войне всех со

всеми.

Фактическое превращение представительных органов

государственной власти в юридическое подразделение

кремлёвской администрации, лихой кавалерийский наскок на

средства массовой информации и откровенное манипулирование

региональными выборами превратили идущую ещё с ельцинских

времён схватку под ковром в открытое противостояние.

Пробудившиеся от спячки силовики и сочувствующие с

упорством носорогов подминали под себя один ресурс за другим,

идя напролом и не боясь скандалов. Крупный капитал спешно

перегруппировывал силы, не желая сдавать позиции и бросая в

борьбу за своё кровное миллионы и миллионы долларов.

- 19 -

Страдающий от неизлечимой меньеровой болезни человек,

случайно залетевший в президентское кресло, время от времени

возникал на людях и произносил правильные слова. На встрече

с олигархами говорил, что не допустит превращения России в

полицейское государство. Общественность одобрительно кивала

головами. На совещании с силовиками заявлял о вертикали

власти и верховенстве закона. Общественность снова кивала и

переглядывалась. За всем этим неизбежно следовала серия

наездов на коммерческие структуры, потом возбуждение

нескольких уголовных дел, потом их закрытие. И конфликт

выходил на новый виток.

До определённого времени главным призом в драке был сам

президент, а вернее — возможность выколотить из него

какой‑нибудь очередной указ. Но со временем перманентно

плохое самочувствие привело к обострению инстинкта

самосохранения, и президент из схватки вывалился.

Ельцин со своей знаменитой политикой сдержек и противовесов

тоже в дворцовых турнирах предпочитал не участвовать, но он

более или менее надёжно удерживал беснующихся бульдогов за

ошейники, вышвыривая на свалку слишком надоедливых — то

Коржакова, то Чубайса.

Преемник же, демонстративно отказавшись от любого

вмешательства, запустил механизм естественного отбора, хотя

совсем недавний исторический опыт должен был от этого

предостеречь. Однако же горбачевский эксперимент с

пребыванием над схваткой, приведший к бездарной растрате

беспрецедентного по масштабу политического капитала,

позорному августовскому фарсу и развалу страны, никого

ничему не научил.

Президент начал стремительно утрачивать какое‑либо значение,

все больше превращаясь в формальный атрибут власти,

наподобие пылящейся в Оружейной Палате шапки Мономаха.

Это ещё не беда. Это полбеды. Настоящая беда надвигалась. И

перед лицом новой угрозы упорно не желающий пачкаться

гарант конституции стал ненужной помехой.

Беда пришла с Востока, с первыми лучами солнца, и

олицетворяла её невесть откуда взявшаяся и никак не

оформленная Восточная Группа. Вроде, были в группе какие‑то

губернаторы, а, может, и не были. Может, стоял за ними крупный

- 20 -

олигархический капитал, а может, нет. И идеологию никакую

обнаружить не получалось. Нельзя же, на самом деле, считать

идеологическим проявлением неожиданный выброс статей о

массовом открытии за Уралом старообрядческих храмов с

двоеперстным крещением и т.п., да вялое обострение старого

спора о третьем пути.

Но появился пугающий и понятный лишь посвящённым новый

язык, выплёскивающийся на страницы газет и телеэкраны.

— Что вы можете сказать о Восточной Группе, господин

губернатор? — допытывался дотошный журналист.

— Да ничего не могу сказать, — отвечал губернатор, хитро

поблёскивая глазками. — Придумали неизвестно чего,

подбрасываете нам тут… Полностью поддерживаем политику

нашего дорогого президента. Россия прирастать будет Сибирью.

Это ещё Пётр Первый сказал. И Михаил Ломоносов.

— А как вы относитесь к разногласиям в московской

политической элите?

— Так нету никаких разногласий… Какие могут быть

разногласия, если в стране есть крепкая власть? Никаких не

может быть разногласий. Вы там в Москве с жиру беситесь.

Нахапали денег со всей страны, теперь поделить не можете. А

нам спорить некогда. Нам о России и о народе российском надо

думать. Дух народный хранить. Традиции. Нам чужого не надо,

Россия испокон веков своим умом жила. Даст Бог, все и

наладится, если не обезьянничать и не таскать со всего света

что попало, лишь бы блестело.

— А говорят, господин губернатор, что вы у себя в

администрации устроили этническую чистку, заявили, что на

русской земле могут управлять только русские.

— Кто же вам такую ерунду сказал? Это вы нам

подбрасываете… У меня в администрации все должности

исключительно на конкурсной основе. Открыто и гласно. Чтобы

специалист был — раз, чтобы опыт — два, чтобы местные

проблемы понимал, для чего должен к моменту конкурса

прожить в губернии не менее десяти лет. Это три. А если вы

Бермана имеете в виду, то он по собственному желанию ушёл,

потому что против него уголовное дело. Не знаете, так не

спрашивайте.

— Спасибо, господин губернатор.

- 21 -

— Всего вам доброго.

Поговаривали, что Восточная Группа заключила не так давно

союз с бывшими и настоящими зэками, отбывавшими срок в

некоей Кандымской зоне и даже создавшими на её основе

акционерное общество. Общество вроде бы так и называлось —

«Кандым».

А ещё — что в «Кандым» влиты нешуточные американские

капиталы, чуть ли не пропавшее в гражданскую колчаковское

золото. А также поговаривали про оскалившегося белого волка,

тотем Кандыма.

Губернаторы, дескать, так, фигура прикрытия. На самом деле,

Восточная Группа — это вот кто.

Внезапно обнаружилось, что из‑за Урала прёт монолитная

силища, не приемлющая ни московской спеси, ни питерского

гонора, не признающая первородства Лубянки и состоявшегося

уже раздела национального богатства, ни в грош не ставящая

действующую кремлёвскую власть со всеми её придатками,

открыто заявляющая, что Третьему Риму мир не указка, весело

сорящая мужицкими прибаутками и открыто закатывающая

рукава.

Группа «Любэ» покинула столицу и перебралась за Урал,

собирая на свои концерты невиданную аудиторию и принимая

активное участие в так называемых этнографических

фестивалях с непременными кольчугами, мечами и лисьими

шапками.

«Если в край наш спокойный, — гремел на центральной улице

не до конца утонувшего Ленска тысячеголосый хор ряженых, —

хлынут новые войны проливным пулемётным дождём, по

дорогам знакомым, за любимым нар‑р‑ркомом мы коней боевых

поведём!»

Зауралье начало необъявленный крестовый поход. Вековая

война Византии против Запада, Москвы против

Санкт‑Петербурга превратилась в войну России против Москвы.

Расколотая московская элита, истощённая многомесячной

борьбой, встрепенулась и повернулась навстречу угрозе. Пошли

глухие разговоры о перемирии. О том, что необходим новый

президент, взамен ненужного и бесполезного, признаваемый

обеими сторонами.

Что борьба за нового президента будет очень и очень жёсткой,

- 22 -

предпочитали не говорить, хотя всё это прекрасно понимали. А

ещё понимали, что само по себе на свете ничто не случается.

Поэтому олигархи и примкнувшие винили в появлении Восточной

Группы силовиков, в первую очередь — ФСБ. Тем более, что в

прошлом товарищи чекисты подобные штуки проделывали

виртуозно и с удовольствием.

В свою очередь, несправедливо обвиняемые силовики

подозревали олигархов. Прежде всего потому, что из всех

мыслимых гипотез эта была самой невероятной. Так или иначе,

но бороться придётся совместно, внимательно приглядывая друг

за дружкой. Уж больно от этих, с востока, попахивает махровой

пугачёвщиной да ещё растопыренным немецким пауком в

русской упаковке.

Реклама закончилась. На экране появился циферблат с бегущей

секундной стрелкой, потом взволнованное лицо диктора.

— Чрезвычайное происшествие в Москве. Час назад в Центре

международной торговли произошёл сильнейший взрыв, в

результате которого офисное здание оказалось полностью

разрушенным и ещё два соседних дома получили значительные

повреждения. С места событий наш специальный

корреспондент.

За спиной чумазого корреспондента с микрофоном — сплошная

стена пламени, на фоне которой бегали фигурки с носилками.

— Немногочисленные свидетели утверждают, — корреспондент

пытался перекричать сирены пожарных машин, — что взрыв

произошёл немедленно после того, как микроавтобус‑такси

протаранил стеклянную дверь здания…

Не сводя глаз с экрана, Джейн нащупала разрывающийся от

звонка мобильный телефон и нажала кнопку. Она не сразу

поняла, кто говорит, и только через несколько секунд с трудом

вспомнила странного бизнесмена с восточным именем, у

которого пару месяцев назад брала интервью.

 

Глава 4

Террорист номер один

«Есть люди, испытывающие такое удовольствие постоянно

жаловаться и хныкать, что для того, чтобы не лишиться его,

кажется, готовы искать несчастий».

Педро Кальдерон

- 23 -

Приехал Аббас очень скоро. Джейн едва узнала его.

Аббас полностью утратил облик лощёного бизнесмена, неохотно

цедившего слова и со снисходительным презрением

скользившего взглядом по её груди. Только дорогой полосатый

костюм напоминал об олигархическом величии.

Аббас был смертельно бледен, и правая рука, в которой он

сжимал сигарету, мелко дрожала.

— Клянусь матерью, — говорил Аббас, — клянусь матерью — я

этого не делал! Меня подставили! Они это сделали специально,

чтобы было на кого свалить! Они знают, что я знаю… Никогда не

допустят, клянусь матерью, чтобы я рассказал, как всё было! Я

ещё позавчера почувствовал… Приехал в ресторан покушать, с

человеком поговорить — он меня у входа встретил, а потом,

когда за стол сели, говорит: за тобой хвост, две машины, белые

«девятки». Я сначала не поверил — кому я нужен? У меня вся

жизнь на виду. А когда вышел, смотрю — стоят, одна напротив,

вторая из‑за угла выглядывает. Сел в машину, охране говорю —

за мной хвост. А они мне — нету, говорят, нету хвоста. Утром из

дома выхожу — опять стоят. Я понял — охране верить нельзя.

Никому нельзя. Вах! — он обхватил голову руками и начал

раскачиваться на стуле, впав в совершеннейшее отчаяние. —

Пропал, совсем пропал…

— Я ничего не понимаю, — Дженни, сперва заинтригованная,

начала раздражаться. — За вами следят бандиты? Конкуренты?

Вам надо в милицию…

Аббас горько улыбнулся.

— В милицию? Я не дойду до милиции. А если дойду, то меня

прямо там убьют. У тебя телевизор есть? Интернет есть?

Посмотри, что передают.

— Там взрыв какой‑то. В Центре международной торговли.

— Вот. Это я взорвал.

— Вы нездоровы. Может быть — врача?

— Дура! — взорвался Аббас. — Ты сама больная! Включи

телевизор, я тебе говорю! Интернет включи! Не понимаешь, да?

Я тебе говорю русским языком — я взорвал! Мне на трубку

позвонили, когда я в ресторане кушал. Говорят, Аббас, твою

фотографию по телевизору показывают. Я через кухню ушёл,

тебе из автомата звонил, потом на трамвае ехал. Дрожал всю

дорогу, как пёс, боялся, что сейчас узнают. Или эти догонят, на

- 24 -

«Жигулях». А ты говоришь — я больной…

Дженни взмахнула пультом. Первый канал передавал траурную

музыку на фоне приспущенного российского триколора. То же и

на втором. По московскому каналу шёл очередной репортаж с

Краснопресненской набережной. Офисного здания видно не

было, сквозь огромное облако пыли можно было разглядеть, как

горит стоящая рядом гостиница. На мгновение мелькнула

выдвигающаяся пожарная лестница, мимо телекамеры бегом

потащили носилки. Потом в эфир вышла студия.

— В Управлении внутренних дел по Москве, — читал текст

диктор, — сообщают, что, по имеющейся оперативной

информации, террористический акт в Центре международной

торговли совершён организованной преступной группой.

Личности преступников устанавливаются. Есть основания

полагать, что к взрыву на Краснопресненской причастен

известный московский предприниматель Аббас Гусейнов.

Приняты необходимые меры к его задержанию. В городе введён

оперативный план «Сирена‑2». Всех, кому известно настоящее

местопребывание Аббаса Гусейнова, просят позвонить по

телефонам горячей линии, которые вы сейчас видите на своих

экранах.

Дженни оторвалась от появившейся на экране фотографии

Аббаса и неверяще посмотрела на гостя. Тот сидел, закрыв лицо

руками, сквозь пальцы просачивалась солёная влага.

— Я не бандит, — пробубнил он. — Не бандит… Меня в

Нагорном Карабахе убивали, потому что азербайджанец. В

Москве били за то, что чёрный. Теперь из меня убийцу делают,

преступника. А я крови боюсь, честное слово! Что ты на меня

смотришь? Возьми телефон, позвони, скажи, что террориста

поймала! Звони! Пусть приедут! Только знай — у тебя на руках

невинная кровь будет. Они меня никуда не довезут, пристрелят

по дороге, как собаку, потом скажут — убежать хотел,

сопротивление оказал, милицию побил… Аллах! Зачем я

согласился, зачем я Мамеда послушал? Зачем?

Конечно, надо было позвонить в милицию. Но страха перед

гостем Дженни не чувствовала. Ощущение же, что к ней в руки

свалилась первосортная сенсация, становилось всё сильнее.

Кстати, почему именно к ней пришёл насмерть перепуганный

человек?

- 25 -

— Мне некуда идти, — сказал Аббас, будто угадав её мысли. —

Все про меня все знают. Где живу — знают. С кем сплю — знают.

С кем встречаюсь — тоже. Про тебя никто не знает. Поэтому

пришёл. И ещё: ты — американская журналистка. Если ты про

все напишешь, тебе поверят. Я тебе документы дам. У меня

документы есть. Клянусь, не вру!

— Я буду записывать. Можно?

— Можно. Слушай. Был один человек, очень уважаемый, мой

земляк…

— Почему был?

— Он умер. Его убили. За что, почему — сейчас неважно.

Просто были враги, они и убили. А у него серьёзный бизнес —

здесь, там, в разных местах. Так получилось, что за этим

бизнесом стало некому смотреть. Мне тогда его сын позвонил,

мой друг, Мамед, говорит — помоги, как брата прошу. Я сначала

не понял. А назавтра ко мне от него человек пришёл.

— Как фамилия человека? Который пришёл.

— Рабинович. Такой старый… Он мне сказал, что теперь я буду

самым главным. Я бумаги подписал. Понимаешь… Я бедный

человек, небогатый. У меня маленькое дело есть, совсем денег

мало даёт. Сегодня даёт, завтра не даёт. А тут он мне сказал —

ты для вида будешь главным, пока Мамед не приедет. И

зарплата у тебя будет. Две штуки. За эту зарплату ты раз в

месяц должен с людей деньги собирать и отдавать мне.

— А почему он сам не стал главным, вместо вашего друга?

— Я тоже спросил. Он говорит — фамилия, говорит, у меня

такая, из анекдотов, Рабинович. Люди скажут — несолидно,

смеяться будут. А ты — земляк Мамеда, тебя будут уважать. Я

подумал и согласился. Стал с людьми встречаться, кушать с

ними в ресторанах, меня по телевизору показывали, в газетах

писали. Рабинович мне сказал, что так положено. Раз в месяц

деньги собирал, зарплату из них брал, остальное Рабиновичу

отвозил.

— Много отвозили?

— Триста тысяч. Триста пятьдесят. Как получалось. А Рабинович

мне бумагу дал. Список. Там те, с кого надо было собирать,

крестиками помечены. А к другим, которые без крестиков, он мне

велел не ходить. Ай! — Аббас застонал, будто от зубной боли. —

«У вас не было преимущества перед нами, вкусите же наказание

- 26 -

за то, что приобрели», — сказано в Коране. Машину дал,

«Мерседес», белую. Если бы я только знал, я бы в жизни не сел

в эту машину! Я бы себя зарезал, жизнью клянусь! Зачем взял

машину, зачем взял деньги?

— Скажите, — поинтересовалась Дженни, — а почему надо

было ему возить триста тысяч? Это какие‑то плохие деньги?

Наркотики? Проституция?

— Нет. Не наркотики. Магазин в аренду сдаёт, ему аренду

платят. Землю в аренду сдаёт, ему платят. Людям помогает,

вопросы решает — тоже платят. Проституция — это да,

немножко было. Ночной клуб, то‑сё… А так — совсем чистый

бизнес. Как слеза ребёнка. Как платье невесты.

— А дальше что было?

А дальше было вот что.

В один нехороший день Аббасу позвонил человек из списка,

крестиком не меченый. Не допускающим возражений голосом

назначил встречу на Сретенке.

— Первый Народный банк знаешь? — спросил. — Завтра в час

стой у входа, я к тебе подойду.

Аббас, как и было велено, отрапортовался Рабиновичу.

Рабинович подумал и велел на встречу сходить.

Я, сказал он, тебе самому не разрешал на них выходить, но если

они звонят, то это совсем другое дело. Кто такие они, зачем они,

не сказал.

— Такой человек, — рассказывал дальше Аббас, — такой

высокий, в костюме ходит, в коричневом. Я с ним несколько раз

встречался, всё время на улице. Я стою, жду, а он подходит. То

справа, то слева, то сзади. Никогда спереди не подходил. На

машине приезжал, на автобусе, пешком приходил — убей, не

знаю. Я стою, вот его нет, а вот уже раз — и есть. Глаза у него

такие… Как тебе передать? Как будто он только проснулся и

ничего не понимает, что кругом происходит. Моргает так, будто в

себя приходит.

При очередной встрече сонный человек сделал Аббасу деловое

предложение. Он хотел бы заняться перевозкой пассажиров,

свои таксомоторы завести. Дело прибыльное, и по стартовым

деньгам вопрос вполне решаемый. Одна только проблема. У его

фирмы нет лицензии. А у Аббаса есть. И ежели он Аббасу

поможет с деньгами, а Аббас возьмёт на себя эти машины, то

- 27 -

получится хороший бизнес, а прибыль можно будет делить

пополам.

— Я взял, — продолжал Аббас. — Там ещё проблема была, мне

машины держать негде, он сказал, что я должен гараж

арендовать. Я так и сделал. На учёт поставил, водителей нанял,

каких он сказал, оклад им положил приличный. Вот.

— Что — вот?

— Эта машина, — Аббас вдруг заговорил шёпотом, — машина,

которая сегодня в дом въехала, — та машина, которую я купил.

И водитель в ней тот, кого я нанял. Понимаешь? Поэтому так

получается, что это всё я устроил. Понимаешь?

 

Глава 5

Призрак второй башни

 

«Неминуемый конец предстоит смертным».

Тит Лукреций Кар

 

— Нет, нет, — сказала Дженни. — Нельзя. Вам здесь нельзя

оставаться…

— Почему? — удивился Аббас.

— Понимаете, я американская журналистка. Я — иностранка.

Если станет известно, что вы здесь, меня вышлют из России. И

потом — у меня бывают люди, это неудобно.

— Жених?

Дженни пожала плечами. Жених был, в Америке, да сплыл.

После помолвки поехал по делам в Россию, все забыл, женился

на другой, влип в какую‑то денежную историю, деньги, как

водится, пропали, и он вместе с ними. А люди приходят. Курьеры

— из DHL, из разных редакций. Только не хватало, чтобы кто‑то

из них столкнулся носом к носу с человеком, подозреваемым в

организации террористического акта.

Но выгнать его на улицу никак невозможно, хотя рассказанная

история совершенно абсурдна.

Предположим, что родственники убитого магната, владевшего

при жизни многомиллионным бизнесом, решили перебросить

бизнес на подставное лицо и выбрали в качестве такового

мелкого торговца строительными материалами Аббаса

Гусейнова. Американскому редактору достаточно прочесть одну

- 28 -

эту фразу — и ей придётся искать другую работу.

Предположим, что значительная часть упомянутого бизнеса

находилась под колпаком у спецслужб, которые олицетворял

загадочный человек в коричневом костюме и с сонными глазами.

Человек‑невидимка в коричневом, неизвестно откуда приходит,

неизвестно куда уходит. И вот он заставляет ничего не

подозревающего Аббаса Гусейнова купить машину и нанять

водителя. Потом эта машина неведомо зачем начиняется

тротилом, врезается в Хаммеровский центр и превращает его в

груду мусора. А Аббаса Гусейнова преследуют какие‑то белые

автомобили, которые он замечает, но его служба безопасности,

что любопытно, в упор не видит.

Логично было бы предположить, что ночной посетитель страдает

манией преследования, развившейся на почве неумеренного

употребления горячительных напитков в обществе доступных

красавиц.

Но загульные и весёлые пьяницы не взрывают зданий в центре

Москвы, их не объявляют в розыск, их фотографии не

демонстрируют по всем телеканалам.

Всё‑таки, может, ему обратиться к врачу?

Пока Дженни размышляла, Аббас что‑то бормотал, обхватив

руками голову.

«Сказано — порядочные женщины благоговейны, сохраняют

тайное», — разобрала Дженни, и ей стало неловко.

— Я придумала, — обратилась она к Аббасу. — Я отвезу вас в

одно место. Только мне надо позвонить по телефону и

договориться. Это очень хорошее место. Спокойное. Вы там

переночуете, а завтра вечером я приеду, и мы ещё поговорим.

— Какое место? — спросил Аббас, подняв налитые кровью

глаза.

— Это гольф‑клуб. Я вас туда отвезу, устрою в коттедже, а

завтра вечером приеду.

— В коттедже? В каком коттедже? Где?

— Недалеко. Красивое место… Сейчас, сейчас, — Дженни

вытряхнула на стол сумочку, схватила записную книжку и прочла.

— Это называется Нахабино.

— У тебя карта есть? Покажи.

Дженни развернула потёртую на сгибах карту. Аббас посмотрел и

злобно швырнул карту на пол.

- 29 -

— Дура, да? Совсем дура, да? Что такое «Сирена‑2» никогда не

слышала? Сейчас все выезды из города перекрыты. Машины

потрошат. Ну довезёшь ты меня до кольцевой… А там что?

Давай, короче, так. Я остаюсь здесь.

— Нет!

— Да! — Аббас дёрнул рванувшуюся к двери Дженни, с ковбойки

полетели пуговицы, развернул и надёжно ухватил правой рукой

за перемычку между чашечками бюстгальтера. — Здесь остаюсь!

Придут к тебе, скажешь, что занята, не можешь сейчас. Скажешь

— мужчина у тебя. На себя посмотри — зачем ты мне нужна? Я

тебя не трону! Завтра вечером, в это самое время встану и уйду.

— Почему завтра? Почему не сейчас? Почему завтра можно, а

сейчас нельзя?

— Потому, — Аббас отпустил Дженни и снова сел в кресло. —

Потому что завтра ты сама меня не отпустишь. Хоть тебе

миллион долларов дай, ты меня завтра не отпустишь.

— Почему?

— Потому что завтра меня опять по телевизору покажут. Потому

что завтра ещё один дом упадёт. Мне тот человек на четыре

машины денег дал. Я четырёх водителей нанял. Четыре

машины. Четыре водителя. А дом один. Завтра будет второй,

обязательно завтра будет, потому что больше времени нет.

 

Глава 6

Контакт

 

«Никогда не придерживай людей за пуговицу или руку, чтобы они

тебя выслушали».

Филипп Честерфильд

 

Странная логика, руководившая Аббасом, была Дженни не очень

понятна, но другого выхода не просматривалось. И она

принялась звонить в «Инфокар».

Добраться же до «Инфокара» оказалось удивительно трудно.

Единственный обнаруженный в справочнике телефон был

намертво замкнут на автоответчик. В течение дня Дженни раз

шесть наговаривала одно и то же сообщение, но ответа не

дождалась. Интересно, чёрт возьми, если это коммерческая

фирма, то как она ведёт бизнес? И что это за бизнес, если туда

- 30 -

нельзя дозвониться?

Все устроил всеведущий Карнович, к которому Дженни

бросилась за помощью. Узнав, что журналистке нужно связаться

с Платоном, он удивлённо поднял брови.

— Странные у вас какие‑то пожелания, — сказал Карнович. —

Ну, бизнес, ну, политика, это я ещё понимаю… Но зачем вам это

бандитское гнездо? Предположим, вы про них напишете. Будете

хвалить, весь мир рассмешите и свою репутацию испортите. А

если напишете правду, то проломят голову в подъезде и глазом

не моргнут. Это ещё в лучшем случае…

— Не надо сгущать краски, Карнович, — рассмеялась Дженни. —

Я ведь не вчера в Россию приехала. Он всё‑таки доктор наук,

учёный, интеллектуал.

— Печально известный профессор Мориарти, — наставительно

произнёс Карнович, — тоже был учёным и большим

интеллектуалом. Одно другому не мешает.

— Вам повезло, — сообщил он, перезвонив Дженни через сорок

минут. — Где находится ресторан «Ностальжи» — знаете? К часу

дня подъезжайте, я буду у бара.

В заведении на Чистых Прудах Дженни приходилось бывать и

раньше. По вечерам ресторан был полон, и войти мог не всякий

даже из имеющих клубную карточку.

В «Ностальжи» Дженни привлекал странный замес Европы и

азиатской России — великолепная кухня и безукоризненное

обслуживание мирно уживались с гремящим оркестром,

глушившим любые попытки поговорить, а милые антикварные

безделушки красовались на фоне тёмно‑красных стен,

вызывающих в памяти интерьеры бутлегерских притонов времён

Великой депрессии. Днём посетителей было немного, и помост

для оркестра, рядом с которым по вечерам отбивал чечётку

седой старик, одетый под французского матроса, пустовал.

Карнович, сидевший у барной стойки со стаканом виски, поманил

Дженни.

— Видите столик у окна? Там, где сидит парочка? Я вас сейчас

познакомлю и уведу мужчину минут на двадцать. Полагаю, у вас

будет время задать все вопросы. Имейте в виду — клиентка

тяжёлая.

— В каком смысле?

— В таком смысле, что она — из самых доверенных людей в

- 31 -

«Инфокаре», и не случайно. Была в своё время любовницей

интересующего вас персонажа. Может, и сейчас осталась. Не

знаю, так что врать не буду. Вообще‑то через его постель

пол‑Москвы прошло. Но с ними со всеми он просто спал, а с ней

ещё и про дела говорит. Так что это очень интимная связь, на

пустом месте подобные отношения не возникают. Я с ней один

раз беседовал, часа полтора, хотел уточнить кое‑какие детали

относительно выборов Ельцина в девяносто шестом. Вместо

этого выслушал лекцию о выращивании георгинов.

— Она любит цветы?

— Ну уж точно не георгины. Это способ поиздеваться над

навязчивым собеседником. Я слышал, что она последнее время

здорово прикладывается… — Карнович пошевелил пальцами у

горла. — Но вы на это особо не рассчитывайте, в «Инфокар»

вообще болтунов не берут, а на таком уровне это просто

исключено. Ну что, пошли знакомиться?

С любительницей георгинов сидел актёр, фильм с участием

которого Дженни как‑то видела по телевизору и тогда ещё

подумала, что он идеально подходит для роли Фигаро. Но в этом

фильме он был ещё совсем мальчишкой, от которого сейчас

сохранились только живые карие глаза и разлетающиеся

длинные волосы над бледным лбом, перечёркнутым двумя

глубокими морщинами.

Карнович раскатисто хохотал, разводил руками, рассказал

старый и несмешной анекдот, потом по‑приятельски обнял

актёра и увёл к бару, оставив женщин наедине.

Спутница актёра достала из сумочки пудреницу, покрутила в

руках, положила на стол и потянулась к сигаретам.

— Надеюсь, вас дым не побеспокоит? — безразлично

осведомилась она. — Все собираюсь бросить курить, но не

получается. А вы не курите?

— Сейчас нет, — ответила Дженни, лихорадочно обдумывая

начало разговора. — Раньше курила, в университете.

— А вы какой университет заканчивали?

— Беркли. Калифорния. А вы?

— Вы хорошо говорите по‑русски, почти без акцента, —

заметила собеседница, проигнорировав вопрос. — Давно живёте

в Москве?

— Недавно. Но у меня был жених, в его семье говорили

- 32 -

по‑русски.

Женщина рассеянно кивнула. Наступило молчание. Наконец

Дженни решилась.

— Я знаю, что вас зовут Мария. И что вы работаете в

«Инфокаре». У меня есть просьба. Мне очень нужно связаться с

Платоном Михайловичем. Это очень важно. Исключительно.

— Платона Михайловича сейчас нет в Москве, — равнодушно

ответила Мария. — Ещё некоторое время не будет, он в

длительной поездке.

— На Кавказе?

— У меня нет такой информации. Его просто нет в Москве. Вы

можете оставить свой телефон. Когда он вернётся, я ему

передам, что вы хотели бы переговорить. А какое у вас дело? Он

обязательно спросит. Интервью?

— Нет, — Дженни подбирала слова. — Понимаете, очень

срочное дело, оно не может ждать. Я могу вам рассказать, но

сначала вы мне ответьте. У вас есть надёжная связь с Платоном

Михайловичем?

— То есть?

— Вы прекрасно понимаете, о чём речь. Чтобы можно было

говорить на любую тему.

— Такой связи не существует в природе, — сообщила Мария. —

Тем более в России. Тем более сейчас, когда все ищут

террористов. Мы разговариваем по обычным телефонам. У нас

секретов нет, и скрывать нам нечего. Если вы хотите мне что‑то

сообщить, сообщайте, а то сейчас наши кавалеры вернутся.

— С Платоном Михайловичем хочет встретиться один человек.

Для него это вопрос жизни и смерти, поверьте, я не

преувеличиваю. Скажите, вам знакомо имя — Корецкий?

— Знаете, у меня вообще‑то неважная память. На имена

особенно. Интересная, кстати, особенность психики. Вот запахи

запоминаю прекрасно. У меня есть подруга. Я могу точно

воспроизвести все моменты, когда она меняла духи. У неё это

всегда почему‑то совпадало с очередной переменой в личной

жизни, так что я всех её любовников ассоциирую с

определёнными ароматами. Скажем, мужчина под кодовым

именем «Принцесса де Бурбон»… Смешно, не правда ли?…

Или…

Дженни поняла, что в этот раз будет прочитана лекция о

- 33 -

парфюмерии.

— Подождите, — сказала она. — Подождите. Мне Карнович

успел рассказать про георгины. Про духи не надо. Давайте

сделаем так. Я сейчас немного поговорю, вовсе не с вами, а

просто глядя в окно. А через два часа вы мне позвоните. Вот

номер моего мобильного телефона. И я буду готова

разговаривать про духи или про что угодно. Если не позвоните,

значит — не позвоните.

Мария неопределённо пожала плечами и отвернулась к окну.

Дженни начала говорить.

— Некоторое время назад у вашей фирмы «Инфокар» были

серьёзные проблемы со спецслужбами. Тогда про это писали во

всех газетах. Итак, был человек, его фамилия — Корецкий…

— Вы знаете, я что‑то ничего не понимаю, — перебила её

Мария. — Кстати, я совсем забыла, мне нужно позвонить, а

записная книжка осталась в машине. Не хотите выйти со мной

на минутку?

Бывшая любовница и нынешнее доверенное лицо олигарха

передвигалась по Москве на обшарпанных красных «Жигулях», в

которых на переднем сиденье находились двое и с увлечением

слушали Вилли Токарева, гремевшего на весь бульвар из

открытого окна машины.

Мария нагнулась и что‑то негромко сказала. Сидевший справа,

бритый наголо, неторопливо вылез из автомобиля, уступил

Марии своё место. Потом открыл заднюю дверь, сделал Дженни

приглашающий жест и забрался следом за ней.

— Сумочку водителю передайте, — приказал он. — А сами

коленочками на сиденье и ручки вперёд протяните. Быстренько,

быстренько. Порядок, — доложил он переднему сиденью,

завершив обыск, — чистая. У тебя, — это водителю, — как?

Нормально? Марь Андревна, едем куда или что?

— Сумку верните, — распорядилась Мария. — Дженни, вы на

меня не обижайтесь, я просто очень нервничаю, когда слышу

такие слова. Про всякие службы и так далее. Совершенно

теряюсь. Пойдёмте обратно. Я сигареты на столе забыла. Да и

мужчины ждут.

— Интересная у вас фирма, — иронично сказала Дженни, когда

они снова оказались за столом и Мария закурила очередную

сигарету. — Меня Карнович предупреждал. А я считала, что он

- 34 -

все выдумал.

— К фирме, — сообщила Мария, — все это никакого отношения

не имеет. Просто у меня нервная система плохая. Свои

тараканы… Вот дадут отпуск, поеду в Крым. Знаете, посидеть

вечером у моря… Помните, как у Бродского? «Я сижу в своём

саду, горит светильник…» Как там дальше?… «Вместо слабых

мира этого и сильных — лишь согласное гуденье насекомых…»

— Я могу говорить дальше?

— Как угодно.

— Корецкий. Он курировал все фирмы группы «Даймокх». Он с

вами серьёзно воевал. У вас многих убили — про это тоже

писали в газетах. Я некоторые фамилии помню. Господин

Кирсанов, господин Цейтлин…

— Не надо, прошу вас. Поверьте, это очень больная тема. Если

не хотите, чтобы я прямо сейчас разревелась, перестаньте

немедленно.

— Потом погиб Корецкий. Хозяина «Даймокх» зарезали прямо в

самолёте. Вы про это слышали?

— Нет, знаете ли. Ужасные истории какие‑то. Я этого не люблю.

— А я про это больше и не буду. Семья погибшего решила

передать свой бизнес одному человеку, на время, пока все не

уляжется. И передали. Но этот бизнес — он очень специальный.

Там часть действительно принадлежит семье, а всё остальное

только за ней числится, а на самом деле контролируется

Корецким.

— Вы сказали, что он погиб. Я что‑то совсем запуталась.

— Да, погиб. Не Корецким, конечно, а спецслужбами, как он

тогда организовал, в самом начале.

— Я всё равно ничего не понимаю, но вы говорите. Говорите…

Нарастающее раздражение боролось с невольным

восхищением. Дженни пригубила вино и продолжила.

— Фамилия человека, которому передали бизнес, — Аббас

Гусейнов. Тот самый Гусейнов, которого сейчас обвиняют во

взрывах в Москве. На самом деле он ничего не взрывал. У него

есть доказательства, что взрывы организованы людьми,

контролирующими вторую половину этого бизнеса. Он готов

передать документы тому, кто обеспечит ему защиту. Если

Платону Михайловичу интересно…

— А вот и наши кавалеры, — перебила её Мария. — Что‑то вы

- 35 -

долго, господа. Мне уже уезжать пора. Знаете, Дженни, у меня

совершенно никакой памяти нет. Но я вам обязательно позвоню

и скажу телефон этого салона. Хотите, могу даже вас записать?

На сегодня или на завтра.

 

Глава 7

Конструирование стимула

 

«Жизнь поистине непрочна,

поэтому, оставив сети наук,

следует размышлять о том, что истинно».

«Упанишады»

Между собой губернаторы называли его Воробушком. Кто сказал

первым, вспомнить невозможно, но прижилось мгновенно.

Потому что, как и многие прозвища, даваемые русским

человеком, слово это оказалось исключительно точным. В него

вошли и резко контрастирующая с чиновной сановностью

субтильность, и порхающая суетливость, и общая

растрёпанность оперения, свидетельствующая о длительном

пребывании под дождём и ветром. Ещё это слово вместило в

себя некий этнический намёк, слегка скрашенный

уменьшительным суффиксом, потому что наличие чуждой крови

лишь угадывалось, но не подтверждалось объективно. Следует

отметить также бросающуюся в глаза застольную

неадекватность, выражающуюся в стремлении недопить,

недолить и всячески увильнуть. Воробушек — он и есть

воробушек.

Тут не обойтись без объяснения. Дело в том, что, невзирая на

заслуженно приобретённую в академические времена

докторскую степень, Платон‑Воробушек считал, что к бизнесу

приспособлен существенно лучше, чем к науке. Он рассказывал,

что в старое время выпитый вечером бокал сухого весьма

отрицательно сказывался на производительности умственного

труда в течение двух или даже трёх последующих суток. А при

переходе в бизнес ежедневно употребляемая бутылка вина на

результаты не влияла. Напротив, финансовые головоломки и

неизбежные в борьбе с государством и конкурентами интриги

придумывались и реализовывались с невероятной лёгкостью.

Вторжение Платона в большую политику, помимо естественной

потребности в приумножении и защите капитала, объяснялось

- 36 -

им ещё одним личным наблюдением — в этой области он

чувствовал себя вполне комфортно и после выпитой бутылки

водки. Поэтому считал, что, занявшись политикой, наконец себя

нашёл. Было это на самом деле так, или окружающие его

деятели просто пили больше, не важно. Ведь факт существенно

важнее своего объяснения.

Однако если человек, выпив бутылку водки, в состоянии

генерировать и осмысленно обсуждать политические

конструкции, это ещё не означает, что после двух бутылок он

сможет функционировать хоть как‑то.

Регулярно устраиваемые Платоном губернаторские тусовки

обходились ему дороговато и в буквальном, и в переносном

смысле.

Политические проблемы губернаторы обсуждали с ленивой

неохотой, зато водку глушили с сибирским азартом, зорко следя,

чтобы гостеприимный хозяин не слишком отставал.

Ларри губернаторскими посиделками на первых порах не

интересовался. Он как‑то заехал в клуб часа в два ночи и

увидел, что Платона отпаивают водой с нашатырём. Всех

разогнал, втащил друга в спальню на второй этаж, раздел,

плюхнул в ванну с водой и сел рядом на стуле.

Сперва Платон был бледен с отдачей в синеву, потом начал

отходить, лицо порозовело.

— Иж‑жвини, — сказал он всё ещё заплетающимся языком, —

иж‑жвини… Я сегодня что‑то утомился… П‑позвони в

колокольчик, пусть к‑квас принесут, если остался. Квасу

х‑хочешь?

— Ты с кем пьёшь? — ласково спросил Ларри, не трогаясь с

места. — Они же приучены вёдрами квасить. Победителем

соцсоревнования решил стать? Вряд ли получится. Посмотри в

зеркало — на кого похож… С такой рожей только в переходе

спать. Зачем тебе понадобилась эта обкомовская шайка?

— Это не шайка, — простонал Платон, ощупывая голову. — Это,

если хочешь знать, новая политическая сила.

— Вылезай! — скомандовал Ларри. — Вылезай немедленно и

иди проспись! Завтра в Швейцарию полетишь на недельку, пусть

за тобой наш любимый банкир Штойер присмотрит, а то

засиделся он в офисе. Горный воздух, то‑сё… Тут один, тоже из

Швейцарии, власть менял, и довольно успешно. Недели хватит?

- 37 -

Платон послушно выбрался из ванны и побрёл в спальню,

волоча за собой полотенце. На паркете оставались мокрые

следы.

— Мы знаешь почему сегодня пили? — спросил он,

останавливаясь у кровати. — Я название придумал. «Восточная

Группа». Скажи — здорово?

Ларри промолчал. Комментировать столь великий повод

назюзюкаться до полного изумления он считал излишним.

— Ты понимаешь вообще, что происходит? — не отставал

Платон. — Нет, ты скажи, ты понимаешь?

— У меня знакомый в советское время в лотерею десять тысяч

выиграл, — сказал Ларри. — Так он каждый вечер в ресторан

ходил ужинать. Шашлык кушал, вино пил, коньяк… Утром шёл в

сберкассу, двадцать пять рублей снимал. Вечером в ресторан

шёл. Назавтра опять — сначала в сберкассу, потом в ресторан.

У него посчитано было, что больше чем на год хватит.

— Ну и что?

— А то, что через восемь месяцев его кондрашка хватила. Не

насовсем, но сильно. Он потом ещё лет пять прожил и все

жалел, что не успел программу до конца выполнить. Тебе что,

нынешний президент так сильно надоел, что ты из‑за него готов

последнее здоровье загубить?

— Он мне не может надоесть, — честно признался Платон. —

Потому что его нету. Это он делает вид, что он есть. А его нету.

Его ведь дед назначил, потому что больше некого было. Дескать,

пусть посидит месяца три, а там найдём подходящего. А он уже

второй год руками водит. Валится же все к чёртовой матери!

Чтобы бабки по карманам распихивать, самое подходящее

время. Только оно кончается, и все это начинают потихоньку

понимать. А не знают, как сделать. А я знаю.

— А он уйдёт?

— Да он спит и видит, чтобы свалить. Не бывает президентов с

меньеровой болезнью. Он на людях покажется один раз, так его

потом неделю откачивают.

— Ну и кого ты вместо него ставить собираешься? Кого‑то из

этих пузатых?

Платон наконец забрался под одеяло, жадно выпил бокал

ледяного кваса.

— Я давно собирался с тобой поговорить. Как у нас вообще?

- 38 -

— Ты про что?

— Про бизнес.

— Нормально. Хорошо даже. А что?

— Я хочу, чтобы ты подключился. А бизнес поручи кому‑нибудь.

Два месяца. Максимум три. Ну четыре.

Ларри пожал плечами.

— Слушай, я же тебе не мешаю. Хочешь козни крутить — крути.

Хочешь с этими рожами водку пить — пей. Только ни один из них

президентом не станет. На что угодно готов спорить.

— Объясни — почему.

— Потому, что они не идиоты. Прекрасно понимают, зачем ты их

обхаживаешь. И очень внимательно следят, с кем ты лишнюю

минуту проговоришь. Как только на одного из них ставку

сделаешь, они его тут же хором топить начнут.

— Вот! — Платон рывком сел в постели. — Точно! Ларри, давай

подключайся! Ты все понимаешь. Буквально четыре месяца.

Крайний срок — пять. И всё! Объясняю суть…

— Суть потом объяснишь. Ты скажи сначала, почему к тебе

Григорий Павлович зачастил?

Именно отец‑основатель «Инфокара» и заместитель директора

Завода, которого и многочисленные заводские дилеры, и главари

кормившихся вокруг Завода бандитских группировок почтительно

и единодушно именовали Папой Гришей, отдавая заслуженную

дань стратегическому гению и масштабу личности, в своё время

организовал хорошо продуманный и беспощадный наезд на

«Инфокар», вознамерившись подобрать его под себя. Победа

была уже близка, но Ларри выкрутился и нанёс мощный

ответный удар, после чего доля Папы Гриши в «Инфокаре»

съёжилась до неприличной величины.

С тех самых пор для Папы Гриши началась чёрная полоса

невезения. Хотя формально все свои позиции на Заводе он

сохранил, но от принятия решений был отодвинут.

— Он у тебя в этой губернаторской компании? — вкрадчиво

спросил Ларри. — Да? Я что‑то не пойму, кто из вас двоих

больший дурак… Он или ты? А может — я? Что ты смеёшься?

— А я не смеюсь. Я радуюсь. Больше скажу — он в этой, как ты

говоришь, компании скоро будет за главного.

Ларри поднял глаза к потолку, пошевелил пальцами.

— Ты хочешь сказать… Они друг дружку вперёд не выпустят. А

- 39 -

он для них чужой, на нём все согласятся. Хорошо, что

предупредил. Так это ты его собрался президентом делать?

— Да нет же, — Платон махнул рукой. — За кого ты меня

принимаешь? Лютый же враг… Самое главное, Ларри

Георгиевич, что я понятия не имею, кто будет президентом. Это

во‑первых. А во‑вторых — это совершенно неважно.

— Что неважно?

— Неважно, кто конкретно будет президентом.

— Я закурю? — спросил Ларри, придвигая к себе пепельницу. —

Очень курить хочется. Час с тобой вожусь…

— Кури, чёрт с тобой. А я тебе сейчас все расскажу. Сейчас

сколько? Ого! Полчетвёртого! Слушай, позвони — пусть принесут

вина! Того, что тебе из Грузии прислали. И дай бумагу и ручку.

Придётся рисовать.

Платон изобразил корявый круг во весь лист и поставил за его

границей крестик.

— Смотри. Круг — это элита. На самом деле таких кругов пять

или шесть, потому что разных элит у нас до фига. Но существа

вопроса это не меняет. Крест — нынешний президент. Он за

кругом, потому что ни к одной элите не относится, даже к той, из

которой вышел. Поэтому, кстати, они и передрались. Рано или

поздно они консолидируются, сперва внутри, а потом и между

собой и выкинут его к чёртовой матери. Но, во‑первых, это

может не знаю сколько тянуться, а, во‑вторых, — с нынешним я

не вмешивался только потому, что думал, будто это на месяц, на

два. Ну на три. А теперь ждать, пока они нам подсунут

неизвестно что, но уже насовсем, я точно не собираюсь. Значит?

Процесс надо: а — ускорить и бэ — оседлать.

— Пока я вижу, что процесс тебя оседлал, — проворчал Ларри,

разливая вино. — Жуть на что похож…

Платон пропустил сказанное мимо ушей. Он рисовал за

пределами круга странную загогулину. Ларри, присмотревшись,

разглядел переплетение линий, напоминающее и свастику, и

пятиконечную звезду.

— Вот эта штука, — сказал Платон, — которую я сейчас строю,

она тоже в элиту не помещается. Она внесистемна. В этом весь

фокус. Она должна резко ускорить процесс. Эта штука должна

так перепугать наших идиотов, что они бегом побегут

объединяться. И начнут внутри себя искать противовес.

- 40 -

Поскольку ни одного серьёзного человека, который мог бы

сегодня встать и сказать: «Иду в президенты», не видно, они

будут создавать такого человека. Знаешь, Ларри, мне

совершенно наплевать, как его зовут. Важна не конкретная

личность. Скорее всего, это будет просто робот. Важна

программа, которую в него заложат. Так вот. У них руки связаны

— они вынуждены учитывать интересы внутри элит и отношения

между элитами. А у меня руки совершенно свободны. В

пустышку, которая с сегодняшнего дня называется «Восточной

Группой», я могу впихивать любую страшилку, абсолютно любую.

Впихну туда «анархия — мать порядка», элита побежит в одну

сторону. Впихну «все поделить» — побежит в другую. Про то, что

у Восточной Группы нет самостоятельных политических амбиций,

знаю только я. Теперь ещё и ты. А больше никто. Ведь наши как

устроены? Им сказать — хотите, чтобы президентом был

Сидоров, так сразу взвоют — почему не Петров?! А если

сообразят, что теперь этот вопрос решают мои отмороженные

губеры, сразу окажутся договороспособными и очень

покладистыми. Им нужно такую перспективку нарисовать, чтобы

зашевелились и стали реально договариваться.

Ларри задумался.

— Не слишком ли ты мудришь? — спросил он после паузы. —

Что‑то слишком сложно. Ты же сам говорил, что если по

телевизору двадцать четыре часа в день лошадиную задницу

показывать, через месяц её президентом и выберут.

— Одно другому не противоречит, — заметил Платон.

Краткосрочный прилив энергии подходил к концу, он зевал во

весь рот и морщился. — Совершенно не противоречит. Просто

нам с тобой (Ларри зафиксировал, что местоимение «я» уже

заменено на «мы», хотя прямого согласия ещё не поступало)

этого никто не даст сделать. Понятно? Я хочу, чтобы они

показывали ту лошадиную задницу, на которой все согласятся. И

я уж точно не буду никому говорить, как эту самую задницу

должны звать по имени‑отчеству. Я хочу — одним ударом —

сделать так, чтобы они наконец сообразили, что под ними горит,

и чтобы у этой задницы были наперёд заданные характеристики.

— Чтобы выбрали меньшее зло?

— Точно. Вот именно. Чтобы выбрали меньшее зло. Другого они

всё равно ничего не умеют. Что смотришь?

- 41 -

— Я думаю.

— О чём?

— Хитришь. Ты ведь не просто так все это затеваешь. Когда про

лошадиную задницу с наперёд заданными характеристиками

говоришь, у тебя перед глазами не задница, а конкретный

человек. С которого ты эти характеристики срисовываешь. Скажи

честно — это не Папа Гриша?

— Нет, конечно. Честное слово.

— А кто тогда?

Наступило молчание. Ларри понял, что ответа не будет. Он уже

бесшумно пробирался к двери, когда Платон снова заговорил

угасающим голосом:

— Послушай… Тут я ещё про одну штуку думаю последнее

время… Скажи… Мы с Ахметом совсем разошлись?

— По бизнесу — да. Он звонит иногда.

— Можешь его найти?

— Наверно. А зачем он тебе?

— Да тут есть одна идея… Хочу своим губерам небольшую

подпорочку соорудить. Может пригодиться. Найди его — пусть

заедет.

Ларри остановился.

— Ты с ума сошёл. Про то, что он с нами работал, каждая

собака знает. Решил засветиться? Сообразят, что ты за

верёвочки дёргаешь, могут и стрельнуть. С них станется.

— Волков бояться — в лес не ходить, — донеслось из темноты.

— И потом — тут другое. Хочу к ним кого‑нибудь солидного

прислонить, настоящую страшилку. Мне бы с Ахметом

посоветоваться…

Что‑то булькнуло, хрюкнуло. Зазвучавший храп был

жалобно‑измученным. Ларри постоял ещё несколько секунд и

аккуратно закрыл за собой дверь.

 

Глава 8

Запуск

 

«Оскорбивший незнакомцев зовётся разбойником, оскорбивший

друзей приравнивается почти что к самоубийце».

Петроний Арбитр

 

- 42 -

Победа «Инфокара» была настолько очевидной, что её даже и

не обсуждали. Неминуемый и всеми ожидаемый крах,

блистательно трансформированный Ларри в установление

полного контроля над Заводом, спутал все карты на игорном

столе российского бизнеса. Империя уверенно заняла одно из

первых мест в рейтинговой таблице.

Первыми это почувствовали девочки из секретариата.

Разношёрстная толпа звонящих и приходящих была мгновенно и

беспощадно просеяна вновь созданной службой протокола.

Забредающим по привычке на огонёк, помнящим годы

безденежья, первых больших денег и потерь, дорога в

центральный офис и клуб была заказана раз и навсегда. В

течение суток сменились все телефоны, и лишь по одному

номеру, навечно связанному с автоответчиком, звучал

жизнерадостный женский голос:

— Вы дозвонились в центральный офис фирмы «Инфокар».

Оставьте сообщение после звукового сигнала. Спасибо.

Оставленные сообщения поступали в службу безопасности,

анализировавшую их с целью выявления возможных угроз, а

больше ими никто не интересовался.

Как и раньше, Платон львиную часть времени проводил в клубе,

но эпизодически возникал и в центральном офисе на

Метростроевской. Создавая вокруг себя искривление

пространства, влетал в кабинет, требовал чаю с мёдом и

лимоном, а ещё — соединить его немедленно с десятком

человек, всё равно в какой последовательности, что‑то кричал

по телефону за двойной дверью. Но чаще просто сидел в

кабинете, рисуя круги и загогулины, в зелёном свете настольной

лампы, под портретами Сергея Терьяна, Виктора Сысоева,

Марка Цейтлина и Мусы Тариева.

Портреты погибших друзей, по указанию Ларри, были

первоначально развешаны в старой переговорной. Когда Ларри

обнаружил их исчезновение, то никак не прореагировал, только

застыл на долю секунды, разглядывая голую стену, заглянул в

пустой кабинет Платона, кивнул и вышел, ни с кем не

попрощавшись.

Ларри и Платон никогда не обсуждали трагическую цепь

событий, логично и неизбежно приведших к потере товарищей —

одного за другим. Эта тема была — табу. Безжалостный

- 43 -

механизм, сколь случайным ни выглядел бы процесс его запуска,

сам отсеивал ненужное или вредное. И единственное, что было

в силах управляющих этим механизмом людей, —

минимизировать потери. Что же делать, если даже в самом что

ни на есть минимальном варианте потери выглядят таким

печальным образом. С этим ничего нельзя поделать. И Ларри не

просто был уверен, он точно знал, что и Платон думает именно

так.

Перемещение портретов в платоновский кабинет, как решил

Ларри, свидетельствовало о том, что у него на глазах происходит

запуск чего‑то нового, о чём Ларри не то чтобы не догадывается

— догадывается, конечно, и всё понимает, — но о чём с ним, до

ночной беседы в клубе, не было сказано ни одного слова. Каким

бы ни было это новое, оно требовало, по‑видимому, чтобы

между Платоном и недавним прошлым была выстроена прочная

стена. И по эту сторону стены Ларри места нет, слишком много

очень непростых, хотя и бесспорных решений принято именно

им, очень уж яркий след тянется из вчерашнего дня, когда

победа была такой невозможной, а разгром мог наступить

каждую минуту. Конечно же, надо обрубить этот след, в большую

— самую большую! — политику не идут с подобным багажом.

Само по себе это ничего не означает. Это просто та же самая

беспощадная логика, которая привела к гибели ребят. Для Ларри

эта логика была совершенно естественной, он жил по её

законам и именно поэтому особо не тревожился. Тем более, что

эта логика никак не может разрушить их союз, она сама является

его порождением и не способна существовать вне этого союза.

Ну надо было повесить на Ларри всех собак. Надо — значит

надо. Тем более, что в принципиальном плане это ничего не

меняет. В одиночку на баррикады, тем более политические, не

ходят, там в одиночку делать нечего, как опять же показал тот

самый ночной разговор трёхмесячной давности. Нужны прочные

тылы. Деньги нужны, большие деньги. А деньги — вот они.

Опять же, между политикой и бизнесом, если серьёзно

рассуждать, нет большой разницы. Немножко другое покупаешь,

немножко другое продаёшь. Покупаешь дёшево, продаёшь

чуточку дороже. Надо просто иметь хорошую позицию для

торговли. Всё это уже было и хорошо знакомо. Тем более, что

намеченный Платоном план действий выглядел вполне разумно

- 44 -

и даже привлекательно.

Конечно, то, что не счёл нужным предварительно переговорить,

— нехорошо.

 

Глава 9

Четыре — три — два — один — ноль

 

«Они нуждаются, обладая богатством, а это самый тяжкий вид

нищеты».

Сенека

 

Мало того, что опять водка на столе, так ещё и телевизор на

полную громкость транслирует яростный рёв трибун.

— Нет, ты посмотри, посмотри! Что он делает! Из такого

положения и не забить… Идиот! Они все — идиоты! Кретины!

Ещё орут, что надо футбол развивать. Ничего не надо развивать.

Бессмысленно. Этих всех надо к стенке ставить и расстреливать

мячом по очереди. Начиная с тренера. Согласен?

Ларри посмотрел на часы и зевнул. Футболом он не

интересовался.

— Ты меня вызвал, чтобы рассказать, — напомнил он. —

Оторвись от чёртова ящика, я тебя прошу… У меня самолёт

через два часа.

— А ты куда летишь? Ах да… Это важно. Слушай, а ты не

можешь на день перенести? Тут такие дела…

— Какие дела, если ты футбол смотришь? Я из‑за тебя

переговоры отменил! Будешь рассказывать? Или отложим, пока

вернусь?

— Нет, нет, погоди. Значит так. Я приехал. Представляешь? Вот

так стол стоит. По одну сторону олигархи сидят. По другую —

эти, в штатских мундирах. Я сел.

— По какую сторону?

— Да брось ты! Сначала Батя входит. Представляешь, он мне

улыбнулся. Представляешь? Вот так, — Платон злобно

нахмурился и растянул губы до ушей. — Чтоб ему девочки так

улыбались. Сел прямо напротив. Тут появляется Валентиныч.

Валентиныч был внедрён «Инфокаром» в Кремль, когда Платон

ещё вынашивал планы подобрать под себя «Газпром». Из этой

затеи ничего не получилось, но засланный казачок вцепился в

- 45 -

отведённый ему кабинет мёртвой хваткой и стремительно попёр

вверх по служебной лестнице, добравшись в итоге до кресла

начальника канцелярии. Возможность единолично решать, какой

документ идёт в работу, а какой придерживается до лучших

времён, очень быстро сделала его политическим тяжеловесом.

— Третьим входит такой странный, в майке и с бородой.

Лохматый. Они и говорят…

— Они — это кто?

— Батя. Это, говорит, Еремей Иванович… Фамилию, черт,

записал где‑то… В машине, наверное, оставил. Да это и

неважно. Одно имечко чего стоит — Еремей Иванович… Он

будет координатором проекта, и вопрос этот уже согласован. А

вводную, говорит, сейчас скажет Валентиныч. И так его за плечо

приобнял, понимаешь? А Валентиныч ему улыбается, как

родному.

— Иди ты!

— Честное слово! Ну просто полное единение народов! И эти, в

штатском, тоже улыбаются. И мы улыбаемся. Я чуть не

прослезился…

— А дальше?

— Дальше Валентиныч. Ну он ничего нового не сказал.

Подтвердил, что к середине декабря вопрос должен быть решён

окончательно, сказал, что кандидатура согласована…

— Кто?

— Погоди. Ой, смотри — штрафной! Ну!… Ну!… Так… Я же

говорил, что придурки! На чём я остановился?

— Кандидатура согласована…

— Ага. И даёт слово этому, в майке. Тот вообще ахинею понёс, я

такое последний раз в Академии наук слышал. Сто лет назад.

Про центры влияния, про электоральные потенциалы… Полный

бред! Минут на сорок. Я смотрю — Ватутин уже спит, остальные

тоже заскучали. А эти — в штатском — сидят, как орлы, глаза

горят. Слушают. Впитывают. Потом он заткнулся. Встаёт Батя и

говорит — спасибо, значит, Еремею Ивановичу за его

содержательное выступление и давайте определим линию

поведения в свете его научного анализа. Так и сказал.

— Так всё‑таки кандидатура — кто?

— Да погоди! Оказалось, этот лохматый Америку открыл. Он с

помощью своих электоральных потенциалов обнаружил, что

- 46 -

Россия состоит из семи частей. Жириновский, правда, про это

уже пятый год орёт на всех углах, насчёт семи

генерал‑губернаторств, но это, понятное дело, не в счёт.

Выделяем каждому олигарху по генерал‑губернаторству, он там

отвечает за материальное обеспечение избирательной кампании

и весь пиар, и поехали… Штатские оказывают посильное

содействие. Понятно?

— Нет. А тебе понятно?

— Мне понятно. Нам достался Северный Кавказ. Лично

отвечаем, чтобы за будущего президента голосовали правильно.

— Северный Кавказ? Не так плохо, кстати. А Березовскому?

— Что‑то в Восточной Сибири. Или вся Восточная Сибирь. Там

по карте я смотрел — Якутск, Мирный, Ленек. Восточная Сибирь,

короче. Меншиков в Березове.

— Это хорошо. Там много работы. Пусть поработает. А Центр?

Платон неожиданно замолчал и вроде растерялся.

— Чёрт, интересно… Знаешь, совершенно не помню, кому

достался Центр. Ватутин на Волге. Этот — металлист — на

Урале. А Центр… Знаешь, там такой скандал получился…

Непросто, понимаешь, заключать конвенцию. Пока все орали, я

как‑то упустил, кто на Москве остаётся. Просто не до этого

было. Потому что только угомонились, как Валентиныч объявил

кандидатуру. Выпить хочешь?

По всем платоновским расчётам, Ларри должен был тут же

задать очевидный вопрос. Но он только помрачнел и молча

уставился в телевизор.

— Что‑то мне вся эта история подозрительна, — сказал Ларри

наконец. — Я по‑другому все представлял. Так получается, что

рулим процессом не мы. Про Батю даже и говорить не буду. Ты

Валентинычу полностью доверяешь?

— Не полностью, — ответил Платон, хитро сверкая глазами. —

Я в этой истории вообще никому не доверяю. Кроме тебя. А что?

— А то, что я не понимаю, как мы будем контролировать

ситуацию.

— А мы её и не собираемся контролировать. Потому что это не

нужно. Все уже случилось.

Ларри вопросительно посмотрел на Платона.

— Сюрприз приготовил?

— Ещё какой! Они решили выставить Федора Фёдоровича.

- 47 -

— Кого?! — Ларри даже покраснел от неожиданности.

— Стал плохо слышать? Ты понимаешь, что к Новому году мы

будем жить в совершенно новой стране? Понимаешь?

— А он кто?

— То есть как? Федор Фёдорович! Ты что?

— Я понимаю, что Федор Фёдорович. У меня хорошая память.

Ларри прикрыл глаза и задумался. Федор Фёдорович, он же Эф

Эф, впервые возник ещё в академические времена на одной из

конференций, где надзирал за связями с иностранными

учёными. Потом пару раз посодействовал в разных щекотливых

ситуациях. После августа девяносто первого, когда его попёрли

из органов, пришёл в «Инфокар», возглавив глубоко

законспирированную аналитическую службу. Хороший работник,

эффективный. Предусмотрительный даже. Когда чудом

уцелевший после покушения Платон скрывался за границей и

начался конфликт с Заводом, Эф Эф из «Инфокара» уволился.

Небывалый падеж среди принимающих решения оставлял его с

Ларри один на один, а этого Федору Фёдоровичу, похоже, сильно

не хотелось. Но уволился он красиво. Не просто принёс

заявление, а сплёл целую гуманитарную историю. Надо, дескать,

простить предателя, пересмотреть правила игры, все такое…

Конечно, Ларри его отпустил, оценив попутно изящество игры.

— У меня хорошая память, — подтвердил Ларри. — Но я ещё

понимаю, что он пенсионер. Отставной полковник. Вроде бы все.

— Ты про это… С завтрашнего дня он — первый заместитель

министра внутренних дел. Уже подписано, только в газетах ещё

не было. А через пару‑тройку недель будет министром. И так

далее. Мы в нашем регионе должны начать разворачиваться в

первых числах октября. Вот через несколько дней после этого он

уже станет премьером.

— Почему после? Почему не до? Куда мы там будем

разворачиваться?

— Я просто плохо сказал. Начинать подготовку. Тусовать

местное начальство. Теперь понимаешь?

— Интересно… Очень интересно…

— Интересно? Это просто класс!! Мне даже не верится… В себя

придти не могу… У меня такое ощущение — странное

какое‑то… Знаешь… Я просто… — Платон взлохматил волосы,

и на лице его появилась блуждающая улыбка: — Я просто,

- 48 -

наверное, счастлив. Да! Я счастлив!

— Это хорошо. Знаешь что? Я всё‑таки слетаю на денёк, потом

сразу займёмся. Как ты?

— Давай! — Платон схватился за запотевший графин. — Выпьем

по рюмке — и лети.

— Погоди‑ка, — сказал Ларри, когда они выпили по рюмке за

победу. — Подозрительна мне всё‑таки эта история. Почему ты

сказал, что это они его решили выставить? Не ты ли подсказал?

— Ты что! — запротестовал Платон, но чуть горячее, чем

требовалось.

Ларри посмотрел вопросительно. О том, что принимаемые

решения должны хотя бы обсуждаться, говорено было раз сто и

всё без толку. Он подумал и решил сменить тему.

— А ты ведь, наверное, ему уже позвонил? В клуб пригласил

поужинать, посидеть?

— Кому?

— Федору Фёдоровичу.

— С ума сошёл? Знаешь, как его сейчас пасут? Ему только

моего звонка не хватало…

— Молодец. Тут по‑другому надо. Мне сейчас в голову

пришло… Ты не в курсе насчёт его семейного положения?

— Чьего?

— Федора Фёдоровича.

— Нет. А почему спрашиваешь?

— Он пока ещё у нас был, крутил с Ленкой. Вроде бы по

серьёзному. Я их даже один раз практически застукал. А потом,

когда он с нами расплевался, она тоже уволилась. И что‑то я

припоминаю — вроде мне охрана говорила, что когда она

заявление принесла, они его машину видели. Если она его

захомутала, очень даже может интересно получиться…

— Вполне могла окрутить, — согласился Платон. — Она девочка

активная.

— Это тебе виднее. Скажи Марии — пусть наведёт мостик,

только поаккуратнее.

В самолёте Ларри вспомнил, что вопрос, кому отдали Центр, так

и остался без ответа. Ну да ладно. Потом выясним.

 

Глава 10

Сон олигарха

- 49 -

«Таков порок, присущий нашей природе: вещи невидимые,

скрытые и непознанные порождают в нас и большую веру, и

сильнейший страх».

Юлий Цезарь

 

Дурацкий сон неожиданно приснился Платону в самолёте, по

дороге на Северный Кавказ, где ему надлежало проторить

дорогу будущему президенту России. Вообще ему сны редко

снились. Что такое сны, он не понимал. Того, что не понимал, он

не любил и даже побаивался. И если кто‑нибудь пытался

поделиться с ним увиденным ночью, Платон мог среагировать

странно.

Как‑то ещё не расстрелянный Петька Кирсанов, ударившийся в

православие, позвонил Платону во время Великого Поста и

пожаловался:

— Представляешь, Тоша, вот пощусь, так каждую ночь свиные

рёбрышки снятся.

— Это у тебя, Петька, возрастное, — пакостно произнёс

раздражённый Платон. — Я слышал, что молодым обычно

женские ножки видятся.

Кирсанов обиделся и бросил трубку.

А вот теперь Платону приснилась совершеннейшая глупость.

Вроде бы про хоккей, хотя и не совсем. Глупость эта была

совсем идиотской, потому что хоккей Платон терпеть не мог,

предпочитая футбол.

Стадион не походил ни на какие другие стадионы — круглый и

всего с одними воротами, мимо которых с головокружительной

скоростью проносились игроки в разноцветных клоунских

костюмах, красных с белым и жёлтых с голубым. Роль шайбы

исполнял огромный зелёный шар, время от времени взлетавший

вверх и медленно опускавшийся. Когда шар неудачно задевали

клюшкой и он начинал перемещаться за пределы поля, его

перехватывал один из четырёх перламутровых с черным

Арлекинов и мощным ударом отправлял обратно.

Такой же перламутрово‑чёрный лоскутный костюм был и на

Платоне. Но по полю Платон не бегал, а стоял на невысоком

мраморном кубе в нише, вырубленной в окружавшей лёд

гладкой серой стене. Стена была высокой, и трибуны

находились, судя по всему, над ней, потому что рёв тысячной

- 50 -

толпы доносился сверху. Коньки елозили по мрамору, и, чтобы

не упасть, Платону приходилось упираться ладонями в боковые

стенки ниши.

Иногда на поле происходила свалка, клоуны падали друг на

друга и смешно молотили клюшками воздух. В этом случае

Арлекины мгновенно собирались в воротах и терпеливо ждали,

когда разноцветные игроки поднимутся на ноги и снова атакуют

лениво покачивающийся на льду шар.

Странным было и то, что ни один из игроков не делал попытки

направить шар в ворота. Похоже, единственная цель этого

непонятного действа состояла в том, чтобы, отобрав шар у

соперников, как можно дольше сохранять его при себе.

После особо сильного удара клюшкой шар резко взмыл в воздух

и завис недалеко от Платона, на уровне лица. Платон увидел,

как повернулись в его сторону клоуны, раззявив в недоумении

размалёванные рты, а за их спиной мгновенно

сгруппировавшиеся Арлекины метнули в пустые ворота невесть

откуда взявшуюся шайбу. Над воротами загорелась лампочка,

прозвучала сирена. Трибуны взвыли.

Но тут внимание Платона отвлёк шар, медленно вращавшийся

перед глазами и менявший окраску. Шар розовел, желтел,

слабое красное свечение изнутри вдруг становилось невыносимо

ярким. На поверхности стали проступать изумрудные с черным

по краям пятна, потом они вытянулись и принялись

закручиваться в скользящие по поверхности шара спирали,

из‑за чего шар будто бы покрылся радужной плёнкой, потом

раздулся и лопнул с мелодичным звоном хрустальной висюльки.

Занятый шаром, Платон не сразу заметил, как ледяное поле с

цветными фигурками клоунов начало съёживаться, уменьшаясь

в размерах. Мраморный куб превратился в вытягивающуюся

вверх колонну. Ниша, в стенки которой можно было упираться

руками, исчезла вместе с орущей толпой зрителей и лоскутными

силуэтами Арлекинов. Чёрное ночное небо с безжалостно

горящими звёздами становилось всё ближе, пронизывающий

ветер свистел в ушах.

В космической пустоте Платон стоял на узком мраморном

столбе, подножие которого терялось далеко внизу.

Держаться было не за что. Коньки скользили.

 

- 51 -

Глава 11

Путь наверх

 

«Какого вы мнения о семейной жизни вообще?

Её можно сравнить с молоком…

Но молоко скоро киснет».

Иван Тургенев

 

Изменения, которые произошли в жизни Ленки, можно было

сравнить только с глубинным сдвигом земных пород,

вздымающим к небу не существовавшие доселе горные пики.

История начала неспешно раскручиваться в доинфокаровские

времена, на ленинградской школе молодых учёных. Тогда,

испугавшись непонятной, а потому опасной тяги к Серёжке

Терьяну, Ленка в соответствии со старинным рецептом решила

вышибить клин клином.

Это было тем более легко, потому что он, другой клин, был

рядышком, в сером костюмчике гэдээровского производства,

молчаливо сидел напротив за банкетным столом и поглядывал

на пьянеющего на глазах Терьяна с сочувствием и пониманием.

Когда заиграла музыка, увёл Ленку из‑за стола под песню про

надежду, земной компас, потом покружил в танго, а когда запел

Хампердинк, всё уже было понятно.

— Пойдём, — сказала Ленка, нервничая из‑за того, что

напившийся Серёжка может устроить безобразную сцену. —

Уведи меня. Пойдём к тебе. Только прямо сейчас.

— Лучше не вместе, — осторожно ответил серокостюмный

партнёр. — Вот ключ от моего номера. А я буду минут через

десять.

Ленке бросилась в глаза стерильная чистота люкса. Ровным

счётом ничто не говорило о том, что здесь десять дней кто‑то

живёт, — после весёлого бардака в оргкомитетском номере, с

постоянно сохнущими в ванной простынями, пустыми бутылками

и полными пепельницами, после Сережкиной комнаты с

разбросанными повсюду рубашками, носками, спичечными

коробками и пачками «Дымка» Ленка оказалась в пустынном

царстве совершенного и невозмутимого порядка, где не было ни

пылинки, ни бумажки, ни единой вмятины или лишней складки на

безукоризненно заправленной широкой кровати. Девственно

- 52 -

чистый блокнот лежал точно по центру журнального столика

рядом с идеально заточенным карандашом. Даже в ванной, куда

она заскочила, чтобы хоть слегка привести себя в порядок,

отсутствовали малейшие признаки обитаемости — ни зубной

щётки, ни бритвы, ни каких‑либо иных мужских туалетных

принадлежностей.

Может, из‑за Серёжки или по каким другим причинам, но в

постели новый знакомец скорее удивил, чем порадовал.

Любовью он занимался настолько хладнокровно и отстраненно,

что у Ленки возникло ощущение, будто он одновременно

перемножает несколько многозначных чисел, уделяя основное

внимание этому. Стало даже обидно. И появилось дерзкое

желание раскрутить холодную лягушку, вырвать хоть что‑то

похожее на эмоцию.

На это ушло несколько часов, но лягушка оказалась на редкость

неподатливой. Каждый раз он с неторопливой методичностью

доводил Ленку до финальной судороги, выжидал несколько

секунд, переводил дыхание, вставал и уходил в ванную. Шумела

вода, потом в ванной гас свет, он возвращался, ложился рядом и

вежливо обнимал Ленку за плечо.

— Я когда к тебе в номер пришла, — сказала Ленка, — сначала

решила, что здесь никто не живёт.

— Правда?

— Правда. Так все чисто. Никаких следов человеческого

существования.

— А теперь понимаешь, что я здесь живу?

— Не‑а. Тебя тут нет. Я есть, а тебя нет. Как будто ты в воздухе

висишь и ни с чем не соприкасаешься. Как привидение.

— Интересно. Любопытное наблюдение. Тебя ведь Леной зовут?

— Да. А тебя как‑то… Тит Титыч? Пётр Петрович?

— Федор Фёдорович. Но лучше просто по имени.

— Федор Фёдорович, — повторила Ленка, пробуя имя на вкус. —

Неудобно. И Федя — тоже неудобно. Я тебя буду называть —

Теодор. Очень благородно звучит.

— Возможно. Но мне не нравится.

— В пустыне есть змея, — неожиданно сообщила Ленка. — Эфа

песчаная. Длинная, ядовитая и с красивыми узорами. Ты ведь из

Конторы? Я тебя буду называть Эф Эф. Или просто Эф. Это

тоже эфа, но мужского рода.

- 53 -

Вот так и познакомились.

Второй раз они встретились, когда у Платона возникли, а потом,

при бескорыстном соучастии Федора Фёдоровича, рассосались

проблемы с выездом за границу, в Италию.

Дня через четыре после того, как он улетел, к Ленке подошёл

Ларри и попросил:

— Послушай… Тут такое дело. Возьми пару дней за свой счёт,

слетай в Питер. Помнишь, на школе был такой — Федор

Фёдорович? Надо ему от меня пакетик передать. Небольшой

подарок. Знак внимания.

Запутанную книгу человеческих взаимоотношений Ларри читал с

листа и не напрягаясь. И это многим было понятно.

Использование Ленки в качестве почтальона означало, что к

небольшому знаку внимания прилагается ещё и живой привет —

с высокой грудью, длинными ногами и незаконченной

романтической прелюдией.

Пара дней превратилась в неделю, за которую Ленка узнала

много интересного.

По пунктам:

1. Он холост. Точнее, разведён. Была жена, и был он с ней в

Демократической Республике Германии, где занимался своими

комитетскими делами. Пока он ими занимался, жене приглянулся

заезжий из Союза театральный товарищ. В результате получился

скандал, и из ГДР его отозвали.

2. На Родине его встретили плохо. Из Конторы не попёрли, но

поручили совершеннейшую, по его квалификации, ерунду —

следить, чтобы ценная научно‑техническая информация не

утекала за рубеж, а напротив — притекала оттуда в постоянно

увеличивающихся объёмах. Это и объясняло его присутствие на

устроенной Платоном школе‑семинаре.

3. Все ребята ему понравились. Весёлые и задорные мальчишки,

хотя возрастная разница не так чтобы очень. Претензий к ним

никаких нет. А это уже очень важно, потому что см. пункт 4.

4. Карантин он высидел, дрезденская история с сукой‑женой

списана в архив, и его переводят в Москву, в центральный

аппарат. Это вовсе не означает, что он собирается ежевечерне

пить водку с Платоном, Ларри и Витькой Сысоевым, но готов

помогать, если возникнут проблемы типа… Ну, какие‑нибудь

проблемы. Мало ли что…

- 54 -

5. И не такой уж он холодный лягушонок. Просто кошмарно

зажат и от этого жутко традиционен. И скорее всего, история с

женой его поломала, поэтому он боится вылезти из скользкой

лягушачьей кожи. В принципе, материал вполне пригодный, хотя

и нелёгкий. Трудный в обработке.

Но в Москве всё сложилось далеко не сразу.

Перебравшись в столицу, Эф Эф не проявлялся довольно долго.

Потом позвонил и пропал чуть ли не на год. Через год

перезвонил, сказал, что сейчас в Москве его нет. А на заданный

Ленкой наивный вопрос, какая погода там, где он сейчас есть,

уклончиво ответил, что переменная.

Объявился в августе девяносто первого, но встретиться не

получилось.

От девчонок Ленка узнала, что в синем платоновском блокноте,

хранящемся в самом секретном сейфе «Инфокара», есть прямой

телефон некоего Федора Фёдоровича, именуемого в

секретариате Федей Питерским, и что в дни путча он из офиса

на Метростроевской практически не вылезал.

А потом, весной девяносто второго, когда звезда «Инфокара»

стремительно летела ввысь над разваливающейся на глазах

державой, Ленку вызвал Ларри и сказал:

— Я тут новый офис прикупил, для банка. На Старом Арбате.

Сейчас посадил там кое‑каких людей. Я тебя вот что попрошу.

Раз в день, часиков в двенадцать, ты вот в это место подходи,

позвонишь там из автомата. Да! Ты же его знаешь — Федор

Фёдорович, ты к нему в Питер от меня ездила. Он для меня

документы будет передавать.

И совсем было вспыхнула уже начавшая тускнеть искорка, но тут

подвернулся Серёжка Терьян, брошенный на приручение

мятежного питерского филиала, и Ленка не выдержала —

привела Терьяна на Арбат, усадила на лавочку и оставила с

Фёдором Фёдоровичем наедине.

Эф Эф повёл себя как офицер и джентльмен. Он досконально

исполнил Ленкину просьбу, вооружил Терьяна смертоносной

информацией и, повинуясь внутренним заморочкам, немедленно

прекратил все отношения с Ленкой. Ничего объяснять не стал.

Судя по всему, появление Терьяна и проявленный Ленкой

интерес к его делам послужили для него сигналом, что он может

оказаться лишним.

- 55 -

Он не объявился ни когда украли и убили невесту Терьяна, ни

когда наполовину парализованного и с трудом ворочающего

языком Серёжку привезли из Питера, ни даже после того, как в

Москву пришла страшная весть о сгоревшей машине, пробившей

бетонное ограждение австрийского автобана, и об

изуродованном до неузнаваемости трупе, нашедшем последнее

пристанище на тихом венском кладбище. Серёжка…

Все, казалось бы, закончилось, будто и не начиналось. Уже была

отброшена ненужная более конспирация, таинственный

арбатский особнячок превратился в шикарное банковское

здание, и Эф Эф стал регулярно появляться то на

Метростроевской, то в клубе, вежливо раскланиваясь с Ленкой и

ничем не выделяя её из стайки офисных девочек.

Но тут началась большая война льготников, загремели взрывы и

выстрелы, неведомо откуда появившиеся на подмосковных

трассах танки стали разносить в труху бронированные

«Мерседесы» и джипы, и одной из жертв оказался Витька

Сысоев, не выдержавший недоверия своих же, деликатно

замаскировавший собственную смерть под дурацкий несчастный

случай по пьяни и приславший Платону письмо с многоточием и

вопросительным знаком в конце.

Тогда с Ленкой произошла истерика, не на шутку всполошившая

офис. Она визжала пронзительно и страшно, захлёбываясь

слезами, и закатила приехавшему Платону оплеуху.

Возникший на пороге Федор Фёдорович тут же сгрёб Ленку в

охапку, зажал ладонью раззявленный в крике рот, отнёс в

машину и увёз к себе на квартиру. Там вколол ей что‑то, раздел,

засунул в ванну, потом завернул в полотенце, унёс в кровать,

дождался врача и исчез на сутки.

Вскоре они сошлись насовсем, хотя отношения свои не

афишировали. Но в «Инфокаре» тайн не было, и про них знали

все.

После неудавшегося покушения на Платона и гибели

подставившего лоб под предназначенную для Платона пулю

Марка Цейтлина, когда Ларри остался в одиночестве и объявил

войну всем и вся, Федор Фёдорович сказал Ленке, что уходит из

«Инфокара».

— Страшно стало? — язвительно спросила Ленка. Он не

обиделся. Кивнул.

- 56 -

— Страшно. Только я совсем не того боюсь, про что ты

подумала.

— А чего?

— Я — их боюсь. Ларри и Платона. Того, что из них получится.

Вернее, уже получилось. Знаешь, как Ларри практически в глаза

называют? Шер Хан. Очень точно, между прочим.

— Из Платона получится покойник. Они его убьют. Один раз не

вышло, выйдет во второй. Больше за него под пулю никто не

пойдёт. Ларри тоже убьют. Или сперва посадят, а убьют уже там.

Федор Фёдорович пожал плечами.

— Это вряд ли. Коллеги мои — люди, конечно, серьёзные, но с

этой парочкой им так просто не совладать. Выросли мальчики,

выросли. За эти годы они такие университеты прошли, что

Конторе уже не по зубам. Крови нанюхались, вошли в силу. Я им

теперь не нужен.

— Погоди, — сказала Ленка, не веря ушам. — Так ты что

думаешь — что они сейчас будут твою бывшую Контору на куски

разносить? С ума, что ли, сошёл?

— Можно, я тебе не скажу, что я думаю? Я, кстати, не думаю, а

знаю доподлинно, что сейчас будет делать Ларри. С ведома и

одобрения нашего гения. А я, если ты не забыла, офицер.

— Бывший.

— Офицер не бывает бывшим. Это призвание. Если я сейчас

буду рядом с ними, мне этого не простит никто.

— Так вот что тебя колышет… Что тебе кто‑то там не простит,

если ты в такое время не бросишь друзей, которые тебя на

улице подобрали и взяли под крыло…

Федор Фёдорович не на шутку разгневался и хлопнул дверью

кабинета.

А через полчаса объявил:

— Я принял решение. Ухожу из «Инфокара». А к тебе у меня

есть предложение. Завтра с утра пойдёшь туда и напишешь

заявление. По собственному. Я тебя на улице подожду. Оттуда

поедем в загс. Поженимся.

— А если не напишу?

Эф Эф пожал плечами.

— Ты не понимаешь. Я не просто от них ухожу. Я рву все связи.

Так надо. Моя жена там работать не может. И любовница не

может.

- 57 -

Просто знакомая — тоже. Понимаешь?

Ах, каким тяжёлым это оказалось — сделать верный выбор.

Переступить порог квартиры Эф Эфа и не возвращаться

больше. Остаться одной, в однокомнатной конуре в Гольяново,

где время от времени будут возникать бравые инфокаровские

охранники, чтобы побарахтаться в койке с тёлкой‑секретаршей,

да будут забегать случайные знакомые, морща носы от

подъездных запахов… Или согласиться, стать законной женой

полковника в отставке… Женой… Женой… Но тогда завтра надо

идти в офис с заявлением. Там Мария. Она возьмёт заявление,

прочтёт и, скорее всего, ничего не скажет. Просто посмотрит.

Глаза в глаза.

Решение определилось, как ни смешно, тем, что эту ночь Ленка

провела одна, в своей гольяновской хижине, где не бывала с

полгода. За это время на неё протекли соседи сверху, протух и

сгнил забытый в мусорном ведре кусок колбасы да рука

неизвестного злоумышленника, прорвав наискось дермантин на

входной двери, оставила несмываемый трехбуквенный автограф.

Ленка проворочалась до утра, отбиваясь от назойливых

подвальных комаров, которые пикировали с потолка с противным

победным писком, несколько раз начинала плакать. Когда через

пыльные занавески пробились первые лучи серого утра, сделала

окончательный выбор.

Она позвонила своей напарнице Людке из автомата на углу:

— Людк, привет. Слушай, кобра пришла?

— Нет ещё. Ты где? Давай быстрее, а то здесь уже

сумасшедший дом.

Узнав, что Марии ещё нет, Ленка перевела дух и набрала номер

Федора Фёдоровича.

— Слушаю, — сказал он в трубку. — Это ты?

— Я.

— Решила?

— Да.

— И?

— Да.

Федор Фёдорович помолчал.

— Я подъеду через десять минут. Буду стоять у правой

подворотни. У тебя паспорт с собой?

Ленкино заявление по собственному было надёжно укрыто в

- 58 -

запечатанном конверте, который она оставила на столе у Людки

и позорно бежала, опасаясь разреветься на глазах у всех. А

потом машина Федора Фёдоровича унесла её к будущему

семейному счастью.

Но счастье не складывалось — сперва немного, а потом и

совсем. Удлиняющаяся тень покинутой инфокаровской цитадели

настигала их, надёжно обнуляя шансы на побег.

Ленка однажды вспомнила приведённого ею в «Инфокар»

соседа‑таксидермиста, который и пробыл‑то в фирме

всего‑ничего, ушёл, с кем‑то поцапавшись, и переключился на

производство лисьих шапок. Он несколько раз заваливался к

Ленке в гости с бутылкой водки и нехитрой закуской.

Подвыпив, говорил:

— Ты знаешь — я всякого разного в жизни насмотрелся. У меня

на этих твоих обиды нету, хер бы с ними, извини за выражение.

Только вот что странно: ночью, бывает, слышу ваши телефонные

звоночки… Помнишь — «ту‑ту‑ту…» И так мне сразу делается,

— он удивлённо мотал головой и тянулся к бутылке, — я потом

куда ни заходил устраиваться, все думал — как услышу вот это

вот, так и останусь, да ни разу не пришлось…

Ей тоже снились — инфокаровская телефонная многоголосица,

дребезжание старых кондиционеров, которые Муса Тариев так и

не успел заменить на японские, едкий сигарный дым,

смешивающийся с запахом валокордина, — верный признак

начавшегося разбора полётов… Странный и завораживающий

спектакль, бесконечно длинная и кровавая трагедия с

выстрелами, предательством и безжалостной ломкой судеб, но

разыгрываемая в стилистике студенческих капустников.

Воспоминания не хотели уходить — они прочно держали

ухватистой когтистой лапой. От этого было тяжело и хотелось

плакать.

Но тяжелее всего было смотреть на мужа.

Внешне он оставался все тем же — сдержанным, подтянутым,

уверенным в себе, самодостаточным. Не поменялся

установленный раз и навсегда распорядок дня — будильник в

шесть утра, часовое самоистязание на тренажёре, ледяной душ,

непременная прогулка по бульвару перед обедом.

Но инфокаровский вирус, занесённый в организм в

революционные девяностые, явно начал разрушительную

- 59 -

работу.

Она думала сперва: это естественно, ведь мужчина не может без

дела, без работы. Поэтому и участившиеся приступы

раздражительности, и неожиданно обнаружившееся занудство в

выяснении отношений по самым незначительным поводам, и

растущие на глазах порции коньяка — все это не считалось до

поры серьёзным поводом для беспокойства.

Детскую игру с ежедневным многочасовым пребыванием за

запертой дверью кабинета Ленка раскусила быстро — муж

должен постоянно делать вид, будто занимается чем‑то важным

и секретным, потому что боится, что иначе она перестанет

уважать его.

Он знал, что она догадалась, и от этого отношения не

улучшались.

В дом стали приходить люди — иногда по два‑три человека

ежедневно, всё время разные. Они появлялись к обеду, часто

засиживались до ужина, в её присутствии аккуратно говорили о

несущественных мелочах. Потом переглядывались как по

команде. «Ну что ж», — говорил муж, и они уходили в кабинет,

куда она потом приносила кофе и чистые пепельницы.

— А это кто? — спросила она однажды.

— Ты что думаешь — я всю жизнь просижу дома? — с обидной

резкостью ответил муж. — Мне на пенсию рано.

— Я поэтому и спрашиваю, — сказала Ленка, решив не

обращать внимание на тон.

Эф Эф помрачнел.

— Знакомые. Зовут на работу в разные места.

— А ты?

Он не ответил. Подошёл к бару, взял бутылку коньяка, бокал и

сел к телевизору, прибавив звук.

Больше она вопросов не задавала.

Насколько сильно проник к нему в кровь медленно действующий

яд инфокаровского прошлого, стало понятно чуть позже.

Газеты Федор Фёдорович просматривал за завтраком, если

что‑то привлекало внимание, ставил на полях карандашную

птичку. Потом удалялся на обязательную прогулку, а газеты

оставались на журнальном столике. Однажды в его отсутствие

Ленка, разобравшись с обедом, залезла с ногами в кресло и

зашелестела страницами. Ей тут же бросилось в глаза, что

- 60 -

птички оказались рядом с упоминаниями «Инфокара».

Это не было случайностью. В те редкие дни, когда «Инфокар» не

подбрасывал новых сюрпризов, газетные поля оставались

девственно чистыми.

— А я знаю, почему ты никуда не устроишься, — как‑то сказала

Ленка за обедом.

Эф Эф заинтересованно посмотрел на неё.

— Почему?

— Ты хочешь найти второй «Инфокар». А второго «Инфокара»

нету.

Муж покраснел. Ленка поняла, что попала в точку. И тут же

пожалела об этом, потому что он немедленно ушёл в кабинет,

оставив на столе нетронутую тарелку с супом.

Однако её неосторожные слова сняли табу с инфокаровской

темы. Эф Эф понемногу разговорился.

— Посмотри, — и он перебрасывал ей через стол газету. —

Посмотри! Ты понимаешь, что они делают? Они же зарвались!

Это уже не бизнес, это аутизм, полная потеря чувства

реальности. У них связь с окружающей средой отсутствует

начисто. Какая‑то патологическая жажда потребления.

Внимательно, внимательно посмотри!

С каждым днём непременное обсуждение очередных

инфокаровских сюжетов становилось всё более

продолжительным и резким. Ленка не на шутку встревожилась.

Неужели вся их будущая жизнь так и пройдёт — в

бессмысленной борьбе с пережитым?

Иногда по вечерам Эф Эф выводил Ленку в ресторан. Бывали и

в театрах. С театра, собственно, и началась новая жизнь.

В тот вечер в Большом давали «Жизель». В антракте они

спустились вниз, к входной двери. То, что Ленка курит, Федор

Фёдорович не одобрял. Но и не запрещал.

Человека в коричневом костюме, с сонным помятым лицом

Ленка заметила сразу. Он стоял у стенки и безразлично

оглядывал разношёрстную толпу. Может, Ленка и не обратила бы

внимания, но рука мужа, поддерживавшего её за локоть, когда

они спускались по лестнице, неожиданно напряглась. Поэтому

она и увидела человека в коричневом костюме, проследив за

взглядом Эф Эфа.

Сонный человек делано зевнул и начал лениво пробираться в их

- 61 -

сторону. Оказавшись шагах в трёх, достал сигарету, вставил в

тёмный мундштук, но закуривать не стал, а как бы застыл, держа

мундштук на отлёте и вглядываясь в потолок.

— Федор Фёдорович, вы ли это? — раздалось откуда‑то сзади.

— Сколько лет, сколько зим!

Рядом с ними оказался моложавый подтянутый мужчина в

смокинге, он радушно улыбался. На лице сонного соглядатая

выразилась ещё большая скука.

— Приветствую, — сказал муж. — Действительно, давно не

виделись. У вас как дела? Все там же?

— А куда ж я денусь? Вам, кстати, большой привет. Не забыли

дедушку?

Муж неопределённо мотнул головой.

— Заехали бы как‑нибудь, Федор Фёдорович. А то ему скучно.

Скучает без свежих лиц.

— Если как‑нибудь…

— Вот и отлично. Скажем, завтра. В одиннадцать пятнадцать.

Человек в коричневом неспешно развернулся, сделал шаг в

сторону и растворился. Только произошло неясное шевеление

воздуха.

Федор Фёдорович посмотрел ему вслед.

— Вы как думаете, Игорь, — обратился Эф Эф к моложавому

мужчине, — это он за вами? Или за мной?

— Кто? Ах, этот… Понятия не имею. Им же сейчас делать

нечего, вот и занимаются удовлетворением своего и казённого

любопытства. Так договорились?

Ленка очень хорошо знала, что есть темы, которые с мужем

обсуждать бессмысленно. Но часов в пять она проснулась, мужа

рядом не обнаружила, поворочалась немного, потом встала и

увидела полоску света под дверью в кабинет. На рабочем столе

и на полу валялись скомканные листы бумаги. Федор Фёдорович

сидел в кресле и что‑то быстро писал. Увидев Ленку, мгновенно

перевернул листок и сделал ещё движение, будто пытаясь

загородить собой разбросанный бумажный мусор. На лице Эф

Эфа изобразилась такая тоска, которую она наблюдала только

раз в жизни — в приёмной, перед последней встречей с Ларри.

— Что‑то случилось? — тревожно спросила Ленка.

— Выйди, — неожиданно грубо сказал Федор Фёдорович. —

Выйди, закрой дверь и ложись.

- 62 -

— Я больше не засну.

— Тогда погладь мне рубашку. В восемь мне надо уходить. Все.

Сейчас я очень занят.

С этого утра их жизнь переменилась неузнаваемо. Со свидания

с загадочным дедушкой муж пришёл только к вечеру. Таким

Ленка его ещё не видела.

— Что? — крикнула она, не на шутку перепугавшись, забыв про

обиду, и перегородила Эф Эфу дорогу.

— Я, — замогильным голосом объявил муж, — возвращаюсь на

государственную службу.

— Куда?

— На го‑су‑дарст‑вен‑ную службу, — Эф Эф поводил пальцем

перед её носом и невесело оскалился. — Вот. Дослужился.

— На какую? Снова в органы?

— Иди сюда. Скажу на ухо.

Он прошептал два коротких слова. Ленку качнуло.

— Если тебе ещё хоть кто‑то из «Инфокара» позвонит, не

вздумай разговаривать. Поняла? Категорически. Ни с одной

живой душой. Хотя теперь они до тебя не дозвонятся…

 

Глава 12

Старик

 

«Если рука не ранена,

можно нести в руке и яд ‑

яд не повредит не имеющему ран».

«Дхаммапада»

 

У него имелись имя, отчество и фамилия. Но так его могли бы

называть только те, кто не был знаком лично. Впрочем,

непосвящённые никак его не называли, потому что даже не

догадывались о существовании этого человека. А те, кто знали,

именовали его просто Старик.

Ещё у него была биография, неотчётливые следы которой

хранились в пыльных папках. Папки лежали в сейфах, а сейфы

— в архивах, доступ же к ним — закрыт. Поэтому место

биографии занимали легенды.

О том, например, как, возвращаясь в Москву из далёкой

командировки, он звонил по телефону жене, сухо сообщал:

- 63 -

«Прибыл», называл свою фамилию и тут же вешал трубку, не

дожидаясь ответа. Про его жену никто ничего не знал, но она

несомненно существовала, о чём свидетельствовал странный

звонок во время одного из совещаний, проводимых Стариком.

Тогда, несмотря на строжайший запрет соединять с кем бы то ни

было, он вдруг снял трубку, молча послушал, положил трубку на

место, продолжил и завершил совещание в обычном ритме,

после чего сразу уехал и больше в тот день не возвращался. И

это вполне понятно, так как по телефону ему сообщили, что его

жена сегодня утром повесилась.

Шли годы, изменяя биологический возраст Старика, но

практически никак не сказываясь на его внешности. Он перестал

появляться в кабинетах и всё время проводил в профессорской

квартире на Ленинском проспекте, где вместо повесившейся

жены за ним ухаживали молодые люди с военной выправкой.

Они же контролировали поток посетителей, приходивших к

Старику за советом.

Это давалось с трудом, потому что посетителей бывало много,

беседы нередко затягивались, а допустить, чтобы экс‑президент

Горбачёв столкнулся в коридоре или на лестнице с

экс‑председателем КГБ Крючковым было никак нельзя.

Каждое утро Старик просыпался ровно в шесть, нажимал кнопку

звонка. Тут же возникал молодой человек, отдёргивал занавески

на окнах и ставил на столик рядом с маленькой, похожей на

детскую, кроваткой круглый латунный поднос. На подносе

неизменно находились: яблоко, розетка с мёдом, два куска

чёрного хлеба, чашка с зелёным чаем и изящная серебряная

рюмка с каплями, изготовленными по рецепту, которым Старик

был обязан китайским товарищам. Через сорок минут остатки

завтрака уносились, но поднос с рюмкой оставался рядом со

Стариком и сопровождал его в передвижениях по квартире.

Через два часа к первой рюмке добавлялась вторая, потом

третья, пока число их не достигало восьми. Убирать опустевшие

рюмки Старик запрещал, лично контролируя приём лекарства и

никому не доверяя.

День Старик проводил в кабинете, при наглухо задёрнутых

плотных шторах, в свете настольной лампы с зелёным

матерчатым абажуром, рядом с трофейным немецким

радиоприёмником «Телефункен», постоянно включённым и

- 64 -

подмигивавшим жёлтым кошачьим глазом то гипсовому бюсту

Ивана Грозного, то чучелу грифа белоголового, подаренному

товарищами из сталинградского обкома.

Здесь же Старик принимал посетителей.

Вот и сейчас он сидел в кресле за столом, рассматривал

очередного гостя и держал паузу.

Этого человека Старик помнил молодым и зелёным

лейтенантом, которого ему представили в день выпуска, сказав

— способный, далеко пойдет.

В этих словах была и правда, и неправда. Лейтенант

действительно пошёл далеко и дослужился до

генерал‑лейтенанта. А вот со способностями дело обстояло

намного хуже. Недостойная история с бывшим его подчинённым,

неким Корецким, объявившим персональную вендетту одной

коммерческой структуре, проигравшим войну и подвергнутым

показательной казни в самом центре столицы, однозначно

свидетельствовала о никуда не годной работе с кадрами,

отсутствии стратегического мышления, а также о неумении

держать удар. Заметим также, что этого человека подчинённые

именуют не то Батей, не то ещё как‑то, а он к этому относится

одобрительно и даже поощряет. Комбат — батяня… Плебейские

штучки. Налицо дурной вкус и невоспитанность. Ничего более.

Если при участии и руками таких людей предполагается решать

задачи, подобные обсуждаемой, то… Бедная страна…

— То, что вы с коллегами вознамерились совершить, молодой

человек, — сухо произнёс Старик, — во все времена

именовалось государственным переворотом. Будем называть

вещи своими именами. Так вот. Осмелюсь обратить ваше

внимание на то, что по части переворотов у вас опыт весьма и

весьма печальный. Достаточно вспомнить август девяносто

первого да, пожалуй, и лето девяносто шестого, чтобы серьёзно

усомниться в ваших возможностях. Намерения ваши перестанут

быть тайной уже в ближайшее время, возникнет серьёзное,

причём отнюдь не соответствующее вашим скромным

способностям, противодействие, и на этом ваша, молодой

человек, авантюра закончится. Пшиком‑с. Вот так. Вы хотели

диагноз — вы его получили. Более не задерживаю.

— Позвольте, — сказал генерал, ёрзая в кресле. — Две минуты.

Буквально.

- 65 -

Старик посмотрел на часы.

— Хорошо. Две минуты.

— Я о противодействии. Вы имеете в виду… — генерал

напряжённо подбирал слова, — раскол элит…

— Молодой человек, я попрошу вас не употреблять слова,

значение которых вам не вполне известно. Весь ваш

кремлёвский, равно как и охотнорядский, сброд имеет к элите

примерно такое же отношение, как и кучка бродяг с

привокзальной площади. То есть никакого. Подлинных

представителей элиты всегда отличали общность стратегических

установок и тактическое единомыслие, поддерживаемое

неизменно высокими интеллектуальными качествами,

вследствие чего шансы на выигрыш и возможные риски

оценивались ими примерно одинаково. Ничего похожего в вашем

окружении не наблюдается. Что, впрочем, неудивительно.

Докладываю вам, молодой человек, что в последний раз элита

— в классическом понимании этого слова — была представлена

в первом советском правительстве, с ним же и почила в бозе. Но

вернёмся к нашим баранам. Ваших естественных оппонентов к

элите отнести также нельзя, но недооценивать их

интеллектуальный потенциал, тем не менее, чрезвычайно

опасно.

— Так что же мне передать?

— Это и передайте. Я не консультирую дилетантов и

авантюристов.

Генерал встал.

— Последний вопрос у меня, если разрешите. Давайте забудем

всё, о чём мы говорили. Положение в стране вам известно. Что

бы вы предприняли на нашем месте? Как патриот. Как

государственник.

— Сядьте. Мне неудобно смотреть снизу вверх. Возможно, я вас

удивлю. Я предпринял бы то же самое.

Генерал плюхнулся обратно в кресло. На лице его изобразилось

обиженное недоумение.

— Что это у вас такое напряжённое лицо? — ехидно

поинтересовался Старик. — Не иначе, как вы о чём‑то думаете.

Конечно, то же самое. С одной существенной разницей. Вы

неизбежно проиграете, а я столь же неизбежно выиграл бы.

Потому что, если вас завтра не сожрут ваши нынешние враги, то

- 66 -

послезавтра сотрут в порошок те, кого вы сейчас считаете

союзниками. Вам интересно? Первое. Я заставил бы ваших

возможных оппонентов проделать за вас всю чёрную работу.

Второе. Я бы отобрал и у них, и у ваших теперешних союзников

результат. И третье. Лишил бы и тех и других возможности

влиять на дальнейшие процессы.

Похоже было, что к генералу возвращается уверенность в себе.

Он расправил плечи, в глазах мелькнуло снисходительное

презрение к выжившему из ума строителю империи.

— Вы мне глазки не стройте, молодой человек, — немедленно

отреагировал Старик. — Образование — вещь полезная и явно

недооценённая вами и вашим окружением. Учиться бы вам надо,

как завещал великий Ленин, учиться и ещё раз учиться.

Почитать что‑нибудь, к примеру, про Меттерниха. Про

Талейрана. Про светлейшего князя Горчакова. Тогда вам,

вероятно, стало бы ясно, что я знаю, о чём говорю, и что ваша

проблема единственно и может быть решена при

одновременном задействовании классической александрийской

схемы и теории флорентийской петли с привлечением отдельных

геополитических положений, изложенных в «Великой шахматной

доске» Збигнева Бжезинского. Слыхали про такого?

— Простите, пожалуйста, — генерал явно начал злиться. — Я

ведь за этим и пришёл…

— Не за этим! Не за этим! Вы пришли, чтобы я научил вас, как

сделать вредную глупость. Я не даю подобных советов. Я ведь

даже не спросил, обратите внимание, зачем вы все это

затеваете. А это важно. Я прожил много лет, молодой человек, я

верую в государство Российское, но нисколько не доверяю

сладким басням про деяния, якобы направленные ему во благо.

Ибо подобные басни обычно скрывают совокупность корыстных

интересов. Если вы все это затеваете для того, чтобы самим

усидеть у кормушки, — а я сильно подозреваю, что так оно и

есть, — разговор окончен. Немедленно. Есть непременное

условие, при выполнении которого мы можем хоть что‑то

обсуждать. Это моя гарантия, что я использую свои способности

и — что немаловажно — сохранившиеся связи во имя

государства, а не кучки оголтелых хапуг и паркетных генералов.

Не говоря уже об их прихвостнях. Не извиняюсь. Такова моя

позиция.

- 67 -

— А что за условие? — спросил генерал, стараясь не выглядеть

обиженным.

— Я знаю всех кандидатов. И вашего, и тех, кого толкают всякие

группы и группочки. Они мне не интересны. Потому что ни один

из них не соответствует сложившейся ситуации. Ни один! Я

назову своего кандидата, и вы его поддержите.

— А он откуда? Если не секрет…

— Почему же секрет. Не тревожьтесь. Он от вас. Более того, вы

с ним знакомы лично. Подойдите.

Генерал перегнулся через стол, услышал произнесённое

шёпотом имя и отскочил, как ужаленный.

— Это невозможно! Вы же знаете, с кем он работал! С этими…

Старик раздвинул синие губы в невесёлой улыбке.

— Напомню вам, генерал, что однажды сотрудник — сотрудник

навсегда. Кроме того. Если вам доведётся при случае

ознакомиться с основными положениями александрийской

схемы, вы убедитесь, что это единственно верный выбор.

Улыбка не исчезла с пергаментного лица и после того, как за

посетителем закрылась дверь. Старик явственно представлял

себе, как генерал, отгородившись от водителя

звуконепроницаемым стеклом, орёт в телефонную трубку, требуя

немедленно поднять и доставить к нему все материалы по — как

её, черт! — по флорентийской петле. И по этой… По

александрийской схеме. И ещё книгу Бжезинского.

Пусть поищут. Это невредно. Никакой александрийской схемы не

существует. Зато есть любопытная интрига, использованная

впервые незадолго до битвы при Гастингсе и ещё несколько раз

впоследствии, причём она постоянно совершенствовалась.

Некоторые элементы её вполне возможно применить и сегодня.

 

Интерлюдия

Паоло‑неудачник

 

Написано в книге пророка Иезекииля:

 

«И поднимут плач о тебе и скажут тебе: „Как погиб ты,

населённый мореходцами, город знаменитый, который был

силён на море, сам и жители его…“.

 

- 68 -

Паоло был румяным пузатым человечком с весёлыми чёрными

глазками. Его истинное положение в английской церковной

иерархии нам доподлинно не известно, да и современникам

тоже было понятно не вполне. Он состоял при архиепископе

Кентерберийском и очень не любил епископа Лондонского,

отвечавшего ему тем же.

Епископ считал итальянца ни к чему не пригодным

бездельником, о чём говорил в открытую, нимало не заботясь о

том, чтобы хоть чуточку понизить голос. Паоло же, в свою

очередь, нашёптывал кому надо, что одну из высших церковных

должностей никак не пристало занимать мужлану, коему впору

свиней пасти.

Архиепископ держал нейтралитет, не желая ввязываться в

склоку. Дел хватало и без этого. Он был нормандцем,

посаженным на место самим великим герцогом Вильгельмом, и

интересы Нормандии считал превыше всего.

— Огнём и мечом! — вопил епископ Лондонский, наливаясь

дурной кровью. — Огнём и мечом! Только так государь сможет

отстоять принадлежащее ему по праву!

— Сила государя в мудрости, а не в мече, — вкрадчиво

улыбался Паоло. — Военная фортуна переменчива, разум же,

дарованный человеку Господом, всемогущ. Единственно

разумом и благоволением Господним куётся победа.

Архиепископ помалкивал.

В то далёкое время сын Кнута‑датчанина уже уступил трон

нормандскому выкормышу принцу Эдуарду, прозванному

Исповедником. Королём его сделал могущественный граф

Годвин, от имени герцога Нормандского державший в страхе всю

Англию.

Некоторое время граф размышлял, кого короновать — Эдуарда

или его брата Альфреда. Потом выбрал Эдуарда. А чтобы

расчистить Эдуарду дорогу, граф заманил подложным письмом

Альфреда в город Гилфорд, напоил его гвардию и удалился в

опочивальню, отдав перед сном кое‑какие распоряжения. К утру

шестьсот солдат Альфреда со связанными руками были

выстроены на городской стене. Там их пытали огнём и железом,

а затем прикончили, пощадив лишь каждого десятого.

Оставленных жить продали в рабство, а несчастного Альфреда

раздели донага, привязали к лошади и в таком виде отправили в

- 69 -

городок Или, где, повинуясь очередному указанию графа

Годвина, палач вырвал принцу глаза.

Так умер принц Альфред, а его брат Эдуард стал королём

Англии.

Нормандский герцог Вильгельм был доволен. Ещё бы! Эдуард

начал менять старые английские законы на новые нормандские

и даже стал скреплять государственные документы печатью

наподобие нормандской вместо того, чтобы, по варварской

саксонской традиции, ставить на них крест. И он пообещал

герцогу, что назначит его своим наследником и отдаст всю

Англию.

А вот графу Годвину, делателю королей, пришлось несладко.

Слишком силён был граф. Настолько силён, что мог вполне и

сам претендовать на трон. Это многих беспокоило.

— Захватить замок Годвина! — неистовствовал епископ

Лондонский. — Сжечь дотла! Вместе с ним и его выродками!

Огнём и мечом!

— Не надо, — мягко настаивал монах Паоло. — Не надо войны.

Я пойду к королю Эдуарду. Если он примет мой совет, мы

никогда не услышим о графе Годвине, да упокоит Господь его

душу.

Прозвище «Исповедник» король Эдуард заслужил за то, что

любой данный монахами совет принимал к исполнению, считая

его прямым Божьим указанием. Да и благодарность вовсе не

была ему свойственна.

Выслушав Паоло, король вызвал графа в Лондон, приказал

арестовать, заковать в цепи и судить за убийство своего

любимого брата Альфреда. За подобное преступление в то

время полагалось повесить человека за шею, ещё живого и

дёргающего ногами выпотрошить, как цыплёнка, после чего

разрубить на четыре части всё, что останется.

Паоло торжествовал. Он обеспечил герцогу вечную и

безоблачную власть над Англией. Отныне от английского трона

герцога отделяют лишь день казни графа, да несколько капель

из заветного флакона, незаметно добавленные в кубок Эдуарда.

А ещё он унизил хама‑епископа, доказав, насколько тонкая

итальянская интрига выше тупого размахивания мечом.

Но получилось по‑другому.

Король Эдуард оказался более жаден, нежели жесток, и

- 70 -

согласился отпустить пленника в изгнание, получив взамен

боевой корабль с сотней матросов и носовой статуей, отлитой из

чистого золота. Назвали корабль «Принц Альфред».

Граф и шестеро его сыновей, изгнанные из Англии,

предательство короля и нормандцев не простили. Долой

короля‑изменника! Долой нормандцев! Смерть чужакам! Англия

— для англичан.

Великую армаду, приведённую графом Годвином и его любимым

сыном, благородным и храбрым Гаральдом, к острову Уайт,

англичане встречали приветственными криками: «Да

здравствуют английский граф и английский Гаральд! Смерть

нормандцам!»

Заполонившие королевский двор нормандцы с огромным трудом

пробились сквозь окружившие Лондон толпы и на рыбацких

шаландах отплыли из Эссекса во Францию, потеряв в шторме

чуть не половину людей. Однако советника архиепископа Паоло

не обнаружилось ни среди живых, ни среди мёртвых.

Епископ Лондонский, удирая за городские стены, поклялся

Пресвятой Девой Марией и Крестом Господним, что, увидев

итальянца, тут же переломает ему все кости. А архиепископ

прямо запретил Паоло сопровождать его в Нормандию.

— Останься здесь, сын мой, — буркнул архиепископ, взлетая в

седло. — При дворе герцога не жалуют неудачников. Особо тех,

кто не исполнил обещанного. Молись Господу нашему. Он есть

единственное твоё упование.

Дорого обошёлся Эдуарду корабль с золотой статуей на носу.

Пришлось уступить графу три замка, кучу золота да ещё отдать

под начало благородного Гаральда десятитысячную армию для

обороны северных рубежей. Но Паоло советовал не торговаться.

Через месяц король Эдуард пригласил своего верного вассала

графа Годвина на обед, устроенный в знак вечного и полного

примирения. За обедом граф выпил лишнего, неважно себя

почувствовал, и даже любезно присланный королём личный

лекарь не смог ничем помочь. Паоло же понял, что достаточно и

одной капли из заветного флакона.

Вернувшийся в Лондон архиепископ, похоже, был доволен,

привёз Паоло кошелёк от великого герцога.

Скотина‑епископ бросал на итальянца злобные взгляды, но

угрозу свою приводить в исполнение не спешил, побаивался —

- 71 -

черномазый прохвост вошёл в большую силу. Всё равно он рано

или поздно свернёт себе шею, потому что власть завоёвывается

только силой и твёрдым её основанием служат только могилы

врагов. Эту истину епископ впитал с молоком матери, а

происходящие на севере события подтверждали её.

Благородный Гаральд, благоразумно оставивший Лондон после

смерти отца, громил непокорных шотландцев, умело

натравливая рвущихся к власти Макбета и Банко на всех

остальных, а потом и друг на друга. Слава его гремела по всей

Англии, и лицемерный Исповедник не выдерживал никакого

сравнения с доблестным полководцем.

Когда Гаральд вернётся в Лондон, время нормандского

ставленника Эдуарда закончится. Восстанавливать нормандское

владычество придётся силой. Огнём и мечом. Великой кровью. А

не хитрыми итальянскими штучками.

Епископ до хрипоты спорил с архиепископом, гнал в Нормандию

одного гонца за другим, настаивая на немедленном — пока ещё

не поздно — вторжении в Шотландию, чтобы задавить графского

сынка на месте, не допуская до Лондона, но своего так и не

добился. Незаметный коротышка продолжал плести кружева

интриги.

— Разумом возвышен человек над всеми земными тварями, —

говорил итальянец, бросая лукавый взгляд в сторону кипящего

от негодования соперника, — разумом, а не силой. И ещё

благоволением Господним. Так Давид победил великана

Голиафа. Будем же молиться, братья, чтобы Господь даровал

Англию Нормандии без ненужного пролития крови, и такая

молитва будет угодна Господу. Сын графа Годвина в Шотландии

куёт победу для господина нашего герцога Вильгельма. Не будем

же мешать ему в этом, напротив — помолимся за него.

Попросим для него удачи во всём и ещё попросим, чтобы

Господь вразумил Гаральда и привёл его под руку великого

герцога.

Вот о чём рассказывают хроники того времени.

Однажды подскакали к шатру благородного Гаральда гонцы,

соскочили с хрипящих коней и протянули полководцу письмо от

герцога. В нём герцог называл Гаральда братом, клялся в любви

и дружбе и приглашал немедленно прибыть в город Руан, где

герцог заключит его в свои объятия. Нет в этом приглашении ни

- 72 -

обмана, ни умысла, чему порукой рыцарское слово и

прилагаемая охранная грамота.

Корабль с золотой статуей взял курс на юг.

Но на песчаном нормандском побережье Гаральда ждали.

Дружина графа Гюи, численностью многократно превосходившая

английский отряд, под покровом ночи вылетела из‑за дюн, смяла

выставленные дозоры, привязала спящих воинов к их же

собственным коням и галопом доставила в замок Понтье.

Не пожелавший признавать герцогскую охранную грамоту граф

Гюи вёл себя с Гаральдом грубо и заносчиво, приказал запереть

в башне и держать на хлебе и воде, пока не пришлют выкуп.

Но уже через три дня затрубили рога, и выглянувший в бойницу

Гаральд увидел, что Понтье окружают сверкающие латами

рыцари. Потом один из них, во главе небольшого отряда,

подскакал к воротам и прокричал:

— Я — герцог Вильгельм Нормандский. Приказываю

преступному вассалу графу Гюи, захватившему моих гостей,

открыть ворота и встретить меня коленопреклонённо и с

верёвкой на шее!

Когда освобождённый от цепей Гаральд оказался во дворе

замка, Вильгельм обнял его, протянул Гаральду меч и сказал:

— Граф Гюи, пренебрёгший охранной грамотой, оскорбил меня,

своего суверена. Но он жестоко оскорбил и тебя, брат мой. Вот

меч. Суди его сам.

Отважный Гаральд, великодушно простивший своего

незадачливого тюремщика, отбыл с Вильгельмом в Руан.

А в это время к графу Гюи проскользнула невысокая фигурка в

рясе.

— Светлейший герцог благодарит сиятельного графа за

безукоризненно точное исполнение его приказа, —

прошелестела фигурка.

На стол перед графом лёг увесистый кожаный кошелёк.

В Руане Паоло всячески остерегался попадаться на глаза

Гаральду, который мог помнить его по пиру, стоившему жизни

графу Годвину. Но на всех встречах принца с герцогом он

незримо присутствовал, скрываясь за занавесями, слушая,

запоминая и поправляя время от времени не искушённого в

просвещённой итальянской политике герцога. Паоло же и

составлял документ, согласно которому впечатленный

- 73 -

благородством Вильгельма Гаральд клятвенно обещал

отказаться отныне и навеки от любых притязаний на английский

престол и поддерживать во всём великого герцога Нормандского.

Документ этот был торжественно подписан при большом

стечении народа у раки с мощами святых, которая тут же была

вскрыта для подтверждения нерушимости данного обещания.

Этого Паоло уже не увидел, потому что летел в Лондон. Пора

было снова воспользоваться заветным флаконом.

Тогда, в минуту триумфа, ему и в голову не могло придти, что

флакон понадобится ещё раз, но уже для себя. Паоло так и не

понял, как случилось, что по возвращении в избавленный от

Эдуарда Исповедника Лондон Гаральд разорвал нерушимую

клятву и провозгласил себя королём Англии. Этого просто не

могло быть. Но это произошло. А герцог не жаловал

неудачников. Особо — не исполнивших обещанного.

Потом была битва при Гастингсе, где владычество Нормандии

взросло на крови тысяч англичан.

 

…Победно от Йорка шла сакская рать,

Теперь они смирны и тихи,

И труп их Гаральда не могут сыскать

Меж трупов бродящие мнихи…

 

Во всей этой истории есть одна непонятная вещь. Никак не мог

Паоло ошибиться в Гаральде. И Гаральд никак не мог нарушить

данное Вильгельму обещание. Должно было произойти что‑то из

ряда вон, чтобы Гаральд, почитаемый за честность и

благородство, изменил слову.

Поговаривали, впрочем, что на пути из Дувра в Лондон Гаральда

встретил епископ Лондонский, грубый мужлан, но, судя по всему,

неплохой психолог, и имел с ним длинный разговор. Если это так,

то священник мог рассказать принцу, как в Нормандии его

обвели вокруг пальца, как граф Гюи выполнил приказ своего

суверена и в чём этот приказ заключался. И тогда поведение

Гаральда объяснимо. Сын графа Годвина и победитель

шотландских орд не мог смириться с ролью пешки в чужой игре.

Да и епископа можно понять. Только тогда прочна власть, когда в

основании её — могилы врагов. А не хитроумные итальянские

козни.

- 74 -

Глава 13

Инструктаж

 

«Найдётся ли такой человек, на которого не произвела бы

впечатление древность, засвидетельствованная и

удостоверенная столькими славнейшими памятниками?»

Цицерон

 

После беседы с генералом Старик в течение некоторого времени

испытывал странное и тревожное беспокойство — в затеянной

истории явно чего‑то недоставало, и он никак не мог понять,

чего именно. Это раздражало — он капризничал, гонял обслугу,

отказывал в аудиенциях без объяснения причин.

Чуть позже понимание пришло: недоставало цели, он знал как,

но не понимал пока зачем.

Потом Старик увидел цель. И всё сразу изменилось.

Ни разу ещё за последние несколько лет Старик не чувствовал

себя так хорошо. К нему вернулось потрясающее ощущение

власти над миром, когда от лёгкого движения его покрытой

коричневыми пятнами руки натягивались невидимые ниточки и

посвящённые, получив понятную только им команду, строились в

невидимые батальоны, начинавшие победный марш. Эта армия

не знала поражений. Она могла годами ждать приказа, но когда

приказ поступал, неизменно шла единственно известной ей

дорогой.

Старик знал, что это его последняя битва. Никто не живёт вечно,

и его заменят другие. Но эту битву выиграет он и навеки

останется в памяти обладающих знанием. Потому что именно он

изменит лицо мира, бросив на колеблющиеся чаши весов

невиданный ресурс.

«Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,

— сказал поэт империи, — пока не предстанут небо с землёй на

Страшный Господень суд». И эти слова прозвучали приговором

великой миссии, начатой Петром Первым. Но поэт, воспевший

бремя белого человека, ошибался, и эта миссия будет

триумфально завершена. Континенты сдвинутся, и горячая

красная кровь побежит по жилам старого мира.

Сегодня в гости к Старику пришёл человек, который сыграет

главную роль в разворачивающейся драме. Ранее Старик с этим

- 75 -

человеком знаком не был, но знал о нём, как и о других, многое

и даже согласовывал кое‑какие этапы в его когда‑то

головокружительной карьере.

По‑настоящему он заинтересовался этим человеком в августе

девяносто первого, когда тот принял решение, прямиком

отправившее его на полковничью пенсию. Ставившие интересы

дела выше собственной судьбы всегда привлекали внимание

Старика, и в памяти его возле соответствующего имени

ставилась пометка.

Тесное сотрудничество с коммерческой структурой,

последовавшее за отставкой, тоже не осталось без внимания.

Здесь, правда, у Старика был чисто экспериментальный

интерес. Как у детей, наблюдающих за жуком, насаженным на

булавку. Было любопытно, сохранит ли вышвырнутый со службы

разведчик качества, за которые его на этой службе держали,

награждали и продвигали по служебной лестнице, или скурвится,

как многие, погонится за деньгами, променяет высокую честь

служения идее государства на поклонение золотому тельцу.

Расставание Федора Фёдоровича с друзьями и работодателями,

случившееся непосредственно перед головокружительным

инфокаровским триумфом, нигде не афишировалось, и в газетах

про это не писали. Но Старику донесли тут же. Именно поэтому

он, поразмыслив, и решил сделать ставку на Федора

Фёдоровича, выкрутив руки генералу и его своре.

— Сам я не пью, — сообщил Старик, выдержав обычную паузу.

— И, как правило, не одобряю. В данном случае, однако же,

считаю возможным сделать исключение. Поскольку встреча

наша происходит по моей инициативе и мне бы хотелось, чтобы

вы чувствовали себя комфортно, насколько возможно.

Потрудитесь приподнять салфетку. С иными так называемыми

армянскими коньяками у данного напитка общим является

только то, что указанная на этикетке выдержка действительности

не соответствует. Не скрою — мне было бы чрезвычайно

любопытно узнать ваше мнение на этот счёт. Если, конечно, вы

сможете его сформулировать.

Федор Фёдорович поднёс бокал к носу, подумал, смочил губы,

отпил небольшой глоток.

— Боюсь, что я вас разочарую, — сказал он. — Если бы не ваша

подсказка относительно армянских коньяков, я бы предположил,

- 76 -

что это французский, скорее всего «Барон де Лагранж». Хотя

здесь у меня есть сомнения, поскольку присутствует нетипичная

для этой марки горчинка. Что‑то очень знакомое, но не могу

угадать… Одно можно сказать с уверенностью — возраст не

менее шестидесяти лет.

— Чуть больше ста. Это армянский коньяк. Только настоящий,

ещё из шустовских подвалов.

Федор Фёдорович неожиданно улыбнулся.

— Вспомнил. Много лет назад бутылку точно такого же напитка

мне подарил один человек. Только он тогда сказал, что это

грузинский коньяк. Да, вспомнил…

— Если я не очень сильно ошибаюсь, — обиженно произнёс

Старик, — в мире осталось не более пары сотен таких бутылок.

Сейчас и того меньше. А много лет назад, как вы говорите, вам

это никто не мог подарить. Да ещё и выдать за грузинский.

Такое, извините, просто невозможно.

— У меня всё же есть основания считать, что это тот самый

коньяк, — задумчиво проговорил Федор Фёдорович. — Видите

ли, для человека, которого я имею в виду, невозможного мало.

Практически для него нет невозможного.

— Кто это?

— Вряд ли вы его знаете. Один коммерсант. Он это вполне мог

сделать даже в те годы. И именно сказать, что это грузинский.

— Я задал вопрос, — напомнил Старик.

— Его зовут Илларион Георгиевич Теишвили. Или Ларри. Второй

человек в «Инфокаре».

— А! — Старик сполз в кресле и прикрыл глаза. — Ваши старые

приятели… Вы наверняка проинформированы, что они, да и

остальные, в курсе относительно вашей дальнейшей судьбы.

Связаться с вами не пытались?

— Удивительно — но нет. Не пытались.