+
Неоконченный роман «Исчезновение» посвящен репрессиям 30-х годов, уничтожавшим тех, кто пестовал и вершил Октябрьскую революцию. Ситуации и персонажи романа во многом автобиографичны.
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

 

 

 

 

 

Юрий Валентинович Трифонов

 

 

 

 

 

 

Исчезновение

 

- 2 -

 

Знаете ли, я скажу вам секрет: все это,

быть может, было вовсе не сон!

 

Ф. Достоевский. «Сон смешного человека»

 

I

 

Когда-то я жил в этом доме. Нет – тот дом давно умер, исчез, я

жил в другом доме, но в этих стенах, громадных, темно-серых,

бетонированных, похожих на крепость. Дом возвышался над

двухэтажной мелкотой, особнячками, церквушками,

колоколенками, старыми фабриками, набережными с гранитным

парапетом, и с обеих сторон его обтекала река. Он стоял на

острове и был похож на корабль, тяжеловесный и несуразный,

без мачт, без руля и без труб, громоздкий ящик, ковчег, набитый

людьми, готовый к отплытию. Куда? Никто не знал, никто не

догадывался об этом. Людям, которые проходили по улице мимо

его стен, мерцавших сотнями маленьких крепостных окон, дом

казался несокрушимым и вечным, как скала: его стены за

тридцать лет не изменили своего темно-серого цвета.

Но я-то знал, что старый дом умер. Он умер давно, когда я

покинул его. Так происходит с домами: мы покидаем их, и они

умирают.

 

II

 

Октябрьской ночью 1942 года после одиннадцатисуточного

переползания с одной среднеазиатской станции на другую

эшелон дотянулся до Куйбышева. Откочевали назад то знойные,

то ледяные ржавые казахстанские степи, отдышала полынь в

открытые двери тамбура, отмаячили навсегда старухи, сидевшие

на корточках с мисками, где в тинистой жиже плавали бараньи

кишки и что-то еще баранье, черное. Пошли дожди, настал

холод. В Куйбышеве мертво стояли в тупике, никто ничего не

знал. Разнесся слух, что на Москву отправят не раньше, чем в

понедельник. Внезапно на рассвете объявили, что отправляется

какой-то непредвиденный воинский эшелон, к нему прицеплено

два вагона, и надо спешно, не теряя ни минуты, пересаживаться

туда.

- 3 -

Прыгали, бежали, спотыкаясь, волокли узлы в серой знобящей

мгле. Игорь тащил очень тяжелый, из толстой кожи отцовский

чемодан, набитый вещами, бельем, банками, фруктами,

сахаром, одеялами – бабушка насовала все, что можно, чтобы

ей и Женьке было меньше везти, – и мешок с двумя зимними

пальто, своим и Женькиным, двумя парами валенок, и еще

веревочную авоську, где лежала буханка черного хлеба и книжка

очерков Эренбурга «Война», купленная в Ташкенте на вокзале.

Игорь читал книжку в дороге, лежа в духоте и кислом воздухе

под потолком. Чемодан и мешок Игорь связал поясным ремнем и

перекинул через плечо. Сумку с черной буханкой нес в руке.

Ремень лопнул, не выдержав тяжести. Спутники Игоря

проходили мимо, сочувственно вскрикивали, но помочь не могли:

каждый тащил свое.

Одновременно нести чемодан и мешок не удавалось, тогда

Игорь решил передвигаться короткими перебежками. Оставив

мешок, он перенес чемодан на пятнадцать шагов вперед, затем

вернулся к мешку. Все его товарищи уже пробежали вперед.

Взяв мешок, Игорь двинулся к чемодану и увидел, что высокая

фигура, неясно различимая в рассветной мгле и слегка

скривившаяся от веса чемодана, торопливо удаляется в глубь

перрона. Бросив мешок, чтобы идти быстрее, Игорь последовал

за удалявшейся фигурой; он не побежал, не закричал, ибо и то

другое казалось ему несколько стыдным и преждевременным.

Зачем поднимать панику? Человек с родным отцовским

чемоданом ускорил шаги, теперь все как будто стало ясно –

мысли работали затрудненно, все напоминало тяжкий утренний

сон перед пробуждением, – и Игорь побежал. Не очень быстро,

чтобы не выглядеть паникером. Похититель нырнул вправо, за

вагоны, и исчез. Преследовать было страшновато: можно

упустить эшелон. Игорь бегом вернулся к тому месту, где он

оставил мешок, но мешка не было. В руках у Игоря осталась

сумка с буханкой черного хлеба и книжка очерков Эренбурга.

Перрон опустел. С обеих сторон чернели глухо и немо стены

товарных вагонов.

Игорь побежал в страхе от мысли, что отстанет от своих. Куда

они провалились? Он бежал сквозь строй вагонов и кричал, звал.

Дверь одного товарного вагона с тихим визгом сдвинулась, и на

уровне пола показалось голова в лохматой шапке, странная

- 4 -

голова, лежавшая на полу, щекой к полу, и как будто не имевшая

туловища, отрезанная голова, и гаркнула матом. Сейчас же

Игорь услышал другие голоса, заплакал ребенок, его

успокаивала женщина. Игорь бежал вперед уже не по перрону, а

по земле, но с обеих сторон по-прежнему стояли не имевшие

конца эшелоны, он бежал, как по дну ущелья, вдруг показалось,

что плывет по реке, стиснутой узкими берегами, и тонет. Нечем

стало дышать. Тело сникло, он понимал, что надо действовать,

двигаться, махать руками, но сил не было: такое же мгновенное,

смертное оцепенение он испытал однажды, когда тонул на

Габайском пляже, в июле, шагнул и потерял дно. Он остановился

– будто кто-то невидимый с силой дернул за руку, тогда, на

Габае, это был Володька – и понял, что надо вернуться к тому

месту, откуда начал бежать. Кинулся назад. Вдруг подумал:

«Хорошо, что нет чемодана и мешка. Я бы не смог бежать!» Он

несся из последних сил, невероятно быстро, как на

соревновании, внезапно останавливался, молотил в двери

закрытых товарных вагонов, орал: «Эй, кто живой?»

На площадке одного вагона возникла фигура в тулупе, с

винтовкой, зажатой в сгибе локтя, и хриплый голос – не

поймешь, мужской ли, женский – стал незлобно ругаться: чего

орешь, шалопут? Игорь объяснил, что ищет воинский эшелон на

Москву. Тулуп сказал, что тут все воинские и все на Москву, но

дал совет:

– Спроси вон того мужика, по той пути ходит, колеса стукает.

Сигай сюда!

Игорь вскочил на площадку, протолкался мимо тулупа, так и не

разобрав, мужчина в него закутан или женщина, спрыгнул на

другую сторону и стал оглядываться, ища мужика, который

стукает колеса, но никого не было видно ни там, ни здесь. Игорь

напрягал зрение, оттягивал пальцем веко – он был близорук, а

очки остались в чемодане, – потом закричал с отчаянием:

– Где ж твой мужик?

В то же время раздался нежный звук стали, ударяемой о сталь, и

Игорь побежал туда, на звук, все еще никого не видя, совсем

ослепнув от тяжести, сдавившей грудь: отстал, отстал!

Железнодорожник с фонарем, стоявший на карачках возле

колеса и оттого не видный издали, выслушал и махнул рукой.

– Через два пути на третий, и бежи вбок!

- 5 -

Игорь прыгал, пролезал под платформами, на которых стояли

накрытые брезентом орудия, ждал, пока пройдет какой-то

бесконечный состав из одних цистерн, бежал, спрашивал, звал и

наконец нашел, вскочил на подножку и влетел в вагон – это был

темный, теплый, пахнувший жильем и махоркой некупированный

вагон, полки которого были, кажется, заняты, но Игоря это

нисколько не расстроило, он с радостью повалился прямо на пол

в проходе.

Спутники Игоря – их было шестеро, четыре парня и две девушки,

все москвичи, оказавшиеся в Ташкенте в эвакуации и так же, как

Игорь, завербовавшиеся там на военные заводы, чтобы

вернуться в Москву, – спрашивали, что с ним было и куда он,

чертов сын, подевался? Никто не знал, что у него свистнули

чемодан и мешок, да и никто не поверил бы этому, глядя на то, с

каким радостным видом он растянулся на полу. Когда же он

рассказал историю в подробностях, все изумились, сначала

пожалели его, а потом стали хохотать. По вагону ходили военные

с фонарями, кого-то искали, потом пришли два контролера –

проверяли билеты и пропуска на въезд в Москву, – они тоже

смеялись. Поезд вдруг тронулся, веселье стало всеобщим,

хохотали незнакомые люди, лежавшие на дальних полках, и те,

кто из любопытства подошел поближе и кто пробирался в другой

вагон и остановился лишь на минуту узнать, почему смеются.

Игорь почувствовал себя в некотором роде знаменитостью. Кто

то нашел ему место.

– Эй, юморист, полезай сюда!

Еще кто-то послал ему кусок сала с хлебом.

Игорь забрался на третью полку, положил сумку с черняшкой под

голову и стал жевать сало. Он сильно проголодался. Хотя сало

было не очень свежее, источало почему-то запах табака, Игорь

грыз и сосал его с удовольствием. Кроме того, положение

знаменитости и гусара, которому плевать на потерю багажа,

обязывало есть какое угодно, пусть самое рискованное сало.

Если бы Игорю предложили сейчас стакан водки, он бы хватил

разом, не моргнув.

– Малый, а тебе сколько лет? – спросил кто-то, лежавший на

полке напротив.

Игорь посмотрел: человек был укрыт шинелью, вроде как

больной или раненый. Пристально и неприятно глядел черными

- 6 -

глазами на Игоря, и тот ответил не сразу и без охоты:

– Шестнадцать...

– В Москве у тебя кто есть?

– Ну, есть...

– Ждут тебя?

Игорь грубо спросил:

– А вам какое дело?

– А никакого, конечно, до тебя, дурака, нет... – сказал человек и

тихо закрыл глаза.

Игорь сопел, размышляя: оскорбиться или нет? Решил: не стоит.

Человек был жалок. Может быть, умирал. Но гусарское

самочувствие исчезло, сделалось тоскливо. Колеса стучали по

мосту, проезжали Волгу. Внизу говорили о сводке, кто-то слышал

на вокзале в Куйбышеве шестичасовое радио: тяжелые

оборонительные бои в районе Сталинграда и Моздока. То же

самое, что все последние дни. Слишком уж скупо. А что там на

самом деле? Еще говорили о боях в Ливии, о том, что англичане

хитрят, а американцы не умеют. В Москве, говорили, за жиры

дают хлопковое масло, только не такое, как было в Ташкенте, а

более светлое, обезжиренное. Чаю нет, все пьют кофе черный,

желудевый или ячменный.

Голоса снизу доносились рвано, в промежутки, когда колеса

стучали тише. Вдруг голоса возвысились, зазвучали сварливо,

вперебой:

– А вас не спрашивают!

– Нет, я спрашиваю...

– В чужой разговор...

– Распространяете...

– Брось ты с ним! Не видишь, что ли...

Игорь думал о тех, кто его ждет в Москве. Впрочем, было

неведомо, ждут или нет. Бабушка написала письмо своей

двоюродной сестре Вере, еще более старой, чем бабушка, и

совсем квелой старухе – поэтому не могла никуда тронуться из

Москвы, – о том, что Игорь получил пропуск и приедет в октябре,

но ответа ни от бабушки Веры, ни от ее дочери тети Дины пока

не было, так что не знали, можно ли у них остановиться,

здоровы ли они и живы ли вообще. Игорь мог, конечно, жить и

один в комнате на Большой Калужской (цела ли комната?), но

бабушка считала, что ей будет спокойней, если Игорь поселится

- 7 -

у бабушки Веры. Все это были подробности, не имевшие

значения. Главное то, что он возвращается. И эта дурацкая, из

чаплиновской комедии, история с чемоданом и мешком – лишь

малая цена за возвращение, ничтожная цена, пустяки, не надо

огорчаться. А все-таки что же там было? Ну, пустяки, барахло,

ну, валенки, зимнее меховое пальто, переделанное из отцовской

бекеши. Ну, какие-то кофты, одеяла, простыни, скатерти, всякая

мура. Очки вот жалко. Без очков – хана. Но можно заказать

новые. А вот что действительно жалко – дневники, вся школьная

жизнь с седьмого класса по девятый. Три толстые общие

тетради. Все, начиная с переезда из того дома на Большую

Калужскую, когда они остались втроем – он, бабушка и Женька,

– новая школа, ребята, Дом пионеров, два лета в Серебряном

бору и одно лето в Шабанове. Сколько там дорогого, ценного,

смешного, изумительного! Как часто он смеялся, перечитывая

некоторые страницы. Все остальное мура. Заснуть и забыть.

Завтра вечером будет Москва. И он заснул, хотя в щели

маскировочной бумаги серело, загорался день.

Ему приснилась старая квартира, та, где жили раньше с отцом.

Большая темноватая столовая, рядом с нею комната бабушки,

отгороженная от столовой портьерой болотного цвета; в

бабушкиной комнате всегда было солнечно, окно во всю стену и

дверь на балкон, там стоял платяной шкаф, тот самый, из

которого однажды зимой, перед Новым годом, совершенно

неожиданно – никто его не трогал – выпало большое, вделанное

в дверь зеркало и разбилось.

 

III

 

Елка стояла в столовой почти посередине, обеденный стол

сдвинут к пианино. Комната стала тесной, запахла лесом, дачей,

лыжами, собакой Моркой, верандой с белыми окнами и грязным,

мокрым полом, где стучали валенками о доски, бросали

рукавицы на голый стол, без клеенки – все вещи на веранде

имели какой-то жалкий, промерзший вид – и, распахнув обитую

войлоком дверь, вбегали в тепло, в дымный, кухонный, сухой

уют с треском печи. Всем этим пахла хвоя, это был запах

каникул. Через два дня Горик и Женька должны бы ли ехать на

дачу, но не к себе в Серебряный, а к Петру Варфоломеевичу

- 8 -

Снякину, дяде Пете, старому товарищу отца и бабушки еще по

ссылкам и Гражданской войне. У дяди Пети тоже были внуки,

двое мальчишек, но Горик знал их мало и, хотя его очень

привлекал неведомый Звенигород, называемый Русской

Швейцарией, возможность покататься на лыжах с гор и пожить

на прекрасной снякинской даче, про которую мама говорила, что

это не дача, а дворец, а бабушка с легким неодобрением

рассуждала о том, как меняются люди, было немного жаль

расставаться с привычным Бором.

На елку пришла Женькина подруга, тонконогая черноглазая

девчонка Ася из ее класса, очень важничавшая, но Горик не

обращал на нее внимания, и пришел двоюродный брат Горика

Валера со своим отцом дядей Мишей. Из школьных товарищей

не пришел никто: Леня Карась с матерью уехал в Ленинград, он

часто ездил в Ленинград к родственникам, у Марата Скамейкина

самого была елка с гостями, а Володька Сапог уехал на дачу в

Валентиновку. Но Горик не жалел о том, что никого из них нет. Не

прочь был отдохнуть от них: Леня Карась с его выдумками и

тайнами порой угнетал Горика, он чувствовал, что впадает в

зависимость, в какое-то рабство к нему; Сапог был малый

компанейский, но любитель врать и хвастать, а Скамейкин –

большой хитрец. Без них Горик жить не мог, он любил их, они

были лучшие и единственные друзья, но от этой дружбы он

уставал.

С Валерой Горик виделся редко – дядя Миша жил за городом, в

поселке Кратово, – но, уж когда братец приезжал в Москву, они с

Гориком устраивали такой «тарарам», такой «маленький шум на

лужайке», такой «бедлам», по выражению мамы, что у соседей

внизу качались люстры. Часами они могли кататься по полу,

сидеть друг на друге верхом, кружиться и пыхтеть, стискивая

один другого что есть мочи, стараясь вырвать крик боли или хотя

бы еле слышное «сдаюсь». И чем больше они потели,

разлохмачивались, растрепывались, изваживаясь в пыли, чем

сильнее задыхались и изнуряли друг друга, тем радостнее и

легче себя чувствовали; это было как наркотик, они делались

пьяные от возни, понимали умом, что пора остановиться, что

дело кончится скандалом, но остановиться было выше их сил.

Возня происходила рядом с елкой, на большом диване, от

которого, если елозить по нему носом, шел слабый запах

- 9 -

дезинфекции, и его твердая, шершавая ткань скребла щеки, и на

нем было два валика, которыми братья дрались, тихо смеясь,

сладострастно хрипя, норовя ударить друг друга посильней по

больному месту. Девчонки по другую сторону елки играли в

какую-то настольную игру. Они были сами по себе, а Горик и

Валера сами по себе. Но в миг паузы Валера прошептал Горику

на ухо: «Знаешь, почему мы тут возимся?» – «Ну?» – спросил

Горик. «Потому что перед этой Асей показываемся». Горик

промолчал, пораженный. Горику было одиннадцать с половиной

лет, а Валере просто одиннадцать, и он не такой уж

сообразительный, гораздо меньше читал, но сказал правду. Как

же он так угадал про Асю? Уязвленный чужой

проницательностью, Горик спрыгнул с дивана и крикнул: «Айда в

кабинет!» Они побежали в отцовский кабинет, там было темно,

зажгли свет, все взрослые собрались зачем-то в комнате у

бабушки и разговаривали, совсем забыв о ребятах.

Кабинет был велик, полон таинственных вещей. Там в четырех

шкафах теснились книги, тысячи книг, многие из которых были

совершенно неинтересны, в бумажных переплетах, трепаные,

пыльные, никому не нужные, старые, но были и очень красивые

энциклопедии в коже, с золотыми корешками и множеством

картинок внутри, с которых Горик давно уже для разных нужд

поотдирал прозрачную папиросную бумагу. Там висело в

простенке между одним из шкафов и окном отцовское оружие:

английский карабин, маленький винчестер с зеленым

лакированным ложем, бельгийское охотничье двуствольное

ружье, шашка в старинных ножнах, казацкая плетеная нагайка,

мягкая и гибкая, с хвостиком на конце, китайский широкий меч с

двумя шелковыми лентами, алой и темно-зеленой (этот меч отец

привез из Китая, им рубили головы преступникам, и Горик видел

в альбоме, который отец тоже привез оттуда, фотографию такой

казни: отец по утрам, а иногда и днем делал специальную

китайскую гимнастику с этим мечом, размахивал им, становился

в позы, и однажды, когда пришла в гости тетя Дина, Горик

вздумал показать ей редкостное зрелище, отца, размахивающего

мечом, распахнул дверь кабинета – тетя Дина вскрикнула «Ах,

боже!», прикрыла дверь, а отец больно щелкнул Горика по

макушке, сказав «Идиот!»). В углу кабинета стояла пика с

длинным бамбуковым древком, четырехгранным наконечником и

- 10 -

клочком сивой гривы, привязанным чуть пониже наконечника.

Пику отцу подарили в Монголии, когда он путешествовал в

пустыне Гоби. Этой пикой было удобно закрывать форточки, а

иногда мама использовала ее для других целей: заметив где

нибудь высоко на стене клопа, мама брала пику, нацепляла на

нее кусочек ваты, смоченной водой, и клоп бывал настигнут. У

мамы Горика было замечательно острое зрение. Более острым

зрением обладала лишь бабушка, которая у себя на работе в

секретариате занималась в стрелковом кружке и даже получила

значок «ворошиловского стрелка».

Пол кабинета застилал толстый и громадный, во всю комнату,

персидский ковер. Возиться на ковре было гораздо удобнее, чем

на диване. Горик и Валера опустили шторы, чтобы в комнату не

проникал свет даже от дальних окон, и устроили «японскую

дуэль»: поединок, который происходит обычно в полном мраке.

Противника надо угадывать по шороху, по дыханию. Несколько

раз они набрасывались друг на друга в темноте и после короткой

яростной схватки разбегались по углам. Однажды кинулись друг

на друга так неловко, что стукнулись головами и оба завопили от

боли. Вбежали взрослые, включили свет. У Горика был

здоровенный фингал на лбу, у Валеры из носа хлестала кровь.

Поднялся шум, забегали, закричали, оказывали первую помощь

и одновременно ругались нещадно. Злее всех ругался дядя

Миша.

– Здоровенный оболтус! – кричал он Валере. – Чем ты думал?

Каким местом? Почему не мог спокойно посидеть и почитать

книжку?

– Наш тоже хорош, – сказала мать и сильно дернула Горика за

руку, чтобы он повернулся к ней другим боком: она вправляла

его рубашку в штаны. – Когда приходят ребята, всегда начинает

беситься. Смотри, что ты сделал с белой рубашкой.

– Неужели у вас нет других, более интересных занятий? –

спросила бабушка.

Их повели в ванную комнату, продолжая осыпать упреками. Дядя

Миша грозил сейчас же забрать Валерку и увезти в Кратово.

Было ясно, что взрослые возбуждены чем-то помимо драки (и

драки-то не было), уж очень они взбеленились. В конце концов,

Валера приходил в гости нечасто, сегодня был праздник, они

имели право побузить. Подумаешь! Горик надулся и отвечал

- 11 -

матери односложно. Она не должна была так сильно дергать его

за руку. Тем более раненого человека. Вместо жалости подняли

такой крик.

Когда вернулись в столовую и сели на диван, дядя Миша стал

рассуждать о прошлом; Горик заметил, что дядя Миша любил

вспоминать прошлое, когда немного выпьет, лицо его

покрывалось красными пятнами, становилось бугристым,

тяжелым, на лысой голове выступал пот, дядя Миша расхаживал

с сердитым видом по комнате и рассуждал, рассуждал,

рассуждал, грозя кому-то пальцем. Теперь он рассуждал –

специально для Валерки и Горика – о том, как он и его брат, то

есть отец Горика, жили в молодые годы, как они мыкались по

чужим домам, зарабатывали себе на хлеб и так далее и тому

подобное. Конечно, они жили плохо, никто не спорит, ведь они

жили в царское время. Ничего нового он не открыл. Валера даже

демонстративно отвернулся и рассматривал корешки книг на

черной этажерке, стоявшей возле дивана. Горик уважал дядю

Мишу, который был героем Гражданской войны,

краснознаменцем, воевал с басмачами и до сих пор имел звание

комполка, ходил в военной форме, в гимнастерке с широким

командирским поясом, но отчего-то Горику бывало иногда его

жаль. Может, оттого, что он был уже не боевой командир, а

работал в Осоавиахиме, а может, оттого, что Горик часто

слышал, как отец говорил матери: «Вот черт, Мишу жалко...» У

дяди Миши непрестанно случались неприятности то по службе,

то дома. То он ругался с начальством, то влезал в долгие тяжбы,

защищая кого-то от мерзавцев и негодяев или выводя кого-то на

чистую воду, то ссорился с женой, выгонял ее из дома, снова

привозил, и Валера мотался с квартиры на квартиру.

Мать Горика говорила: «Михаил не умеет ладить с людьми. У

него тяжелый характер. Вот удивительно: два брата, а совсем

разные!» Но Горику казалось, что дело в чем-то другом.

Однажды он видел, как дядя Миша с отцом играли в шахматы.

Дядя Миша приехал тогда тоже с какой-то неприятностью,

кажется, на него один мерзавец и негодяй написал донос в

Общество политкаторжан, и дяде Мише надо было

оправдываться и что-то доказывать – вместо того чтобы просто

пойти и «натереть ему рыло», – и отец кому-то звонил по

телефону насчет дяди Миши, долго объяснял, чертыхался,

- 12 -

называл кого-то дураком, потом они с дядей Мишей оделись и

пошли в соседний подъезд к одному старому товарищу, с кем

отец был в ссылке, пришли через два часа и сели играть в

шахматы. И дядя Миша проиграл отцу пять партий подряд. Он

так разозлился, что ударил кулаком по доске и все фигуры

разлетелись. «Конечно, я тебе проигрываю! – сказал он. –

Потому что у меня башка занята другим».

И вот Горику казалось, что у дяди Миши всегда башка занята

другим. Поэтому у него и неприятности. Сегодня тоже наверняка

случилась какая-нибудь неприятность. Дядя Миша ходил, скрипя

сапогами, блестя стеклами пенсне, на щеках и скулах пунцовели

пятна – не от гнева, а оттого, что выпил на кухне рюмку-другую

водки, – говорил сердито и много, но было, однако, видно, что он

думает о другом.

– Мы с Николаем о такой жизни, как ваша, лоботрясы вы этакие,

даже мечтать не могли...

– Не знаем мы, какая у них будет жизнь, – ввернул отец. И, как

показалось Горику, ввернул очень умно.

– Как же не знаем? Великолепная жизнь, им все дано, – сказала

бабушка, расставляя блюдца и чашки для чая на столе. На нем

стояли две вазы с самодельным бабушкиным печеньем и лежала

раскрытая коробка круглых, в виде раковин, вафель с

шоколадной начинкой. Это были любимые вафли, Женька их

уже потихоньку таскала, но Горик, как находившийся под

следствием, вынужден был сидеть, не двигаясь, и пожирать

вафли глазами. Женька взяла пятую. Правда, две она отдала

Асе. – У них все права, – продолжала бабушка. – Кроме одного

права: плохо учиться. Женичка, ты же не мыла рук. Ася,

Женичка, бегите в ванную и мойте руки.

Через полтора часа всех ребят, кроме Аси, которую мать Горика

проводила домой, уложили спать в детской. Валера, бедняга,

сразу захрапел, Женька тоже заснула, а Горик долго лежал,

прислушиваясь к звукам и голосам. Он слышал, как пришел

другой дядя, мамин брат Сергей, студент университета, с ним

какие-то мужчины и женщины, наверное, тоже студенты, много

чужих голосов, один чужой женский голос смеялся очень звонко

и нахально, весь этот шум прокатился в глубь коридора, из

столовой раздалась музыка, кто-то заиграл на пианино и сейчас

же перестал. Через дверь с матовым стеклом сочился из кухни

- 13 -

тонкий, свежий запах печенья. Бабушка всегда пекла одно и то

же печенье, сухое, коричневого цвета, в виде ромбиков,

нарезанных зубчатым колесиком, и с одним и тем же запахом. У

Горика заныло сердце: ему захотелось печенья. Захотелось в

столовую, где разговаривали студенты. Захотелось увидеть

собаку Морку, почувствовать запах снега, побежать на лыжах

через речку к холмам, и чтобы Ася увидела, как он летит

стремглав с самого высокого холма, где два трамплина.

В кабинете Николая Григорьевича собрался срочный семейный

совет. Как быть? Везти ли ребят на дачу к Снякиным? Сергей

принес тревожный слух насчет Ивана Варфоломеевича Снякина,

брата Петра. Будто бы его нет. Будто бы три дня уж, как нет. «А

точно ли это? – сомневался Николай Григорьевич. – В столовке

что-то не говорили. Я не слышал». Сергей сказал, что сообщил

человек осведомленный, из театральных кругов. Смехота!

Старый каторжанин, бомбист, согласился директорствовать в

музыкальном театре. И поделом дураку: не соглашайся на

постыдные предложения, не унижай себя. Так полагал

рассвирепевший Михаил Григорьевич, который знал Ивана еще

по Александровскому централу.

Из столовой, где собралась молодежь, слышны были голоса,

запели песню. Новую прекрасную песню из кинокартины:

«Крутится, вертится шар голубой...» Бабушка вполголоса

подпевала.

– Сережа, ты ступай в столовую, – сказал Николай Григорьевич.

– Ступаю, ступаю. «Герцеговинка» не нужна? – Сергей взял с

письменного стола коробку папирос «Герцеговина флор»,

предназначенную гостям, так как Николай Григорьевич уже пятый

месяц бросил курить, и пошел к двери. На секунду

остановившись, сделал страшные, веселые глаза и зашептал: –

Вы тут недолго, бояре, а то Мотю прозеваете. Мотя такие стихи

будет читать – закачаетесь!

Ему было двадцать два. Михаил Григорьевич смотрел ему вслед

с недоумением: какие стихи? Елизавета Семеновна, мать

Горика, сказала, что надо сейчас же позвонить Петру

Варфоломеевичу и все станет ясно. Они с братом очень дружны.

– Еще бы! – сказала бабушка.– В двадцать шестом оба

подписали платформу ста сорока восьми. Но Петя гораздо

порядочней. Вот за Петю я могу ручаться где хотите.

- 14 -

– И жена Ивана Варфоломеевича всегда у них на даче, у дяди

Пети, – сказала Елизавета Семеновна.

Она сняла телефонную трубку, но бабушка остановила ее.

– Лиза, постой. А что, если он подтвердит?

– Как – что?

– Ты повезешь детей или нет?

– Я не знаю... – Елизавета Семеновна стояла в

нерешительности. – Им, наверно, будет не до того.

– Тогда не звони. Петя нам не звонил, и нам не нужно

навязываться, – сказала бабушка.– Он бы позвонил вчера или

даже сегодня, если б они нас ждали. Звонить не нужно

категорически!

Николай Григорьевич шагнул к телефону.

– Почему же не нужно? Глупости! – Резко двигая пальцем, он

набирал номер. – Может, как раз потому, что... – Он замолк. Всем

четверым были слышны гудки. – Думаю, что вранье. Давид мог

знать, я его видел в столовке. Никто не подходит, значит, он на

даче и все в ажуре.... – Он снова умолк. Гудки продолжались.

Вдруг он спросил: – Ты, Варфоломеич? Я уж думал, вы там все

перемерли или сгорели, шут вас возьми. Да, да. Ждали, ждали, и

вот. Ничего. Сравнительно да. Что? – Николай Григорьевич

посмотрел на брата, потом на бабушку и сделал губами

движение, означавшее «плохо».

Он продолжал слушать, что ему говорили, сохраняя все то же

выражение крепко поджатых и несколько надутых губ. Потом его

губы разжались, он вздохнул, выпрямился и сказал другим

голосом: – Вот мы и нагрянем все шестеро, и я с Лизой. Ребята

настроились. А? Давай нагрянем? Погода-то пропадает. Ну, как

хочешь. Ладно. Всем привет. А я завтра зайду.

Николай Григорьевич почесал трубкой затылок, присвистнул и

повесил трубку. Елизавета Семеновна смотрела на мужа,

хмурясь.

– Что он сказал конкретно? – спросила бабушка.

– Сказал, что с Иваном недоразумение. Ничего конкретного. Он

уже звонил Давиду, тот пытался узнать – бесполезно.

– Господи, какое несчастье! Что же у Вани могло быть? –

спросила Елизавета Семеновна.

– Что-то было, – сказала бабушка. – На пустом месте такие вещи

не случаются, как ты знаешь. Между прочим, Иван Снякин

- 15 -

никогда не был мне симпатичен. Во-первых, вся эта смена жен.

Во-вторых – отношение к детям. Ведь своего старшего сына, от

первой жены, он не захотел воспитывать, отдал в «лесную

школу». По требованию этой теперешней, артистки. Мы были

тогда все возмущены: и Иван Иванович, и Берта, и Коля Лацис.

Берта помогала устраивать в «лесную школу», она же в

Наркомпросе, но она тоже возмущалась...

Николай Григорьевич, усмехнувшись, хотел что-то сказать, но

только покрутил головой и вышел из кабинета. А Михаил

Григорьевич снял пенсне – его лицо без пенсне показалось

больным, усталым, под глазами мешки – и сказал слабым

голосом:

– Ерунду ты порешь, матушка. Обывательские разговорчики

вместо настоящей партийной оценки.

 

Тихо открылась дверь, и вошла мать Горика. Она постояла

неподвижно в темноте, прислушиваясь и стараясь понять, спят

дети или нет. Женя и Валерка спали, а Горик лежал с открытыми

глазами. Он сказал шепотом:

– Ма, я не сплю.

Мать подошла на цыпочках и села на край кровати. Она

притронулась ладонью ко лбу Горика, где была шишка; рука ее

была холодная.

– Сынок, мы поедем послезавтра к себе, в Серебряный бор.

– Правда? – Горик обрадовался.

– Ух, здорово! Мне так не хотелось ехать в этот самый

Звенигород!

А ты поедешь?

– Конечно. И я, и папа. И, может быть, Валерку возьмем, если

Миша его отпустит и если вы дадите слово, что будете вести

себя хорошо.

– Конечно, дадим! Непременно дадим! Обязательно дадим! Ура

ура-ура! Да здравствует наш любимый, несравненный,

драгоценный Серебряный бор! – в возбуждении восклицал

шепотом Горик. Он уснул счастливый.

На другой день, тридцать первого декабря, когда все сидели

утром за завтраком в столовой, в бабушкиной комнате раздался

внезапно оглушительный грохот. Было похоже, что кто-то выбил

балконное окно. Побежали туда и увидели, что разбилось не

- 16 -

окно, а зеркало. Весь паркет был усыпан сверкающими

осколками. Никто не мог понять, каким образом и почему

старинное толстое зеркало выпало из двери платяного шкафа,

запертой к тому же на ключ. Это была загадочная история.

Домашняя работница Мария Ивановна сказала, что это к войне.

Отец Горика сказал, что война с Гитлером и Муссолини,

разумеется, будет, но не скоро. А Горик подумал о том – и это

поразило его, – что в мире происходят вещи, которые не может

объяснить никто, даже отец, самый умный человек на свете, и

мать, тоже очень умная и самая добрая. Ни один человек, никто

и никогда не объяснил Горику, почему в то утро упало зеркало.

 

IV

 

От вокзала до Страстного бульвара, где жила тетя Дина, Игорь

шел пешком, совсем налегке; хлеб он доел, а книжку Эренбурга

сунул в карман. Москва поразила тишиной, малолюдством –

даже на вокзальной площади людей почти не было,

троллейбусы шли пустые – и чем-то глубоко и тяжко растрогала.

Он словно увидел родное лицо, но изменившееся и

настрадавшееся в долгой разлуке. На площади перед метро

«Кировская» стояли несколько человек и слушали новости из

репродуктора, установленного на фонарном столбе. «Немцы

болеют от гитлеровских эрзацев, – читал торжественным

голосом диктор. – Как заявил в Женеве прибывший из Германии

голландский врач, долгое время практиковавший в одной из

дрезденских клиник...» Лица слушающих выражали

сосредоточенное, несколько отупелое внимание. Может быть,

они и не слушали, а думали о своем. Или терпеливо ждали чего

то важного, что должен был сказать диктор.

Пошел слабый дождь. Игорю не хотелось садиться в трамвай.

Он шел бульваром, заваленным опавшей, гниющей листвой,

останавливался у газетных витрин, читал. Умер художник

Нестеров. Рязанская область закончила уборку картофеля.

Волнения во Франции. Исполком Моссовета одобрил инициативу

жильцов дома № 16 по Н. Басманной и № 19 по Спартаковской

улицам по активному участию в подготовке к зиме: участие в

ремонте отопления, крыш, утеплении зданий, завозе топлива, его

хранении, эксплуатации. 450 лет назад Христофор Колумб

- 17 -

открыл Америку. Этому знаменательному событию посвящена

выставка, открывшаяся на днях в библиотеке. А дочь

белорусской партизанки Татьяну и внука Юру фашистские

изверги загнали в погреб и забросали гранатами...

Дом на Страстном знакомо, громадно чернел сквозь дождевой

туман. Внутри, в клетках дворов, было пустынно. Когда-то эта

цепь проходных дворов была оживленнейшим местом: по ним

проходили, сокращая себе путь, с Большой Дмитровки на

Страстную площадь, а по утрам здесь толпами шли хозяйки за

покупками в Елисеевский магазин и навстречу им, снизу, шли

другие на Палашевский рынок. Игорь свернул направо, в

тупиковый двор, и подошел к подъезду. Это был, впрочем, не

подъезд, а небольшая, довольно грязная и старая, много раз

крашенная дверь с железной ручкой, лестница за ней была

такая же грязная и старая, она поднималась наверх короткими

зигзагами и по своей крутизне напоминала винтовую. Лестница

огибала пустое вертикальное пространство, такое узкое, что

если бы кто-то вздумал кончать тут счеты с жизнью, то должен

был бы лететь вниз стоймя, солдатиком. На третьем этаже была

выбита ограда, край лестницы висел над обрывом; Игорь

прошел эти несколько ступеней с осторожностью, прижимаясь к

стене. «Ну и ну! Как же тут бабушка Вера ходит?» – подумал он

с изумлением.

Он нажимал кнопку звонка и улыбался.

Его радовали этот сырой день, пустые дворы, перекрещенные

бумажными лентами окна. Это была Москва. Он вернулся. Дверь

не открывали. Он позвонил еще раз и ждал, продолжая

улыбаться. Потом, догадавшись, что звонок не работает, сильно

постучал. Сразу же зашаркали, завозились с замком, женский

голос спросил:

– Кто там?

– Я к Дине Александровне...

В первую секунду он не узнал тетю Дину – худая старушенция.

Какое желтое, опавшее лицо! На плечи тети Дины был

наброшен, как у боксеров, выходящих на ринг, махровый халат,

который совсем гнул ее и заставлял вытягивать шею вперед.

Выражение лица у тети Дины было испуганное. Она вскрикнула:

– Ах, Горик! – и сейчас же, оглянувшись назад, очень громко и

напряженно:

- 18 -

– Мама, Горик приехал! Это Го-рик!

Вышла бабушка Вера. Она ничуть не изменилась. Она тихо шла

по коридору вдоль стены, подняв сухонькое, кивающее, детское

личико в мелко-кудрявом, седом венчике, и улыбалась издали.

Подойдя, обняла Игоря легкими руками, пригнула голову,

поцеловала, и он вспомнил этот старушечий запах комода,

лежалости и сухих духов. Обе принялись хлопотать, сняли с него

пальто.

– Я принесу чайник!

– Мама, не суетись. Принеси лучше полотенце. Ходи медленно!

– Я вовсе не суечусь, и даже не суетюсь. Видите, этот глагол мне

чужд, я даже не знаю, как его спрягать...

– Баба Вера, ты молодчина, – сказал Игорь радостно.

Он сидел на стуле и стаскивал башмаки, несколько

прохудившиеся. В Ташкенте, где месяцами не бывало дождей,

они служили неплохо, но в первый же час в Москве сдались, он

промочил ноги.

– Почему ты шел пешком? – спрашивала тетя Дина.

– Я так проголодался, так соскучился по Москве! Читал афиши,

объявления. Знаю, например, что производится набор

аптекарских учеников для аптек Москвы. А что? На худой конец!

Вечер Хенкина в театре эстрады – рядом, на Малой Дмитровке...

– Постой, Горик. А где твой багаж?

Он рассказал. Лицо тети Дины побледнело. Она опустилась на

сундук и сказала:

– Я получила письмо три дня назад. Тетя Нюта написала очень

подробно, что она с тобой посылает – ты же знаешь свою

бабушку, – по пунктам...

– Да, барахла было много.

– И продуктов тоже, она писала.

– Да, – сказал Игорь. – Продуктов тоже...

Тетя Дина сидела на сундуке, с удивленным видом разглядывая

пол. – Как же так, я не понимаю? – сказала она тихо и развела

руками. – Как можно быть таким рассеянным? Как можно, зная,

что едешь в голодный город...

Игорь стоял перед нею босой, в мучительном оцепенении. В

правой руке он сжимал влажные носки. Только сейчас он

внезапно осознал, как ужасно, непоправимо, жестоко было то,

что произошло с ним и в чем он был конечно же виноват. Как

- 19 -

всегда, осознание приходило к нему позже, чем следовало, и

тем сокрушительней. Он готов был тут же, босой, кинуться

бежать из дома. Бабушка Вера пришлепала с полотенцем в

прихожую и остановилась, не понимая, отчего Игорь замер в

такой странной позе, а тетя Дина сидит на сундуке.

– Дина, что случилось? – спросила она. – Что-нибудь с Нютой?

– Нет, нет, ничего с твоей Нютой, – сказала тетя Дина. – Иди,

пожалуйста, в комнату. Он будет мыться, а потом мы станем

пить чай и я тебя позову.

Бабушка Вера нащупала рукой гвоздь в стене, на который были

наколоты какие-то квитанции, повесила на него полотенце и

зашлепала обратно в комнату.

– Мама совсем почти не видит, – сказала тетя Дина. – И стала в

последнее время очень плохо слышать. Вообще мы живем... я

не знаю, как мы живем. Мы живем на одну служащую карточку!

Ты представляешь? Маринка поступила на курсы иностранных

языков при военном ведомстве, устроить было невероятно

сложно, я нажала все кнопки и устроила, ее приняли, но не

успели дать ни карточек, ничего, и она заболела. Больше месяца

лежит. Какое-то тлеющее воспаление легких, каждый день

температура. Она там, в комнате, ты потом к ней зайди, ты ее не

узнаешь. Нужно давать мед. А где его достанешь? Я ждала тебя,

скажу тебе честно, еще и потому с таким нетерпением, что тетя

Нюта писала, что посылает с тобой банку меда.

– Мед я тебе достану... – пробормотал Игорь сквозь зубы.

– Где ты его достанешь, мой милый? Ты не представляешь, как

живет Москва. Надо иметь очень большие связи или очень

большие деньги. У меня уже нет ни того, ни другого. Одного я

все-таки не понимаю: как можно допустить, чтобы у тебя на

глазах... Ах, бог с ним! – Она порывисто поднялась с сундука. –

Сейчас согрею воду. Помоешься, и будем пить чай. Что

случилось, то случилось. Не будем огорчаться, правда, Горик? –

Она шлепнула Игоря по щеке, это был шлепок примирения и

прощения, но все же он оказался чуть сильнее, чем нужно, как

слабая пощечина. – Сядь на стул, я поищу какие-нибудь носки

Бориса Афанасьевича.

Через полчаса Игорь помылся, переоделся в сухое и пил чай на

кухне вместе с тетей Диной и бабушкой Верой. Собственно, пили

не чай, а отвар шиповника с сахарином.

- 20 -

– Хорошо, что нет соседей. Можно посидеть на кухне, – говорила

тетя Дина. – К нам жуткую парочку подселили, вот уже год. В

комнату Розалии Викторовны. Ты помнишь Розалию Викторовну?

Еще бы не помнить Розалию Викторовну! У нее были низкий

голос, темная челка, длинные пальцы с утолщенными суставами,

манера постоянно улыбаться сухими бесцветными губами – рот

был неприятный, мятый, весь в морщинках, как кусок бумаги,

скомканной в кулаке, – и редкостная способность мучить людей.

Две зимы она мучила Игоря и Женьку уроками музыки, но потом

мама с нею внезапно рассталась. Сказала, что она

нечистоплотная.

– А что стало с Розалией Викторовной?

– Она куда-то переселилась. А может, совсем уехала из Москвы.

Не знаю точно. Она была странная, с причудами, но нынешние,

которых нам вселили, это ужас!

Тонкие ломтики черного хлеба лежали на красивой фарфоровой

доске, имевшей форму лопатки с короткой ручкой. У тети Дины

всегда было много красивой старинной посуды. Чашки, из

которых пили отвар шиповника, были, наверное, столетнего

возраста, на их донышках красовались замысловатые вензеля.

Тетя Дина брала ломтики хлеба, наносила на них изящным

серебряным ножиком почти незримый слой масла и давала

Игорю и бабушке Вере.

Возбуждение все еще не покидало тетю Дину. То она, махнув

рукой, говорила: «Ну, конечно! Не будем переживать. Кто первый

заговорит, с того штраф», – и рассказывала о новых соседях,

жуткой парочке, о своей работе в музыкальном издательстве, о

каком-то полковнике, который ухаживает за Мариной, и вдруг в

середине рассказа начинала иронически улыбаться и прерывала

себя: «А если посмотреть на всю историю с комической

стороны? Вообразите: идет этакий шляпа...»; то в ней

просыпался гнев, и она проклинала подлецов и сволочей,

которые пользуются людской бедой; то возникали неожиданные

идеи, она предлагала написать заявление в Министерство

внутренних дел или же начальнику милиции куйбышевского

вокзала. «Что же, что война. Они обязаны заняться и начать

розыск...»

Бабушка Вера молча пила отвар и жевала хлеб. Зубов у нее,

наверное, почти не осталось, и она жевала, не переставая,

- 21 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 22 -

Скрыто страниц: 122

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 23 -

Скрыто страниц: 122

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 24 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 25 -

обнаруживал. Карась как будто даже забыл, с кем пришел сюда.

Нe отрываясь, он глядел на марширующие войска, не

произносил ни слова, будто окаменел. Валерка, наоборот, не

стоял на месте, вертелся между взрослыми, то и дело куда-то

протыривался, однажды исчез надолго и, вернувшись, сообщил,

что протырился к самому Мавзолею, близко-близко, видел

Сталина, Молотова, Калинина, всех, всех... Дядя Mиша дернул

его за ворот матросской курточки и сказал очень злобно:

– Если еще раз, поганец, куда-нибудь удерешь...

– Подумаешь! – ответил Валерка. И, помолчав, шепнул: – Какой

командир...

Тогда дядя Миша сильно треснул его по заднему месту. А Леня

ничего этого не слышал, даже не обернулся.

Скакала конница, колыхались пики, алым и голубым рябили в

глазах казачьи башлыки, на трибунах радостно шелестели:

– Впервые... Казаки... А вы знаете, впервые в параде участвуют

кpacные казаки...

Какая-то женщина смеялась:

– Нет, не могу на них смотреть!

Но все вокруг хлопали в ладоши, кто-то кричал:

– Ура, казаки!

Горику хотелось, чтобы стоявшие рядом – в особенности Леня –

знали, что его oтец самый настоящий донской казак, и он

спросил нарочно громким голосом:

– Пап, это донские казаки или кубанские?

 

Николай Григорьевич, к удивлению Горика, ответил равнодушно:

– Да наверно уж... Я думаю, да...

Зато дядя Миша объяснил: сводная казачья дивизия. Впереди

шли донцы, вторыми – кубанцы, за ними – терцы. Потом

мчались по влажной от утреннего дождя брусчатке бесшумные

самокаты, потом, треща наперебой и оглушительно хлопая,

катились мотоциклы с колясками, в которых стояли пулеметы.

Это была новинка. Вот это да! Мотоциклы с пулеметами!

Хорошенький сюрприз для иностранных военных атташе, вот уж

они, наверное, кривятся и бледнеют от злости на своей трибуне.

Горик кричал: «Ура, мотоциклисты!» На гусеницах ползли

тяжелые противотанковые орудия, за ними лавиной шли танки –

танки-лилипуты и танки-великаны, дым выхлопных газов

- 26 -

застилал воздух, было трудно дышать, как в настоящем бою,

земля содрогалась, ревело небо от грома моторов истребителей

и скоростных бомбардировщиков, люди на трибунах, казалось,

вот-вот оглохнут, женщины затыкали уши, их лица выражали

ужас, но Горик и Карась стояли с непоколебимым спокойствием.

Они могли бы стоять так два часа, три, четыре, сколько нужно.

И потом, когда уже подгибались ноги, а руки устали хлопать,

когда от шума, треска, мелькания, музыки кружилась голова,

когда прошли физкультурники, пробежали испанские ребята в

забавных двурогих шапочках, которые почему-то назывались

пилотками, прошагали весельчаки на ходулях, когда радио

гремело: «Включаем канал! Кричат первые пароходы!..

Включаем Мадрид! Говорит Мадрид!» – когда выглянуло солнце,

стало жарко и отец сказал, что пора домой, там ждут с обедом, а

Горик, едва держась на ногах, ответил, что обязательно должен

досмотреть до конца... что было тогда? Отец сказал:

– Ничего, досмотришь в следующий раз. В будущем году.

И вдруг Горику подумалось, что отец говорит неправду,

следующего раза не будет. Непонятно откуда это взялось.

Просто вдруг подумалось сердцем, восторженным, полумертвым

от усталости. А может быть, отец так улыбнулся и сжал руку

Горику. Подумалось – и все, ни с того ни с сего.

Горик кивнул, и они стали пробираться к выходу, в сторону

Александровского сада.

А вечером было много гостей, человек двадцать. Приехали из

Коломны дядя Гриша с Зоей. Пришла одна старая знакомая

отца, еще по Гражданской войне, тетя Маруся из Ростова,

симпатичная тетка, принесла подарки: игру «Аквариум» (при

помощи магнита на удочке вылавливать бумажных рыб) и

прекрасно изданную книгу «Губерт в стране чудес», про

немецкого мальчика, который приехал в Советский Союз. У

Горика такая книга уже была, но он, разумеется, промолчал,

чтобы не огорчать тетю Марусю. Перед ужином Валерка устроил

небольшой скандал, не хотел принимать ванну – он здорово

измызгался, когда играли в мушкетеров и ползали по-пластунски

на заднем дворе, возле церкви, – и дядя Миша учил его ремнем

в кабинете. Валерка орал благим матом, женщины за него

заступались, но дядя Миша был разъярен, не хотел слушать,

всех выгонял. Вдруг звонок – пришла Валеркина мать, тетя

- 27 -

Ванда. Все страшно изумились. Оказывается, тетя Ванда, не

доехав до Ленинграда, пересела на московский поезд и

вернулась обратно. Потому что очень беспокоилась за Валерку,

этакого негодяя. Он ведь удрал незаметно, обманул мамашу,

сказав, что постоит до отхода поезда в тамбуре, и она, этакая

шляпа, вместе со своим Дмитрием Васильевичем спохватилась,

когда поезд уже отъехал. Горик-то знал, в чем дело, – Валерка

ни за что не хотел ехать вместе с Дмитрием Васильевичем, но

тетя Ванда его заставляла. Она обещала купить ему

фотоаппарат. Теперь тетя Ванда плакала, обнимала Валерку и

говорила: «Ах, какое счастье! Боже мой!» Она думала, что он

погиб под колесами. Валерка сказал, что больше так делать не

будет и что хочет жить с тетей Вандой, а не с дядей Мишей,

потому что «отец руки распускает». Дядя Миша от такой

наглости вышел из себя, закатил сыночку хорошую оплеуху. И

правильно сделал, не будь предателем. Тетя Ванда снова

плакала, кричала: «Не могу здесь жить! Уеду от всех! Маша,

возьми меня с собой в Ростов, там прошло мое детство!» Тетя

Маруся сказала, что она согласна. Кое-как все это успокоилось,

бабушка и баба Вера стали играть на пианино в четыре руки,

потом сели ужинать, было три торта, несколько бутылок «Крем

соды», не считая вина, и самодельное мороженое, очень

вкусное, хотя немного жидкое и напоминающее запахом

кипяченое молоко. Сережка полдня провозился, ремонтируя

мороженицу. Во время ужина с Гориком произошел конфуз. Он

вдруг увидел на скатерти рядом со своей чашкой клопа и громко

оповестил об этом всех присутствующих. «Клоп! – крикнул он

бодрым и, пожалуй, даже радостным голосом. – Смотрите,

клоп!»

Трудно сказать, что побудило Горика так закричать. Ведь он

впервые за весь вечер раскрыл рот. Больше часа он сидел среди

взрослых, скованный и угнетенный собственным молчанием,

неумением принимать участие в застольном разговоре – Женька

была куда развязней его, про Марину и говорить нечего, она, не

умолкая, рассказывала всякие глупости, и даже Валерка

пропищал какой-то анекдот, – и вот, мучаясь своей бездарностью

и глядя в основном на скатерть, Горик увидел клопа. Ему

показалось, что это забавно, может всех развеселить. И он сам

как-то выделится на общем фоне. Действительно, его радостный

- 28 -

возглас произвел впечатление бомбы. Поднялась суматоха, кто

то вскочил, кто-то стал хохотать. Особенно громко хохотали тетя

Дина и бабушка Вера. Потом, когда уже все забыли про клопа,

Горик случайно зашел в кабинет и увидел отца, стоящего возле

окна и глядевшего во двор. Было полутемно, горела одна

маленькая лампа над диваном.

– Пап... – начал Горик, подходя к отцу. Отец вдруг повернулся и

больно шлепнул Горика по щеке, сказав «Идиот!». Горик понял,

что отец все еще помнит про клопа. И это его расстроило. Он

никак не мог заснуть и, когда Женька уже спала мертвым сном и

Валерка тоже храпел на кушетке, он босиком, в одной рубашке

подбежал к столовой, на секунду открыл дверь и вызвал маму.

Она пришла и села на кровать. Они долго шептались. Сначала

для отвода глаз он говорил обо всяких школьных делах, а потом

спросил, забудут ли когда-нибудь про этого клопа.

– Конечно, забудут, – сказала мама. – Я думаю, что уже завтра

или, в крайнем случае, послезавтра забудут. Главное, чтобы ты

сам забыл.

Но прошло много лет...

- 29 -

Исчезновение

Трифонов Юрий

127

Добавил: "Автограф"

Статистика

С помощью виджета для библиотеки, можно добавить любой объект из библиотеки на другой сайт. Для этого необходимо скопировать код и вставить на сайт, где будет отображаться виджет.

Этот код вставьте в то место, где будет отображаться сам виджет:


Настройки виджета для библиотеки:

Предварительный просмотр:


Опубликовано: 25 Oct 2016
Категория: Современная литература

Неоконченный роман «Исчезновение» посвящен репрессиям 30-х годов, уничтожавшим тех, кто пестовал и вершил Октябрьскую революцию. Ситуации и персонажи романа во многом автобиографичны.

КОММЕНТАРИИ (0)

Оставить комментарий анонимно
В комментариях html тэги и ссылки не поддерживаются

Оставьте отзыв первым!