+
«Казнь Сократа». Отнюдь не примечательное полотно, которое искусствовед Джонатан Аргайл сопровождает из Парижа в Рим. Но почему нового владельца картины неожиданно убивают? Почему за этим преступлением следуют другие — связанные между собой лишь «Казнью Сократа»? Какая тайна скрыта в полотне малоизвестного художника?
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

Йен ПИРС

 

 

ПОСЛЕДНИЙ

СУД

- 2 -

Аннотация

 

«Казнь Сократа». Отнюдь не примечательное полотно, которое

искусствовед Джонатан Аргайл сопровождает из Парижа в Рим.

Но почему нового владельца картины неожиданно убивают?

Почему за этим преступлением следуют другие — связанные

между собой лишь «Казнью Сократа»? Какая тайна скрыта в

полотне малоизвестного художника?

Джонатан Аргайл, «доктор Ватсон в юбке» Флавия ди Стефано и

генерал Боттандо понимают — мотив убийств надо искать где-то

в истории картины…

 

- 3 -

Йен ПИРС

ПОСЛЕДНИЙ СУД

ГЛАВА 1

Когда он обернулся, взгляду его представилась жуткая картина:

мужчина откинулся на спинку стула, изнемогая в предсмертных

муках. С первого взгляда было ясно, что несчастный выпил яд. В

глазах застыла боль, но, очевидно, гордость не позволяла ему

выдать ее даже стоном. Рука, стиснутая в кулак, повисла, почти

касаясь земли, рядом лежал выпавший из руки фиал. Чуть

поодаль, левее, сгрудилась толпа: здесь были друзья,

почитатели и просто зеваки — одни роняли слезы, другие

яростно сжимали кулаки, но все без исключения были потрясены

жестоким зрелищем.

Взгляд Джонатана Аргайла снова обратился к лицу несчастного.

Он умирал со спокойным достоинством, с сознанием того, что

слава его, преумноженная людской молвой, не умрет вместе с

ним.

— Нравится? — раздался голос у него за спиной.

— О да. Очень.

Аргайл прищурился, оценивая картину с профессиональной

точки зрения. Художник изобразил казнь Сократа в присутствии

учеников. Старого хрыча приговорили к смерти за растление

молодежи и умертвили, дав ему выпить настой цикуты.

Неплохая вещица и, должно быть, стоит немало. Французская

школа, 80-е годы восемнадцатого века. В Париже такая должна

стоить дороже, чем в любой другой стране, — французы умеют

ценить своих живописцев.

Мысль о деньгах, как всегда, несколько охладила восторг

молодого англичанина. Он еще раз взглянул на картину и

постарался убедить себя, что не так уж она хороша. Автор явно

не принадлежит к числу известных художников, а полотно

следует отреставрировать. По большому счету оно того не стоит.

Аргайл вспомнил, что в настоящий момент у него все равно нет

свободных денег для покупки картины, и окончательно

успокоился. «Нет, эта вещь не для меня», — с облегчением

подумал он.

Однако этикет требовал поддержать беседу.

- 4 -

— Сколько вы за нее просите? — спросил он у продавца.

— Картина продана, — ответил владелец галереи. — Во всяком

случае, я так надеюсь. Я должен отправить ее клиенту в Рим, а

он переведет мне деньги.

— Рука художника мне незнакома, — сказал Аргайл, испытав

легкий укол зависти: надо же, у кого-то все-таки продаются

картины! Сам он уже несколько месяцев не мог поймать удачу за

хвост. Кое-что продавалось, но практически без барыша.

— На обратной стороне есть подпись: Жан Флоре. Кто он такой

— понятия не имею, но, конечно, не выдающийся мастер. К

счастью, моего клиента это не беспокоит, и да благословит его

за это Всевышний.

Хозяин галереи, который однажды приобрел у Аргайла пару

рисунков, с удовлетворением собственника смотрел на картину.

Джонатан недолюбливал его за слишком откровенную алчность.

Делорме был из тех людей, после встречи с которыми хочется

проверить карманы — просто чтобы убедиться, что кредитка и

чековая книжка по-прежнему лежат на своих местах. До сих пор

галерейщик не давал повода упрекнуть его в нечестности, но

англичанин был твердо намерен не предоставлять ему такой

возможности и впредь. Он уже получил представление о бизнесе

в сфере искусства. Здесь тебя могут хлопать по плечу и

дружески улыбаться, а за спиной строить козни.

Галерея Жака Делорме, расположенная на улице Бонапарта,

всего в нескольких сотнях ярдов от Сены, снаружи имела

довольно затрапезный вид — автомобили, заполонившие улицу,

обдавали ее брызгами и сигналили под самыми окнами — это

было одно из характерных для Парижа мест, где тротуар для

пешеходов существовал лишь номинально. Вдоль этой шумной

загазованной улицы расположились небольшие книжные лавки и

художественные салоны, содержатели которых торговали

недорогими картинами, однако разбирались в живописи куда

лучше владельцев роскошных галерей на Фобур Сен-Оноре [1],

сбывающих легковерным иностранцам под видом эксклюзива

всякую дрянь. Аргайл предпочитал не фешенебельную Фобур

Сен-Оноре, а демократичную улицу Бонапарта: пусть здесь не

так шикарно, зато в тысячу раз уютнее.

Погода в Париже не баловала: свинцовое небо осыпалось

противным мелким дождем, не прекращавшимся вот уже два

- 5 -

дня. Вода с шумом стекала по водосточным трубам и бурлила в

канавах вдоль дорог. Джонатану захотелось домой, в Рим, где и

сейчас, на исходе сентября, щедрое итальянское солнце

согревало людей своим теплом.

— Откровенно говоря, этот покупатель пришелся мне как нельзя

кстати, — признался Делорме, пребывая в блаженном неведении

относительно нелестного мнения Аргайла о североевропейском

климате. — Банк уже начал заваливать меня напоминаниями о

долге и даже пригрозил изменить условия договора. Ну, вы

знаете, как это бывает. Если я получу за картину деньги, они на

какое-то время отвяжутся от меня.

Аргайл кивнул, изображая сочувствие. У него не было

собственной галереи, и проблемы Делорме его не волновали;

заработать на приличное существование ему было ничуть не

легче, учитывая низкий процент прибыльности избранного им

ремесла. Ситуация на рынке удручала. Еще меньше радовали

разговоры с коллегами, которые только и делали, что

жаловались на трудную жизнь.

— И кто же этот богач, купивший картину? — сквозь зубы

процедил Аргайл — он всегда был очень плохого мнения о

людях с большими деньгами. — Ваш клиент, случайно, не

интересуется предметами культа эпохи барокко?

— А что, у вас есть?

— Имеется парочка вещиц.

— Боюсь, я вас разочарую: насколько мне известно, его не

интересует барокко. Его вообще ничто не интересует: он жаждал

заполучить именно эту картину и больше ни на что не смотрел.

Я вот только все думаю: как бы побыстрее доставить ее в Рим?

Уж очень одолели кредиторы.

— Ну что ж, желаю вам удачи, — не совсем искренне сказал

Аргайл. — А кстати, долго она у вас была?

— Да нет — стал бы я тратить на нее деньги, не будучи уверен,

что у меня ее купят! Ну, какое-то время повисела, конечно… Вы

же знаете, как это бывает…

Уж как не знать. У Аргайла картины висели не «какое-то время».

Принцип успешной торговли картинами мало чем отличается от

любого другого бизнеса: небольшой склад — большой оборот. К

несчастью, Аргайл не мог работать по такой схеме из-за

отсутствия стартового капитала. Если ему попадалась

- 6 -

недорогая, но стоящая вещь, он был вынужден покупать ее,

даже когда на горизонте не маячило ни одного клиента. В

результате у него накопилось множество работ, которые висели

месяцами. Если бы не должность европейского представителя

музея Морсби, он давно уже оказался бы на мели. А небольшое

жалованье позволяло кое-как перебиваться.

— Да, кстати о рисунках, — напомнил Делорме.

— Верно, давайте обсудим, — спохватился Аргайл.

Несколько месяцев назад музей Морсби решил открыть у себя

зал гравюр и рисунков и поручил Аргайлу его наполнение. Когда

Аргайл отправил им весточку, что на парижском рынке появились

рисунки Буше [2], ему дали указание ехать во Францию и купить

их за любую цену. Если попадется еще что-нибудь интересное…

Попалось. Аргайл завернул к Делорме, с которым виделся

последний раз около года назад, и тот показал ему набросок

Понтормо [3]. Короткий звонок в Калифорнию, и он получил

«добро» на приобретение.

Соблюдая традицию, Аргайл начал торг. На этот раз

преимущество было на его стороне, поскольку на галерейщика

наседал банк, требуя немедленного возвращения долга. Аргайл

безжалостно сбивал цену, Делорме изо всех сил сопротивлялся

и, только услышав, что музей Морсби платит без проволочек,

согласился уступить. Торг закончился к взаимному

удовольствию: сошлись на цене более высокой, чем если бы

рисунок продавал сам владелец, но все же достаточно

приемлемой. Аргайл дал слово, что музей переведет деньги

сразу после доставки, Делорме угостил его дежурной чашкой

кофе, и они скрепили сделку рукопожатием и взаимными

пожеланиями процветания. Осталось только подписать

официальный контракт.

Единственная загвоздка заключалась в том, как переправить

рисунки в Калифорнию. Аргайл уже успел изучить лабиринты

итальянской бюрократической системы и не имел ни малейшего

желания знакомиться с французскими. Ему совсем не улыбалось

провести оставшиеся два дня в беготне по госучреждениям,

собирая необходимые подписи и справки.

Неожиданно в голове у него мелькнула идея — гениальная в

своей простоте.

— А знаете что?

- 7 -

— Хм-м?

— Я мог бы доставить эту картину — «Казнь Сократа» —

вашему клиенту в Риме. А вы за это возьмете на себя бумажную

канитель, связанную с оформлением экспортной лицензии на

мои рисунки.

Делорме думал недолго.

— А что, неплохая идея! Совсем неплохая. Когда вы уезжаете?

— Завтра утром. Я уже закончил с делами. Осталось только

оформить разрешение на вывоз.

Француз кивнул, размышляя.

— Почему бы и нет? — сказал он наконец. — Действительно,

почему бы и нет? Это даже удобнее, чем вы думаете.

— Для картины тоже требуется разрешение?

Делорме покачал головой.

— Возможно, но это чистая формальность. Не беспокойтесь, я

возьму этот труд на себя. Ваше дело — забрать картину, а

разрешение я достану.

О'кей, значит, сделка не совсем законная. Но ведь он не

собирается вывозить «Мону Лизу». Правда, это означает, что

картину придется везти ручной кладью: если он попытается

сдать ее в багаж, с него потребуют уйму бумаг и печатей.

— И кто же счастливый обладатель? — поинтересовался Аргайл,

собираясь записать имя и адрес на сигаретной пачке — он

родился чуть раньше того поколения, которое выбирает

электронные записные книжки.

— Он назвался Артуром Мюллером, — ответил Делорме.

— О'кей. Адрес?

Делорме покопался в столе — «Такой же неорганизованный, как

я», — подумал Аргайл, — выудил откуда-то скомканную бумажку,

разгладил ее и продиктовал адрес. Названная им улица

находилась в северной части Рима, где обитали самые богатые

жители города, — Аргайл туда ни разу не забредал.

Он сознавал, что сильно упал в глазах Делорме, взяв на себя

функции курьера, но мнение Делорме его мало волновало. С

чувством удовлетворения оттого, что все так толково устроил, он

вышел на улицу и отправился на поиски недорогого кафе.

 

На следующее утро он сидел в огромном ресторане Лионского

вокзала и пил кофе, пытаясь убить оставшиеся до отхода поезда

- 8 -

двадцать минут. Он прибыл очень рано и провел на вокзале уже

целых полчаса. Аргайл панически боялся, как бы поезд не ушел

без него, и потому предпочитал держать все под контролем.

Ну и, помимо того, он просто очень любил Лионский вокзал.

Переступая его порог, он словно переносился из мрачной

североевропейской атмосферы в жаркое солнечное

Средиземноморье. Поезда выстроились в ряд, держа курс в те

волшебные места, которые он обожал еще задолго до того, как

покинул ради них свой маленький, продуваемый всеми ветрами

остров. Лион, Оранж, Марсель, Ницца; потом Генуя, затем, минуя

возвышенности Тосканы, поезд мчится во Флоренцию и Пизу,

потом по равнинам Кампаньи в Рим и уже оттуда на юг — в

Неаполь. Тепло, солнце, терракотовые дома, и повсюду царит

атмосфера благодушия, беззаботности и мягкой

расслабленности, абсолютно несвойственной жителям стран,

граничащих с Северным морем.

Вычурная, помпезная архитектура вокзала соответствовала

этому южному настроению. Особенно выделялся ресторан,

украшенный позолотой и пластмассовой лепниной, цветочными

гирляндами и картинами, — все эти милые смешные ухищрения

напоминали о том, что конечная станция маршрута — истинный

рай. В стенах этого здания даже самый прагматичный

путешественник забывал, что находится в Париже и что на улице

хлещет холодный осенний дождь.

Бар еще не заполнился пассажирами, поэтому Аргайл удивился,

когда к нему неожиданно подсел незнакомец. С вежливым «Вы

позволите?..» мужчина лет тридцати восьми опустился на стул

напротив него. Француз, подумал Аргайл, отметив стильный

зеленый дождевик и дорогой серый пиджак. Галльский тип лица,

своеобразная мрачная красота, которую почти не портил

небольшой шрам над левой бровью, едва заметный под длинной

темной челкой, скрывавшей высокий лоб, — Аргайл. заметил,

что во Франции так любят носить волосы представители

образованного среднего класса. Джонатан вежливо кивнул, и,

отдав таким образом дань требованиям этикета в

цивилизованном обществе, мужчины спрятались за своими

газетами.

— Простите, — по-французски обратился мужчина к Аргайлу,

когда тот дочитал до половины разгромную статью о неудачном

- 9 -

выступлении английской команды в австралийском чемпионате

по крикету, — у вас нет зажигалки?

Аргайл достал из кармана мятый коробок, но оказалось, что

спички закончились. Из другого кармана он извлек сигаретную

пачку, но, заглянув в нее, тоже смял и с ожесточением сунул

обратно. Положение становилось серьезным.

Мужчины обменялись соболезнованиями. Аргайл с ужасом

думал, как выдержит тысячу миль без никотина.

— Если вы посторожите мою сумку, — сказал мужчина, — я

схожу за сигаретами на платформу. У меня пачка тоже

заканчивается.

— Как это любезно с вашей стороны, — с облегчением выдохнул

Аргайл.

— Сколько сейчас времени? — спросил мужчина, вставая.

Аргайл взглянул на часы:

— Десять пятнадцать.

— Черт, — выругался незнакомец, снова опускаясь на стул. — С

минуты на минуту должна появиться моя жена. Она может

испугаться, не застав меня здесь. Боюсь, придется нам обойтись

без курева.

Аргайл быстро прикинул и решил, что если незнакомец выразил

готовность доверить ему свои вещи, то, вероятно, и он может

положиться на него.

— Давайте я схожу, — предложил англичанин.

— Правда? Я был бы вам крайне признателен.

И с ободряющей улыбкой обещал присмотреть за багажом.

Существует негласное международное братство заядлых

курильщиков. Будучи забитым, угнетаемым меньшинством, они

усвоили главное правило выживания: повсюду держаться

вместе.

На полпути к выходу Аргайл вдруг вспомнил, что деньги

остались в кармане пальто, которое он перебросил через спинку

стула. Выругавшись, он снова поднялся по резной чугунной

лестнице в бар.

Как ему объяснила позднее Флавия, хотя он не нуждался ни в

каких объяснениях, он попался на старый как мир трюк —

завязать беседу, войти в доверие, отвлечь внимание. Она

высказала предположение, что младенец проявил бы куда

больше осмотрительности, оберегая от взрослых свой леденец,

- 10 -

чем простодушный и доверчивый Аргайл, поручивший охрану

своих вещей первому встречному.

Но должно быть, фортуна в это серое унылое утро решила дать

ему передышку. Он вошел в дверь как раз вовремя и успел

заметить, как мужчина выходит из зала с противоположной

стороны. Под мышкой он держал сверток размером два на три

фута, соответствующий размерам «Казни Сократа».

— Эй! — крикнул Аргайл и, взбешенный наглостью мошенника,

ринулся вдогонку. Он знал, что картина стоит недорого, но даже

таких денег на его банковском счете не было. Нет, не храбрость

заставила его перелететь через зал и скатиться с лестницы,

перепрыгивая по три ступеньки за раз, а страх увязнуть в долгах.

Некоторые дельцы оформляют страховку от подобных

случайностей, но даже самый лояльный инспектор вряд ли

отнесется с пониманием к клиенту, который додумался оставить

застрахованную вещь в вокзальном ресторане под присмотром

совершенно незнакомого человека.

Аргайл не был спортсменом. Он обладал неплохой

координацией, но никогда не принадлежал к любителям погонять

футбольную камеру по грязному холодному полю. Его

атлетические упражнения ограничивались благопристойной

партией в крокет.

Поэтому мощный бросок через зал к ногам резво удаляющегося

мошенника и великолепная подножка не имели прецедентов в

его прошлой жизни. Кое-кто из толпы, заполнявшей центральный

зал вокзала, не выдержал и разразился громкими

аплодисментами — любители регби сумели по достоинству

оценить красивый бросок: англичанин преодолел огромное

расстояние в стремительном полете на небольшой высоте,

обхватил колени противника, опрокинул его на пол, вырвал из

рук сверток, перекатился и резво вскочил на ноги, прижимая к

груди заветный приз.

Виновник происшествия, похоже, так и не понял, что с ним

произошло: яростная атака Аргайла и контакт с бетонным полом

вышибли из него способность соображать; к тому же он серьезно

повредил колено. Аргайл легко мог бы сдать его полиции, если

бы не был так возбужден. Но сейчас его занимала только

картина; он был счастлив, что сумел спасти ее, и страшно

злился на себя за свою доверчивость.

- 11 -

К тому времени, когда он пришел в себя, вор сумел подняться и,

прихрамывая, стал пробираться к выходу. Через минуту он

бесследно растворился в многолюдной утренней толпе,

заполнявшей привокзальную площадь.

Вернувшись в бар, англичанин уже почти не удивился,

обнаружив пропажу чемодана, — кто-то, не менее ловкий, успел

воспользовался его недолгим отсутствием. К счастью, там были

только грязное белье, книги и кое-какие бытовые мелочи —

ничего важного в сравнении с картиной. В кои-то веки судьба

отнеслась к нему благосклонно.

 

ГЛАВА 2

— На этот раз тебе повезло: вот и все, что я могу сказать, —

заявила Флавия ди Стефано поздним вечером того же дня, когда

ее друг закончил рассказ о своих злоключениях.

Аргайл потянулся к столику, снова наполнил бокал и удобно

устроился в кресле.

— Знаю, — ответил он. Несмотря на усталость, он был страшно

доволен, что опять сидит дома. — Все равно ты должна мной

гордиться: я был просто великолепен. Честно говоря, я сам не

предполагал, что способен на такое.

— Когда-нибудь все окажется гораздо серьезнее.

— И это тоже я знаю. Но ведь этот день еще не наступил, так

зачем беспокоиться раньше времени? В настоящий момент я

наслаждаюсь победой.

Флавия сидела на диване, поджав под себя ноги, и с мягким

укором смотрела на Джонатана. В зависимости от настроения

она могла находить его неприспособленность к жизни то

умилительной, то возмутительной стороной. Сегодня вечером,

поскольку все обошлось и за пять дней его отсутствия она

успела соскучиться, она не стала ему пенять. Это было просто

удивительно, как ей не хватало Джонатана все эти дни. Они

жили вместе уже девять месяцев, и он впервые отправился в

поездку один. За время совместной жизни ока привыкла к тому,

что он всегда находится где-то рядом. Когда-то, очень давно, ей

не хотелось быть одной, потом наступило время, когда она

категорически возражала против чьего-либо присутствия в своей

жизни, а теперь она снова чувствовала себя несчастной,

- 12 -

предоставленная самой себе.

— Могу я взглянуть на предмет, ради которого ты совершил этот

подвиг? — спросила она, потягиваясь.

— Почему бы и нет? — Аргайл спрыгнул с кресла и вытащил из

угла комнаты картину. — Только, боюсь, сюжет не в твоем вкусе.

Немного повозившись с ножом и ножницами, он распаковал

картину и водрузил ее на столик у окна, беспечно смахнув на пол

стопку писем, какое-то белье, немытую чашку и кипу старых

газет.

— Проклятие, у нас тут настоящая свалка. Ну… — сказал он,

отступив на несколько шагов, чтобы полюбоваться «Сократом»,

— что скажешь?

Флавия молча рассмотрела полотно, потом мысленно вознесла

благодарственную молитву за то, что творение задержится в их

маленькой квартирке всего на несколько дней.

— Версия, что тебя пытался ограбить вор-профессионал,

специализирующийся на краже картин, полностью отпадает, —

категорично заявила она. — Кто в здравом уме станет рисковать

свободой ради такого «сокровища»?

— Да ладно, не так уж она плоха. Это, конечно, не Рафаэль, но

вполне приличная живопись.

Проблема с Аргайлом заключалась в том, что он питал слабость

к сюжетным картинам. Флавия пыталась ему втолковать, что

большинство людей имеет совершенно определенные

предпочтения. Кому-то нравятся пейзажи, кто-то любит

импрессионистов, кто-то женскую фигуру на качелях, и чтоб

обязательно была видна ножка в башмачке. Кому-то подавай

детей, собак — только ориентируясь на конкретный

незатейливый вкус, можно заработать деньги, убеждала его

Флавия.

Но Джонатан имел на сей счет особое мнение. Его вкусы, мягко

говоря, расходились с общепринятыми: он был без ума от

классических и библейских тем, обожал аллегорию, мог прийти в

восторг от какого-нибудь редкого мифологического сюжета,

ухнуть на картину все деньги, а потом удивляться, почему

клиенты шарахаются от такой замечательной работы и смотрят

на него как на ненормального.

Правда, со временем он научился задвигать на второй план свое

мнение и предлагал клиентам то, что могло действительно им

- 13 -

понравиться, а не улучшить, как ему хотелось бы, их

человеческую природу. Однако подобные отступления

противоречили его натуре, и при первой возможности он был

готов вернуться к старому принципу.

Флавия вздохнула. На стенах их квартирки висело уже столько

стенающих героинь и героев в горделивых позах, что между

ними не сумела бы втиснуться даже кошка. Аргайлу нравилось

такое положение вещей, но его подругу подавляло чрезмерное

количество человеческих добродетелей, окружавших ее и днем,

и ночью. Она была рада, когда Аргайл переехал к ней, так рада,

что сама не переставала этому удивляться, но часто

высказывала недовольство тем, что он превратил ее дом в

музейное хранилище.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал он. — Но учти, что,

согласившись захватить эту картину в Рим, я избавил себя от

многих проблем. И сумел вернуться пораньше. Кстати, —

продолжил он, сделав шаг в сторону и наступив на засохший

сандвич, искусно спрятанный под креслом, — ты не думала

насчет переезда на квартиру, которую я присмотрел?

— Нет.

— Почему? Рано или поздно нам придется перебраться в другое

место. Ты хотя бы съезди взгляни на нее. Жить в твоей квартире

становится опасным для жизни.

Флавия помрачнела. Да, наверное, здесь тесновато, и ее

квартира напоминает свалку, и жить в ней опасно для жизни, но

это ее жизнь, и она любит свой дом. То, что казалось Аргайлу

крошечной, темной, плохо проветриваемой и ужасно дорогущей

свалкой, для нее было домом. Кроме того, аренда была

оформлена на ее имя. Другая квартира станет их совместным

владением, а в перенаселенном Риме общая квартира

связывала людей крепче любых брачных уз. Не то чтобы Флавия

возражала против брака с Аргайлом — напротив, иногда, в

хорошем расположении духа, она смотрела на эту перспективу

даже очень положительно, ко к принятию окончательного

решения все еще была не готова. Тем более что и предложения

пока не поступало, а для нее это являлось немаловажным

обстоятельством.

— Ты сам съезди, а я пока подумаю, — сказала она. — Лучше

ответь мне: сколько времени пробудет у нас эта вещь?

- 14 -

— Если под «этой вещью» ты подразумеваешь самую

оригинальную трактовку гибели Сократа в неоклассическом

французском стиле, то ответ: до завтра. Утром я отвезу ее

Мюллеру, и тебе больше не придется смотреть на нее. А теперь

давай поговорим о тебе. Что происходило у вас в управлении,

пока меня не было?

— Ровным счетом ничего. Все криминальные личности ушли в

отпуск. Всю неделю я жила в абсолютно цивилизованной,

законопослушной стране.

— Как это ужасно для тебя, — улыбнулся Джонатан.

— Конечно. Боттандо по крайней мере может убить время,

устраивая заседания и встречи с работниками других ведомств.

Но мы все эти дни просто сидим и пялимся в потолок. Не

понимаю, что происходит. Ведь не могли же грабители

испугаться, что мы их поймаем?

— Ну вы же арестовали двоих несколько месяцев назад. Я

хорошо помню. Вам тогда удалось произвести большое

впечатление на общественность.

— Мы поймали их только потому, что они сами оказались

растяпами.

— Послушай, ты так жалуешься на свою загруженность, что

сейчас должна наслаждаться моментом, а ты опять недовольна.

Займись пока чем-нибудь другим. Почему бы тебе, например, не

привести в порядок свое рабочее место? В последний раз, когда

я заходил к тебе в офис, там был еще больший беспорядок, чем

у нас дома. — Аргайл приподнял со стола кипу бумаг и извлек

из-под нее телефон.

— Что ты делаешь? — спросила Флавия, презрительно

проигнорировав его возмутительное предложение.

— Хочу позвонить Мюллеру и договориться о встрече. Меня

просили доставить картину как можно быстрее.

— По-моему, для звонков уже немного поздновато. Посмотри на

часы — одиннадцатый час.

— Ты хочешь, чтобы я избавился от картины? — резонно

заметил он и набрал номер.

 

Мюллер очень обрадовался звонку, поблагодарил Аргайла за

оперативность и выразил желание немедленно увидеть картину.

Он даже просил доставить ее, не дожидаясь утра, но Джонатан

- 15 -

отказался, сказав, что слишком устал и не в силах

пошевелиться.

На следующее утро, ровно в десять, согласно договоренности,

он стоял у дверей Мюллера, гадая, что за человек мог купить

такую необычную картину. Квартиры в этом районе стоили

больших денег; Делорме упоминал, что его клиент — менеджер

по маркетингу крупной международной компании — приехал то

ли из Америки, то ли из Канады, «но точно откуда-то из-за

океана».

Однако когда дверь открылась, Аргайл сразу засомневался в

том, что этот человек является маркетинг-менеджером крупной

компании. Глядя на него, трудно было поверить, что он способен

разработать глобальную концепцию развития бизнеса и

внедрения его в различных регионах мира. Взять хотя бы тот

факт, что в десять утра он находился дома. Из газет Аргайл

вынес стойкое убеждение, что настоящий коммерсант

выкраивает от силы семнадцать минут в день, чтобы почистить

зубы, помыться, переодеться, поесть и поспать.

Кроме того, в нем совершенно не чувствовалось той кипучей

энергии, которая свойственна всякому успешному коммерсанту,

хотя мужчине едва перевалило за сорок. Внешность Мюллера

ясно свидетельствовала о плохом питании и нездоровом образе

жизни. Он казался наглядной моделью из пособия «Как умереть

молодым», а соотношение его роста и веса могло присниться

диетологу лишь в кошмарном сне. К сорока годам он успел

основательно подсадить себе печень и забить холестерином

сосуды. Голова его странным образом не соответствовала телу,

словно при сборке кто-то ошибся.

Низенький, толстый, он жил, казалось, исключительно для того,

чтобы пополнить медицинскую статистику. Только выражение его

глаз несколько сгладило тягостное впечатление: он был,

несомненно, рад увидеть за дверью курьера с картиной под

мышкой, хотя и не сиял от восторга. Черты лица его, должно

быть, просто не умели отразить радость, поскольку большую

часть времени выражали угрюмое уныние; это был человек,

который давно уже не ждет от жизни ничего хорошего и

практически не удивляется, когда случается очередная

неприятность. Утешало только то, что при виде Аргайла он все

же проявил необходимое радушие.

- 16 -

— Мистер Аргайл? Прошу, входите. Очень рад вас видеть.

Весьма симпатичное жилище, отметил про себя Джонатан, —

сразу видно, что обстановкой занимался профессионал,

приглашенный компанией. Квартира была обставлена со вкусом,

хорошей недорогой мебелью. Пара очень приличных картин и

бронзовые статуэтки, как понял Аргайл, являлись личным

вкладом Мюллера. Правда, картины не имели отношения к

неоклассицизму и, увы, еще менее к работам барокко, которыми

была завалена квартира Флавии. Но может быть, его вкус все

таки более разнообразен, чем кажется на первый взгляд, с

надеждой подумал Джонатан.

Он сел на диван и улыбнулся, приглашая Мюллера к разговору.

— Не могу передать, как я рад, что вы наконец привезли

картину, — начал Мюллер. — Я так долго искал ее.

— Что вы говорите? — поразился Аргайл — картина явно того не

стоила.

Мюллер окинул его пристальным, слегка удивленным взглядом,

затем рассмеялся;

— Я сказал что-то смешное?

— Вы, должно быть, хотели сказать: «Чего ради он тратил время

на поиски абсолютно заурядной картины? Может быть, ему

известно нечто такое, чего я не знаю… »

Аргайл признался, что мыслил примерно в этом направлении,

хотя в принципе картина ему нравится.

— Лично я люблю такие вещи, но я — исключение, во всяком

случае, так говорит одна моя знакомая. Она утверждает, что

людей, разделяющих мои вкусы, можно пересчитать по пальцам.

— Возможно, она права. Но я приобрел ее отнюдь не ради

эстетического удовольствия.

— Нет?

— Нет. Картина принадлежала моему отцу. Я хотел побольше

узнать о своих корнях. Можно сказать, что мною руководила

сыновняя любовь.

— О, понимаю. — Аргайл сел на корточки и принялся

развязывать тугой узел, державший всю конструкцию. «Если

Мюллером движет желание узнать о своих корнях, — подумал

он, — расспросы лучше прекратить, не то он выложит мне всю

свою родословную». Узел никак не хотел развязываться; похоже,

вчера вечером, упаковывая картину, он несколько перестарался.

- 17 -

— Всего картин было четыре, — продолжил Мюллер,

завороженно наблюдая за манипуляциями Джонатана. — Все

они были написаны в восьмидесятые годы восемнадцатого

столетия. «Казнь Сократа» — последняя из них.

— Это большое везение, что вам удалось найти ее, — заметил

Аргайл. — Остальные три вы тоже хотите приобрести?

Мюллер покачал головой.

— Я думаю, одной вполне достаточно. Как я уже сказал, меня не

интересует ее художественная ценность.

Аргайл наконец справился с последним узлом и освободил

картину от бумаги.

— Хотите кофе? — неожиданно предложил Мюллер.

— О да, благодарю вас. — Джонатан встал, хрустнув коленками.

— Нет, нет, вы оставайтесь здесь и наслаждайтесь картиной. Я

справлюсь сам.

Мюллер принялся рассматривать свое приобретение, а Аргайл

проследовал на кухню. Он знал, что клиенту необходимо побыть

какое-то время наедине с покупкой, чтобы как следует

прочувствовать ее.

Когда он вернулся в комнату, у него создалось впечатление, что

Мюллер не сумел подружиться с картиной. Поскольку в данном

случае Аргайл выступал всего лишь в роли курьера, его это не

особенно задело, но тем не менее он любил, когда люди

радовались, даже если лично ему это не сулило никакого

барыша. Конечно, он не рассчитывал увидеть, как Мюллер

разразится слезами при виде картины, — подобного взрыва

чувств она не могла вызвать даже у дилетанта; к тому же

полотно не имело того ухоженного вида, который отличает

музейные образцы: лак давно потускнел, и краски казались

поблекшими, и все же Аргайл ожидал увидеть на лице

покупателя хотя бы банальное удовольствие.

— Ну как она вам? — спросил Джонатан.

— Дайте подумать, — уклончиво ответил Мюллер, продолжая

вертеть картину в руках. Он попытался продавить холст,

проверяя его на прочность; посмотрел, хорошо ли он натянут с

другой стороны, затем обследовал раму на предмет древесного

жучка. Все это он проделал весьма профессионально, не на

шутку озадачив Аргайла. Однако еще большее недоумение

вызвало у него откровенное разочарование, проступившее на

- 18 -

лице Мюллера.

— Вы не рады?

Мюллер поднял на него глаза:

— Честно говоря, нет. Такие вещи не в моем вкусе. Я ожидал

увидеть нечто более…

— Впечатляющее? — предположил Аргайл. — Оригинальное?

Возвышенное? Профессиональное?

— Интересное, — ответил Мюллер. — И ничего больше. Когда-то

эта вещь находилась в серьезной коллекции, и, естественно, я

ожидал увидеть нечто более интересное.

— Жаль, если так, — посочувствовал Аргайл. Ему действительно

было искренне жаль его. Он по себе знал, как бывает обидно,

когда произведение не оправдывает твоих ожиданий и вместо

шедевра, от которого захватывает дух, сталкиваешься с чем-то

весьма прозаичным. Лет в шестнадцать он впервые попал в

Лувр и, пробившись сквозь толпу, оказался перед чудом из чудес

— «Моной Лизой». Каково же было его разочарование при виде

маленькой неприметной картины на стене. По правде говоря,

тогда он тоже ожидал увидеть нечто более… интересное.

Мюллер нашел верное слово.

— Вы можете повесить ее в коридоре, — предложил он. Мюллер

покачал головой.

— Я уже начинаю жалеть, что у меня не украли ее, — вырвалось

у Аргайла. — Тогда вы могли бы получить за нее страховку.

— О чем вы?

Аргайл поведал историю неудавшегося похищения.

— Если бы я знал, что она вам не понравится, я бы не стал

останавливать вора, а пожелал ему удачи.

Все его попытки приподнять настроение погрустневшему

Мюллеру так и не возымели успеха. Больше того, узнав, что его

проблема могла быть решена таким простым способом, он

совсем огорчился.

— Я даже представить не мог, что вид этой картины так

расстроит меня, — сказал Мюллер, с трудом взяв себя в руки. —

Боюсь, ваши хлопоты были напрасны. Мне очень неловко

обращаться к вам с подобным предложением, но все же: вы не

могли бы помочь мне избавиться от нее? Может, у вас получится

пристроить ее на какой-нибудь аукцион? Боюсь, я не вынесу

присутствия этой вещи в своем доме.

- 19 -

Аргайл состроил гримасу, давая понять, что положение на рынке

в данный момент очень сложное. Все зависит от того, за сколько

Мюллер купил картину и сколько хочет за нее получить.

Предложение его обрадовало, хотя в душе он придерживался

очень плохого мнения о людях с большими деньгами.

Мюллер сказал, что приобрел полотно за десять тысяч

долларов, не считая комиссионных, однако готов продать его

дешевле.

— Пусть это будет мне уроком: впредь буду знать, как покупать

картины, не глядя. Будем считать это налогом на глупость, —

сказал он со слабой улыбкой, и Аргайл снова проникся к нему

теплым чувством.

После недолгих переговоров они сошлись на том, что Аргайл

отнесет картину в торговый дом, а сам до назначенной даты

торгов попытается найти покупателя, согласного взять ее

дороже.

Аргайл покинул дом Мюллера все с той же картиной под

мышкой, но уже с чеком в кармане в качестве аванса за будущие

услуги.

Он обналичил чек в банке и съездил в торговый дом, где сдал

картину в оценку и записался на участие в ближайших торгах.

 

ГЛАВА 3

«Никакого толку, — подумала Флавия, оглядывая завалы папок и

документов, загромождавших ее кабинет. — С этим нужно что-то

делать». Сегодня она пришла на работу, в офис управления по

борьбе с кражами произведений искусства, поздно. Целый час

она пыталась дозвониться в различные организации и

абсолютно безрезультатно.

Ведь сегодня, слава Богу, уже сентябрь, а не август, когда весь

Рим срывается в отпуск. И нет домашнего матча местной

футбольной команды. Она сама убегала с работы, когда «Рома»

или «Лацио» играли ответственный матч. Действительно, какой

смысл сидеть в офисе, если все итальянское правительство

смотрит футбол? В такие дни даже грабители давали полиции

передышку.

Но сегодня все эти объяснения не работали, и тем не менее

никого из служащих не было на месте. Она позвонила министру

- 20 -

внутренних дел с важным сообщением, но услышала в ответ, что

и секретарь, и помощник секретаря, и заместитель помощника

секретаря — короче, все, от уборщицы до министра, страшно

заняты и никак не могут принять у нее телефонограмму. В конце

концов выяснилось, что министерство устраивало банкет для

иностранной делегации. Как обычно, за счет

налогоплательщиков, подумала Флавия. Ох уж эти встречи на

высшем уровне, международные конгрессы и деловые банкеты,

где государственные мужи и адвокаты шушукаются по темным

углам, договариваясь, как оправдать утечку финансов и обойти

какой-нибудь пункт Брюссельского договора — так, чтобы,

соответствуя букве закона, по сути, нарушить его. Подобные

встречи регулярно проходят по всему континенту и ложатся

тяжелым грузом на плечи налогоплательщиков. И в этом

заключается смысл Европейского сообщества? Нелепость какая

то. Неудивительно, что страна катится в пропасть.

Флавию снова охватил трудовой порыв, хотя никакой интересной

работы в перспективе не предвиделось.

Она подумала про Аргайла. Он уже более или менее оправился

от пережитого в Париже потрясения и снова включился в работу.

Его вчерашний клиент поручил ему продать картину — чем-то

она ему не понравилась — за десять процентов комиссионных.

Весь сегодняшний день Аргайл собирался посвятить выяснению

происхождения картины в надежде поднять ее стоимость. Горя

воодушевлением, он отправился в библиотеку.

Флавия понимала, как он маялся от безделья в последние

месяцы, поскольку и сама оказалась сейчас в таком положении.

Но Джонатан страдал от того, что в торговле картинами наступил

кризис, а она — от того, что все крупные мошенники

перебрались в Чехию — единственное место в Европе, где

украсть произведение искусства еще легче, чем в Италии. В

стране спагетти остались только мелкие воришки, которые

совершенно не интересовали Флавию.

Так, чем же заняться? Не уборкой же, как посоветовал негодный

Аргайл. На полу ее маленького кабинета лежали десятки папок с

делами. В кабинете ее босса, генерала Боттандо, не

рассортированных дел было в два раза больше. На другом конце

коридора в кабинетах остальных сотрудников, напоминавших

размерами кроличьи садки, находилась примерно половина дел,

- 21 -

числившихся в архиве. Они служили подставками под кофе,

импровизированными половыми ковриками, их подкладывали

под ножки письменных столов.

Организованность и аккуратность никогда не были сильными

сторонами Флавии, и самой себе она могла признаться, что в

этом отношении ничуть не лучше остальных своих коллег.

Единственное исключение составлял Боттандо. Но Боттандо —

босс и может переложить рутинную работу на плечи

подчиненных. Иногда из глубин подсознания Флавии вдруг

всплывала природная женская страсть к порядку, и на некоторое

время — совсем недолгое — она становилась образцовым

бюрократом. Может быть, Джонатан и прав, вдруг подумала

Флавия. Наверное, действительно нужно прибраться.

Она подняла папки с пола и стопками составила их на рабочем

столе. Под одной из них нашлись несколько бланков, которые

Боттандо должен был срочно подписать еще три недели назад.

Обрадовавшись, что есть повод отложить уборку, она решила

навестить генерала: во-первых, пусть подпишет бумаги, а во

вторых, надо сказать ему, что поиски преступников необходимо

прекратить до тех пор, пока вся документация не будет

приведена в порядок. С осознанием важности цели своего

визита она легко взбежала по лестнице.

— А, Флавия, — приветствовал ее Боттандо, когда она вступила

к нему в кабинет. Она всегда входила без стука, и первое время

он пенял ей за это, потом привык. Бывают начальники, которые

требуют, чтобы сотрудники обращались к ним с должным

почтением. Любой другой на месте Боттандо вперил бы в нее

ледяной взор, давая понять, что подчиненная, собираясь войти в

кабинет генерала, должна вежливо постучать. Но Боттандо был

не из таких. Его не интересовали подобные пустяки, а Флавию —

тем более.

— Утро доброе, генерал, — прощебетала она. — Подпишите,

пожалуйста, вот здесь.

Он молча подписал.

— А вам не интересно, что вы сейчас подписали? Мало ли что я

могла подсунуть. Нельзя быть таким доверчивым.

— Я верю только тебе, моя дорогая, — сказал он.

— Что-то случилось? — спросила Флавия, заметив озабоченное

выражение его лица. — У вас такой вид.

- 22 -

— Есть работа.

— О, ну так это чудесно.

— Да. Убийство. Видимо, не совсем обычное. Правда, наш

интерес там небольшой. Двадцать минут назад позвонили

карабинеры и спросили, не можем ли мы кого-нибудь прислать.

— Я поеду, — быстро предложила Флавия. Обычно она

отказывалась выезжать на убийство, но нищие не выбирают. Все

что угодно, лишь бы поскорее убраться из офиса.

— Да, придется ехать тебе: все куда-то разбежались. Хотя не

уверен, что тебе это понравится.

Флавия внимательно посмотрела ему в лицо:

— Почему?

— Расследование поручили Джулио Фабриано, — сказал

Боттандо и, словно извиняясь, пожал плечами.

— О нет, — взвыла она, — только не он. Тогда посылайте кого

нибудь другого.

Боттандо сочувственно смотрел на нее. Одно время Флавия и

Фабриано были очень близки. На взгляд Флавии, даже слишком

близки. Вскоре их дружба переросла в бесконечные стычки и

ссоры и закончилась стойкой взаимной неприязнью. Все это

произошло несколько лет назад — незадолго до появления на

сцене Аргайла. С тех пор они практически не общались, но

Фабриано служил в соперничающей с управлением карабинерии

и, учитывая его ограниченные интеллектуальные возможности,

неплохо преуспел. После разрыва он взял за правило звонить ей

всякий раз, когда дело имело хотя бы отдаленную связь с

искусством. Ну например: у человека украли машину, а когда-то

этот человек купил картину. Этого факта Фабриано было

достаточно, чтобы позвонить Флавии и поинтересоваться, нет ли

у них компромата на этого подозрительного типа. В дополнение к

прочим недостаткам у Фабриано было огромное самомнение,

поэтому когда Флавия отдалилась от него, а потом еще

связалась с англичанином, он начал проявлять в отношении ее

откровенную враждебность, постоянно отпуская в ее адрес

язвительные реплики и насмешливо комментируя ее действия в

присутствии коллег. Флавия старалась не обращать на бывшего

приятеля внимания и могла в любой момент поставить его на

место, но все-таки предпочитала держаться от него подальше.

— Мне очень жаль, дорогая, — с чувством сказал Боттандо, —

- 23 -

но сегодня в самом деле больше некого послать. Не знаю, куда

все подевались…

Оказавшись перед дилеммой «Фабриано или уборка», Флавия

заколебалась, но все-таки решила, что Фабриано хуже. Он

постоянно пытался продемонстрировать ей, какое сокровище

она упустила в его лице. Но Боттандо, похоже, не оставил ей

выбора.

— Вы действительно хотите, чтобы я поехала туда?

— Да. Я полагаю, это не займет много времени. И прошу тебя:

возвращайся побыстрее — я тут совсем один.

— Не сомневайтесь, не задержусь, — мрачно пообещала она.

 

Прошло целых сорок минут, прежде чем до нее вдруг дошло, что

убитый — тот самый человек, который поручил Аргайлу продать

«Сократа». Правда, справедливости ради надо заметить, что

тридцать минут из этих сорока она провела в пробке, пытаясь

вырваться из центра. Оставшиеся десять минут она занималась

осмотром квартиры.

На полках не осталось ни одной книги: все они были сброшены

на пол, многие — разорваны и свалены посреди небольшой

гостиной. Деловые бумаги и папки находились там же, в столь

же плачевном виде; мебель была поломана, занавески сорваны

с карниза. Преступник сорвал картины со стен и изрезал на

куски.

— Держитесь все, — громко объявил Фабриано, когда Флавия

вошла в квартиру, — пришла синьора Холмс. Ну, быстро ответь

мне: кто убийца?

Флавия холодно взглянула на него, проигнорировав вопрос.

— Боже, — сказала она, обводя комнату взглядом, — кто-то

здесь хорошо поработал.

— Разве ты не знаешь, кто он?! — поразился Фабриано.

— Заткнись, Джулио. Веди себя как профессионал,

договорились?

— Меня поставили на место, — сказал он с шутовским

смирением. Потом отошел в угол и, прислонившись к стене,

скрестил руки на груди. — А как профессионал могу заявить, что

не знаю, кто это сделал. Похоже, он потратил несколько часов,

как ты считаешь? Просто какой-то вандализм, не находишь?

Флавия упорно не замечала его издевательского тона.

- 24 -

— Странно, — сказала она, осматриваясь по сторонам.

— Что? — вскинулся Фабриано. — Мы просмотрели важную

улику?!

— Вся мебель изрублена в куски, причем видно, что крушили, не

глядя. Зато картины разрезаны весьма аккуратно. Он вынул их

из рам, сами рамы поломал, а холсты порезал… кажется,

ножницами.

Фабриано сделал насмешливый жест, означавший одновременно

издевку и поздравление самого себя.

— А ты думаешь, мы этого не заметили? Как ты считаешь:

почему я тебе позвонил?

Приятно сознавать, что люди не меняются с годами. «Спокойнее,

— сказала она себе. — Не отвечай ему в том же тоне».

— Что случилось с жильцом?

— Сходи посмотри. Он в спальне, — ответил Фабриано со

слабой болезненной улыбкой.

По его напряженному голосу она поняла, что ничего приятного

для себя не увидит. Но такого ей не могло присниться даже в

кошмарном сне.

Специалисты разного рода, которые проводят экспертизу в

подобных случаях, уже успели навести относительный порядок,

хотя еще и не закончили работу, но даже после их трудов

зрелище ужасало и вызывало ассоциации с жуткими

произведениями Иеронима Босха. Сама по себе спальня была

очень домашней и уютной: ситцевое покрывало, шелковые

занавески, цветочный рисунок на обоях — весь интерьер

способствовал приятному безмятежному отдыху, и оттого на его

фоне совершенное здесь злодеяние казалось еще более диким.

Жертву привязали к кровати и, перед тем как убить, долго

терзали. Все тело было покрыто ссадинами, порезами и

синяками. Левая рука и лицо превратились в кровавое месиво.

Трудно было вообразить, какие страдания перенес этот человек

перед смертью. Преступник, должно быть, потратил немало

времени и сил, чтобы сделать свое страшное дело, и, по мнению

Флавии, его нужно было немедленно изолировать от общества.

— Ах, — сказал один из экспертов в углу комнаты, подхватив

щипцами какой-то предмет и бросая его в пластиковый пакет.

— Что там? — спросил Фабриано, появляясь в дверях, и с

деланно безразличным видом прислонился к косяку. Флавия

- 25 -

отметила, что даже ему эта вальяжная поза далась с трудом.

— Ухо, — ответил эксперт, приподняв пакет с окровавленным

куском.

Фабриано развернулся и вывалился из комнаты, Флавия

наступала ему на пятки. Пробежав вслед за ним на кухню, она

налила себе воды.

— Это было так необходимо? — зло спросила она Фабриано. —

Тебе что, стало легче оттого, что я увидела весь этот ужас?

Он пожал плечами:

— А чего ты хотела? «Ах, не ходи туда, это зрелище не для

слабых женщин»?

Несколько секунд она молчала, пытаясь подавить подступающую

тошноту.

— Ну? — сказала она, поднимая на него глаза. Ее смущало, что

рядом с Фабриано она кажется слишком хрупкой. — Что же все

таки произошло?

— Похоже, у него был посетитель. Ты заметила? Мед-эксперт

считает, что под конец его все-таки застрелили.

— Причина?

— Здравствуйте. Именно поэтому мы и обратились в вашу

контору. Ты же видела: он питает особую ненависть к картинам.

— Он как-то связан с организованной преступностью?

— Пока мы не можем сказать. Убитый работал директором по

маркетингу в крупной компьютерной компании. Канадец. Перед

законом чист.

И только в этот момент у Флавии появилось нехорошее

предчувствие.

— Как его зовут?

— Артур Мюллер.

— О-о, — вырвалось у нее.

Проклятие, подумала она. Только этого не хватало. Как только

Фабриано узнает, что вчера в этой квартире побывал Аргайл, он

тут же упечет его за решетку и, глядишь, продержит там целую

неделю — просто чтобы насолить ей.

— Ты где-то слышала это имя? — встрепенулся Фабриано.

— Возможно, — сказала она осторожно. — Если хочешь, я могу

поспрашивать. Может быть, Джонатан знает.

— Кто такой Джонатан?

— Он торгует картинами. М-м… мой жених.

- 26 -

Фабриано явно расстроился — уже ради одного этого стоило

пойти на маленькую ложь.

— Поздравляю, — сказал он. — Надо бы поговорить со

счастливчиком. Может, вызовем его прямо сюда?

— Не стоит. Я потом позвоню тебе. Кстати, ты выяснил: что

нибудь украли?

— На это потребуется время — сама видишь, какой здесь

бедлам. Экономка говорит: все на месте. По крайней мере на

первый взгляд.

— Итак? Какие выводы?

— Пока никаких. У нас в карабинерии не принято строить

предположения на пустом месте. Мы работаем законными

методами и делаем выводы, основываясь на уликах и

показаниях свидетелей.

Выслушав эту дружескую отповедь, Флавия вернулась в

гостиную — позвонить Аргайлу. Безрезультатно. Вспомнив, что

сегодня его очередь идти в магазин, она позвонила соседке и

попросила ее оставить Аргайлу записку.

— Ну? Что там? — отрывисто бросил Фабриано, когда в комнату

вошел другой следователь. Несмотря на совсем еще молодой

возраст — ему было никак не больше двадцати пяти, — молодой

человек уже усвоил усталый саркастически-презрительный

взгляд — результат двухчасовой работы под началом Фабриано.

— Там соседка, Джулио…

— Детектив Фабриано.

— Там соседка, детектив Фабриано, — закатив глаза, снова

начал следователь, — она — просто находка для шпиона.

— Она была дома в момент убийства?

— А зачем я тогда пришел к вам, как вы думаете? Естественно,

была. Вот почему…

— Ладно, ладно, — резко оборвал Фабриано, — молодец, ты

хорошо поработал.

Радость молодого полицейского от сделанного им открытия

мгновенно померкла.

— Тащи ее сюда, — велел Фабриано.

В Италии живут сотни тысяч таких женщин, как синьора

Андреотти, — милые старушки, большая часть жизни которых

прошла в небольших городах или в деревне. Эти труженицы

ежедневно совершают подвиги, которые по силам разве что

- 27 -

Геркулесу: они готовят обед на тысячу ртов, дюжинами

воспитывают детей, заботятся о мужьях и отцах и зачастую еще

и работают. Затем их дети вырастают, мужья умирают, к тогда

они переезжают жить к кому-нибудь из детей, чтобы стать

хранительницами очага у них в доме. В целом это честная

сделка, и для них это гораздо лучше, чем попасть в дом для

престарелых.

Но часто бывает и так: дети разлетелись далеко от родного дома

и поселились в больших городах, они зарабатывают такие

деньги, какие и не снились их родителям, и живут в свое

удовольствие. «Сладкая жизнь», как говорили в восьмидесятые.

Семья Андреотти была как раз из таких: один ребенок и двое

работающих родителей. Престарелая синьора Андреотти с

восьми утра до восьми вечера находилась в доме одна. Она

развлекала себя болтовней с соседями, возвращающимися

домой, и замечала абсолютно все: от младенца, играющего во

дворе, до автомобиля доставки продуктов. Она слышала каждый

удар мяча в коридоре, досконально знала жизнь всех обитателей

дома. При этом она отнюдь не страдала излишним

любопытством, нет — просто ей больше нечем было заняться.

Синьора Андреотти рассказала Фабриано, что вчера видела, как

к соседу приходил молодой человек, который нес под мышкой

предмет, завернутый в крафт-бумагу. Он ушел с той же ношей

минут через сорок. Она предположила, что он — коммивояжер.

— В какое время он приходил? — спросил Фабриано.

— Около десяти утра. Синьор Мюллер ушел около одиннадцати

и вернулся только в шесть вечера. Днем приходил еще какой-то

мужчина и звонил в дверь. Я знала, что синьор Мюллер на

работе, поэтому высунулась в щелку и сказала мужчине, чтобы

он не звонил понапрасну. Мужчина очень рассердился.

— Это во сколько было?

— Около половины третьего. Потом он ушел. Возможно, он

приходил еще, но я не слышала. Если я смотрела в это время

игру по телевизору, то могла и не слышать. А потом мне было и

подавно не до того.

Она объяснила, что вечером — когда, по мнению Фабриано,

произошло убийство, — она готовила ужин на всю семью, а в

десять легла спать.

— Вы можете описать этих двух людей?

- 28 -

Женщина глубокомысленно кивнула.

— Конечно, — сказала она и дала изумительно точное описание

Аргайла.

— Это тот, что приходил утром?

— Да.

— А днем?

— Рост — приблизительно метр восемьдесят. Возраст —

тридцать пять. Темно-каштановые волосы, короткая стрижка. На

среднем пальце левой руки золотое кольцо-печатка. Круглые

очки в металлической оправе. Рубашка в бело-голубую полоску,

с запонками. Черные ботинки без шнуровки…

— Какой размер? — спросил потрясенный Фабриано. Эта

женщина была свидетелем, о котором можно только мечтать.

— Не знаю. Но если хотите, могу предположить…

— Пока не нужно. Что-нибудь еще?

— Дайте подумать. Серые хлопковые брюки с отворотами, серая

шерстяная куртка с красной полосой. И небольшой шрам над

левой бровью.

 

ГЛАВА 4

— В таком случае скажи ему, чтобы шел в карабинерию и

сделал заявление, — сказал Боттандо. — И как можно быстрее,

— добавил он, барабаня пальцами по столу.

Как это все некстати. Сотрудникам их управления приходилось

проявлять особую осторожность: сегодняшний свидетель завтра

мог оказаться на скамье подсудимых. Им следовало держаться

подальше от людей, которые могли хотя бы гипотетически

оказаться под подозрением, потому что в Италии — стране

победившей преступности — очень легко получить обвинение в

коррупции. Связь Флавии с Аргайлом, отягощенная фактом

убийства и гневом Фабриано, могла стать серьезным

обвинением. И Флавия знала об этом не хуже Боттандо.

Понятно, что ей хотелось скрыть подробности своей личной

жизни от пристрастного взгляда Фабриано, но все же… она

должна была предвидеть последствия.

— Конечно, я поступила неправильно. Но вы же знаете

Фабриано… он назло мне засадит Джонатана за решетку и

выпустит уже с синяками. К тому же я пыталась найти

- 29 -

Джонатана, но его не было дома. Я сама напишу заявление и

отдам его Фабриано. Завтра.

Боттандо недовольно кашлянул. Не идеальный вариант, но хотя

бы так.

— Ну а вообще, как ты считаешь: в этом деле есть работа для

нас? Что-нибудь, связанное с профилем нашего управления?

— Пока очевидной связи нет. Но только пока. Фабриано взял на

себя всю черную работу: опрос коллег Мюллера, выяснение его

передвижений и тому подобное. У Мюллера есть сестра в

Монреале — Фабриано надеется, что она прилетит. Если в деле

окажется что-нибудь, имеющее к нам отношение, будьте

покойны: он не замедлит нам сообщить.

— Все такой же несносный?

— Еще хуже. Из-за этого убийства он совсем осатанел.

— Ну ладно. Пока ты не нашла Аргайла, может быть,

разберешься с компьютером?

— О нет, — упавшим голосом сказала Флавия. — Только не

компьютер.

Другого ответа он и не ждал. Эта машина, по мнению ее

создателей, была последним достижением в детективной работе.

Предполагалось, что она станет неким подобием дельфийского

оракула. В нее заносились данные всех находящихся в розыске

произведений искусства. Данные постоянно обновлялись.

Полицейский любой страны мог зайти в эту систему и найти

интересующую его информацию, которая должна была помочь

ему арестовать преступника и вернуть пропавшие вещи

законным владельцам. Комиссия, утвердившая систему, наивно

полагала, что торговля крадеными картинами моментально

прекратится, как только стражи порядка обзаведутся столь

мощным сверхсложным оружием.

Но…

Загвоздка заключалась в том, что подсказки дельфийского

оракула оказались слишком сложными для понимания простых

полицейских. Если вы запрашивали «Озеро» Моне, система

подбрасывала вам фотографию серебряного кубка эпохи

Ренессанса, или какие-то непонятные ссылки, или, еще того

хуже, выдавала страшное сообщение на восьми языках: «Услуга

временно недоступна. Попытайтесь связаться снова».

Мастер, которого пригласили взглянуть на это безобразие,

- 30 -

сказал, что система — типичный образчик европейского

сотрудничества. «Великолепный символ Евросоюза, —

философски заметил он, когда машина вновь попыталась

выдать футуристическую скульптуру за похищенный много лет

назад шедевр Мазаччо. — А что вы хотите, — продолжил

мастер, — технические условия писали немцы, „железо“

поставляли итальянцы, программное обеспечение — англичане,

связь обеспечивают французы. Разве в такой комплектации что

то может работать?» В конце концов мастер ушел, дав на

прощание совет воспользоваться услугами традиционной почты.

«Так оно вернее будет», — зловеще добавил он.

— Пожалуйста, Флавия, нас обязали пользоваться ею.

— Но это бессмысленно.

— Ну и пусть. Не важно. Это международный проект, который

стоил безумных денег. На нас косо посмотрят, если мы хотя бы

иногда не будем ею пользоваться. Господи, женщина, когда я в

последний раз зашел в комнату, на мониторе стоял цветочный

горшок. Ты представляешь, что будет, если сюда заглянет кто

нибудь из бюджетной комиссии?

— Не представляю.

Боттандо вздохнул. Генеральские погоны не сильно

способствовали укреплению его авторитета. То ли дело, к

примеру, Наполеон. Разве кто-нибудь посмел бы игнорировать

его приказы и недовольно фыркать? А когда Цезарь командовал

перебросить силы на другой фланг, мог его лейтенант, нехотя

оторвавшись от газеты, спросить: «Как насчет следующей среды,

босс? Сегодня я что-то устал»? Нет, такое было полностью

исключено. Конечно, правота Флавии несколько ослабляла его

позиции, но тем не менее — пора, в конце концов, призвать ее к

порядку.

— Пожалуйста, — умоляюще сказал он.

— Ну хорошо, — смилостивилась Флавия. — Я включу его. И

знаете, давайте оставим его включенным на всю ночь. Как вам

такая идея?

— Чудесно, дорогая. Я так тебе благодарен.

 

ГЛАВА 5

В то время как управление по борьбе с кражами произведений

- 31 -

искусства вкушало горькие плоды международного

сотрудничества, Джонатан Аргайл занимался своим

непосредственным делом. Его посетила блестящая идея.

Мюллер упоминал, что «Сократ» входил в серию картин,

объединенных темой суда. Значит, «Сократа», вероятнее всего,

купит обладатель других картин этой серии, будь то музей или

частный коллекционер. Если, конечно, они не разбросаны по

разным коллекциям. Аргайл решил выяснить местонахождение

других картин и собрать их вместе. Возможно, из этого ничего не

получится, но все же стоит попытаться.

Кроме того, он любил книжную работу. Ради хлеба насущного он

занимался уламыванием клиентов, выжиманием денег, поиском

выгодных сделок, и все это не доставляло ему никакого

удовольствия. Слишком прозаичные занятия. А вот провести

часок в библиотеке — это уже было делом для души.

Он подумал, с чего начать. Хотел позвонить Мюллеру, но

вспомнил, что тот, должно быть, в этот час уже на работе, а

рабочего телефона Мюллер ему не давал.

Аргайл знал о картине только то, что ее написал художник по

фамилии Флоре — в левом нижнем углу стояла нечеткая, но

достаточно разборчивая подпись. По некоторым признакам

Аргайл определил, что картина написана в 80-е годы

восемнадцатого века и относится к французской школе.

Молодой англичанин начал методично отрабатывать версии —

как Фабриано, только спокойнее. Он начал с «библии»

историков-искусствоведов — со справочника Тима и Беккера.

Двадцать пять томов на немецком языке. К счастью, его

скромных познаний в немецком хватило для того, чтобы понять

главное.

«Флоре, Жан. Художник, умер в 1792 году». Это уже кое-что.

Список картин и музеев. Всего шесть строчек, только самое

основное. Не значительный художник. Статья содержала ссылку

на заметку, опубликованную в газете «Изящные искусства» в

1937 году. Это был биографический очерк некоего Жюля

Гартунга, однако и он прояснил некоторые детали. Жан Флоре

родился в 1765 году во Франции, в 1792-м революционеры

отправили его на гильотину. И правильно сделали, если верить

тексту. Флоре написал серию картин на тему закона для графа

де Мирепуа. Потом, когда произошла революция, он донес на

- 32 -

своего патрона. У графа конфисковали все имущество, семья

оказалась в нищете. Обычное дело для того времени.

Статья была написана в 1937 году и не содержала никаких

указаний на местонахождение картин, за исключением

«блестящей» догадки, что семейству Мирепуа они больше не

принадлежат.

Пытаясь выяснить, куда же подевались картины, Аргайл

перелопатил горы литературы по французскому искусству,

истории и неоклассицизму, перелистал все музейные

путеводители. Он уже начал действовать на нервы

библиотекарю, который устал таскать ему книги, когда удача

наконец улыбнулась ему. Довольно свежая информация

содержалась в выставочном каталоге за прошедший год. Он

только-только поступил в библиотеку, и Аргайл расценил это как

особое везение.

Картина Флоре числилась в каталоге скромного вернисажа,

который проводился где-то на окраине Парижа. Организаторы

вернисажа не придумали ничего лучше, как назвать его «Мифы и

возлюбленные», очевидно, не найдя другой возможности

объединить классические и религиозные сюжеты с полуголыми

девицами, изображающими дриад. Сопроводительный текст

намекал на игру фантазии в идеализированном мире грез

французского высшего общества. «Даже я написал бы лучше»,

— подумал Аргайл.

Несмотря на слабую аргументацию заявленной темы вернисажа,

Аргайл преисполнился самых добрых чувств к организаторам,

увидев лот номер 127.

«Флоре, Жан, — прочитал он с бьющимся сердцем, — „Казнь

Сократа“. Написана приблизительно в 1787 году. Входит в серию

из четырех картин, изображающих классические и религиозные

сюжеты на тему правосудия. Суд над Сократом и Иисусом

символизирует неправый суд, а суд Александра и Соломона —

торжество справедливости. Все картины находятся в частных

коллекциях».

Далее шло подробное изложение сюжета каждой картины. Увы,

все это нисколько не приблизило Аргайла к намеченной цели:

найти покупателя, желающего иметь всю серию целиком. Две

картины оказались вне досягаемости: «Суд Соломона»

находился в Нью-Йорке, а «Суд Александра» — в немецком

- 33 -

музее. «Суд Иисуса» пропал много лет назад и считался

утраченным.

«Похоже, старику Сократу придется коротать свой век в

одиночестве, черт бы его побрал», — подумал Аргайл.

Как ни странно, в каталоге не упоминалось, где в настоящий

момент находится «Казнь Сократа». Не указывалось ни имени,

ни адреса владельца. Просто «частная коллекция», и все.

Близилось время ленча, и рвения у Аргайла немного убавилось.

Кроме того, ему нужно было успеть купить продукты до закрытия

магазинов на обед. Сегодня его очередь, а Флавия относится

очень серьезно к таким вещам, как распределение обязанностей.

По идее, владелец картины должен жить в Париже, размышлял

он, поднимаясь по лестнице часом позже. В обеих руках он нес

пакеты, набитые водой, вином, макаронами и фруктами. Может,

проверить? Тогда он смог бы написать к картине

сопроводительную бумагу о происхождении — такая

информация всегда поднимает цену. К тому же Мюллер сказал,

что до него картина находилась в известной коллекции. Ничто

так не привлекает новоявленных снобов, как сообщение, что

вещь принадлежала очень известной личности.

«Вы знаете, когда-то она висела в кабинете герцога

Орлеанского». Подобные фразы оказывают просто магическое

действие на клиентов. Да о чем же он раньше-то думал? Нужно

спросить у Делорме, откуда у него появилась эта картина. Во

первых, из соображений корректности он в любом случае

должен поставить галерейщика в известность о намерении

Мюллера продать картину. А из соображений профессиональной

гордости Аргайлу было приятно сообщить ему, что, порывшись в

библиотеке, он раскопал информацию, которая позволит ему

перепродать полотно вдвое дороже, чем это удалось Делорме.

К разочарованию Аргайла, на его звонок никто не ответил. Когда

нибудь, когда европейское сообщество придет к консенсусу

относительно длины стебля лука-порея, приведет к единому

стандарту форму яиц и запретит все продукты, от которых можно

получить удовольствие, возможно, тогда оно обратит наконец

свое внимание на телефонные звонки и тоже приведет их к

единому стандарту. Пока же в каждой стране существует своя

система. Например, во Франции длинный гудок означает, что вы

прозвонились, в Греции — «занято», в Англии это значит, что

- 34 -

набранного номера не существует. Два коротких гудка в Англии

означают, что вы прозвонились, в Германии — «занято»; во

Франции, как выяснил Аргайл после долгой напряженной беседы

с телефонисткой, это означало, что идиот Делорме забыл

оплатить квитанцию и компания отключила ему телефон.

— Что это значит? — добивался Аргайл у телефонистки. — Как

вы могли его отключить?

Откуда они только берутся, эти телефонистки? Во всем мире они

одинаковы. Эти универсальные существа умудряются построить

в высшей степени вежливую фразу, вложив в нее глубочайшее

презрение. Всякий разговор с ними человек заканчивает

униженным, оскорбленным и разъяренным.

— Просто взяли и отключили, — отрезала телефонистка. «Это

всем известно, — прозвучало в ее голосе. — Сами виноваты, что

заводите друзей, которые не в состоянии оплатить счет». Более

того, он уловил в ее голосе убежденность, что и ему самому в

ближайшем будущем грозит отключение, раз он такой

настырный.

— А вы не можете сказать, давно его отключили?

— Нет.

— А вы не знаете, может быть, на эту фамилию зарегистрирован

еще один номер?

— Нет.

— Может, он переехал?

— Боюсь, что нет.

Озадаченный и злой, Джонатан повесил трубку. Господи,

придется писать письмо. Он уже несколько лет не писал писем.

Даже забыл, как это делается. Не говоря уж о том, что пишет он

по-французски еще хуже, чем говорит.

Аргайл полистал записную книжку в надежде, что всплывет

какой-нибудь давний знакомый из Парижа, которого можно будет

попросить об услуге. Никого. Черт.

Зазвонил телефон.

— Да, — рассеянно бросил он в трубку.

— Я разговариваю с мистером Джонатаном Аргайлом? —

спросил голос на ломаном итальянском.

— Да.

— И у вас находится картина «Казнь Сократа»? — продолжил

голос уже на ломаном английском.

- 35 -

— Да, — в третий раз повторил удивленный Аргайл. — В

некотором роде это так.

— Что значит «в некотором роде»?

Голос был тихий, сдержанный, почти мягкий, но Джонатану он

почему-то сильно не понравился. Было что-то странное в самой

постановке вопросов. Кроме того, этот голос кого-то ему

напоминал.

— Это значит, что я сдал картину на оценку в торговый дом. С

кем я говорю?

Его попытка взять инициативу в свои руки прошла незамеченной.

Человек на другом конце провода — что же это за акцент? —

проигнорировал его вопрос.

— Вы в курсе, что картина — краденая?

Только этого не хватало.

— Я спрашиваю: с кем я разговариваю?

— С сотрудником французской полиции. Из отдела по борьбе с

кражами произведений искусства, если быть точным. Меня

откомандировали в Рим, чтобы вернуть работу владельцу. И я

намерен выполнить задание.

— Ноя…

— Вы ничего не знали. Я правильно вас понял?

— Э-э…

— Возможно. Вы в этом деле лицо постороннее, и я получил

инструкции не привлекать вас к ответственности.

— О, хорошо, если так.

— Но картина нужна мне немедленно.

— Я не могу отдать вам ее прямо сейчас.

В трубке наступило молчание. Очевидно, звонивший не ожидал

такого поворота.

— И почему, позвольте спросить?

— Я же говорю: я сдал ее в торговый дом. Они откроются только

завтра утром. До утра я никак не смогу ее забрать.

— Назовите мне имя человека, который принял ее у вас.

— Не вижу оснований для этого, — с неожиданной твердостью

заявил Аргайл. — Я вас не знаю. Может быть, вы и не из

полиции.

— Я буду счастлив разубедить вас. Если хотите, могу навестить

вас сегодня вечером, и тогда вы сможете удовлетворить свое

любопытство.

- 36 -

— Когда?

— В пять часов вас устроит?

— Хорошо. Тогда до встречи.

Джонатан положил трубку на рычаг и долго стоял, обдумывая

разговор. «Проклятие. Просто напасть какая-то. Все против

меня». Конечно, он не рассчитывал сорвать большой куш,

продав эту картину, но все же надеялся заработать хоть какие-то

деньги. «Хорошо, что я успел обналичить чек Мюллера», —

подумал Аргайл.

Но чем больше он размышлял, тем более странным казался ему

звонок. Почему Флавия не предупредила его, что им

заинтересовался ее коллега из Франции? Уж она-то должна

была знать. Незнакомец свалился ему как снег на голову.

«Да… Выходит, я переправил через границу краденый товар.

Неприятная история. А если я лично передам картину в руки

французскому полицейскому, не послужит ли это потом уликой

против меня? Мало ли что он там обещал. Может, лучше

сначала с кем-нибудь посоветоваться?»

Он взглянул на часы. Флавия уже пообедала и должна быть в

офисе. Он редко беспокоил ее на работе, но сегодня у него

имелась веская причина, чтобы нарушить это правило.

* * *

— О, как я рада, что ты пришел, — сказала она, когда двадцать

минут спустя он вошел в ее кабинет. — Значит, тебе передали

мою просьбу?

— Какую просьбу?

— Я просила соседку передать тебе, чтобы ты связался со мной.

— Мне никто ничего не передавал. Послушай, случилось нечто

ужасное.

— Точно, ужасное. Это ты правильно сказал. Бедняга.

Джонатан умолк, с недоумением глядя на подругу.

— По-моему, мы говорим о разных вещах.

— Разве? А ты зачем пришел?

— Я пришел рассказать о картине. Она — краденая. Мне только

что звонил твой коллега из Франции. Он требует вернуть ее. Я

решил посоветоваться с тобой.

Флавия даже вскочила от волнения. Новость настолько удивила

ее, что она почувствовала необходимость встать и пройтись по

комнате.

- 37 -

— Когда он звонил тебе? — спросила она. Аргайл ответил и

пересказал разговор.

— Он назвался?

— Фамилии он не называл. Сказал только, что зайдет вечером

поговорить о картине.

— Откуда он узнал, что картина у тебя?

Джонатан покачал головой:

— Понятия не имею. Может быть, Мюллер сказал ему? Больше

некому.

— В этом-то как раз и проблема. Мюллер мертв. Его убили.

Жизнь Аргайла и так уже пошла наперекосяк из-за проклятой

картины. Но убийство — это уже слишком. Просто полная

катастрофа.

— Что? — только и смог сказать он. — Когда?

— Предположительно прошлой ночью. Идем. Нужно рассказать о

звонке генералу. О Господи. И я уверяла его, что твое участие в

этом деле — чистая случайность.

Боттандо мирно пил чай, когда они ввалились к нему в кабинет.

Коллеги частенько посмеивались над ним за эту привычку. «Пить

чай! Это так не по-итальянски!» Он пристрастился к чаю

несколько лет назад после недельной командировки в Лондон и

даже не потому, что ему так уж нравился сам напиток, тем более

что итальянцы не умеют по-настоящему его заваривать, — ему

понравилась идея, что посреди суматошного дня можно вдруг

отбросить все заботы и дела и погрузиться в атмосферу тишины

и уюта. Весь его день был размечен маленькими приятными

зарубками: кофе, ленч, чай, рюмочка в баре напротив в конце

рабочего дня. В эти короткие минуты он откладывал в сторону

все бумаги и отрешенно отхлебывал из чашки бодрящий

напиток, глядя в никуда и думая ни о чем.

Он ревниво оберегал свой покой и научил секретаршу, что

отвечать в такие минуты: «Генерал на совещании. Что

передать?». Горе было тому смельчаку, который рискнул бы

нарушить его уединение.

На этот раз таким смельчаком оказалась Флавия. Но у нее

имелось оправдание, которое она захватила с собой и усадила

за столом напротив Боттандо.

— Простите, — повинилась она, чтобы пригладить мгновенно

взъерошившиеся перышки Боттандо, — я не стала бы вам

- 38 -

мешать, но эту новость вы должны услышать первым.

Недовольно ворча, Боттандо мысленно распрощался со своим

чаем и покоем, надменно скрестил руки на груди, откинулся на

спинку кресла и сердито сказал:

— Ну, выкладывайте, что там у вас.

Джонатан быстро пересказал телефонный разговор и с

облегчением увидел, что Боттандо отнесся к его словам крайне

серьезно. Когда Аргайл закончил рассказ, генерал поскреб

подбородок и задумался.

— Еще два момента, — добавила Флавия, прежде чем Боттандо

успел что-то сказать. — Когда вы попросили меня поработать с

компьютером, я просто так, от нечего делать сделала запрос о

«Сократе». Так вот — картина не числится в розыске.

— Это как раз ничего не значит, — отмахнулся Боттандо. — Ты

сама знаешь, как ненадежна информация компьютера. Они

могут внести эти данные лет через пять.

— И второе: разве в Риме сейчас есть кто-нибудь из

французской полиции?

— Нет, во всяком случае, официального уведомления я не

получал. И мне будет крайне неприятно, если я узнаю, что они

рыщут по Риму, не поставив меня в известность. Порядочные

люди так не поступают. В конце концов, существуют

определенные условности. Нет-нет, я уверен: Жанэ не мог так со

мной обойтись.

Жан Жанэ был alterego Боттандо в Париже. Он возглавлял

французское управление по борьбе с кражами произведений

искусства и поддерживал дружеские отношения с итальянскими

коллегами — прежде всего с Боттандо. В общем, хороший

человек. Не мог он так поступить со своим старым другом. Да и

смысла не было.

— Конечно, я позвоню Жанэ и спрошу у него, но скорее всего это

был налоговый инспектор. Скажите, мистер Аргайл, кто-нибудь,

кроме Мюллера, знал, что картина находится у вас?

— Нет, — твердо ответил Джонатан. — Я пытался дозвониться

Делорме…

— Кто это?

— Человек, который поручил мне доставить картину Мюллеру.

— Ах… — Боттандо сделал пометку у себя в блокноте. — Как, на

ваш взгляд, он — сомнительная личность?

- 39 -

— Нет, — решительно заявил Аргайл. — То есть мне он не очень

нравится, но надеюсь, я еще не потерял способности отличать

людей бесчестных от людей просто невоспитанных.

Боттандо не разделял его уверенности и пометил у себя в

блокноте: «Попросить Жанэ прощупать Делорме».

— Далее, — продолжил Боттандо. — Флавия рассказывала, что

кто-то пытался похитить у вас картину на Лионском вокзале. Как

вы полагаете, это тоже случайность?

Он задал вопрос абсолютно нейтральным тоном, но не нужно

было обладать особой чувствительностью, чтобы уловить в нем

изрядную долю яда. Флавия прекрасно понимала, что у Боттандо

есть основания сердиться. При желании Фабриано может

устроить всем им «веселую» жизнь, узнав обо всех этих

совпадениях. А желание у него наверняка возникнет.

— Откуда же мне знать? — развел руками Джонатан. — В тот

момент я принял его за мелкого воришку, который

воспользовался ситуацией.

— Вы заявили о происшествии французской полиции?

— Нет, я торопился на поезд.

— Когда будете писать заявление, не забудьте включить в него

все эти мелкие происшествия. Вы можете дать описание

человека, который пытался вас обокрасть?

— Думаю, да. Правда, не знаю, насколько оно поможет.

Среднего роста, среднего телосложения, каштановые волосы.

Две руки, две ноги. Единственная примета — небольшой шрам

вот здесь.

Джонатан коснулся лба над левой бровью, и у Флавии упало

сердце.

— О черт, — пробормотала она.

— Что такое?

— Похоже, этот человек приходил вчера к Мюллеру.

Боттандо вздохнул. Вот что бывает, когда начинаешь защищать

своих дружков.

— Из этого мы можем сделать вывод, что сегодня вечером вам

собирается нанести визит убийца. В какое время он должен

прийти?

— В пять.

— Значит, нужно торопиться, чтобы прийти в квартиру раньше.

Если это — убийца, то он — страшный человек. Вы говорите, что

- 40 -

отдали картину в торговый дом?

Джонатан кивнул.

— Ее нельзя оставлять там. Флавия, пошли за ней Паоло. Пусть

поместит ее в сейфовой комнате, пока мы не решим, что с ней

делать. Свяжись с Фабриано. Пусть поставит парочку

вооруженных людей на улице и пару — в квартире. Я думаю,

этого будет достаточно. Обойдемся своими силами, верно? И как

только он появится, нужно дать ему понять, что нас много и

сопротивление бесполезно. Когда схватим убийцу, будем думать,

как быть дальше. Если он, конечно, придет. Главное сейчас —

поймать убийцу, а с остальным как-нибудь разберемся.

 

ГЛАВА 6

Но надежда на столь простой исход не оправдалась. Они

прождали в тесной квартирке целый час — никто не пришел.

Даже Фабриано, хотя Флавия в глубине души надеялась на его

помощь. Карабинеры сказали, что он на задании, и дали им в

подкрепление одного-единственного человека, да и тот, как

выяснилось, не знал толком, каким концом направлять

револьвер в цель.

— А когда вернется Фабриано? — поинтересовалась Флавия у

карабинера. — Это очень важно.

— Не знаю.

— Тогда свяжите меня с ним по рации, — попросила она.

— Связать по рации?! — засмеялся карабинер. — Вы где

находитесь, девушка? В американской армии?

— Ох, ну тогда оставьте ему записку. Это очень срочно. Скажите,

пусть немедленно едет ко мне домой.

— А вы что — помирились?

— А вам какое дело?

— Простите. Ладно, я попытаюсь найти его, — пообещал

карабинер на другом конце провода. Флавия ему не поверила.

Неэффективная координация между управлениями производила

удручающее впечатление; хорошо, хоть Боттандо удалось

дозвониться Жанэ и выяснить, что никого из его в людей в

Италии нет.

— Таддео, — радостно приветствовал его голос Жанэ, — как

тебе могло прийти такое в голову? Разве я способен так

- 41 -

обойтись с тобой?

— Я просто на всякий случай удостоверился, — попытался

оправдаться Боттандо. — Мы должны отрабатывать любые

версии. Я, собственно, звоню насчет картины. Она что,

действительно украдена?

Жанэ ответил, что пока не знает, но обязательно выяснит и сразу

перезвонит.

— Ну так мы ждем, — напомнил Боттандо на прощание.

Положив трубку, он оглядел апартаменты Флавии.

— А у тебя тут славно, дорогая.

— Вы хотите сказать: какая у тебя крошечная убогая келья, —

влез Аргайл. — Совершенно с вами согласен. Лично я считаю,

что нам необходимо переехать отсюда, и как можно быстрее.

Если он рассчитывал на поддержку Боттандо, то просчитался.

Но не потому, что генерал не был с ним согласен, — просто

звонок в дверь не дал ему ответить. Все замерли. Аргайл

побледнел, полисмен вытащил пистолет и с несчастным видом

смотрел на него. Боттандо спрятался в спальне. Аргайл

огорчился: он присмотрел это место для себя.

— Ну, открывай дверь, — прошептала Флавия. Осторожными

шагами Аргайл направился к двери, каждую секунду ожидая

нападения. Повернул ключ в замке и быстро шагнул в сторону,

чтобы убраться с линии огня. Полисмен нервно размахивал

пистолетом из стороны в сторону. До Флавии вдруг дошло, что

она даже не поинтересовалась, приходилось ли ему когда

нибудь стрелять.

За дверью произошла некоторая заминка, затем она медленно

отворилась, и в дверном проеме появился силуэт мужчины.

— О, это ты, — с облегчением и чуть ли не разочарованием

выдохнула Флавия.

Фабриано, застыв в обрамлении дверной коробки, недовольно

взглянул на нее.

— Похоже, ты не очень-то обрадовалась моему появлению.

Интересно, кого ты ожидала увидеть?

— Тебе тоже ничего не передали?

— А что мне должны были передать?

Флавия объяснила.

— Понятно. — Фабриано потряс свой приемник. — Батарейки

сели. А зачем вы здесь собрались?

- 42 -

Флавия вкратце обрисовала ему ситуацию. В урезанном

варианте. Некоторые подробности о характере своих отношений

с Аргайлом она предпочла опустить, опасаясь ревности бывшего

дружка. С ее слов у Фабриано сложилось впечатление, что она

сошлась с англичанином только ради того, чтобы избавиться от

одиночества.

— Ваш злодей, похоже, запаздывает, — заметил Фабриано.

— Да, мы заметили.

— Может быть, оттого, что у него были другие дела, —

предположил Фабриано с таким выражением лица, словно ему

было известно несколько больше, чем остальным.

Флавия вздохнула.

— Какие, например? — спросила она.

— Ну, например, еще одно убийство. Убийство безобидного

туриста из Швейцарии. В записной книжке убитого обнаружили

адреса — твой и Мюллера.

Фабриано рассказал, что в четыре часа дня его вызвали в отель

«Рафаэль» — тихий благопристойный отель на пьяцца Навона.

Потрясенный администратор позвонил к ним в участок и сказал,

что в одном из номеров произошло самоубийство. Но

администратор, как выяснилось, просто пытался выдать

желаемое за действительное. Человек не мог застрелиться

подобным образом. Как не мог после выстрела стереть с оружия

отпечатки пальцев.

— Боюсь, дорогая, тебе придется съездить в этот отель, —

сказал Боттандо. — Я знаю, ты не любишь осматривать тела,

но…

Флавия с неохотой согласилась, заметив, что Боттандо мог бы и

сам этим заняться. «О нет, мне необходимо вернуться в офис и

сделать несколько звонков».

Джонатану повезло меньше: у него не было такой

железобетонной отговорки. Он совершенно не горел желанием

осмотреть место происшествия, и к тому же ему был крайне

неприятен Фабриано — в основном потому, что бывший друг

Флавии открыто демонстрировал ему свою антипатию. Фабриано

несколько секунд рассматривал Аргайла, презрительно

оттопырив верхнюю губу, затем сказал, что ему нужно от него

заявление и он должен поехать с ними.

К этому времени Флавия уже успела описать Аргайлу картину

- 43 -

убийства Мюллера, поэтому, поднимаясь вместе с ней и

Фабриано на третий этаж отеля, он ожидал увидеть нечто в том

же духе. Фабриано дополнительно подливал масла в огонь,

нагоняя на него страху. Но, войдя в комнату с табличкой «308»,

Аргайл облегченно вздохнул. Если считать, что у каждого убийцы

есть свой стиль, то Мюллера, без сомнения, убил совершенно

другой человек.

Здесь не наблюдалось никакого разгрома: все было чисто и по

домашнему. Одежда жильца, сложенная стопками, лежала на

столе; на телевизоре — аккуратно свернутая газета; из-под

кровати выглядывали ровно поставленные тапочки.

Да и тело занимало предназначенное ему место. Как ни странно,

сцена не вызывала ужаса: даже чувствительный к подобным

вещам Аргайл взирал на нее относительно спокойно. Убитому

было уже немало лет, но для своего возраста он хорошо

сохранился: смерть редко красит человека, однако Эллман

выглядел лет на шестьдесят, при том, что по паспорту ему

исполнился семьдесят один год. Пуля, прошившая тело,

оставила в блестящей лысой голове ровную круглую дырку.

Крови почти не было.

Фабриано хмыкнул, когда Флавия отметила этот факт, и кивнул

на зеленые пластиковые пакеты в углу, набитые чем-то красным.

— Странная вещь, — сказал он. — Мы установили, что Эллман

сидел на стуле, когда убийца подошел к нему сзади. —

Фабриано взял стул, чтобы проиллюстрировать рассказ. — Он

обернул голову жертвы полотенцем и выстрелил в затылок.

Пуля, должно быть, прошла через шею прямо в желудок — мы

не нашли выходного отверстия. Поэтому так мало крови.

Пистолет был с глушителем — поэтому так мало шума. Вы

знакомы с этим человеком, Аргайл? Может, приходилось

продавать ему картины?

— Нет, я никогда не видел его прежде, — ответил Аргайл,

осматривая место преступления с болезненным любопытством.

Он счел ниже своего достоинства обижаться на вызывающий тон

Фабриано. — Вы уверены, что это не тот человек, который

звонил мне?

— Откуда ж мне знать?

— Тогда зачем ему мой адрес? И адрес Мюллера?

— Этого я тоже не знаю, — сквозь зубы процедил Фабриано.

- 44 -

— А как насчет его передвижений? Вам известно, откуда он

приехал?

— Из Базеля, это в Швейцарии. Господин желает знать что

нибудь еще? Или он уже закончил опрос свидетелей?

— Заткнись, Джулио, — сказала Флавия. — Ты сам притащил его

сюда, так изволь по крайней мере быть вежливым.

— Короче, — продолжил Фабриано, уязвленный тем, что

приходится тратить время на объяснения с праздными зеваками,

— Эллман прибыл в Рим вчера днем, вечером куда-то уходил,

вернулся поздно. Сегодня выходил позавтракать, потом

оставался в своей комнате. Его нашли в четыре часа дня.

— А Джонатану звонили около двух, — напомнила Флавия. —

Как ты думаешь, в гостинице записываются звонки?

— Нет, — сказал Фабриано, — он никому не звонил. Конечно, он

мог воспользоваться телефоном в холле, но все утверждают, что

он не покидал своей комнаты.

— У него были посетители?

— За стойкой его никто не спрашивал. Горничные тоже не

видели, чтобы к нему кто-нибудь приходил. Сейчас в соседних

комнатах ведется опрос персонала гостиницы.

— Таким образом, нет никаких причин связывать это убийство с

убийством Мюллера или с картиной.

— А как же адреса? Да и тип пистолета совпадает с тем,

которым был убит Мюллер. Для начала и это кое-что. Но может

быть, элитный специалист ди Стефано имеет более солидные

версии?

— Ну… — начала Флавия.

— Мне не интересны твои мысли. Ты здесь для того, чтобы

помогать мне, если я тебя об этом попрошу. А твой приятель —

всего лишь свидетель. Понятно?

Джонатан с мрачным интересом наблюдал за спектаклем,

устроенным бывшим дружком Флавии. «Господи, что же Флавия

могла находить в этом Фабриано? Хотя, наверное, он, глядя на

меня, думает то же самое».

— Проще говоря: ты не знаешь, кто его убил, так? — перешла в

наступление Флавия. — И почему? И каким образом с этим

делом связана картина? Ты вообще ничего не знаешь.

— Мы все выясним, это не составит труда. Нужно просто как

следует поработать, — уверенно заявил Фабриано.

- 45 -

— Хм-м… — прокомментировал Аргайл из своего угла. Не самый

остроумный ответ, но ничего лучше ему не пришло в голову. От

общения с полицейскими Джонатан всегда впадал в ступор. Он

знал за собой эту особенность, отнюдь не восхищался ею, но

ничего не мог с собой поделать.

После реплики Аргайла троица постояла некоторое время,

обмениваясь многозначительными взглядами и действуя друг

другу на нервы. Делу это нисколько не помогло. Наконец Флавия

решила взять инициативу в свои руки и пообещала Фабриано,

что сама примет у Джонатана заявление о картине. Если ему

понадобится задать дополнительные вопросы мистеру Аргайлу,

он может завтра ей позвонить.

В глазах Фабриано она прочитала, что, будь его воля, он не

ограничился бы одними вопросами. Флавия выпроводила

Аргайла за дверь и предложила Фабриано заняться своими

делами, пообещав, в свою очередь, прислать ему копию

протокола допроса Аргайла. Когда она была уже в конце

коридора, Фабриано крикнул вдогонку, что за протоколом заедет

сам. И пусть имеет в виду, что у него обязательно возникнут

дополнительные вопросы. Очень много вопросов.

 

Навалившееся количество работы слегка вывело Флавию из

равновесия, однако вечерние события почему-то вернули ей

хорошее настроение. Ей уже надоело возиться с позолоченными

кубками, похищенными из церкви, и допрашивать мелких

воришек, специализирующихся на ювелирных изделиях.

Довольно с нее всей этой ерунды. Впервые за много месяцев

она сможет заняться мало-мальски серьезным делом.

Всю дорогу до офиса Флавия жизнерадостно напевала себе под

нос какой-то бодрый мотивчик, и только когда они с Аргайлом

вошли в кабинет, чтобы написать заявление и составить

протокол допроса, она наконец умолкла и попыталась

настроиться на официальный лад. Усадив Джонатана напротив

себя, она начала дотошно расспрашивать его о том, какую роль

он сыграл в этом деле. Думая о своем, она автоматически вела

допрос и делала это настолько профессионально, что Аргайл

невольно задергался; в последний раз она разговаривала с ним

как представитель полиции несколько лет назад, и он уже

подзабыл, какого страху она может нагнать на преступника и

- 46 -

даже на простого свидетеля, сидя за пишущей машинкой. То

обстоятельство, что он должен сообщать ей, Флавии, дату своего

рождения, адрес и номер паспорта, ужасно его нервировало.

— Ты же знаешь мой адрес, — сказал он. — Он такой же, как у

тебя.

— Не важно, ты все равно должен продиктовать его мне. Это

официальное заявление. Или ты предпочитаешь иметь дело с

Фабриано?

— Ну хорошо, — вздохнул он и продиктовал адрес. Дальше

последовала утомительная процедура заявления: он

рассказывал, а Флавия переводила его речь на бюрократический

язык. Так, он не просто «заглянул к Делорме, продавцу картин»,

а «нанес деловой визит Делорме, торговцу картинами»; не

«поехал на вокзал, чтобы сесть на поезд», а «проследовал к

железнодорожному вокзалу, намереваясь вернуться в Рим»;

фраза «какой-то мошенник чуть не уволок у меня из-под носа

картину» преобразовалась в обтекаемое предложение

«вышеупомянутая мною неизвестная персона предприняла

попытку скрыться с означенной картиной».

— Итак, вы сели на поезд и приехали в Рим. На этом все

закончилось?

— Да.

— Прискорбно, что вы не заявили о случившемся во

французскую полицию. Тем самым вы сильно упростили бы

жизнь и себе, и всем нам.

— Всем нам было бы еще проще, если бы я никогда не видел

этой картины.

— Верно.

— Но еще менее я желал бы видеть эту тварь Фабриано. И что

только ты в нем находила?

— В Джулио? Да он не так уж и плох, если честно, — рассеянно

бросила Флавия. Сама того не замечая, она попыталась

защитить бывшего приятеля. — Он, например, очень

занимательный собеседник — веселый, живой, с чувством

юмора… Если бы не собственнический инстинкт, он был бы

отличным парнем.

Аргайл снова не нашел ничего лучшего, как многозначительно

хмыкнуть, выражая тем самым сильное сомнение в

вышеупомянутых достоинствах означенного господина.

- 47 -

— Но мы ведь здесь не для того, чтобы поговорить о друзьях

моей юности, — заметила Флавия. — Теперь мне все это нужно

перепечатать. Посиди несколько минут тихо.

Аргайл приклеился к стулу и со скукой наблюдал, как она,

прикусив язык и нахмурив брови, стучит по клавишам машинки,

стараясь сделать как можно меньше ошибок.

— Теперь про Рим, — сказала она, и все опять пошло по кругу.

Через час она вытащила листок из машинки и вручила его

Джонатану.

— Перечитай, убедись, что с твоих слов все записано верно и

полностью, — проговорила она официальным тоном. — Но даже

если неверно, все равно подписывай — я не собираюсь

перепечатывать еще раз.

Он состроил ей гримасу и прочитал протокол допроса. Конечно,

там были кое-какие упущения, но, по его мнению,

незначительные. В целом запись соответствовала определению

«верно и полностью». Аргайл расписался в нужном месте и

вернул листок Флавии.

— Ух, слава Богу, с этим покончили, — с облегчением вздохнула

она. — Чудесно, мы быстро управились.

Брови Аргайла поползли вверх.

— Сколько же времени на это уходит обычно?

Он взглянул на часы. Они показывали почти десять: значит,

прошло уже больше двух часов.

— О-о, многие часы. Ты не поверишь. Ладно, пойдем к Боттандо.

Он ждет нас.

 

Он ждал их мирно и терпеливо, уставившись в потолок. На столе

у него было разбросано множество разнообразных документов.

Первым его побуждением, когда на горизонте нарисовался

Фабриано, было поехать на место происшествия самому и

решительно взять расследование в свои руки. Однако была

причина, удержавшая его от этого шага. Делом уже успели

заняться их вечные соперники карабинеры. Приезд генерала

вызовет у них раздражение, и тогда уж не жди, что они станут

делиться добытой информацией. Лучше послать к ним рядового

сотрудника вроде Флавии. Правда, ее кандидатура тоже была не

самой удачной, поскольку в дело оказался замешан ее

английский друг.

- 48 -

Отправив Флавию на выезд, Боттандо попытался навести

справки о картине, с которой начались неприятности. Если она

краденая и дружок Флавии помог переправить ее в Италию, то

вопрос ясен: синьора ди Стефано не сможет заниматься

расследованием. Боттандо представил себе газетные заголовки,

недовольные лица начальства, злорадные улыбки своих

многочисленных завистников, которые мгновенно распространят

слух о том, что Боттандо поручил расследование тяжкого

преступления сотруднице, сожительствующей с членом банды.

А с другой стороны, что он скажет Флавии? Если он передаст

дело кому-нибудь другому, ее реакция будет предсказуемой и

весьма бурной. Если же оставить все как есть…

Дилемма. Кругом сплошная неопределенность, и в любом

случае он окажется виноват. Боттандо ужасно не любил

находиться в подвешенном состоянии. Долгожданный звонок из

Парижа вопреки ожиданиям не внес никакой ясности, а лишь

еще больше замутил воду.

Краденая картина или нет? Казалось бы, простой, ясно

сформулированный вопрос, предполагающий столь же ясный и

прямой ответ. Например, «да». Или «нет». Его устроил бы

любой.

— Ну что? — начал он разговор. — Краденая картина или нет?

— Возможно, — уклончиво заявил француз.

— Что это значит? Это что за ответ такой? — Услышав ответ

Жанэ, Боттандо почувствовал, как в груди у него поднимается

раздражение.

Жанэ на другом конце провода кашлянул, прочищая горло.

— Наверное, не самый лучший. Я сделал все, что мог, но без

особого успеха. Мы получили от полиции записку, что картина,

соответствующая описанию, была украдена.

— Ах, значит, все-таки украдена, — сказал Боттандо,

вцепившись в последнее слово.

— Боюсь, что все-таки нет, — продолжил Жанэ. — Видишь ли,

нам посоветовали не предпринимать никаких действий в связи с

этой кражей.

— Почему?

— Странно, верно? По-видимому, это означает, что картину

вернули или что она недостаточно ценная, чтобы беспокоиться

из-за нее. Есть и третий вариант; полиция сама во всем

- 49 -

разобралась и не нуждается в нашей помощи.

— Понятно, — буркнул Боттандо, так ничего и не понявший из

объяснений Жанэ. — Но ты можешь в конце концов сказать мне,

каков статус картины? Она чистая или нет?

Вы могли бы уловить пожимание плечами по телефону?

Боттандо смог. Он отлично представил себе, как француз

изобразил этот типично галльский жест.

— По крайней мере официально мы не получали уведомления о

пропаже картины, таким образом, для нас она не является

краденой и не представляет никакого интереса. Вот все, что я

могу тебе сообщить в настоящий момент.

— А ты не можешь сделать одну очень простую вещь: позвонить

владельцу и спросить у него самого?

— Если бы я знал, кто он, я бы так и поступил. Но эту

маленькую подробность нам не сообщили. На месте мистера

Аргайла я бы на всякий случай вернул картину тому, кто ему ее

дал, однако не сочтите это за совет. Мне слишком мало обо

всем этом известно, чтобы давать рекомендации.

И все. Жанэ был загадочен как никогда. Боттандо положил

трубку и крепко задумался. Проклятая картина, он так и не

продвинулся с ней ни на шаг. Но каков Жанэ?! Он просто не

узнавал его. Похоже, в этот раз он не лез из кожи вон, чтобы

помочь своим итальянским друзьям. Обычно он в ответ на

любой вопрос буквально заваливал их информацией. Мог даже

поручить кому-нибудь из своих подчиненных работать

непосредственно на итальянцев. Но только не в этот раз.

Почему? Может быть, занят более важными делами? Это

Боттандо мог понять. Когда на тебя давят сверху, приходится

откладывать менее срочные дела. И все же…

Боттандо снова уселся в кресло, подпер подбородок ладонями и

долго рассматривал картину. Как и сказала Флавия, она была

неплохой, но не выдающейся. Во всяком случае, не такой, чтобы

за нее можно было убить. Скорее всего картина, выражаясь

бюрократическим языком, непричастна к убийству. Тем более что

два часа назад, когда она была доставлена в управление,

специалист из Национального музея осмотрел ее и подтвердил,

что картина является тем, что она есть. Никакого второго слоя,

ничего спрятанного за холстом или в раме. В этом вопросе

Боттандо иногда поражался изобретательности людей. Много лет

- 50 -

назад ему довелось изловить наркокурьеров, которые

просверлили в раме картины дырки, спрятали там героин и

аккуратно зашпатлевали отверстия. После этого случая он все

время надеялся обнаружить нечто подобное снова. Но и на этот

раз не повезло: несмотря на тщательный осмотр, пришлось

признать, что это всего лишь посредственная картина в самой

обычной раме.

Он все еще разглядывал картину, покачивая головой, когда в

кабинет вошли Флавия и Аргайл.

— Ну? Что можешь доложить?

— По правде говоря, не так уж мало, — ответила Флавия,

усаживаясь. — Этот Эллман, по всей вероятности, застрелен из

того же оружия, что и Мюллер. Ну, и как вам уже известно, в его

записной книжке обнаружены номера телефонов Джонатана и

Мюллера.

— Удалось что-нибудь узнать о таинственном незнакомце со

шрамом? Никто не видел его поблизости от места

преступления?

— Боюсь, что нет.

— Ну и кто он такой? Я имею в виду Эллмана.

— По документам — натурализованный швейцарец из немцев.

Проживает в Базеле, год рождения — тысяча девятьсот

двадцать первый, в последнее время находился на пенсии и

подрабатывал консультантом по экспортно-импортным

операциям. Фабриано сейчас пытается связаться со

швейцарцами, чтобы выяснить больше.

— Таким образом, у нас есть информация, которая ничего не

дает.

— Примерно так. Но мы можем попробовать выстроить версию.

— Не знаю, стоит ли, — с сомнением поморщился Боттандо.

Генерал не любил выстраивать бездоказательные версии. Он

уважал свою профессию и предпочитал работать с фактами.

— Мы имеем три события: попытка кражи и два убийства, —

словно не заметив его реплики, продолжила Флавия. — Картина

предположительно была украдена. Первое, что мы должны

выяснить: кто являлся ее последним владельцем.

— Жанэ говорит, что не знает этого.

— Хм-м… Ну пусть так. Все три события как-то связаны между

собой. Картина и человек со шрамом связывают первые два, а

- 51 -

оружие связывает второе и третье. Мюллера перед смертью

пытали, и если убийца не был сумасшедшим, то он хотел что-то

вызнать у жертвы. Картины в квартире Мюллера были изрезаны

в куски; вскоре после убийства некто позвонил Джонатану и

интересовался «Сократом».

— Да, — терпеливо подтвердил Боттандо. — И что из этого

следует?

— Да в общем, ничего, — признала Флавия.

— Еще одна маленькая деталь, — подал голос Аргайл.

Раз уж все так осложнилось, то почему бы и ему не внести свою

лепту и не попытаться помочь?

— Какая?

— Откуда этот человек узнал о Мюллере? И откуда ему было

известно, что я поеду на Лионский вокзал? Я ни с кем не

делился своими планами. Значит, информация могла поступить

только от Делорме.

— С вашим коллегой у нас еще будет беседа, — заверил его

Боттандо. — Я чувствую, нам предстоит немало работы. Завтра

сюда прилетает сестра Мюллера, и кто-то должен отправиться в

Базель.

— Я могу поговорить с сестрой и потом поехать в Базель, — с

готовностью предложила Флавия.

— Я бы не хотел поручать это тебе.

— Почему?

— Из этических соображений, — назидательно сказал он. — Вот

почему.

— Секундочку…

— Нет. Говорить буду я. Ты должна понимать, что тебе сейчас

нужно как можно меньше светиться. Мистер Аргайл мог

пребывать в полной прострации и не догадываться, что картина

краденая, однако сущности дела это не меняет. Мистер Аргайл

является важным свидетелем; и эту информацию ты сознательно

утаила от карабинеров.

— По-моему, вы сгущаете краски.

— Я выбираю те краски, которыми воспользуется Фабриано или

мои многочисленные недоброжелатели. И по этой причине я не

хочу вовлекать тебя в расследование.

— Но…

— По крайней мере поручать его тебе официально. Но у нас

- 52 -

возникла еще одна проблема: впервые за все время нашего

знакомства братец Жанэ не был со мной откровенен, и до тех

пор, пока я не узнаю, почему, нам следует действовать с

большой осторожностью.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он намекнул, что лучше было бы, если бы мистер Аргайл

вернул картину тому, кто ему ее дал.

— И?..

— Я ничего не говорил ему про мистера Аргайла. И это

вызывает у меня подозрение, что, возможно, кто-то из

французов все-таки работает в Риме втайне от нас. И это мне

очень не нравится. Кроме того, Жанэ никогда ничего не делает

без веской причины; следовательно, мы должны выяснить, что

это за причина. Спрашивать его самого не имеет смысла,

поскольку если бы он хотел поставить меня в известность, то

такая возможность у него была, и он не воспользовался ею.

Вывод: мы должны методично двигаться вперед. Мистер Аргайл,

я вынужден попросить вас вернуть картину Делорме. Надеюсь,

это не слишком вас затруднит?

— Думаю, что справлюсь, — коротко ответил Аргайл.

— Хорошо. По прибытии в Париж попытайтесь тактично

расспросить Делорме; может быть, он сумеет пролить свет на

происходящее. Но больше ничего не предпринимайте — ни при

каких обстоятельствах. Произошло два убийства, и очень

жестоких. Не подставляйте свою голову. Как только сделаете

дело, немедленно возвращайтесь в Италию. Это понятно?

Аргайл кивнул. Он и не собирался ничего предпринимать.

— Хорошо. В таком случае советую вам идти домой и собирать

вещи.

Аргайл встал, понимая, что его вежливо выставляют.

— Теперь что касается тебя, Флавия, — продолжил Боттандо. —

Ты отправишься в Базель. Я позвоню швейцарцам, тебя

встретят. Оттуда вернешься в Рим. Твоя поездка будет

неофициальной. Фамилия ди Стефано не должна упоминаться

ни в одном рапорте, ни в одном официальном документе.

Понятно?

Она кивнула.

— Отлично. Содержание разговора с сестрой Мюллера я тебе

передам, когда вернешься. А сейчас ступай к карабинерам и

- 53 -

отдай им заявление Аргайла. Заодно попытайся выведать, что

нового им удалось накопать. Ты ничего не найдешь в Базеле,

если не будешь знать, что искать.

— Уже почти одиннадцать, — заметила Флавия.

— Придется поработать сверхурочно, — безжалостно отрезал

Боттандо. — Дорожные бумаги я подготовлю к утру. Перед

отъездом зайдешь за ними.

 

ГЛАВА 7

Шесть часов утра. Семь часов сорок пять минут с того момента,

как он вошел в дом, семь пятнадцать с того момента, как лег

спать. За всю ночь он не сомкнул глаз, и Флавия тоже. Вернее

говоря, она вообще не ложилась. Чем она, черт побери,

занимается в такое время? Ушла куда-то с карабинерами, и с

концами. Обычно Аргайл отпускал ее со спокойной душой, но

сегодня мысль о Фабриано не давала ему уснуть. Его

вызывающе мужественный вид, мускулистая фигура,

занимающая слишком много пространства, постоянное

фырканье и позерство действовали Аргайлу на нервы. И что

только она могла в нем находить? — в десятый раз спрашивал

он себя. Но, очевидно, что-то находила. Он перевернулся на

другой бок и открыл глаза. Если бы Флавия была сейчас здесь,

она бы сказала, что он не может заснуть от перевозбуждения.

Слишком много всего свалилось в последнее время на его

голову: убийства, ограбление, допросы… Она посоветовала бы

ему выпить стаканчик виски и забыться спокойным сном.

Он был согласен с ее диагнозом и соглашался с ним всю ночь,

ворочаясь с боку на бок. «Спи! — говорил он себе. — Не будь

смешным». Но ничего не мог с собой поделать и, когда понял,

что больше не может слышать, как ограниченный птичий

контингент центрального Рима приветствует наступление утра,

признал свое полное и окончательное поражение. Он встал с

постели и начал размышлять, что делать дальше.

Ему велели ехать в Париж, и, очевидно, тянуть с этим не стоит.

И раз Флавия позволяет себе уходить без предупреждения на

всю ночь, он продемонстрирует ей, что это не только ее

монополия. Кроме того, чем быстрее он отделается от

злополучной картины, тем лучше. Джонатан поставил кипятиться

- 54 -

воду для кофе и взглянул на часы. Есть шанс успеть на первый

самолет до Парижа. Тогда на месте он будет к десяти, до

четырех управится с делами и к шести вернется домой. Если,

конечно, самолеты, поезда и авиадиспетчеры будут

благосклонны к нему. И если дежурный в офисе Флавии

окажется в курсе того, что картину нужно отдать мистеру

Аргайлу. Да, в случае удачного расположения звезд он сможет

вернуться домой сегодня вечером. И сразу поедет смотреть

новую квартиру. Даже если Флавии эта идея не понравится.

Джонатан торопливо написал записку, оставил ее на столе и

вышел из дома.

 

А примерно двадцать минут спустя вернулась измочаленная

Флавия. Просто удивительно, как много разнообразных бумаг

может собрать полиция за столь короткий срок. Правда, чтобы

просмотреть их, ей пришлось выдержать долгую битву с

Фабриано, который всячески пытался не допустить ее к ним. Он

уступил только после того, как она пригрозила пожаловаться его

боссу. Если бы она не была такой уставшей, то, возможно,

отнеслась бы к его позиции с пониманием. В конце концов, он

проделал столько работы. Это был его шанс, и он не хотел его

упустить. И уж конечно, ни с кем не хотел делиться своими

наработками. Однако Флавия, встречая сопротивление, никогда

не сдавалась, а начинала идти напролом. Чем больше Фабриано

упирался, тем настойчивее она требовала показать ей бумаги. И

чем сильнее Фабриано — и, кстати, Боттандо — хотели отдалить

ее от дела, тем больше ей хотелось им заниматься. Получив

наконец бумаги в свое распоряжение, она села и начала их

читать. Она пересмотрела сотни бумаг и фотографий, но,

несмотря на огромный объем информации, не нашла для себя

почти ничего полезного.

Длинный список вещей Эллмана, найденных в номере отеля, не

содержал ничего интересного. На предварительные запросы в

Швейцарию и Германию на предмет связи убитого с преступным

миром пришли отрицательные ответы. Он не опорочил свое имя

даже парковкой в неположенном месте. Далее следовали

допросы официантов, горничных, швейцаров, просто прохожих,

посетителей гостиничного бара и ресторана. Начиная с мадам

Арманд, проживавшей в номере напротив и якобы видевшей

- 55 -

Эллмана утром перед убийством, — дама не смогла сообщить

ничего существенного, зато громко жаловалась, что опоздала на

самолет, и заканчивая синьором Зеноби, который, смущаясь,

признался, что развлекался с девушкой и ничего не слышал.

Синьор просил не сообщать об инциденте его супруге.

После долгих часов напряженного чтения Флавия наконец

сдалась и пошла домой. Она надеялась успеть переброситься

парой слов с Аргайлом до его отъезда во Францию.

— Джонатан? — тихонько позвала она. — Ты уже встал?

Джонатан? — позвала она громче. — Джонатан! — крикнула она,

так и не добившись ответа. — Ну вот, — сказала она, увидев на

столе записку.

Зазвонил телефон. Боттандо сказал, что ждет ее в офисе, и

просил поторопиться.

 

Генерал размышлял над проблемой, которая возникла почти

сразу же, как он внес последние штрихи в тщательно

продуманный план отстранения Флавии от расследования.

Проблема носила лингвистический характер: из Торонто

прилетела сестра убитого Хелен Маккензи, которая говорила на

английском и немного на французском. Джулио Фабриано,

намеревавшийся допросить ее лично, не владел ни тем, ни

другим — этот недостаток, на который ему неоднократно

указывали, сильно тормозил его карьеру в эпоху

общеевропейской интеграции. Надо отдать ему должное, он

пытался преодолеть этот барьер: слушал кассеты, занимался по

книгам, развешивал по стенам листки с новыми словами, но

практических успехов так и не достиг. Согласно проведенным

исследованиям, шесть процентов населения в принципе не

способны освоить иностранный язык, сколько бы они ни

занимались. Очевидно, Фабриано, к несчастью для себя,

относился к этому немилосердно преследуемому меньшинству.

Боттандо в этом отношении был способнее, зато не имел

желания овладеть каким-либо иностранным языком в

совершенстве: в его возрасте и при его положении это уже не

имело значения. Он мог нацарапать несколько предложений на

французском и сказать слово-другое на немецком. Если же для

дела требовалось более профессиональное знание языка, он

всегда мог прибегнуть к услугам Флавии, которая говорила почти

- 56 -

на всех основных европейских языках.

Осознав, что беседа с Хелен Маккензи не получится без помощи

со стороны, он скрепя сердце набрал номер Флавии. Его юная

помощница явилась примерно через полчаса с затуманенным

взором, в мятой одежде и в настроении, совсем неподходящем

для проведения следственной беседы.

Генерал отложил дела и собственноручно, поскольку секретарша

запаздывала, приготовил Флавии крепчайший кофе. Потом

сбегал в ближайший бар за едой и сигаретами. Все эти действия

были необходимы, чтобы удержать подчиненную в

бодрствующем состоянии. И хотя подозрительная снедь из

соседнего бара не пошла на пользу ее желудку, она явилась

своего рода шоковой терапией — Флавия по крайней мере

прекратила беспрестанно зевать.

Миссис Маккензи после двадцатичетырехчасового перелета из

Канады была едва ли в лучшей форме, поэтому допрос

постоянно прерывался позевыванием то одной, то другой

стороны. Хелен Маккензи оказалась весьма приятной особой —

очень хорошенькой и элегантной. Чувствовалось, что она

глубоко потрясена ужасным известием, но миссис Маккензи

принадлежала к тем людям, которые не любят выставлять свою

скорбь напоказ. В настоящий момент она хотела дать как можно

больше информации, чтобы облегчить полиции поимку

преступника. Именно в этом она видела сейчас свой основной

долг.

На лице ее отразилось легкое удивление, когда в комнату для

допросов шатающейся походкой вошла Флавия; в одной руке

она держала магнитофон, в другой — кофейник. До этих пор

миссис Маккензи представляла себе полицейский допрос

несколько иначе.

Девушка была слишком молодой, слишком красивой и слишком

усталой. Правда, у нее была очаровательная улыбка, и миссис

Маккензи решила, что постарается помочь молоденькой

итальянке проявить себя с лучшей стороны.

Представившись, девушка извинилась, что миссис Маккензи не

дали возможности отдохнуть после утомительного путешествия,

но положение очень серьезное, сказала она, и не терпит

промедления. Дело в том, что после убийства Мюллера

произошло еще одно убийство и полиция полагает, что

- 57 -

преступления связаны между собой.

— Не извиняйтесь, — успокоила ее Хелен Маккензи. — Я

отлично все понимаю и только приветствую подобную

оперативность. Вы расскажете мне, как погиб Артур?

Ах, подумала Флавия. Меньше всего на свете ей хотелось

посвящать эту милую женщину в ужасные подробности убийства.

Тем не менее она имела на это право. Сама Флавия, окажись

она на ее месте, предпочла бы остаться в неведении.

— Он был избит и затем застрелен.

Она решила ограничиться этой скупой фразой.

— Ох, бедный Артур. А вы не знаете, почему его убили?

— К сожалению, нет, — честно ответила Флавия. — Есть

вероятность, что убийство каким-то образом связано с картиной,

которую он приобрел за день до этого. Днем раньше некто

пытался похитить ее у курьера на Лионском вокзале. В день

убийства этого человека заметили у квартиры Мюллера. Как

видите, нам известно не много. Боюсь, что пока у нас есть

только очень неопределенные версии, которые требуют

серьезной проработки. В настоящий момент зацепиться не за

что — мы не обнаружили ничего необычного в его работе,

знакомствах, в состоянии банковского счета. Похоже, он был

образцовым гражданином.

Миссис Маккензи согласно кивнула.

— Так и есть. Он жил странной жизнью — в ней не было места

удовольствиям. Какое-то бессмысленное существование. Он

ничем не интересовался, не имел друзей. Наверное, поэтому его

устраивали вечные командировки и переезды из одной страны в

другую. Его ничто не удерживало дома.

— Я хотела поговорить о картине, — напомнила Флавия. —

Мюллер упоминал, что она принадлежала его отцу. Кем он был:

его — и ваш — отец?

Женщина улыбнулась.

— Это два разных вопроса. Моим отцом был доктор Джон

Мюллер, он умер восемь лет назад. Артур был усыновленным

ребенком. Его отцом был француз по имени Жюль Гартунг.

Флавия начала записывать.

— Когда он умер?

— В сорок пятом. Его признали военным преступником, и

незадолго до суда он повесился.

- 58 -

Флавия подняла на нее внимательный взгляд.

— В самом деле? Интересно. Пожалуйста, расскажите

подробнее. Хотя бы главные пункты. Не знаю, пригодится ли это,

но на всякий случай…

— Все может быть, — остановила ее канадка, — тем более если

вы говорите, что в убийстве Артура замешана картина. В

последние два года он пытался раздобыть сведения о своем

отце. Точнее, с того момента, как умерла моя мать.

— Почему именно с этого момента?

— Потому что именно тогда к нему в руки попали письма его

родителей. До этого мать никогда не показывала их ему. Они с

отцом не хотели ворошить прошлое. Они считали, что Артуру и

так досталось…

Флавия подняла руку, останавливая ее.

— Пожалуйста, с самого начала, — попросила она.

— Хорошо. Артур прибыл в Канаду в сорок четвертом году из

Аргентины. Родители отправили его туда, когда почувствовали,

что во Франции становится небезопасно. Как им удалось вывезти

его из Франции, я не знаю. Ему было всего четыре года, когда он

появился в нашей семье, и сам он тоже помнил немногое. Он

только помнил, что мать просила его вести себя хорошо и

обещала, что тогда все будет в порядке. Еще он помнил, что

сильно замерз, когда, спрятанный в грузовике, переправлялся

через Пиренеи в Испанию; помнил, что они долго плыли на

корабле в Буэнос-Айрес; потом его передавали с рук на руки и

наконец отправили в Канаду к моим родителям. Он все время

боялся. Мои родители согласились усыновить его. Они были

знакомы с его родителями по общему бизнесу. Сначала, как я

полагаю, речь шла о том, чтобы приютить его у себя до

наступления мира, но к тому времени родителей Артура уже не

было в живых.

— Что случилось с его матерью?

Женщина подняла руку:

— Я еще дойду до этого. — Она помолчала, собираясь с

мыслями, затем продолжила: — У Артура не осталось никаких

родственников, поэтому мои родители решили усыновить его

официально. Они дали ему свою фамилию и постарались

стереть из его памяти тяжелые воспоминания. Попытались

притвориться, будто ничего не было. Они были добрыми людьми

- 59 -

и желали Артуру только добра.

Психологи говорят, что это неправильный путь: дети должны

знать, кто они и кем были их родители. Им легче принять самую

тяжелую правду, чем не знать ничего.

Пытаясь заполнить пробелы своей биографии, Артур

нафантазировал себе целую историю. В этих фантазиях его отец

был великим человеком — героем, который погиб в бою,

защищая Францию. Он даже нарисовал карту и отметил на ней

место битвы, где отец погиб в окружении безутешных

товарищей. Артур полагал, что его отец погиб на руках

преданной и любящей жены. Правду он узнал в десять лет, и,

как я теперь понимаю, момент был выбран крайне неудачно: в

этом возрасте дети очень впечатлительны.

— И в чем заключалась правда?

— Его отец был изменником и убийцей. Он сочувствовал

нацистам, шпионил на них и в сорок третьем году выдал им

участников французского Сопротивления. Его жена, родная мать

Артура, была среди тех людей, которых он предал. Она была

арестована и казнена, а он и пальцем не пошевелил, чтобы ее

спасти. Когда вскрылась его роль в этой истории, он бежал из

страны, а после освобождения Франции от оккупантов вернулся.

Его узнали, арестовали, но незадолго до суда он повесился. У

него даже не хватило мужества ответить за содеянное.

Я не знаю, кто сказал Артуру правду. И уж тем более не

понимаю, каким образом она стала известна его товарищам по

школе. Дети бывают иногда жестоки, а тогда шел пятидесятый

год, воспоминания о войне были очень болезненны.

Одноклассники начали издеваться над ним. Школа стала для

Артура настоящим адом, а мы ничем не могли ему помочь.

Трудно сказать, кого он ненавидел сильнее: своего отца — за то,

что он сделал, одноклассников — за их издевательства или нас

— за то, что скрыли от него правду. Нос тех пор он хотел только

одного — уехать. Сначала из города, где мы жили, потом из

Канады — подальше, прочь.

Его желание сбылось, когда ему исполнилось восемнадцать. Он

поступил в американский университет, а потом нашел там

работу. Он больше никогда не возвращался в Канаду и

практически не общался ни с кем из нас; лишь изредка звонил

или присылал открытку. Думаю, с возрастом он осознал, что мои

- 60 -

родители сделали все, что могли, но разочарование было

слишком велико. Он никогда не был женат и, насколько мне

известно, не имел сердечных привязанностей. Думаю, он не

чувствовал себя для этого достаточно сильным и не мог никому

доверять. Поэтому он жил для себя одного и всего себя посвятил

работе.

— А потом умерла ваша мать?

Она кивнула:

— Да. Два года назад. Мы начали разбирать вещи, старые

письма и фотографии. Адвокат огласил завещание. Мои

родители не были богатыми людьми, но всегда относились к

Артуру как к родному сыну, хотя он и отдалился от нас. Они

поделили между нами поровну то немногое, что у них было, и,

мне кажется, Артур был тронут их поступком. Он приехал на

похороны и помог мне привести в порядок дом. Мы с ним всегда

хорошо ладили. Думаю, ближе меня у него никого не было.

— Так что насчет писем? — подтолкнула ее Флавия. Она

сомневалась, что все эти сведения пригодятся, но история ее

захватила. Ей было трудно представить себя на месте Артура

Мюллера; она могла только догадываться, как сильно он должен

был страдать от душевной боли и одиночества. Еще одна

неучтенная жертва войны — нигде и никем не отмеченная. Артур

Мюллер никогда не видел настоящей войны, но продолжал

страдать спустя полвека после того, как прогремел последний

выстрел.

— Как я уже говорила, мы нашли письма его родителей, —

продолжила Хелен Маккензи. — Одно от матери и одно от отца.

Артур увидел их впервые и посчитал величайшим

предательством то, что их столько лет скрывали от него. Я

пыталась объяснить ему, что родители хотели уберечь его от

горьких воспоминаний, но он не принял моих объяснений.

Возможно, в чем-то он был прав: лучше бы они совсем

выбросили их, чем хранить в тайне от него. Артур уехал в тот же

вечер. С тех пор я несколько раз звонила ему, и каждый раз он

говорил, что занимается сбором информации об отце. Эта идея

захватила его целиком, больше его ничто не интересовало.

— А куда делись письма?

— Письмо матери он увез с собой; знаете, он сжимал его в

руках, когда впервые появился в нашем доме. Нам говорили, что

- 61 -

он не выпускал его из рук в течение всего путешествия через

Атлантику.

— И что было в письме?

— На мой взгляд, ничего особенного. Это было письмо

Генриетты Гартунг к ее друзьям в Аргентине, куда поначалу

отправили Артура. Она благодарила их за заботу о сыне и

обещала забрать его, когда жизнь в Европе станет безопаснее.

Она писала им, что Артур — послушный, добрый мальчик и

очень похож на своего отца — сильного, мужественного героя.

Еще она выражала надежду, что он вырастет таким же честным

и прямым человеком, как его отец.

Миссис Маккензи умолкла и слабо улыбнулась.

— Наверное, поэтому он возвел Жюля Гартунга в герои, а мои

родители решили спрятать письмо подальше. Слишком горько

было сознавать, как жестоко заблуждалась его мать.

Флавия кивнула.

— А что писал отец?

— Письмо было написано на французском. Артур сел на пол и

стал его читать. Чем-то оно сильно его взволновало и ужасно

рассердило.

— И что же в нем было?

— Письмо датировалось концом сорок пятого года, значит,

написал он его незадолго до того, как повесился. Мне, как

человеку постороннему, не показалось, что оно высвечивает

события как-то иначе. Однако Артур был склонен трактовать

любые сведения в пользу отца. Он интерпретировал содержание

письма так и этак до тех пор, пока оно не обрело тот смысл,

который ему хотелось бы в нем видеть.

Лично меня письмо ужаснуло своей холодностью. Гартунг

называл Артура просто «мальчиком». Он писал, что не чувствует

себя ответственным за его воспитание, однако примет на себя

заботу о нем, когда имеющаяся проблема будет улажена. Он не

сомневался в том, что ему это удастся, если он получит в свое

распоряжение некие бумаги, которые спрятал во Франции перед

тем, как покинуть страну. Я полагаю, он надеялся откупиться от

правосудия. В письме он жаловался, что некий человек во

Франции обвинил его в измене родине. Еще он говорил, что

высший суд оправдает его. Однако подобный оптимизм не помог

ему избежать осуждения.

- 62 -

— Я вижу, вы хорошо запомнили содержание письма.

— Каждое слово буквально отпечаталось у меня в мозгу. Это

был ужасный момент. Артур словно сошел с ума: он все читал и

перечитывал письмо, распаляясь все больше и больше.

— Но почему?

— Я же говорю вам: он жил в мире своих детских фантазий.

Просто, став взрослым, он научился скрывать их. В этом нет

ничего удивительного. Гартунг был евреем. А теперь

представьте, каково это: знать, что твой отец, сам еврей по

национальности, выдал — а я боюсь, что это факт, — своих

сородичей нацистам? Артур не желал верить в такую правду и

выстроил другую версию. Письмо отца укрепило его в этом

мнении.

Первое, за что он уцепился, — ссылка на Высший суд. Евреи не

верят в подобные вещи, сказал он, тогда что имел в виду отец?

Возможно, отец и принял религию в последние дни, но только не

христианскую. Значит, ссылка на Высший суд означала нечто

материальное. Затем он уцепился за спрятанные бумаги,

упоминаемые в письме, которые должны были вызволить его из

беды. Сам Гартунг так и не смог до них добраться, но, очевидно,

не получил их и никто другой. Артур посчитал, что бумаги и

Высший суд как-то связаны. Чистое сумасшествие, на мой

взгляд.

— Возможно. Не уверена.

— После этого Артур уехал, и с тех пор я получала от него лишь

краткие отчеты о том, как продвигается его расследование. Он

посвящал ему все свободное время. Он посещал архивы и писал

в различные французские министерства с просьбой

предоставить ему сведения об отце. Встречался с разными

людьми, с историками, восстанавливая события того времени. И

постоянно ломал голову, пытаясь догадаться, о каких бумагах

писал отец.

Он был полностью поглощен этой идеей, говорил, что собрал

огромную папку…

— Что? — внезапно спросила Флавия. Не то чтобы ее сознание

до этого блуждало, хотя это было бы вполне извинительно, но

последнее слово заставило ее собраться. — Папку?

— Да. Эта папка и письма отца и матери были главными его

сокровищами. А почему вы спрашиваете?

- 63 -

Флавия задумалась. Во время осмотра квартиры они не нашли

ни папки, ни писем.

— Я попрошу проверить все еще раз, — сказала она, но почему

то была уверена, что ничего не найдут. — Простите, я перебила

вас. Пожалуйста, продолжайте.

— Боюсь, что больше мне нечего рассказать, — пожала плечами

Хелен Маккензи. — Наши встречи и разговоры с Артуром были

очень краткими и редкими. Я сумела вам как-то помочь?

— Не знаю. Возможно. Конечно, ваша информация нам

пригодится, вот только вопросов после нашей с вами беседы

стало еще больше.

— Например?

— Например, — пока это только предположение, которое может

оказаться ошибочным, — каким образом с убийством связана

картина. Вы, кажется, сказали, что Артур считал очень важной

ссылку на Высший суд.

— Да, это так.

— Хорошо. Картин, объединенных темой суда, было несколько.

Точнее — четыре.

— О-о.

— Вероятно, ваш сводный брат полагал, что в картине может

быть спрятано какое-то свидетельство, Вот только…

— Да?

— В ней ничего не было. Значит, либо он ошибался, а вы были

правы, считая, что он фантазирует, либо… конечно, это тоже

всего лишь догадка, — кто-то успел забрать то, что в ней было

спрятано. С другой стороны, Джона… курьер, который доставил

картину, говорит, что мистер Мюллер был крайне взволнован,

когда получил картину, но буквально через несколько минут

разочаровался и сказал, что она ему больше не нужна.

Подобное поведение можно объяснить только тем, что его

интересовала не сама картина, а то, что в ней было спрятано. И

этого там не оказалось. При осмотре квартиры мистера Мюллера

мы не нашли никакой папки.

Флавия из последних сил боролась со сном и чувствовала, что

сама начинает фантазировать, теряя ощущение реальности. Она

встряхнулась и заставила себя сосредоточиться.

— Мы были бы очень признательны, если бы вы смогли зайти

попозже и подписать протокол допроса, — сказала она. —

- 64 -

Компания, в которой работал мистер Мюллер, обещала

позаботиться о похоронах. Мы со своей стороны можем вам чем

нибудь помочь?

Миссис Маккензи поблагодарила, сказав, что ей ничего не нужно.

Флавия проводила ее к выходу и вернулась передать

содержание разговора Боттандо.

 

— Что еще за поиски сокровищ? — нахмурился Боттандо. — Ты

говоришь об этом серьезно?

— Я просто пересказываю вам разговор. По-моему, в этом что-то

есть.

— В том случае, если ссылка на высший суд имела конкретный

смысл и если Мюллер расценивал это так же. Что весьма

сомнительно. Хотя картину он зачем-то купил. — Боттандо

поразмыслил с минуту. — Покажи-ка мне заявление мистера

Аргайла. Оно при тебе?

Флавия порылась в папке и вручила ему листок.

— Вот тут он говорит, — сказал Боттандо, перечитав заявление,

— что когда он принес картину и освободил ее от упаковки, то

отлучился на кухню приготовить кофе. И за те несколько минут,

пока он отсутствовал, настроение Мюллера кардинально

изменилось. Когда Аргайл вернулся в комнату, Мюллер заявил,

что хочет избавиться от картины.

— Да, верно.

— Исходя из этого, мы можем предположить три вещи. Первое:

он не нашел того, что искал, и, осознав свою ошибку, решил

избавиться от картины. Второе: он нашел то, что искал, и забрал

эту вещь, пока мистер Аргайл варил на кухне кофе.

— Но в этом случае, — возразила Флавия, — он не был бы так

разочарован. Разве что в нем погиб великолепный актер.

— И третье предположение заключается в том, что истинная

причина гораздо проще, прозаичнее и понятнее.

— Может быть, он плохо искал, — сказала Флавия. — Или мы

плохо искали. Я думаю, нужно осмотреть картину еще раз.

— С этим предложением ты немного опоздала. Твой друг Аргайл

уже едет с ней в Париж.

— Черт, совсем забыла. Так устала, что все вылетело из головы.

Он отдаст ее Жанэ?

Боттандо кивнул.

- 65 -

— Должно быть, так. Я только очень надеюсь, что он не станет

совать свой нос туда, куда его не просят.

— Как вы думаете, стоит мне еще раз взглянуть на картину?

Может быть, после Базеля мне тоже заехать в Париж? Вы могли

бы попросить Жанэ собрать для меня кое-какую информацию.

— Например?

— Например, сведения о Гартунге. Также неплохо было бы

узнать, кому раньше принадлежала картина. Мы очень мало

знаем об Эллмане. Вы могли бы попросить швейцарцев…

Боттандо вздохнул.

— Хорошо, хорошо. Что-нибудь еще?

Она покачала головой:

— Нет, пожалуй, все. Да, и пошлите, пожалуйста, Фабриано

копию допроса миссис Маккензи. Я схожу домой, приму душ и

соберу вещи. Самолет улетает в Базель в четыре часа, и я не

хочу опоздать.

— Я сделаю все, о чем бы ты ни попросила, дорогая. Да,

кстати…

— Хм-м?

— Не будь такой беспечной. Произошло уже два убийства, и я

не желаю, чтобы тебя или даже мистера Аргайла постигла такая

же участь. Береги себя. Ему я собираюсь сказать то же самое,

когда он вернется.

— Не беспокойтесь, — успокоила генерала Флавия. — Я не

чувствую ни малейшей опасности.

 

ГЛАВА 8

Несмотря на любовь к путешествиям на поезде, недоверие к

воздушному транспорту и хроническую нехватку средств, Аргайл

решил лететь в Париж самолетом. Это лишний раз

свидетельствует, насколько серьезно он отнесся к возложенному

на него поручению — настолько, что решился воспользоваться

кредитом, предоставленным ему банком, прекрасно зная, что

возместить долг сможет не скоро. В конце концов, его вынудили

к тому ужасные обстоятельства, и раз банк готов поверить ему в

долг, то кто он такой, чтобы оспаривать его мнение?

Джонатан страшно не любил самолеты, однако не мог не

признать, что они перемещают в пространстве несколько

- 66 -

быстрее, чем поезда: во всяком случае, к десяти часам он, как и

собирался, был уже в Париже. Но тут-то и начали проявляться

неудобства пользования воздушным транспортом, и «короткая

однодневная поездка» начала угрожающе удлиняться из-за

разного рода препятствий. Путешествуя поездом, вы покупаете

билет и садитесь в вагон. Иногда вам приходится ехать стоя или

тесниться в купе проводника, но вы едете. С самолетами все

иначе. Если принять во внимание, что с каждым годом они все

больше напоминают клеть для перевозки скота, то суета вокруг

билетов кажется совсем уж чрезмерной. Проще говоря, все

билеты на вечерний рейс на Рим оказались проданы. «Ни одного

свободного места. Примите наши сожаления. Есть билеты на

завтрашний рейс, ближе к обеду».

Проклиная аэропорты, авиалинии и всю современную

цивилизацию в целом, Аргайл забронировал билет на

следующий день, затем попытался дозвониться до Флавии,

чтобы предупредить ее о задержке. Дома он ее не застал. Он

заплатил еще и позвонил на работу. Незнакомый противный

голос довольно холодно ответил ему, что она ведет допрос очень

важного свидетеля и не может подойти к телефону. Тогда он

позвонил парижским коллегам Флавии, чтобы известить их о

своем приезде, но там ему сообщили, что ничего не знают ни о

какой картине, и предложили подождать до понедельника:

«Сейчас выяснить все равно ничего не удастся — все

разъехались на уик-энд». Аргайл подозревал, что при желании

можно было бы найти человека, который хоть что-нибудь знал,

но такого желания у дежурного полицейского не было. Однако

окончательно подкосил Аргайла отказ принять у него картину —

«Это полицейский участок, а не камера хранения. Приходите в

понедельник».

Бросив трубку, Джонатан вернулся к кассам аэропорта, отменил

бронь на следующий день и забронировал билет на

понедельник. Только после этого он поехал искать гостиницу. По

крайней мере здесь ему повезло: администратор гостиницы, где

он обычно останавливался, угрюмо признал, что у них есть

свободные номера, и с явной неохотой согласился заселить в

один из них Аргайла. Заполучив в свое распоряжение номер,

Джонатан первым делом засунул картину под кровать — не

самое надежное место, но гостиница не принадлежала к разряду

- 67 -

тех, где имеются сейфовые комнаты.

Усевшись на стул, Аргайл задумался, как убить время до

понедельника. Он снова позвонил в офис Флавии, но на этот раз

ему сказали, что она уже ушла. Однако дома он ее также не

застал. В общем, денек выдался тот еще.

Чуть позже он столкнулся с новым препятствием, когда явился в

галерею Жака Делорме расспросить о картине. Учитывая,

сколько неприятностей он претерпел от этого француза, Аргайл

считал себя вправе рассчитывать на его помощь. Несколько

тщательно продуманных фраз он заготовил еще в самолете и

скрупулезно перевел на французский, желая донести их до

адресата в неизмененном виде. Нет ничего хуже, чем выражать

негодование, путаясь в падежах. Он не доставит Делорме

удовольствия похихикать над его гневной речью из-за

неправильно употребленных предлогов. Французы придают

слишком большое значение подобным мелочам, в отличие от

итальянцев, которые относятся к ошибкам иностранцев гораздо

терпимее, во всяком случае, не осыпают их язвительными

насмешками.

— Вы оказали мне медвежью услугу, — ледяным тоном начал

Джонатан, войдя в галерею. Делорме радостно бросился ему

навстречу. Первая ошибка. Должно быть, фразеологический

словарь что-то наврал. Нужно будет написать издателю жалобу.

Судя по реакции Делорме, тот воспринял его слова как

искреннюю благодарность.

— О какой услуге вы говорите?

— Я говорю о картине.

— А что с ней такое?

— Как она к вам попала?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Потому что картина, судя по всему, краденая и имеет

отношение к серии жестоких убийств. А я по вашей милости

контрабандой вывез ее из страны.

— Но при чем же тут я? — возмутился француз. — Я ни о чем

вас не просил. Вы сами предложили. Это была ваша

собственная идея.

В самом деле, галерейщик прав.

— Как бы там ни было, — продолжил Аргайл, — мне пришлось

привезти ее обратно, чтобы сдать в полицию. Поэтому я хочу

- 68 -

знать, каким образом она попала к вам в руки. Хотя бы для того,

чтобы знать, что отвечать, когда меня спросят об этом в

полиции.

— Сожалею, но ничем не могу вам помочь. Откровенно говоря, я

просто не помню.

Какое все-таки интересное выражение «откровенно говоря»,

думал потом Аргайл, вспоминая разговор. Это выражение давно

уже стало своеобразным заменителем фразы «Не надейтесь

услышать правду». Подобное вступление, как правило, означает,

что следующую фразу нужно понимать в прямо

противоположном значении.

Политические деятели очень любят этот оборот и часто им

пользуются. «Откровенно говоря, экономика страны никогда еще

не была такой стабильной». Подобное заявление означает, что

если год спустя в стране сохранится хоть какая-то экономика, он

будет крайне удивлен. То же и с Делорме. Говоря откровенно

(если понимать это выражение в его переносном смысле), он

отлично помнил, откуда у него появилась картина, и Аргайл

деликатно указал ему на это.

— Вы лжете, — сказал он. — Вы выставляете в галерее картину

и не знаете, откуда она у вас появилась? Все вы прекрасно

знаете.

— Не стоит так огорчаться, — сказал Делорме отеческим тоном,

взбесившим Аргайла. — Я действительно не знаю. Но я готов

согласиться, что не хотел ничего знать.

Аргайл вздохнул. Ему следовало быть более осмотрительным.

— Говорите, как есть. Чего уж там.

— Я знаю, кто принес картину. Человек сказал, что действует от

имени клиента. За очень приличные комиссионные он попросил

меня организовать доставку. Что я и сделал.

— И не стали задавать никаких вопросов?

— Он убедил меня, что в моих действиях нет ничего

противозаконного.

— А есть ли что-либо противозаконное в его действиях, вас не

интересовало.

Делорме кивнул:

— Это были его проблемы. Я сверился со списком картин,

находящихся в розыске, и убедился, что его полотно там не

числится. Для меня этого было достаточно. Я перед законом

- 69 -

чист.

— А я — нет. Я увяз в этом деле по уши.

— Примите мои сожаления. — Делорме развел руками. Он

изобразил сочувствующее лицо так натурально, что на миг

Аргайлу показалось, будто он и впрямь говорит то, что думает.

Наверное, не такая уж черная у него душа. Просто он не очень

честный человек.

— Я полагаю, — надменным тоном сказал Аргайл, — что вы

чертовски хорошо понимали или по крайней мере догадывались,

что дело обстоит нечисто. Вам нужно было избавиться от

сомнительной вещи, и вы взвалили эту миссию на меня. Не

очень красивый поступок.

— Я же говорю, что жалею о нем. Кстати, свои обязательства я

выполнил — отправил ваши рисунки в Калифорнию.

— Спасибо.

— Видите ли, мне позарез нужны были деньги. Я попал в очень

трудное положение. Благодаря картине мне удалось отсрочить

на некоторое время выплату долга. Поверьте, меня толкнуло на

этот поступок отчаяние.

— Вы могли продать свой «феррари».

Страсть Делорме к крошечным красным автомобилям была

хорошо известна в среде торговцев картинами. Аргайл никогда

не понимал, что за радость — иметь машину, в которую с трудом

втискиваешься.

— Продать «ферра…». О, шутка, понимаю, — ответил француз

после секундного замешательства. — Нет, деньги нужны были

срочно.

— И сколько вам заплатили?

— Двенадцать тысяч франков.

— За доставку?! И после этого вы сможете поклясться на

Библии, стоя перед судьей, что, дескать, да, господин судья, я

понятия не имел, что с картиной что-то не так?

Делорме отвел глаза:

— Ну…

— И, как я теперь понимаю, вы страшно торопились побыстрее

вывезти картину из страны. Почему?

Делорме потер кончик носа, хрустнул костяшками пальцев,

потом снова потер кончик носа.

— Ну, видите ли…

- 70 -

Аргайл терпеливо ждал.

— Я вас слушаю.

— Владелец… то есть человек, который действовал от имени

владельца… его арестовали.

— Час от часу не легче.

Делорме улыбнулся нервной улыбкой.

— Кто был этот человек? Надеюсь, его имя еще не испарилось

из вашей памяти?

— Ну, если вы так настаиваете, его звали Бессон. Жан-Люк

Бессон. Торговец картинами. Насколько мне известно, он всегда

был абсолютно чист перед законом.

— И как только этого безупречно честного человека схватили

парни в голубой форме, вы тут же постарались избавиться от

вещественного доказательства вашей с ним связи. Конечно же, у

вас не возникло никаких подозрений относительно этого

человека. Вы просто избавились от картины на случай, если

нагрянет полиция.

Делорме окончательно стушевался:

— Они приходили.

— Кто? Когда?

— Полиция. Примерно через час после того, как вы забрали

картину. Полицейский потребовал отдать ему «Сократа».

— И вы сказали, что в глаза его не видели.

— Я не мог так сказать, — резонно заметил владелец галереи.

— Бессон признался, что отнес картину ко мне. Нет, я сказал,

что отдал ее вам.

Аргайл смотрел на него, открыв рот.

— Вы… что? Вы сказали: «Мне ничего не известно, я знаю

только, что одна темная личность по фамилии Аргайл хочет

контрабандой переправить картину в Италию»?

Призрачная улыбка констатировала, что он не ошибся в своих

подозрениях.

— А вы рассказали им о Мюллере?

— По-моему, они сами уже все знали.

— Как звали полицейского?

— Он не представлялся.

— Опишите мне его.

— Молодой, в управлении по борьбе с кражами произведений

искусства я его никогда не видел. Лет тридцати с небольшим,

- 71 -

темно-каштановые волосы, очень густые, небольшой шрам…

— Над левой бровью?

— Да. Он вам знаком?

— Знаком, но не в качестве полицейского. Он показывал вам

удостоверение?

— Ах, нет. Точно, не показывал. Но это еще не значит, что он не

из полиции.

— Нет, только на следующий день он пытался украсть у меня

картину на железнодорожном вокзале. Если бы это был

полицейский, он просто предъявил бы мне удостоверение и

препроводил в участок. Кажется, вам здорово повезло.

— Почему?

— Потому что после того, как его постигла неудача со мной, он

отправился к Мюллеру, зверски пытал и убил его. Потом

пристрелил еще одного человека. Наверное, вам не пришлось

бы по нраву подобное обращение.

К великому удовлетворению Аргайла, Делорме смертельно

побледнел, хотя, по мнению Джонатана, это была слишком

ничтожная месть, учитывая бессовестное поведение

галерейщика. На этой мажорной ноте Аргайл покинул Делорме.

 

Примерно в то же время, когда Аргайл открывал для себя

неприглядные стороны человеческой натуры, Флавия

приземлилась в базельском аэропорту и пристроилась к длинной

очереди, намереваясь обменять деньги и купить карту города.

Она рвалась в бой — кровь ее кипела и требовала

деятельности. Мысль о том, что ей необходимо найти гостиницу,

принять душ, переодеться и пообедать, лишь на миг мелькнула у

нее в голове. Сначала — работа, потом — остальное. Она

надеялась управиться со всеми делами в Базеле за один день и

тем же вечером махнуть в Париж, чтобы взглянуть еще раз на

картину. Бессмысленное стояние в очереди никак не входило в

ее планы, но с этим ничего поделать было нельзя.

Желание Флавии посетить Швейцарию укрепилось после

тщательного изучения материала, собранного карабинерами. Как

и обещал Фабриано, карабинеры методично собирали

информацию, они умели это делать. Но Флавия не могла ждать,

когда из Швейцарии придет ответ на их официальный запрос, —

они всегда присылали кучу бумаг, но по прошествии очень

- 72 -

долгого времени. Никто их в этом не винил; все знали, что по

другому они работать не умеют.

 

Сначала Флавия хотела позвонить на квартиру к Эллману и

предупредить о своем визите, но затем передумала. Жаль,

конечно, если экономки Эллмана не окажется дома, но, в конце

концов, это будет не такой уж большой потерей времени — всего

пятнадцать минут на такси.

Остановив машину на нужной улице, Флавия вышла и

огляделась. Вдоль дороги тянулся длинный ряд однообразных

блочных зданий, судя по архитектуре, построенных лет тридцать

— сорок назад. Дома выглядели несовременно, однако были

удобны для проживания, а улица содержалась в безупречной

чистоте — впрочем, как и все остальное в Швейцарии. Это был

не самый богатый, но вполне респектабельный квартал.

Флавия вошла в подъезд — тоже очень чистый и

респектабельный; на стенах висели напоминания жильцам

плотнее закрывать дверь подъезда и крышки мусорных баков,

чтобы туда не забирались кошки.

Флавия зашла в лифт, застеленный ковром, и нажала кнопку

пятого этажа.

— Мадам Руве? — спросила она по-французски, когда дверь

отворилась. В последний момент она успела заглянуть в свой

блокнот, где было записано имя экономки.

— Да?

Женщина была лет на десять моложе своего хозяина и совсем

не походила на экономку — в дорогом модном костюме и очень

привлекательная. Ее внешность немного портил узкий поджатый

рот.

Флавия рассказала о цели своего визита и предъявила

удостоверение служащей итальянской полиции. Она приехала из

Рима, чтобы задать ей несколько вопросов в связи с гибелью

мистера Эллмана.

Экономка без слов впустила ее в квартиру. Она не стала

спрашивать: «А вы не находите, что уже слишком поздно?» или

«Почему с вами нет сопровождающего из швейцарской

полиции?» или «Есть ли у вас письменное разрешение на

допрос?»

— Вы прилетели из Рима сегодня? — только и спросила она.

- 73 -

— Да, — ответила Флавия, осматриваясь по сторонам и пытаясь

уловить атмосферу дома. Скромная обстановка, ничего

выдающегося. Обычная современная мебель, преимущественно

ярких расцветок. Всего две репродукции популярных картин. В

маленькой гостиной доминировал огромный телевизор. Квартира

была тщательно убрана, но едва ощутимый специфический

запах выдавал присутствие в доме кошки.

— Я прилетела всего час назад, — сказала Флавия. — Простите,

что свалилась вам на голову без предупреждения.

— Ничего страшного, — успокоила ее мадам Руве.

Смерть хозяина в должной мере опечалила ее. Мадам Руве

деловито внесла скорбь по работодателю в распорядок дня,

поместив ее где-то между походом в магазин и глажением белья.

— Чем могу быть полезна? — спросила она. — Известие о

гибели мистера Эллмана потрясло меня.

— Не сомневаюсь, — кивнула Флавия. — Такое ужасное

событие. Вы, конечно, понимаете, что мы хотим собрать как

можно больше информации, чтобы разобраться в случившемся.

— Вы уже знаете, кто убил его?

— Пока мы можем только строить предположения. Есть

некоторые догадки, но… нам нужны факты. Как я уже сказала, в

настоящий момент мы занимаемся сбором информации.

— Конечно, я постараюсь помочь, хотя и не представляю, кто

мог желать смерти мистеру Эллману. Он был таким добрым,

щедрым, милым человеком. Так любил свою семью и ко мне

относился очень хорошо.

— У него была семья?

— Сын. Откровенно говоря, беспутный человек. Пустой и очень

жадный до денег. Вечно являлся сюда с протянутой рукой.

Никогда не имел приличной работы. — Лицо ее приняло

неодобрительное выражение при воспоминании о сыне

Эллмана.

— А где он сейчас?

— Уехал в отпуск. В Африку. Вернется завтра. Обычная история

— его не бывает именно тогда, когда он нужен. Вечно бросается

деньгами — чужими, конечно. А его бедный отец не умел сказать

«нет». Я бы сумела, будьте уверены.

Беседа ненадолго прервалась: Флавия записала сведения о

сыне и его местонахождении. Кто знает? Жадный до денег сын

- 74 -

— мертвый отец. Завещание. Наследство. Самый древний мотив

преступления.

Все так, но почему-то Флавию не отпускало ощущение, что это

дело не решится столь просто. Похоже, деньги в нем играли

второстепенную роль. А жаль: это сильно упростило бы ее

работу. Даже мадам Руве отнеслась к подобному

предположению скептически: она недолюбливала сына хозяина,

однако не считала его способным убить родного отца. Уже хотя

бы потому, что Эллман-младший был абсолютно бесхребетным.

— А где его жена?

— Она умерла восемь лет назад от сердечного приступа, мистер

Эллман тогда собирался уйти на пенсию.

— Если не ошибаюсь, он занимался экспортно-импортными

операциями?

— Да, он получал не так много, зато был честен и усердно

работал.

— В какой компании он работал?

— «Йоргсен». Она торгует запчастями. У них сеть магазинов по

всему миру. Мистер Эллман часто летал в командировки, пока

не вышел на пенсию.

— Ваш работодатель увлекался живописью?

— Бог мой, нет, конечно. А почему вы спрашиваете?

— У нас есть предположение, что он приехал в Рим купить

картину.

Мадам Руве с сомнением покачала головой:

— Нет, это совсем на него не похоже. Другое дело: руководство

компании иногда просило его выполнить отдельные поручения в

разных странах.

— В каких, например?

— В Южной Америке. Он летал туда в прошлом году. Раза три

четыре в год ездил во Францию. Кстати, ему звонили оттуда за

день до отъезда в Рим, и у них состоялся долгий разговор.

Так, нужно проверить, с кем Эллман контактировал во Франции.

Флавия записала название компании — «Йоргсен».

— Скажите, а мистер Эллман запланировал поездку в Италию

до этого звонка?

— Не знаю. Он ставил меня в известность только перед

отъездом. Так было заведено.

— А вы, случайно, не слышали, о чем был разговор?

- 75 -

— Ну… — женщине не хотелось, чтобы у итальянки сложилось

впечатление, будто она имеет привычку подслушивать разговоры

хозяина, — совсем чуть-чуть.

— И?..

— Да ничего интересного. Мистер Эллман больше молчал. Я

только слышала, как он спросил: «Насколько важен вам этот

Мюллер?» и…

— О-о, вот как, — перебила ее Флавия, — Мюллер. Он сказал

«Мюллер»?

— Да, я уверена.

— Это имя вам что-нибудь говорит?

— Ничего. У мистера Эллмана было так много контактов по

бизнесу…

— Но вам приходилось слышать это имя раньше?

— Нет. Потом он выразил уверенность, что справится с

поручением, и упомянул какую-то гостиницу.

— «Рафаэль»?

— Возможно, что-то в этом роде. Он мало говорил, больше

слушал.

— Понятно. Вы не знаете, с кем он говорил?

— Нет. Боюсь, ничем не смогла вам помочь.

— Напротив, вы нам очень помогли.

Мадам Руве просияла и улыбнулась.

— А откуда вы знаете, что звонили из Франции?

— Он сказал, что проблему нужно было сразу решать в Париже,

тогда все было бы гораздо проще.

— Ах вот как.

— А на следующее утро он объявил, что уезжает в Рим. Я

посоветовала ему не переутомляться, а он ответил, что,

возможно, это его последняя командировка.

«И не ошибся», — подумала Флавия.

— Что он хотел этим сказать? — спросила она вслух.

— Не знаю.

— А мистер Эллман был богатым человеком?

— О, нет. Он жил на пенсию. Этого ему хватало, но никаких

излишеств он себе не позволял. К тому же он очень много

отдавал сыну. Гораздо больше, чем следовало. Неблагодарный.

Вы можете себе представить: в прошлом году, не получив

очередного чека, он набрался наглости и заявился прямо сюда,

- 76 -

требуя денег, да еще кричал на отца. Я бы на месте мистера

Эллмана выставила его вон. Но мистер Эллман только кивнул и

обещал выслать деньги в ближайшее время.

Мадам Руве очень не одобряла сына хозяина.

— Понятно. А давно он принял швейцарское гражданство?

— Не знаю. Он приехал в Швейцарию в сорок восьмом году, но

когда принял гражданство, я не знаю.

— Вам что-нибудь говорит имя Жюль Гартунг? Он умер

некоторое время назад.

Женщина задумалась, потом покачала головой:

— Нет.

— У мистера Эллмана был пистолет?

— Да, по-моему, был. Я заметила его однажды в ящике стола.

Он никогда не доставал его, и ящик был все время заперт. Я

даже не знаю, настоящий ли это был пистолет.

— Могу я взглянуть на него?

Мадам Руве указала на комод в углу комнаты. Флавия подошла

и открыла ящик.

— Ничего нет, — заметила она. Экономка пожала плечами.

— Это так важно?

— Возможно. Но сейчас меня больше интересуют счета и

документы мистера Эллмана.

— Могу я узнать почему?

— Потому что мы должны составить список знакомых мистера

Эллмана, его коллег по бизнесу, друзей, родственников. Мы

должны всех опросить. Например, нам необходимо установить, с

кем он был знаком в Риме. Часто ли он туда ездил?

— Ни разу, — уверенно заявила экономка. — Ни разу за те

восемь лет, что я работала на него. Не думаю, чтобы у него там

были знакомые.

— И тем не менее кто-то там его ждал.

Экономка проводила Флавию из гостиной в небольшую

квадратную комнатку, где умещались лишь письменный стол,

стул и шкафчик для бумаг.

— Все находится здесь, — неодобрительно поджав губы,

сказала мадам Руве. — Шкаф не заперт.

Тут мадам вспомнила о своих обязанностях и пошла готовить

кофе. Флавия хотела было отказаться, но потом вспомнила, как

мало ей удалось поспать. Пока она не чувствовала усталости, но

- 77 -

кто знает, как организм проявит себя в следующую минуту. К

тому же ей не хотелось разбирать бумаги под любопытными

взглядами экономки.

Первым делом она занялась шкафом. Бланки налоговых

деклараций, счета за газ, телефон (ни одного за переговоры с

Римом), электричество. Письма к арендодателям — квартиру

Эллман снимал. Все эти счета свидетельствовали о

добропорядочности убитого и среднем уровне достатка.

Ежемесячные банковские уведомления также не представляли

большого интереса. Эллман жил по средствам, в долги не

влезал, и, судя по цифрам, его доходы были именно таковы,

какими он их представлял в налоговых декларациях.

Тем удивительнее показался Флавии один документ. Это был

годовой банковский отчет о состоянии счета за прошлый год.

Согласно этому документу, некая компания, связанная с

финансовыми операциями, ежемесячно переводила на счет

Эллмана пять тысяч швейцарских франков. Название компании

Флавии ничего не говорило. Флавия уставилась в потолок,

подсчитывая, сколько это получается в год. Шестьдесят тысяч

швейцарских франков — немалая сумма. В налоговой

декларации ничего такого не значилось. Флавия продолжила

поиски и наткнулась на чековую книжку Эллмана. Несколько

чековых квитков, выписанных на имя Бруно Эллмана. Весьма

солидные суммы. Должно быть, Бруно — это сын.

Вернулась мадам Руве.

— Бруно Эллман — сын вашего хозяина?

Женщина кивнула:

— Да.

— Он возвращается в Базель завтра? Или самолет приземлится

в Цюрихе?

— О нет. Он прилетает в Париж. Из Парижа он улетел три

недели назад и туда же возвращается.

«Ну вот, еще один повод съездить во Францию», — подумала

Флавия. Внезапно она почувствовала страшную усталость и,

спускаясь по лестнице, без конца зевала. Все так же зевая, она

купила билет в спальный вагон на поезд, отправляющийся в

12.05 в Париж, а в 12.06 уже спала беспробудным сном.

- 78 -

ГЛАВА 9

 

К тому времени, когда спящее тело Флавии пересекало в

горизонтальном положении Мюлуз [4], Аргайл приходил в себя

после бурно проведенного вечера. Нет, ничего страшного или

трагического с ним не произошло, однако душевное равновесие

его было сильно поколеблено. А развивались события

следующим образом. Выйдя от Делорме, он начал раздумывать,

как убить оставшееся до отъезда время. И действительно: чем

можно заняться в Париже? — конечно, если вы не приехали туда

расслабляться. Идти одному в ресторан, даже самый лучший,

Аргайлу совершенно не хотелось, в кино, даже на самый

интересный фильм, тоже. Поскольку дождь все шел, прогулки

исключались.

Оставалось одно: предпринять что-нибудь в отношении картины,

спрятанной у него в номере под кроватью. Но что конкретно?

Можно было встретиться и поговорить с Бессоном, который

принес картину в галерею Делорме. Аргайл не думал, что Бессон

сам украл картину, однако он мог по крайней мере дать хоть

какие-то объяснения на сей счет.

Конечно, этот путь таил в себе опасность — ведь кто-то

предупредил человека со шрамом, что картину доставили в

галерею к Делорме. Вопрос: кто? Аргайлу совсем не улыбалось,

чтобы через час после беседы с Бессоном к нему в номер

ввалились асоциальные личности с преступными

наклонностями. Для встречи с Бессоном ему требовалась

мощная поддержка — например, в виде нескольких упитанных

французских полисменов. А еще лучше вообще не встречаться с

ним. Пусть сами им занимаются.

Кроме того, оставался под вопросом арест Бессона. Жанэ на

этот счет ничего не сообщил, хотя Боттандо посылал ему запрос.

Сам Джонатан тоже забыл спросить галерейщика, откуда тому

известно об аресте Бессона. Как ни крути, а все это было очень

странно.

После долгих размышлений Джонатан решил заняться поисками

прежнего владельца картины. Восемнадцать месяцев назад она

находилась в частной коллекции. С тех пор она немало

попутешествовала, прежде чем оказаться под кроватью в

гостиничном номере.

В каталоге выставки «Мифы и возлюбленные» имя

- 79 -

коллекционера не упоминалось. Это обычная музейная

практика, принятая из соображений безопасности: дабы не

наводить на владельцев грабителей. Однако картину все-таки

украли: значит, вор смог и без подсказки найти владельца.

«Как здорово, что у меня такой богатый опыт по розыскной

части», — думал Джонатан, усаживаясь в такси. В римской

библиотеке он догадался записать фамилию организатора

выставки и запомнил, что тот работает в музее «Пти Пале».

Шансы застать его на рабочем месте были невелики, и по

хорошему следовало сначала позвонить и договориться о

встрече. Но Джонатан располагал свободным временем, делать

ему все равно было нечего, а поездка к Пьеру Джинемеру

создавала хотя бы видимость деятельности.

На этот раз удача ему улыбнулась. Женщина за

администраторской стойкой строго посмотрела на него и

напомнила, что музей уже закрывается, но все же согласилась

узнать, не примет ли месье Джинемер позднего посетителя.

Получив положительный ответ, женщина объяснила Аргайлу, как

найти нужный кабинет. Джонатан долго шел по обширным залам

музея, отзывающимся гулким эхом, затем свернул в коридор, где

находились кабинеты сотрудник