+
Книга и фильм "Valeri Kharlamov. "Last 24 Hours" / Валерий Харламов. "Последние 24 часа" [2008]"
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

 

Форвард № 17:

Повесть о Валерии

Харламове

 

Владимир Александрович Дворцов,

Зино Юдович Юрьев

Valeri Kharlamov. "Last 24 Hours" / Валерий Харламов. "Последние 24 часа" [2008]

- 2 -

 

 

 

 

 

 

 

ЧАСТЬ 1. МАЛ-ДА УДАЛ!

 

ТРАГЕДИЯ НА ЛЕНИНГРАДСКОМ ШОССЕ

 

…Двадцать седьмого августа 1981 года ранним утром в

Подмосковье шел дождь, унылый, непрекращающийся, по

осеннему холодный и скучный. Серый асфальт Ленинградского

шоссе потемнел от влаги, и проносившиеся машины оставляли

на мгновение на дороге светлые следы от шин, которые тут же

сливались с лоснящимся покрытием.

 

Светло-серая «Волга» шла со скоростью около ста километров в

час. За рулем сидела женщина. Ритмично чавкали дворники,

сгоняя водяную пленку с ветрового стекла. Двое мужчин

дремали, убаюканные покачиванием машины, ровным гудением

двигателя, шипением шин на мокром асфальте.

 

Впереди показался знак «дорожные работы», и водительница

повернула руль, чтобы объехать препятствие.

 

Мы никогда не узнаем, что именно произошло в этот момент.

Может быть, она сделала это чуть резче, чем следовало. Может

быть, колеса машины, попав на размытую глину, на мгновенье

потеряли сцепление с дорогой, и без того ослабленное влагой.

Так или иначе, «Волгу» выбросило на полосу встречного

движения и завертело «волчком». И надо же, чтобы именно в эти

секунды навстречу ехал тяжелый грузовик, надо же, чтобы обе

машины, хотя водитель ЗИЛа свернул на обочину, начиненные

огромной кинетической энергией, встретились в одной точке,

израсходовав эту энергию в мгновенном и страшном

столкновении… Даже металл не выдержал: он рвался,

выгибался, скручивался. Человеческие тела слабее металла…

- 3 -

Водители останавливались, скорбно глядя на две искореженные

машины. Они вылезали из кабин и снимали шапки. Они были

шоферами и понимали, что можно не торопиться: в такой аварии

не выживают.

 

Внезапно один из шоферов, высокий молодой парень в

расстегнутой куртке, из-под которой виднелась майка с чьей-то

бородатой физиономией, пробормотал, глядя на «Волгу»:

 

– Братцы, это же Харламов…

 

Он не ошибся. Одним из пассажиров светло-серой «Волги» был

хоккеист Валерий Борисович Харламов, тридцати трех лет от

роду, заслуженный мастер спорта, многократный чемпион мира,

Европы, Олимпиад и СССР, майор Советской Армии,

прославленный форвард знаменитой армейской команды, левый

крайний легендарной тройки, в которой играл вместе с Борисом

Михайловым и Владимиром Петровым.

 

Наверное, судьба предопределила ему смерть на дороге. Он уже

побывал пятью годами раньше в тяжелой автокатастрофе, после

которой врачи единодушно вынесли суровый приговор: коньки на

гвоздик. Помощь товарищей, стальная воля вернули Харламова

на лед. Он был отличным водителем, но после той катастрофы

иногда доверял жене Ирине руль – не хотел искушать судьбу. И

вот она все-таки настигла его на семьдесят третьем километре

Ленинградского шоссе, по которому он возвращался с женой и

ее двоюродным братом – молодым человеком, только

отслужившим в армии, мужем и отцом, – с дачи.

 

…С тревожно и печально взывающей сиреной подъехали

«Скорая помощь», машина ГАИ. Еще раз покачав головами и

вздохнув, шоферы пошли к своим машинам. В спортивной

редакции ТАСС, на телевидении, в редакции «Советского

спорта» стали раздаваться звонки: «Правда, что…» Один из

авторов этой книги – хоккейный обозреватель ТАСС – тут же

позвонил дежурному ГАИ по Московской области. Тот тяжело

вздохнул и подтвердил: к несчастью, правда. Погиб. А потом,

рассказав о катастрофе, спросил:

- 4 -

– Не знаете, когда и где панихида и похороны? Сообщение

телеграфного агентства пошло по свету.

 

Все мировые агентства и многие национальные тут же передали

его, сначала кратко: «Как сообщил ТАСС, в автокатастрофе под

Москвой сегодня утром погиб знаменитый хоккеист Валерий

Харламов и его жена. У них остались двое маленьких детей –

сын и дочь».

 

Потом пошли подробности.

 

Хоккеисты сборной СССР узнали о трагедии, будучи в Канаде, в

далеком Виннипеге. Вначале никто не поверил: ведь расстались

с Валеркой только-только. Прощаясь с ними, он улыбался

лукаво, подмигивал: смелее, мол, все будет хорошо. Да нет, не

может того быть, утка какая-то. Мало ли глупых выдумок

рождается вокруг знаменитостей спорта, эстрады, кино. Они

прямо обрастают ими, как днище корабля ракушками.

Руководитель делегации Б. Майоров в конце концов дозвонился

до Москвы.

 

– Что это тут плетут о Харламове? – спросил он, и по тому, как

сразу побледнел и обмяк он, хоккеисты, стоявшие рядом,

догадались об ответе.

 

А канадское телевидение уже без конца посылало в эфир

пленки матчей с участием Валерия Харламова. Репортеры

успели провести интервью. «С мистера Харламова, когда он был

на льду, – отмечал вратарь «Монреаль Канадиенс» и сборной

Канады Кен Драйден,- нельзя было спускать глаз ни на секунду.

Я понял это после первой же встречи осенью семьдесят второго

года, когда он забил мне два гола. Он бросал шайбу сильно,

точно и, что опаснее всего, часто неожиданно».

 

Ульф Стернер, много лет бывший одним из лучших форвардов

шведского и мирового хоккея, сказал: «Харламов был

бриллиантом нашей игры. Какой рывок с места, какой дриблинг,

пас, броски – все в идеале! А ведь еще было мужество,

смелость!»

- 5 -

Авторы этой книги, спортивный журналист и писатель, долгие

годы были поклонниками выдающегося нашего хоккеиста. Мы

любили его игру – яркую, самобытную, веселую и его самого,

человека обаятельного, сумевшего сохранить естественность и

скромность в эпицентре такой славы, которая редко выпадает

даже на долю знаменитых спортсменов, людей, сплошь и рядом

популярностью не обделенных.

 

Один из нас по роду работы хорошо был знаком с Валерием.

Другой – чаще видел его с трибун стадионов и на экране

телевизора. Как и любой болельщик, «трибунный» автор этой

книги постоянно терзал автора, вхожего в закрытое для

непосвященного хоккейное общество, бесконечными

расспросами: а правда, что… а почему он в прошлый раз…

неужели его не берут… И так далее. «Хоккейный» автор

терпеливо пытался утолить ненасытное болелыщицкое

любопытство товарища.

 

– Послушай, – как-то буркнул он, – ты уже скоро будешь знать

хоккейную летопись лучше, чем я. Может, ты и писать начнешь о

хоккее?

 

– Разве что с тобой, – отшутился второй.

 

Мы тогда меньше всего думали, что снова вернемся к этому

разговору, но уже при других обстоятельствах.

 

…31 августа, в день похорон, мы оба стояли во Дворце тяжелой

атлетики ЦСКА, где шла гражданская панихида. Журналист

поглядывал на часы. Самолет, на котором он должен был вместе

с еще несколькими спортивными комментаторами отправиться в

Канаду освещать игры на Кубок Канады, вылетал из

Шереметьева через два часа, но он не мог не прийти

попрощаться с человеком, с которым был знаком более десяти

лет, которого любил, которым восхищался.

 

Мы стояли среди тысяч опечаленных людей, слушали слова

прощания и думали (потом мы выяснили, что оба подумали об

этом одновременно), что было бы обидно и несправедливо, если

- 6 -

для новых поколений любителей хоккея имя Валерия Харламова

стало бы всего-навсего строчкой в летописи этого вида спорта.

Конечно, фанатики статистики всегда смогут узнать, сколько

результативных передач он сделал тогда-то и тогда-то, сколько

забил голов и сколько отсидел на скамье штрафников. Но что

скажут газетные отчеты о лукавой улыбке этого невысокого

черноволосого человека? В каких статистических выкладках

найдут они описание его фантастического дриблинга, о котором

Всеволод Бобров говорил: «…Особенно Харламов досаждал

защитникам своей потрясающей обводкой. Буквально на

«пятачке» он мог обыграть одного или «раскрутить» двух, а то и

трех соперников. Валерий играл на очень высоких скоростях,

был исключительно крепок физически, но главное все-таки, что

его делало мастером хоккея с шайбой номер один своего

времени: ему достаточно было крохотного пространства, чтобы

обыграть соперника или соперников. Он использовал скорость в

начале или в конце обводки, но мог обыграть соперника или,

повторяю, соперников, и практически стоя на месте, лишь

поводя плечами, перебирая ногами, покачивая корпусом,

головой, а порой лишь подмигиванием или улыбкой. Он не

только мастер хоккея, но большущий артист игры.

 

Харламов как дамоклов меч всегда занесен над воротами

соперников, всегда готов броситься вперед, чтобы забросить

шайбу или создать голевую ситуацию партнерам».

 

Что могли рассказать им спортивные комментарии в коротких

газетных столбцах о доброте и щедрости Харламова? О том,

например, как праздновал он свой день рождения на борту

самолета, возвращаясь из Северной Америки на Родину после

победной суперсерии-76. С каким изумлением смотрели игроки

поскупее, когда Валерий перечислял стюардессе, что именно

заказывает он для товарищей?

 

– А может быть… – нерешительно сказал один из нас тогда во

Дворце тяжелой атлетики ЦСКА.

 

– Мы просто должны это сделать, – ответил второй, ибо понял,

что хочет сказать его товарищ. – В память о великом игроке, в

- 7 -

знак нашей любви и уважения к нему.

Так родилась эта книга. Два человека, думающих поразному, не

могут написать одну книгу. Мы воспринимали Харламова

одинаково. Поэтому мы решили пользоваться в ней лишь одним

местоимением «мы», хотя, может быть, какой-то разговор с

хоккеистом или его близким вел один из нас, а какой-то – мы

вдвоем.

 

Эта книга строго документальна. Она построена на множестве

бесед с самим Харламовым, его родными, товарищами,

коллегами. И если мы где-то и позволили себе домыслить, что

именно думал, чувствовал и переживал Валерий в какой-то

момент, то домысел этот покоится на нашей твердой

уверенности, что он мог или даже должен был думать,

чувствовать, переживать в этот момент именно так или почти

так.

 

У Харламова, помимо чисто хоккейного таланта, был талант

обаяния, его очень любили. В ЦСКА и сборной СССР никто не

берет Харламовский № 17. Он навечно за ним! И нам, когда мы

писали эту книгу, не приходилось никого уговаривать поделиться

своими воспоминаниями, все делали это охотно. И авторы им

благодарны за это.

 

ВСТРЕТИЛИСЬ БЕГОНЯ И БОРИС…

 

Бабушка и дедушка Валерия – Наталья Степановна и Сергей

Гаврилович Харламовы в начале века жили в Коломне, одном из

древнейших городов России, раскинувшемся при впадении

Москвы-реки в Оку. В ту пору Коломна соединяла в себе черты

небольшого патриархального городка с неторопливыми и

деловыми курами на узких улочках и промышленного центра:

здесь расположились Коломенские паровозостроительный и

судостроительный заводы. На судостроительном Сергей

Гаврилович и работал краснодеревщиком.

 

Наталья Степановна воспитывала детей – трех сыновей:

Николая – он прошел всю войну, был ранен, награжден

орденами и медалями, Бориса и Валерия, дочерей Ирину и

- 8 -

Валентину.

 

Сергей Гаврилович был отличным мастером. Позже, когда он

обосновался в Москве, где и своих столичных корифеев было

немало, слух о его золотых руках быстро разошелся по городу.

Его приглашали работать с книжными шкафами К. Е.

Ворошилов, С. М. Буденный.

 

Сергей Гаврилович и сыновей обучил своему ремеслу, они

помогали ему в работе – заготавливали материал, пилили,

сушили доски. В трудные военные и первые послевоенные годы

отец Валерия – Борис Сергеевич даже делал из отходов

древесины незамысловатые шкафчики и относил для приработка

на Тишинский рынок.

 

Сергей Гаврилович в те далекие годы, когда о спорте,

физической культуре слышали в России немногие, увлекался

футболом.

 

На паровозостроительном заводе работали иностранцы, в том

числе и англичане, которые привезли с собой в город на Оке

забавную игру, в которую следовало играть не руками, а только

ногами.

 

Нам, конечно, не удалось отыскать никаких репортажей о тех

играх в Коломне, поскольку их просто не было, но сам Сергей

Гаврилович утверждал, что спуска англичанам коломенцы не

давали, играли на равных, а случалось, и выигрывали.

 

Но на футболе спортивные интересы Сергея Гавриловича не

замыкались. Он любил коньки, игры в городки, бабки, участвовал

в кулачных боях.

 

Фабричных коньков, разумеется, не было. Да и мог ли позволить

себе рабочий купить стоившие больших денег шведские или

английские коньки? Коньки делали сами. Простенькие, конечно,

но коньки. Полозья прикручивали к валенкам и выходили на

речной лед. Молодой краснодеревщик не мог и подумать в ту

пору, что внук его будет скользить на коньках на многих ледовых

- 9 -

аренах Европы, Америки и Азии, что лучшие в мире фирмы

спортинвентаря будут соперничать в конкурентной борьбе за то,

чтобы он надел именно их коньки. Что коньки, деревянная палка

с изогнутым концом – клюшка и круглый литой кусок резины –

шайба принесут ему мировую славу.

Но о хоккее с шайбой в ту пору в России еще почти никто не

знал, и Сергей Харламов аккуратно прикручивал самодельные

полозья к валенкам, натягивая веревку деревянным колышком, и

выходил на ноздреватый лед Москвы-реки.

 

На берегу стояли зрители, посмеивались: взрослые люди, а

балуются детской забавой. Сергей, не обращая внимания на

насмешки, расправлял спину и сильно отталкивался, набирая

скорость.

 

Городки и бабки были играми исконно русскими. Особенно

любил Харламов городки. Среднего роста, далеко не богатырь

по виду, но крепкий и жилистый, он обладал какой-то взрывной

силой: тяжелая бита, вылетая из его рук, неизменно попадала в

«дом». Бросал он почти без замаха, как бы играючи, но бросок

был сильный и точный.

 

Если бы современные хоккейные специалисты побывали тогда

на коломенских пустырях и присмотрелись к темноволосому

парню, они бы наверняка переглянулись и кивнули друг другу:

кисть работает что надо, его подучить – и хоккеист будет с

классным кистевым броском.

 

Были еще и кулачные бои. Без ринга, секундантов, машущих

полотенцем после каждого раунда, без формулы боя, без

перчаток и рефери. Стенка на стенку. Улица на улицу. Правило

было одно: лежачего не бьют, что, впрочем, не мешало порой

разгоряченным бойцам наступать в пылу схватки на упавших.

 

Трещали разрываемые рубашки, текла по бородатым лицам

кровь, выплевывались с проклятиями зубы, с хаканьем

опускались пудовые кулаки.

 

Организаторами, а можно назвать их и подстрекателями, боев

- 10 -

были лица заинтересованные – владельцы многочисленных

кабаков. Они внакладе не оставались: сотни зрителей и бойцы,

едва смахнув ладонью с лица пот и кровь, еще не отдышавшись,

гурьбой вваливались в питейные заведения – обмыть победу

или залить горечь поражения. И если на улице действовало хоть

одно правило, то здесь, во хмелю, правил уже не было никаких.

Били и лежачих, били не только кулаками.

 

Сергей Харламов был не столько могуч, сколько быстр,

увертлив, он умел вложить всю силу в короткий точный удар.

Порой менее ловкие бойцы старались взять реванш в кабаке.

Однажды кто-то попытался свести с Сергеем счеты при помощи

лома. Будь у него реакция чуть похуже, эта книга никогда не

была бы написана, потому что у молодого краснодеревщика не

было бы ни сына, ни внука. Впрочем, не было бы и его самого,

ибо удар со всего размаха железным ломом по голове дает

однозначный результат. Но он, слава богу, имел обостренное

чутье, которое заставило его обернуться в мгновенье, едва не

ставшее роковым, и одновременно резко отклониться. Удар

получился скользящим, ослабленным и пришелся по плечу,

которое долго еще после этого болело.

 

Внук Сергея Гавриловича задирой не был, драться не любил,

ему хватало мастерства, чтобы обыграть соперников, но в хоккее

бывает всякое. Случается, что возбуждение, обида, боль

одерживают верх над самоконтролем, тогда отбрасываются

клюшки, летят на лед перчатки, катятся шлемы, судьи

решительно вклиниваются между участниками рукопашной, а

диктор приготавливается объявить меру наказания.

 

Когда наши хоккеисты впервые встретились с родоначальниками

хоккея с шайбой, они немного их побаивались: как-никак, бойцы,

легендарные драчуны, но со временем поняли, что спуску им

давать нельзя, иначе задавят, и на все канадские наскоки

отвечали тем же, отвечали основательно, и вскоре внушили к

себе стойкое почтение.

 

Невысокий, по канадским стандартам, – его рост 174 сантиметра

– и при своих семидесяти двух килограммах «боевого» веса

- 11 -

казавшийся почти щупленьким рядом с могучими защитниками,

Харламов не боялся своих противников, на резкий толчок

отвечал таким же, да так, что рослые канадцы изумленно

отскакивали от «малыша»: стальной он, что ли…

 

То ли потому, что так многое унаследовал Валерка от деда, го ли

потому, что чувствовал старик родство душ с маленьким внуком,

но любил его дед нежно и всегда старался защитить. Что,

впрочем, было по большей части излишне, потому что

сызмальства характер у малыша был независимый,

бесстрашный, и спуску обидчикам он не давал. В ребячьем мире

свои законы: простят что угодно, но не трусость, не громкий

вопль «мам, а Колька дерется!».

 

 

Впрочем, был однажды такой случай. Харламовы тогда уже

переселились из Коломны в Москву, обосновавшись в

деревянном домике на Соломенной сторожке. Ныне такой улицы

нет, она стала отрезком Старого шоссе в районе Тимирязевской

академии. А в первые послевоенные годы это была тихая

городская окраина, где доставало места побегать ребятишкам,

поиграть и даже покататься на коньках, пусть не по льду, а на

укатанном до блеска снегу. Маленький Валерка и моложе его на

четырнадцать месяцев сестренка Татьяна часто гостили здесь у

бабушки с дедушкой.

 

Валерка в курточке с красным капюшоном гулял по двору и чем

то не понравился петуху. Тот налетел на него, чуть не заклевал

малыша. Хорошо, Валерка успел спрятаться в деревянной будке

туалета («удобства» на Соломенной сторожке были во дворе).

Дедушка заметил агрессию петуха и поймал буяна.

 

– Тебя петух обидел? – спросил он внука, освобождая его из

укрытия.

 

– Да, обидел… – не очень уверенно пожаловался карапуз.

 

Недолго думая, дед схватил топор и отсек на пеньке обидчику

любимого внука голову.

- 12 -

Валера долго потом плакал – жалел петуха, даже

приготовленный бабушкой куриный суп есть отказался.

 

Больше Валера в жизни никогда ни на кого не жаловался. А вот

заступался за обиженного всегда, когда мог.

 

На первых порах – за младшую сестренку. Как-то во дворе

мальчишка стал ее колотить. Родители парнишки наблюдали из

окна за этой сценой, но не вмешивались. Увидев, что обижают

сестру, Валерка примчался пулей и поддал обидчику. Вот тогда

его мамаша и папаша встрепенулись. Не поленились сходить в

школу, наговорили много обидных слов родителям Валеры.

Мама его ругала, но отец разобрался в происшедшем и сына

оправдал.

 

Брат и сестра Харламовы были очень привязаны друг к другу.

Когда у Татьяны родился сын, она назвала его Валерий. Он,

кстати, очень похож на дядю и хорошо играет в хоккей, но

особенно в футбол. Даже в детской команде такого именитого

клуба, как ЦСКА, Валерий Харламов-младший сейчас один из

ведущих футбольных форвардов.

 

Борис Сергеевич унаследовал от отца любовь к спорту, еще в

ремесленном училище (так назывались тогда ПТУ) начал играть

в футбол, а потом и в хоккей с мячом. Был мотогонщиком

второго разряда. Сын Валерка обожал скорость, прокатиться с

отцом на кроссовом мотоцикле было для него огромной

радостью.

 

И по сию пору Борис Сергеевич Харламов дружен со спортом –

летом работает в пионерском лагере завода, играет с ребятами в

футбол, водит их в туристские походы.

 

Шайба в первые послевоенные годы была всегда лишь шайбой,

маленькой деталькой, и услышь кто-нибудь тогда мощное

скандирование «Шай-бу! Шай-бу!», он бы изумился: почему

нескольким тысячам людей вдруг срочно понадобились шайбы?

Позже, правда, Борис Сергеевич и в «шайбу» поиграл за

заводскую сборную. Зато русский хоккей с оранжевым плетеным

- 13 -

мячиком был популярен, и Борис Харламов играл в него

недурно: выступал даже за первую мужскую команду клуба

«Трудовые резервы».

 

Жена его – а он к этому времени был уже женат, но об этом

впереди – часто просила:

 

– Борь, идешь играть – возьми с собой Валерку, а то мне

присмотреть за ним некогда, по хозяйству дел много и Татьяна

на руках. (И дочь оказалась способной к спорту: неплохо играла

в волейбол, теннис. Сейчас она работает в Аэрофлоте, владеет

испанским языком.

Во время Олимпиады знания спорта и языка помогали ей в

общении с гостями Москвы.)

 

Уговаривать пятилетнего Валерку долго не нужно было, он и без

этого нетерпеливо пританцовывал во дворе, повесив на шею

несуразно большие для его роста «гаги». Шли они рядом, отец и

сын, но у отца были перекинуты через плечо коньки с ботинками

– как-никак почти мастер! – а сын семенил сбоку с одними

коньками, которые на стадионе предстояло подвязать веревками

к валенкам, так же, как это когда-то делал дед.

 

И еще одна была причина, почему Борис Сергеевич всегда

старался взять сына на стадион. Годы были первые

послевоенные, не слишком сытые, а игрокам команд давали

бутерброды, которыми Борис Сергеевич делился с сыном.

 

– Ну, Валер, я пошел, – говорил отец, – не балуйся тут, пока я

буду играть.

 

Валерику не до баловства. Коньки уже были надежно

прикручены к валенкам, на которых малыш чувствует себя

уверенно, и хотя он здесь меньше всех ребятишек, катается не

хуже их, и его принимают поиграть, как сейчас бы сказали в

«мини-хоккей» за воротами.

 

Мать Валерия, испанка, Бегоня Орибе-Абат, – человек трудной

судьбы.

- 14 -

…18 июля 1936 года одна из радиостанций передала

сообщение: «Над всей Испанией безоблачное небо». Будущего

диктатора Франко и тех, кому передача адресовалась, совсем не

интересовала сводка погоды. Это был условный сигнал

участникам военно-фашистского мятежа о выступлении.

 

В 1936 году в Испании был создан Народный фронт,

объединявший рабочих, крестьянские массы, часть мелкой

буржуазии, интеллигенцию, все либеральные и демократические

силы страны. Перед Испанией стоял вопрос: демократическая

республика или контрреволюционная диктатура. На выборах 16

февраля 1936 года подавляющее большинство испанцев

проголосовало за республику. Но реакция, где заметную роль

играла созданная еще в 1933 году фалангистская партия, не

смирилась с поражением, начала готовить военный мятеж,

который и вспыхнул летом того же года.

 

Народные массы Испании поднялись на защиту республики. В

Испании началась гражданская война«

 

По существу, это была первая схватка с международным

фашизмом, потому что фалангистов яро поддерживали Гитлер и

Муссолини. Гитлеровцы, спустя несколько дней после начала

мятежа, послали в Испанию авиационную армаду – легион

«Кондор», который располагал мощным вооружением и

множеством военных инструкторов, диверсантов. В Италии в

июле была срочно создана правительственная комиссия по

интервенции в Испанию, направившая на помощь мятежникам

экспедиционный корпус, оснащенный новейшими танками,

артиллерией.

 

В то же время реакционеры в Англии, Франции и других

западноевропейских странах всячески препятствовали помощи

Испании со стороны СССР и прогрессивных сил мира. Пока

корабли мятежников, подводные лодки Германии и Италии

рыскали в Средиземном море и даже потопили советский танкер

«Комсомол», шедший с мирным грузом, британские крейсеры,

осуществляя «политику невмешательства», блокировали порты

республиканской Испании, а социалистическое правительство

- 15 -

Франции отказывало республиканцам в продаже оружия.

 

Далекая и даже экзотическая Испания, которая у большинства

ассоциировалась с Дон-Кихотом и корридой, стала близкой всем

советским людям. Больше ста тысяч человек пришли 3 августа

1936 года на Красную площадь с лозунгами «Руки прочь от

революционной Испании!». Все зачитывались в «Правде» и

«Известиях» репортажами Михаила Кольцова и Ильи Эренбурга,

по нескольку раз ходили смотреть хронику, снятую

кинооператорами Романом Карменом и Борисом Макасеевым.

 

Не было в стране человека, который бы не знал, что значит

клятва республиканцев «Но пасаран!» – «Они не пройдут!».

Война становилась все более кровопролитной и ожесточенной.

Рабочим, крестьянам, интеллигенции приходилось трудно. Они

умели работать у станков, пахать и косить, учить и лечить, а у

Франко были военные – свои, наемные, присланные из Германии

и Италии. Фашистская авиация – многочисленные «юнкерсы» и

«хейнкели», «капрони» и «фиаты» – безжалостно бомбила

города и селения, оставшиеся в руках республиканцев. Зенитной

артиллерии у рабочих почти не было. И фашистские стервятники

летали совсем низко над землей, нанося чудовищные

разрушения и сея смерть. Особенно свирепствовали они в

отрезанной от республики Басконии. Их преступления в

расположенной в нескольких километрах от Бильбао Гернике

запечатлел в своей всемирно известной картине Пабло Пикассо.

 

Только ближе к зиме, когда в небе Испании появились советские

летчики на своих вертких истребителях, прозванных испанцами

«лос чатос» – «курносые», фашистские стервятники стали

осторожнее. Теперь бомбили с большой высоты, нередко

разворачиваясь и сбрасывая свой «груз» на позиции

фалангистов, сели на горизонте показывались «ястребки»

республиканцев.

 

Безопасности ради решено было отправить в Советский Союз

детей, в первую очередь из семей коммунистов, сражавшихся с

фалангистами.

 

- 16 -

Много лет спустя, в мае 1983 года, будучи с официальным

визитом в Москве, министр иностранных дел Испании Ф. Моран

выразил «признательность советскому народу, приютившему во

время гражданской войны в Испании на советской земле его

соотечественников, расценив это как свидетельство братства и

взаимопонимания».

 

Они отплыли 12 июня из морского аванпорта Бильбао – городка

Сан-Турсе на испанском пароходе. После плавания по бурному

Бискайскому заливу во французском городе Бордо пересели на

зафрахтованный советскими организациями корабль гонконгской

приписки, доставивший их в город на Неве.

 

24 июля 1937 года двенадцатилетняя девочка Бегоня из города

Бильбао, к тому времени уже пионерка, единственная дочь

шофера Бенито Орибе-Абаг и его жены Антонии, высадилась с

сотнями других испанских ребятишек с теплохода в Ленинграде.

 

Позади остались заплаканные глаза матери, напряженное лицо

отца, который все силился улыбнуться, тяжкий вой

бомбардировщиков, уханье снарядных разрывов, щелчки

выстрелов. Впереди лежала незнакомая страна, готовая

приютить маленьких беженцев. Они знали всего несколько

русских слов и невольно прижимались друг к другу, глядя с

палубы на незнакомый огромный город, над которым было такое

синее, тихое небо без самолетов с бомбами под фюзеляжем.

 

Им не дано было знать, что всего через четыре года и советским

людям придется вступить в бой с фашизмом, что и советское

небо попытаются завоевать самолеты с мрачными крестами.

 

Испанских ребятишек, а их приехало тогда более пяти тысяч,

встретили с истинно русским гостеприимством. Все наперебой

старались сделать им что-нибудь приятное, но душевные травмы

быстро не рубцуются. И они долго еще ходили с печальными

глазами.

 

Через несколько дней детей, приплывших из Испании тем

рейсом, перевезли из Ленинграда в Крым и поселили в одном из

- 17 -

лучших санаториев Симеиза, ставшем до октября филиалом

знаменитой пионерской здравницы «Артек». Потом их приняла

почти по-испански теплая черноморская жемчужина Одесса.

(«Все собираюсь съездить туда снова, – часто говорила нам

Бегоня. – Хочется проведать милых людей, так по-отечески тогда

отнесшихся к осиротевшим при живых родителях ребятишкам»).

 

Когда началась война, пришлось испанским ребятам поколесить

по стране: Херсон, станица Курганная в Краснодарском крае,

Саратов. Здесь Бегоня в тяжелейшем для ее второй родины

1942 году в 17 лет пошла работать на завод, до войны

производивший мирные комбайны, а в грозную пору

переключившийся на изготовление авиационной техники.

Испанцы тяжело переносили морозы в городе на Волге, и через

год их перевели в Тбилиси на авиазавод имени Георгия

Димитрова, а в конце войны в Москву, где девушка поступила

работать на завод «Коммунар». На этот же завод пришел

трудиться с другого предприятия и Борис Харламов, вставший к

станку в 1941 году, когда ему исполнилось лишь четырнадцать

лет.

 

Так получилось, что встретились молодой слесарь-сборщик

Борис Харламов и токарь-револьверщица Бегоня Орибе-Абат.

Борис знал десяток-другой испанских фраз, которые он выучил,

общаясь с испанскими ребятами. Неподалеку от их домика на

Соломенной сторожке находился один из домов для испанских

детей (дети росли, и позже детские дома переименовали в дома

испанской молодежи), и обитатели его частенько приходили

смотреть, как Борис гоняет голубей.

 

Выражение «гоняет голубей» получило почему-то иронический

смысл, его связывают с бездельем и ленью. А зря, эта древняя

увлекательная забава вовсе не требует в качестве непременного

условия безделье. Борис Харламов работал на заводе, работал

хорошо, и свободные минуты проводил на голубятне, которую

построил своими руками и содержал в идеальном порядке.

 

Тот, кто не гонял сам голубей, не может понять восторга, когда

высоко в небо стремительно уходят твои сизари, дутыши,

- 18 -

почтари. И ты стоишь на крыше голубятни и машешь шестом,

словно сам вот-вот оторвешься от земли и взлетишь вслед за

своими красавцами. (Любопытно, что многие «звезды» спорта

заядлые голубятники – Константин Бесков, Вениамин

Александров, Йозеф Черны.)

 

Смуглые ребятишки часами смотрели, как голуби возвращаются

домой, как нежно оглаживает их перышки владелец голубятни.

 

– Ну что, испанцы, погоняем вместе? – приглашал обычно

Борис.

 

– Грацияс, грацияс,- улыбались гости. – Спасибо. Однажды

младший брат Валерий пошутил: когда испанские ребята с

увлечением наблюдали за полетом голубиной стаи, он

неожиданно загудел: «У-у-у!» Совсем как фашистский

бомбардировщик. Шутка получилась скверная, гости попадали на

землю, некоторые плакали…

 

Этого, конечно, братья Харламовы не ожидали. И больше

никогда так не шутили.

 

Вскоре ребята подружились. Борис учил их таинствам голубиной

потехи, а они его – испанскому.

 

«Уроки» их даром не пропали. Придя как-то в заводской клуб,

что неподалеку от Белорусского вокзала, Борис увидел группку

девушек. По их смуглым лицам, по иссиня-черным волосам он

уже издали понял, что это испанки.

 

Спросите сегодня Бориса Сергеевича Харламова: верит ли он в

любовь с первого взгляда? Он лишь усмехнется и пожмет

плечами. И тем не менее невысокая, стройная девушка,

стоявшая чуть в стороне от подружек, сразу привлекла его

внимание.

 

Послышались томные звуки танго. Заигранная пластинка громко

шипела в мощном динамике, но сквозь щелчки пробивался

голос: «Утомленное солнце нежно с морем прощалось…»

- 19 -

– Буэнас ночес,- оказал Борис, подходя к девушке и улыбаясь.

 

Она несмело и благодарно улыбнулась в ответ, и через минуту

их уже подхватил поток танцующих. Танцевали они не бог весть

как, но Борис понял, что девушка эта не должна уйти из его

жизни.

 

Они танцевали снова и снова. При каждом неловком движении

он испуганно смотрел на нее, но она лишь улыбалась.

 

Они договорились о встрече. «Погуляли», как тогда говорили,

несколько месяцев и поженились. В ожидании собственной

комнаты молодожены остались жить: Борис на Соломенной

сторожке, Бегоня – в заводском общежитии на Тверской-Ямской

улице. Но они были молоды, полны оптимизма, любили друг

друга и смотрели в будущее без страха.

Через год Бегоня родила сына. Схватки начались часа в четыре

утра. Борис побежал к знакомому шоферу-испанцу, который

отвез их в родильный дом неподалеку от метро «Сокол».

 

– Идите, идите, – сказала ему сестра в приемном покое, – когда

ваша жена родит, сразу же сообщим. Не беспокойтесь, все будет

в порядке, обеспечим вам богатыря.

 

Ему отдали одежду Бегони, и он отправился домой. Транспорт

еще не ходил. Он шагал словно в тумане. В голове была какая

то круговерть: боль в глазах Бегони, вымученная улыбка, мысль

– мальчик будет или девочка, наверное, мальчик. Почему

наверное, он не знал. Вид, должно быть, при этих размышлениях

был у него самый странный, потому что он вдруг услышал голос:

 

– Гражданин, ваши документы,

 

Борис встрепенулся и увидел перед собой молоденького

милиционера, который сурово смотрел на него.

 

– Что? А, документы… сейчас, сейчас. – Борис полез было в

карман, но сообразил вдруг, что в суете и спешке забыл надеть

пиджак, и никаких документов у него с собой не было. Но только

- 20 -

он начал объяснять милиционеру, что у него рожает жена, как

тот под пальто заметил сверток с одеждой Бегони. Милиционер

лишь кивнул – не подвела его интуиция.

 

В отделении Борис спокойно сидел и курил (тогда в моде была

моршанская махорочка), ожидая, пока установят его личность, а

заодно и… откроется метро. Он думал о том, каким будет сын, и

ему совершенно безразлично было, где думать об этом.

 

– Простите, Борис Сергеевич, – сказал ему дежурный и

улыбнулся. – Сами понимаете…

 

Он понимал, он все понимал. Вышел из отделения и все в том

же счастливом тумане отправился на завод.

 

В обед позвонил в роддом, и дежурная сообщила, что Бегоня

родила мальчика. Об имени думать не нужно было, заранее

решили, если мальчик, то Валерий, в честь младшего брата

Бориса Сергеевича.

 

ПРИНЯТ В ЦСКА!

 

В 1954 году супруги Харламовы получили комнату недалеко от

станции метро «Аэропорт». Целых двадцать четыре метра! Три

окна! Свой лицевой счет! Борис Сергеевич пошучивал с

товарищами: «Повежливее, пожалуйста, как-никак с

ответственным квартиросъемщиком общаетесь!»

 

Дети были устроены в ясли, потом пошли в детский сад – тоже

свой, заводской. Позже они ездили в пионерлагерь «Коммунара»

«Лесные поляны» близ Звенигорода. (Теперь там стоит бюст

Валерия Харламова, переданный пионерам его родителями.)

Пока ребятишки были маленькими, Бегоня и Борис Сергеевич

работали в разные смены. Борис Сергеевич успевал на

мотоцикле под вечер съездить за малышами, сдать их на руки

маме или принять на свое попечение. Часто гостили внуки и на

Соломенной сторожке, где с утра до вечера Валерка зимой гонял

на коньках, а летом сражался в футбол.

 

- 21 -

Тут естественно было бы написать, что игры на свежем воздухе

и дедовское спартанское воспитание закалили здоровье

малыша. Игры на свежем воздухе имели место, более или менее

спартанское воспитание было, но болел Валерка, к сожалению,

много: и корь, и скарлатина, и простуды, и даже ревматизм

сердца.

 

Вскоре после того как Валерию исполнилось тринадцать лет, у

него отнялись правые рука и нога. Его отвезли в Морозовскую

больницу. Он пролежал там несколько недель, потом три месяца

долечивался в подмосковном санатории в Красной Пахре. Когда

его выписывали, врач сказал родителям:

 

– Все в порядке, но учтите, здоровье у мальчика ослабленное.

Остерегайтесь простуд, и ни в коем случае ему нельзя

заниматься спортом. Он у вас записан куда-нибудь?

 

Борис Сергеевич испуганно пожал плечами: – Да нет…

 

– Вот и отлично. Не бегать, не переутомляться, понимаете?

 

– Да… – пробормотал Борис Сергеевич.

 

Домой ехали молча. Счастье, конечно, что мальчонку поставили

на ноги, и ручонка действует, но приговор врачей жесток. Он

посмотрел на сына, сидевшего рядом, и вздохнул.

 

Жалко было Валерку до слез. За время болезни он похудел,

осунулся, стал каким-то длинноносеньким. Совсем малышка, а

уже обделенный. Борис Сергеевич с трудом мог представить, как

может расти парнишка, не надевая коньки, не беря в руки

клюшку, не гоняя мяч. Сам он, можно сказать, вырос с плетеным

оранжевым мячом русского хоккея и с мячом футбольным.

Конечно, мысли его не были сформулированы именно так, но

скорбел он, что мальчик никогда не сможет промчаться по льду с

клюшкой, вытянувшись в струночку, чтобы дотянуться до мячика,

не сможет оставить всех позади, резко срезать угол, выскочить к

воротам и коротким точным замахом послать мяч в сетку. Не

услышит звона туго надутого футбольного мяча, когда со всей

- 22 -

силы бьешь по нему и нога чувствует его твердость и

податливую упругость, не захватит его чуть леденящее спину

предвкушение игры, когда выходишь на ответственный матч, не

услышит он аплодисментов, не похлопает его по плечу товарищ,

спасибо за пас, выложил, как на блюдечке.

 

Для Бориса Сергеевича спорт никогда не был профессией, но

играл огромную роль в его жизни. Он дарил ему радость

товарищества, радость доброй усталости, защищал от

жизненных невзгод, от легких соблазнов: пойдем, возьмем

бутылочку…

 

Сыну он строго-настрого приказал не бегать, не носиться с

ребятами, как угорелый, и ни в коем случае не играть в футбол,

а уж тем более в хоккей.

 

– Понял, Валера? – строго спросил он мальчика.

 

Тот кивнул.

– Смотри, ослушаешься, выпорю!

 

Пороть, конечно, своего длинноносенького Валерку он не

собирался, но уж очень напугали его врачи.

 

Через месяц они снова поехали в больницу.

 

Потом еще раз. Немолодая врач привычно пропускала перед

собой ленту кардиограммы, кивала:

 

– Ну, хоть не хуже. Предписания выполняете, спортом не

занимается?

 

– Упаси боже, – отвечал Борис Сергеевич.

 

Юный Харламов относился к предупреждениям врачей, зубцам

кардиограммы и угрозам отца с чисто детским легкомыслием. Он

играл и в футбол, и в хоккей до изнеможения, выходя во двор,

носился, словно заведенный.

 

- 23 -

Мы вовсе не призываем не обращать внимание на советы

врачей. Мы лишь констатируем, что вопиющее нарушение

Валерием Харламовым всех медицинских рекомендаций

привело к тому, что когда в четырнадцатилетнем возрасте ему

потребовалась очередная кардиограмма для клуба ЦСКА, куда

его приняли в хоккейную команду, врачи долго сравнивали

предыдущие бумажные ленты с новой и пожимали плечами. Его

обследовали со всей тщательностью, но так и не нашли никаких

следов былых хворей.

 

Но пока до того момента, когда невозмутимый Борис Павлович

Кулагин посмотрит, как бежит по льду Валера Харламов, и

коротко кивнет, было еще далеко.

 

Для того чтобы Борис Павлович коротко кивнул – жест,

невообразимо желанный для множества ребятишек,

приходивших в ЦСКА, нужно было хорошо кататься на коньках.

 

Вначале после больницы Валера катался украдкой, делая все,

чтобы не узнала мать или отец. Ему казалось, что он дьявольски

хитер и осторожен. Но отец знал об обмане. Знал и делал вид,

что не догадывается. Потому что в глубине души не верил, не

хотел верить, что Валерке и впрямь нельзя было побегать с

клюшкой в руках.

 

Так бы и играли они в молчаливые кошки-мышки, если бы отец

однажды не сказал:

 

– Я тебе коньки наточил…

 

Валера ничего не ответил. Да и что он мог сказать? Спасибо?

Нет, словами он не смог бы выразить всего, что переполняло его

маленькое сердечко, которое позже привело в такое изумление

врачей Морозовской больницы. Он бросил короткий взгляд на

отца и широко улыбнулся. И отец тоже улыбнулся. Это было как

пароль и ответ. Они понимали друг друга.

 

Довольно скоро его стали принимать в игру ребята постарше.

Нет, пожалуй, в мире такого жестко иерархического общества,

- 24 -

как ребячья компания во дворе. Каждый занимает там

положенное ему место, которое прежде всего определяется

возрастом. И лишь необычайные какие-то качества позволяют

отдельным счастливцам выскочить за рамки своего возрастного

сословия.

 

Валерка не был ни самым быстрым среди дворовых

футболистов, ни самым сильным среди хоккеистов, ни самым

высоким, ни самым экипированным. Но все, кто сражался рядом

с ним или против него, уже тогда не могли не заметить

удивительную ловкость, реакцию, быстроту. Никто никогда в то

время не учил его обводке в хоккее. Да и самих слов

«дриблинг», «финт» он скорее всего не знал. Просто таков был

его природный талант (или генетическое наследство, если

угодно), таковы природные данные, ум, настойчивость, что он

легко обыгрывал почти всех во дворе. И тем самым быстро

завоевал самую высокую оценку своей игры, пусть в масштабах

двора, но зато искреннюю.

 

Другими видами спорта Валерка не занимался, но мы полагаем,

что займись он, скажем, гандболом, он бы и там достиг успехов.

По врожденной координации движений его можно было сравнить

разве что с великим нашим спортсменом Всеволодом Бобровым,

с которым позже свела его судьба. Бобров по своей спортивной

одаренности был чудом. Его фантастически стремительный

прорыв из безвестности в первые ряды советских футболистов и

хоккеистов общеизвестен. Менее известно, что, взяв однажды

впервые в жизни теннисную ракетку, Бобров через полчаса играл

так, будто вырос на кортах.

 

Может быть, потому, что мальчишечья жизнь Валерки

ориентирована была в основном на школу, футбольный мяч и

хоккейную клюшку, а может быть, потому, что родители

старались скрыть от сына и его сестры Татьяны ожидавшие их

перемены, но до поры до времени он ничего особенного дома не

замечал. А дома тем временем решался вопрос чрезвычайной

важности, вопрос, который непосредственно затрагивал и

Валерия Харламова.

 

- 25 -

В 1956 году многие испанцы, приехавшие почти двадцать лет

назад в Советский Союз, получили возможность при помощи

Красного Креста вернуться на родину. Они уехали оттуда еще

детьми, и теперь, став взрослыми людьми, отцами и матерями,

хотели увидеться с родными.

 

Когда Бегоня первый раз сказала мужу, что две ее подруги

возвращаются в Испанию, он лишь пожал плечами. Ну,

возвращаются и возвращаются, о чем разговор.

 

Бегоня вздохнула:

 

– Маму хочется повидать… и отца… Знаешь, мне иногда

кажется, что я не узнала бы их… Папе уже много лет, мама

пишет, что он совсем поседел… Представить себе не могу… Я

как глаза закрою, так вижу, как отец все старался улыбнуться,

когда провожал меня в Советский Союз. А глаза печальные, в

них застыли слезы. Мама плакала вовсю… Пароход уже отходил

от причала, а я все глаз не могла оторвать от них. Мне

двенадцать лет было, я понимала, что скорей всего расстаемся

надолго…

 

Борис Сергеевич понимал, что значат эти воспоминания, почему

Бегоня иногда как бы между прочим бросала:

 

– А знаешь, Мария уезжает. Уже билет есть. И Педро тоже…

 

Он понимал и молчал, потому что был необычайно деликатен и

не хотел ни в малейшей степени давить на жену. Конечно,

мысль, что Бегоня может уехать, что уйдут из его жизни шустрый

Валерка и улыбчивая Танечка, заставляла его сердце замирать

от ужаса. Об этом было лучше не думать, и он положился на

решение жены. Он привык доверять ей. Она всегда отличалась

ясным умом и силой воли, была душой семьи.

 

Он видел, как она мучается. Иногда, проснувшись ночью, он

слышал, как Бегоня тихонечко шмыгала носом, тяжело вздыхала.

И он вздыхал. Она чувствовала, что муж проснулся, и молчала.

 

- 26 -

Однажды ночью она спросила;

 

– Борь, а ты согласился бы…

 

Ей не нужно было кончать фразу, потому что и без ее вопроса

все было обдумано-передумано десятки раз.

 

Борис Сергеевич глубоко вздохнул – господи, сколько же

вздыхали они в те дни! – и ответил:

 

– Не могу… Все ведь там мне чужое… И потом, сама

понимаешь, как я говорю по-испански, если это можно назвать

разговором… Нет, родная, не смогу… Какой из меня испанец…

 

Был момент, когда Бегоня твердо решила: нет, не поеду. Сама

уже давно русской стала. И ребята русаки. И без Боречки трудно

представить себе жизнь. Но по-прежнему стояли перед ней лица

матери и отца, и во снах сияло над ней жаркое испанское

солнце, и она шла куда-то…

 

Она похудела от непрестанной душевной борьбы, устала от

бесконечных сомнений, стала нервной, дерганой. А тут мать

прислала письмо, что отец тяжело заболел. Наверное, именно

это письмо подтолкнуло ее принять решение. Знала, что не

простит себе, если не сможет обнять отца…

 

Борис Сергеевич так ни разу и не пытался отговорить жену, и

она была бесконечно признательна ему за это.

 

И вот в начале 1956 года Бегоня сказала мужу:

 

– Боренька, не могу я… Не прощу себе, если не увижу родных…

 

– Не плачь, – вздохнул Борис Сергеевич, – я все понимаю…

 

Начались сборы, хлопоты. Восьмилетний Валера довольно

смутно осознавал, что ждет его впереди. Нет, он конечно, знал,

что мама его родом из Испании, что есть такая страна, а в ней

город Бильбао. Слышал даже от родителей, что это центр

- 27 -

провинции басков и что баск Сабастьян Элькано после гибели

Магеллана возглавил первую кругосветную экспедицию и привел

единственный уцелевший корабль к испанским берегам. И что

еще до войны, когда и папа был совсем маленьким, в СССР

приезжала футбольная команда басконцев, оставившая о себе

яркое впечатление на многие годы.

 

И конечно, было очень интересно поехать в этот большой белый

город. Почему именно белый, он не знал, но таким он

представлял себе мамин южный город. О том, что ждет его в

Бильбао, он особенно не думал, полагал, что все будет так же,

как в Москве. Так же будет он гонять футбольный мяч и

хоккейную шайбу во дворе, так же отец будет точить ему

коньки… Да, но ведь отец не едет с ними?… Вот это уже было

непонятно. Оставалось только чисто детское нетерпеливое

предвкушение перемен и желание похвастаться. Он говорил

ребятам во дворе:

 

– Еду в Испанию.

 

– Че-е-го? – недоверчиво тянули товарищи. Им было обидно, что

Валерка едет куда-то очень далеко, и удобнее было не верить в

это.

 

– В Испанию. Страна такая. Там испанцы живут. Ребята

смеялись и с издевкой спрашивали: – Это понятно. На то она и

Испания, чтобы там испанцы жили, а ты-то кто? Ты зачем туда

едешь?

 

Ответить на этот вопрос было не так-то просто, и Валерка

говорил:

 

– Да ну вас, вам разве объяснишь чего… Единственный человек,

с кем можно было поговорить по душам, была сестра Таня. Но

ей было только семь лет, и она еще меньше него понимала всю

громадность перемен, ожидавших их. Во всяком случае, куклам

своим она говорила, что они едут к бабушке и дедушке, и куклы

молчаливо соглашались.

 

- 28 -

Чем ближе подходил день отъезда, тем стремительнее неслось

время, все становилось каким-то странным, ненастоящим.

Теперь уже восьмилетний Валерка понимал, что привычная

жизнь вот-вот рухнет и исчезнет, и душу сжимал холодный страх,

но тут же его смывало возбуждение сборов.

 

В Одессе он впервые увидел море. Особого впечатления оно на

него не произвело: вода и вода. Зато теплоход «Крым» был

огромный, белый. Такой же белый, каким он представлял себе

город Бильбао. (А Бильбао оказался не белым, а четверть

миллионным серым промышленным городом, окруженным

горами.)

 

Когда они прощались, он вдруг впервые по-настоящему понял,

что расстается с отцом, и острая боль кольнула его: и сегодня

уже папы не будет, и завтра, и послезавтра. Он плакал вообще

редко, а тут не выдержал, зашмыгал носом. Вцепился в отца

мертвой хваткой. А Борис Сергеевич лишь повторял:

 

– Ничего, ничего, Валера…

 

Уже когда Бегоня с ребятами прошла пограничный и таможенный

контроль и стояла на палубе теплохода, он вдруг вспомнил, что

забыл отдать сумку с учебниками для первого и второго класса.

Зачем Тане и Валерке нужны были советские учебники в

Испании, он не знал, но почему-то ему казалось необыкновенно

важным, чтобы они все-таки взяли эти книжки.

– Нельзя, – строго сказал молоденький пограничник. – После

того, как проходят таможенный контроль, передачи запрещены.

 

– Я знаю, товарищ сержант, – растерянно бормотал Борис

Сергеевич, – но ведь учебники… Как же он без учебников…

Родная речь…

 

Пограничникам и таможенникам положено руководствоваться

четкими и ясными инструкциями, а не эмоциями. Но столько

горя, наверное, было написано на лице Бориса Сергеевича

Харламова, что пограничник, вздохнув, сказал:

 

- 29 -

– Ладно, сейчас передадут.

 

Они стояли втроем на палубе «Крыма», как стояла в

Ленинградском порту на борту теплохода двадцатью годами

раньше двенадцатилетняя девочка Бегоня, но тогда она

смотрела на незнакомый город незнакомой страны, а сейчас

покидала родину. Вторую родину. И внизу, на пирсе, ее муж

потерянно и печально махал рукой. Заревела Татьяна, всхлипнул

Валерка. Бегоня вцепилась в поручень. Можно было бы – сейчас

перенеслась с ребятами вниз, к Бореньке.

 

Но пирс уже тихонечко отплывал от них, поворачивался, и

Валерка вдруг понял, что это не берег плывет, а их корабль

отплывает от него, от отца, и заревел, уже не стесняясь, во весь

голос.

 

* * *

 

В Бильбао все говорили по-испански. И даже бабушка и дедушка

говорили по-испански, что было удивительно: ведь это его

бабушка и дедушка, и ни слова по-русски. Хотя, если

разобраться, и дедушка Сережа и бабушка Наташа тоже ни

слова не знали по-испански. Испанский дедушка Валерия пошел

работать еще раньше, чем мама и папа, – с двенадцати лет.

Много лет он плавал мальчиком-матросом на баржах по рекам.

Потом работал шофером. Скопил денег и стал владельцем

грузовика, между прочим, советской трехтонки – марки «ЗИС-5».

Дочку с внучатами дедушка с бабушкой встретили в просторной

квартире на втором этаже благоустроенного семиэтажного дома.

Прямо под ними, правда, располагалась таверна и было

шумновато, но ведь к этому можно привыкнуть.

 

Ребята здесь оказались такие же, как и в Москве, если опять не

считать, что не говорили по-русски, но Валера быстро осваивал

мамин родной язык. Танька – та вообще вскоре стрекотала по

испански так, будто никогда не говорила ни на каком другом

языке.

 

Еще было странно, что в воскресенье все отправлялись в

- 30 -

церковь, и не с кем было поиграть. Церковь в Испании

могущественна, а страна басков – цитадель католицизма.

Родители, не окрестившие ребенка, работу здесь не найдут.

Церковь же выплачивает и пособие на новорожденного.

 

Четыре месяца Валерка учился в испанской школе. Учился

хорошо. Только на уроки закона божьего старался опоздать или

не ходил вообще. Как-то классный руководитель – учитель

математики – спросил у него, верит ли он в бога. Валерка

удивился такому глупому вопросу и сказал:

 

– Нет, конечно, сеньор.

 

– Почему? – рассердился учитель.

 

– Как – почему? Потому что его нет.

 

– А откуда ты знаешь, что его нет?

 

– Папа сказал.

 

Наверное, папа был недостаточно авторитетным источником для

учителей, потому что все они говорили о боге. Но для Валерки

авторитет Бориса Сергеевича был непререкаем, и он

отказывался и креститься, и молиться.

 

Классный наставник за это его невзлюбил.

Казалось бы, страна и город, где выросла Бегоня, должны были

быть родными для нее, но ребята адаптировались к новой жизни

куда быстрее, чем она. Так же, как раньше мучили ее сны об

Испании, так и теперь она видела заснеженную Москву,

снегоуборочные машины и аккуратные валики сугробов вдоль

тротуаров. И ее Борю, который бежал вдоль этих снежных

валиков и все махал ей, как будто хотел догнать.

 

Она все чаще стала задумываться о возвращении домой.

Именно домой. Так она себе и говорила: «домой». Потому что

дом был там, в Москве, и подруги были там, и родной

«Коммунар» был там.

- 31 -

Наверное, принять окончательное решение о возвращении ей

помог небольшой эпизод в местной радиостудии. Ее пригласили

туда выступить с рассказом о жизни испанцев в Советском

Союзе. Она согласилась. У многих испанцев дети – теперь уже

взрослые – оставались в России, испанцы всегда испытывали

глубокий интерес к этой стране. Сколько раз ее расспрашивали

соседи, знакомые родителей: а правда, что там круглый год снег,

что запрещено молиться, что… что… что…

 

На студии были очень любезны.

 

– Пожалуйста, сюда, сеньора Карламофф. Вот, пожалуйста,

листок с вашим выступлением. Не волнуйтесь, прочтите его

спокойно… Просмотрите текст вначале, вам будет легче читать.

 

– Текст? – переспросила Бегоня. – А зачем текст? Я думала…

 

– Видите ли, сеньора, очень трудно выступать перед

микрофоном без подготовки, и мы просто хотели помочь вам.

 

Она взяла листок и начала читать о том, какой трагедией для

нее была жизнь в Советском Союзе, как страдала она…

 

Она почувствовала, как на нее нахлынуло возмущение. Годы с

ее Боренькой были трагедией? Работа на родном «Коммунаре»

заставляла ее страдать? Она фыркнула и отшвырнула листок.

– Это все клевета, – твердо сказала она, – спасибо за такую

помощь, сеньоры, но я это читать не буду.

 

Объявленная заранее передача не состоялась. Пришлось

пустить в эфир музыку.

 

Вот тогда-то она и решила: уеду. Домой. К Бореньке. К

снегоуборочным машинам, что с грохотом идут строем по

Ленинградскому проспекту. К подругам. Домой.

 

После возвращения в Москву с родителями и родственниками

продолжалась оживленная переписка. Отец умер в конце

шестидесятых годов. А мать прожила еще десяток лет. В начале

- 32 -

1981 года по настоянию Валерия Бегоня поехала отдать матери

последний долг. Пробыла там почти до осени – вдоволь

наговорилась по-испански, повидала всех родственников и

добрых знакомых. Домой поехала на поезде – через всю Европу.

Она и не подозревала, какой удар судьбы ее ожидает.

 

Из ЦСКА позвонили в Брест, попросили оградить Бегоню от

волнений. Товарищи из Бреста пошли навстречу: из газетного

киоска изъяли газеты с некрологом ее сына, отключили в ее

вагоне радио. На вокзале в Москве Бегоню встретила Татьяна.

Ее подкрасили, дрипудрили, дали цветы. Бегоня возвращалась

радостная, с подарками. А за машиной ехал доктор ЦСКА Игорь

Силин, и по его просьбе шла еще машина реанимации.

 

Дома Борис Сергеевич встретил жену в черном костюме и сам

весь черный от горя. Едва вошли, не выдержала Татьяна,

расплакалась. Сказали Бегоне о гибели сына. Дверь по

договоренности с Силиным была не закрыта, он влетел со

шприцем. Бегоня попросила газету. Дали. Она снова упала в

обморок: «Зачем жить, если мой любимый Валерик погиб?»

 

Всякий ее поймет: потерять 33-летнего сына – только жить

начинал по-взрослому. Внуки сиротами остались. Как такое

пережить? Армейцы, друзья, знакомые и незнакомые люди не

оставили семью в беде. Хоккеисты сборной СССР, прилетев с

Кубка Канады, прямо с самолета отправились к Валерию на

кладбище. Потом приехали к Харламовым домой…

 

* * *

 

И вот Борис Сергеевич снова едет в Одессу. Телеграфные

столбы пролетают стремительно, а темный лес на горизонте,

похожий на декорацию, почти не движется.

 

Стоит он и курит, и смотрит на поля и далекий лес, но все

сегодня выглядит иначе, чем год назад. Тогда пейзаж за окном

был печальный, угнетающий, а сегодня дышал покоем,

радостью. Потому что ехал он встречать жену, сына и дочь, и

если не стеснялся бы, хватал за руку каждого и каждому бы пел

- 33 -

во весь голос:

 

– Еду встречать Бегоню и ребят…

 

Бреясь перед отъездом, посмотрел на себя в зеркало и

усмехнулся: глядел на него почти незнакомый мужчина, лицо

осунувшееся, глаза провалились, нос заострился. И то

удивительно, что все-таки жив и даже подмигивает. Все, кажется,

сделал, чтобы вогнать себя в гроб: ел кое-как, курил без

остановки. Раз постучали в дверь. Открыл. Дворник спрашивает

испуганно:

 

– Что горит?

 

– Где горит? – удивился Борис Сергеевич.

 

– Да вот посчитали, ваше окно. Дым столбом из него валит.

 

Борис Сергеевич невесело рассмеялся. Почти всю ночь не спал,

курил и только сейчас открыл форточку. Наверное, и впрямь

похоже было на пожар.

 

Как прожил он этот год, лучше не вспоминать. В каком-то тяжком

тумане. Ходил на работу, разговаривал, но как заводной, мысли

были в Бильбао. И если что-то поддерживало его, то это письма

Бегони с Валеркиными приписками. Все чаще писала жена, что

скучает, рвется в Москву. А когда сын написал, что на коньках

здесь не катаются, про хоккей не знают, в горле запершило.

И вот едет он в Одессу, с трудом сдерживается, чтобы не запеть

от счастья:

 

– Еду встречать Бегоню и ребят.

 

Дед в Москве тоже почти обезумел от радости. Никому не

признавался, но страдал старый краснодеревщик без внуков

жестоко. Словно пружину вынули из старика, сдал на глазах,

поседел за год так, что и не узнать.

 

Когда получил телеграмму из Одессы, заметался, всю ночь не

- 34 -

спал, поехал на вокзал часа за три до прихода поезда. И

хорошо, потому что от волнения перепутал все на свете и

приехал не на Киевский вокзал, а на Курский.

 

И пока ехали с Киевского вокзала по набережной мимо

гостиницы «Украина», все держал внука за руку, словно не

верил, что дождался.

 

Удивительно быстро вошли в ритм привычной жизни Бегоня и

ребята. Словно и не уезжали. Только говорить по-испански стали

лучше.

 

Валерка вышел во двор такой же, разве чуть смуглее, чем до

отъезда, и его тут же окружили ребята:

 

– А бой быков видел?

 

– А на футбол ходил?

 

– А скажи по-испански что-нибудь!

 

На бой быков он не ходил, и дорого, и никакого интереса к этому

странному развлечению он не испытывал, а на футболе один раз

был, дедушка брал, когда играла команда «Атлетико». Играют

так же, так же, бывает, мажут, а вот на трибунах все по-другому:

и трещотки, и трубы, и даже подушки специальные можно взять

напрокат. А про хоккей на коньках и слыхом не слыхивали.

Это было удивительно. Трудно было представить мальчишкам,

что где-то не играют в хоккей, где-то не слышали про советских

легендарных игроков, даже не знали, кто такой Всеволод

Бобров.

 

Валерий Харламов с самого раннего детства любил коньки, а

теперь, после возвращения из Испании, словно спешил

наверстать упущенное: каждую свободную минуту на льду. И

играл он теперь со старшими.

 

Как-то раз – было ему тогда почти четырнадцать лет – кто-то из

ребят сказал:

- 35 -

– Пошли в ЦСКА записываться.

 

– Как это – записываться? – спросил Валерка.

 

– Очень просто. Просмотр у них. Кто понравится, тому сразу

форму дают, настоящую, цээсковскую, и в команду берут. Но

только…

 

– Что только? – спросил кто-то.

 

– Эта… Попасть еще надо.

 

– Попасть?

 

– Ну… Чтоб тебя взяли.

 

Родителям о том, что пойдет пробоваться в ЦСКА, Валера

ничего не сказал, но накануне вечером попросил отца получше

наточить коньки. Смотрел на желобок, пробовал лезвие на

ноготь. Борис Сергеевич так наточил, как, наверное, себе

никогда не точил.

 

Около дворца спорта ЦСКА на Ленинградском проспекте гудела

толпа ребятишек. Говорили, что просматривает сам Борис

Павлович Кулагин, что строг и придирчив он необыкновенно.

Ребята нервничали и, чтобы разрядить напряжение, врали

напропалую, хвастались безбожно.

 

Спустя много лет Валерий Харламов рассказывал нам: – Сам не

знаю почему, но я почти тогда не волновался.

 

– Наверное был уверен, что тебя возьмут?

 

– Не-ет, я ведь и не собирался идти записываться, мне это и в

голову не приходило. Так, заодно с ребятами увязался. Я тогда

всерьез свои хоккейные дела не принимал.

 

– Но все-таки, Валерий, когда подошла твоя очередь, должен

был ты нервничать?

- 36 -

Валерий улыбнулся своей обычной, чуть лукавой улыбкой и

сказал:

 

– В общем-то, конечно, нервничал. Но я это понял уже потом. А

тут только одно в голове было: пробежать по площадке как

следует. Вышел на лед, смотрю – стоит Кулагин, хмурый такой,

сосредоточенный. Уже потом я узнал, что долго никого отобрать

в тот раз не мог. Оттого, наверное, и был хмурый. Ну, подошла

моя очередь, поехал. Тут я уж точно ни о чем не думал, кроме

того, чтобы и скорость показать, и владение коньками.

Прокатился круг, смотрю на Бориса Павловича, он – на меня.

 

– Фамилия? – спрашивает.

 

– Харламов Валерий.

 

– Год рождения?

 

И тут, сам не знаю зачем, я соврал. Сказал, что мне тринадцать

лет, а мне уже исполнилось четырнадцать. Наверное, хотел

повысить свои шансы. – Валерий усмехнулся. – Хорошо, хоть

хватило ума всего год себе убавить, а то ведь мог брякнуть, что

мне, скажем, десять лет.

 

Борис Павлович кивнул удовлетворенно, и кивок этот обозначал

для меня начало новой жизни. Конечно, тогда я этого не

понимал, но это движение головы знаменитого тренера

предопределило мою дальнейшую судьбу.

Домой летел, как на крыльях, и все удивлялся, что никто на

меня не смотрит. На меня, на человека, которого приметил сам

Борис Павлович Кулагин!

 

КАК СТАТЬ ЛЮБИМЦЕМ

 

Любимцами становятся, как замечено, обычно те, кто

специально для этого усилий не прилагает. Валерий Харламов

был (как ни горько, но приходится употребить это слово в

прошедшем времени) всеобщим любимцем! Его боготворили

поклонники ЦСКА, обожали все советские любители хоккея,

- 37 -

знали и поклонялись любители игры и спорта во многих странах

мира. Зрители овацией приветствовали Валерия на стадионах

Канады и Чехословакии, США и Швеции, Польши и Австрии,

Швейцарии и ФРГ.

 

Сам Харламов, уверены, знали его много лет, «рецепта», как

завоевать всеобщее признание, не дал бы. Если и задали бы

ему такой вопрос, отшутился бы и все.

 

…Как-то во время встречи со школьниками Б. Кулагина

спросили:

 

– Скажите, а как быть Харламовым? Чтоб так же болельщики

любили?

 

Тренер посмотрел на рыженького худенького мальчика в очках,

который задал вопрос, усмехнулся:

 

– Это очень просто…

 

– А что нужно делать? – настаивал рыженький, от нетерпения

даже привстав с места.

 

– Если вы хотите стать любимцем не только болельщиков ЦСКА,

но всех поклонников хоккея, нужно совсем немного… – Кулагин

выдержал актерскую паузу и продолжал, – нужно собрать в

своей коллекции десяток золотых медалей чемпионатов СССР,

восемь медалей мировых первенств, две – Олимпийских игр.

Кроме того, очень не помешает стоять во главе списка

бомбардиров чемпионатов мира, Европы и Олимпиад по системе

гол плюс пас, имея на своем лицевом счету сто девяносто два

очка – больше всех. Рекомендую также произвести такое

впечатление на родоначальников хоккея с шайбой канадцев,

чтобы во всех канадских провинциях любой произносил твое имя

почти без акцента…

 

Ребята улыбались, и шире всех рыженький мальчик в очках.

Совсем не разочарованно, нет, скорее влюбленно, наверное,

потому, что тоже принадлежал к многомиллионной армии

- 38 -

поклонников Харламова.

 

– Но это еще не все, – продолжал Борис Павлович Кулагин. –

Нужно еще быть спокойным, добрым человеком, ладящим с

товарищами и тренерами, что порой не так-то легко. Нужно

обладать чувством юмора, чтобы не очень-то всерьез принимать

свою славу. Короче, нужно быть Валерием Харламовым.

 

Рецепт, как видите, чрезвычайно прост. Но в 1962 году, когда

Валера Харламов, невысокий, четырнадцатилетний мальчуган,

увязавшись за товарищами по дворовым играм, пришел на

Ленинградский проспект на стадион ЦСКА, он меньше всего

думал о славе. Еще меньше о болельщиках. Думал он о первой

тренировке, на которую шел.

 

Тре-ни-ров-ка. Серьезное, деловое слово. Это тебе не «Валер,

пошли погоняем». Тре-ни-ров-ка. Он уже почти, настоящий

спортсмен, идущий на тренировку. Почти, потому что в глубине

сознания то и дело юркой ящерицей проскакивала пугающая

мыслишка: а что, если тренер Кулагин ошибся накануне? Что,

если сейчас ему скажут: «Мальчик, ты куда? Иди домой».

 

Мысль эта так овладела им, что Валера даже чуть удивился,

оказавшись на льду вместе с другими новобранцами клуба.

 

На этот раз с ребятами занимался Виктор Георгиевич Ерфилов,

неторопливый, приветливый человек.

 

– Так, ребята, – сказал тренер, хлопнув в ладоши,- прошлый раз

на просмотре вы просто катались, потому что Борис Павлович

Кулагин хотел получше узнать, что вы умеете, поэтому прошу

вас сейчас разогнаться и резко затормозить.

 

Вот когда по-настоящему оценил Валера папину заботу. Велико

ли дело – наточить коньки. Прижми лезвие к наждачному кругу, а

если нет его, поработай напильником, проверь на ногте края,

остры ли, и вся недолга. Но в точку коньков, как, наверное, и в

каждое дело, нужно вложить душу. Борис Сергеевич Харламов –

человек сдержанный, отнюдь не сентиментальный, сына никогда

- 39 -

не зацеловывал. Но очень любил. И выражал эту любовь

сдержанно, по-мужски. Одним из проявлений этой любви и были

всегда идеально наточенные коньки.

 

Валера разогнался из всех сил, резко повернул коньки, наклонив

круто тело. И по тому, как точно впились ребра лезвий в лед,

подняв маленькое облачко ледовой пыли, по тому, как

удовлетворенно кивнул тренер, мальчик понял, что зря боялся.

 

Потом ребятам раздали клюшки, и тренер попросил их делать

передачи соседу, сначала стоящему на месте, потом бегущему

на коньках.

 

В конце занятий Виктор Георгиевич Ерфилов сказал:

 

– Ребята, сейчас вы получите форму, пусть пока не новую, но

хорошую, берегите ее, и пусть родители придут расписаться за

ее получение.

 

Форма! Настоящая клюшка! Настоящие шайбы! Настоящие

хоккейные перчатки на руках! Только тот, кто годами гонял

палкой на дворе пустую консервную банку, может увидеть

волшебное сияние, исходившее от стираных-перестираных

рубашек, щитков, гетр, наплечников, нагрудников, налокотников.

Только тот, кто годами мечтал о шлеме, может понять восторг,

который ощутил четырнадцатилетний мальчик, несмело надев на

голову красную пластмассовую каску.

 

Эх, посмотрели бы на него сейчас ребята со двора! Конечно,

жалко, что из всей компании он один попал в ЦСКА, но очень

хотелось похвастаться своим видом.

 

Он вспомнил первую свою клюшку. Ее сделал отец из своей

клюшки для хоккея с мячом: подстругал, подрезал, распарил и

выгнул немного крюк. Как гордился тогда ею Валерка, как удобно

лежала клюшка в руке, как легко было подхватить ею гремящую

консервную банку и отправить ее между двух потрепанных

ранцев, которые изображали стойки ворот.

 

- 40 -

Возможно, эти строчки вызовут сегодня у ребят снисходительную

улыбку: нашли что вспомнить – консервную банку! В чем-то они

правы, эти сегодняшние ребята, делающие первый шаг на льду в

купленном накануне шлеме. Пустая консервная банка из-под

сайры или судака в томате, безусловно, не заслуживает

вдохновенных од. Но не забывайте, что многие волшебники

футбольного мяча начинали с тряпочного, а кудесники шайбы – с

пустой консервной банки.

 

Мы не беремся отстаивать педагогическую и методическую

ценность диких дворовых баталий, но где-то в глубине сознания

таится мысль: а может, и не так-то уж худо, если самые первые

шаги ребята делают в спорте сами, с консервной банкой, с

полуспущенным детским мячиком, с перекладиной пожарной

лестницы вместо турника? Может, именно такие дички,

облагороженные затем уже настоящей школой, и становятся

быстрее неповторимыми Пеле, Федотовыми, Бобровыми,

Харламовыми?

 

Дома Валера сказал отцу:

 

– Пап, тебя капитан вызывает…

 

Борис Сергеевич почувствовал, как сердце его пропустило удар,

а потом помчалось, как пришпоренное. Неужели милиция? Как,

почему? Такой ведь хороший парень…

 

– Какой капитан? – спросил он и облизнул сразу пересохшие

губы.

 

Валера опустил голову и виновато сказал: – Капитан Кулагин. В

ЦСКА. Тренер. За форму расписаться.

 

– Ты… ты… – от мгновенного прилива облегчения Борис

Сергеевич никак не мог закончить вопрос, а хотел он спросить,

каким образом его сын очутился в ЦСКА и при чем здесь форма.

 

– Я там… в хоккейной группе… Еще справку надо о состоянии

здоровья…

- 41 -

Теперь Борис Сергеевич уже знал, что делать. Он схватил сына

под мышку и помчался с ним в Морозоаскую больницу. В ушах

стоял голос строгого врача, говорившей ему годом раньше: «И

ни в коем случае ему нельзя заниматься спортом».

 

В больнице долго искали карточку сына, потом врач устало

прочел ее и посмотрел на Бориса Сергеевича:

 

– Что, у мальчика ухудшение? К сожалению, госпитализировать

сейчас мы не сможем…

 

– Да нет, спасибо. Госпитализировать его не нужно. Он,

понимаете, играет в хоккей и даже записался в хоккейную школу

при ЦСКА. Теперь ему нужна справка.

 

Врач помассировал средними пальцами веки под очками,

несколько раз зажмурил и открыл глаза и спросил:

 

– Как вы сказали, простите? Хоккей?

 

– Да, – тихо промолвил Борис Сергеевич и почувствовал острую

вину: все-таки никудышный, видно, он отец, если не уследил за

парнишкой и дал ему тайком играть в хоккей. «И ни в коем

случае, – опять прозвучал предупреждающий голос врача, – и ни

в коем случае…»

 

– Вы понимаете, что делаете? – врач перестал массировать веки

и смотрел на Бориса Сергеевича прокурорским суровым

взглядом.

 

– Я… – смешался Борис Сергеевич, – он… – Позовите мальчика.

 

Борис Сергеевич втолкнул Валеру в кабинет.

 

– Подними рубашку, – строго скомандовал врач и прижал к

мальчишеской костлявой груди холодную чашечку

фонендоскопа. – Повернись спиной.

 

Через десять минут, в течение которых врач безостановочно

- 42 -

выслушивал, выстукивал и выспрашивал мальчика, он снова

перечитал историю болезни и вдруг улыбнулся.

 

– Послушайте, – сказал он Борису Сергеевичу,- а вы уверены,

что это тот самый мальчик?

 

Как и большинство людей, Борис Сергеевич привык относиться к

врачам настороженно, и шутки их казались неинтересными и

даже пугающими.

 

– Как… в каком смысле? – промямлил он.

 

– Мы еще будем исследовать вашего сына, но совершенно

неожиданно для нас он здоров, если не как бык, то уж как бычок,

безусловно.

 

– И мне можно играть в хоккей? – спросил Валера.

 

– Думаю, можно. Впрочем, если очень захочешь, можешь

выбрать регби или какой-нибудь другой «тихий» вид спорта,

например, бокс. Значит, куда, вы говорите, нужна справка?

 

Так неожиданно Валерий Харламов получил медицинское

благословение в начале своей хоккейной карьеры и смог начать

долгий путь к вершине, на которой мы его видели столько

незабываемых лет. А путь шел через тренировки, тренировки и

еще раз тренировки. И вели его тренеры.

 

Тренеры делятся на две неравные по величине группы. В одной

– той, что всегда на авансцене, – знаменитые тренеры,

наставники знаменитых команд, чьи лица мы часто видим на

экранах телевизоров. Они стоят, по-наполеоновски скрестив руки

на груди, сидят, напряженно следя за игрой, медленно

прохаживаются за скамейкой, молчат, делают замечания,

подбадривают, дают интервью. Они полководцы, бросающие в

бой все свои резервы, люди, отвечающие головой и репутацией

за вверенные им клубы. Они пожинают славу в звездные часы и

пишут заявления об уходе по собственному (желанию в дни

неудач.

- 43 -

В другой части тренерского корпуса трудятся люди, почти

неизвестные широкой публике. На них не направляют камеры, и

их не осаждают репортеры. Но в их относительной анонимности

есть и плюсы: они работают в более спокойной обстановке, это

часто лучшие педагоги. И немудрено, потому что трудно учить в

свете юпитеров, трудно быть терпеливым педагогом, когда

зрачки объективов напряженно ждут драматических ситуаций.

 

Виктор Георгиевич Ерфилов принадлежит ко второй группе

тренеров. Он играл в молодости в футбол, хоккей, окончил

институт физкультуры, стал тренером. И нашел себя в работе с

ребятами. Он обладает удивительным даром выявлять в ребятах

дремлющие способности, открывать таланты. Назовем лишь

некоторых, кто прошел его школу: Владимир Лутченко,

Владислав Третьяк, Валерий Харламов, Юрий Лебедев,

Вячеслав Анисин, Александр Бодунов.

 

Позже его пригласили в маленький, но яро хоккейный городок

Кирово-Чепецк, где он тренировал команду «Олимпия». И здесь

он открыл вратаря Владимира Мышкина и многих хоккеистов,

впоследствии выступавших в командах высшей лиги.

 

Вот к такому тренеру попал Валерий Харламов.

 

Увы, среди детских тренеров немало нетерпеливых,

невыдержанных, резких людей, забывающих, а то и не

ведающих, что в тринадцать-четырнадцать лет одно

необдуманное слово может нанести незаживающую душевную

травму.

 

К счастью для Валеры Харламова, Ерфилов был прирожденным

педагогом. Снова и снова, не раздражаясь, он терпеливо

показывал своим подопечным хоккейные азы, всем своим видом

подчеркивая, что учит он ребят, достойных уважения, толковых и

способных.

 

Пройдут года, и Валерий Борисович Харламов будет возвращать

долг любви и уважения младшим, вспоминая уроки Виктора

Георгиевича Ерфилова. Он, взрослый человек, офицер,

- 44 -

заслуженный мастер спорта, торопясь к своим детям после

тяжелого и утомительного дня, никогда не мог пройти мимо

дворовой хоккейной коробки, когда оттуда неслось:

 

– Дядь Валера, сыграйте с нами, хоть минутку, хоть чуть-чуть…

 

Чуть-чуть обычно растягивалось минимум на полчаса. И

нахмуренная жена никак не могла понять, как драгоценны были

эти минуты для Харламова, как отдыхал он среди визжащих от

восторга ребятишек, когда укладывал их на лед неуловимыми

финтами…

 

А пока что Ерфилов говорил ребятам:

 

– А сейчас посмотрим, зрячие вы у меня или не очень.

 

– Как это? – галдели юные хоккеисты.

 

– Да никак. Играйте себе, а я посмотрю.

 

Ребята начинали играть, и в самый разгар игры по знаку тренера

вратарь неожиданно и незаметно покидал ворота. Большинство

в пылу схватки не обращали ни малейшего внимания на пустые

ворота. Но не Харламов. О, этот черненький ловкий мальчуган

словно обладал четырьмя глазами: где бы он ни находился,

мгновенно замечал опустевший створ ворот и тут же посылал

туда шайбу…

 

Как-то Ерфилов отозвал в сторону Валеру и тихонько сказал:

 

– Может быть, не стоит твоему отцу носить тебе на тренировки

рюкзак? А то как-то неудобно – взрослый парень, он же тебе не

слуга. Хорошо?

– Обязательно ему скажу, – вспыхнул Валера. Он уже не раз

говорил об этом отцу, но тот отмалчивался.

 

Пройдут годы, и Борис Сергеевич Харламов признается нам:

 

– Не в моем характере таскать за парня рюкзак, какой бы

- 45 -

тяжелый он ни был. Но, – и тут он смущенно улыбнулся, – так

мне было интересно следить за тренировками, что я готов был

любой повод выдумать. Эх, мне бы в свое время такого тренера,

может, и из меня классный игрок получился…

 

На одну из тренировок к Ерфилову пришел тренер,

занимавшийся с ребятами возрастом постарше.

 

– Форвард у меня один заболел, – посетовал он, – хороший

парнишка, боюсь, некем заменить, а играть со «Спартаком» на

первенство Москвы. Никого не можешь порекомендовать?

 

– Посмотри сам, – пригласил Ерфилов, – может быть,

приглянется кто.

 

Тренер посидел на трибуне минут десять и снова подошел к

Ерфилову:

 

– Меня заинтересовал вон тот паренек, черненький, это кто?

 

– Харламов Валерий. Наш капитан. Способный пацан. Скорость

есть, бросает неплохо.

 

– Щупленький очень…

 

– Кто чем берет.

 

– Забивает?

 

– На тренировках выделяется, – осторожно ответил Ерфилов.

 

Как и многие тренеры в подобной ситуации, переживал он в эту

минуту некую раздвоенность. С одной стороны, это было его

тренерское назначение – готовить ребят в старшие группы. С

другой – не хотелось отпускать такого паренька. Какой-то особой

прозорливостью детского тренера видел он перед собой не

худенького длинноносого воробушка, а стремительного и

необычайно ловкого форварда, одетого в такой мускульный

панцирь, который давал ему возможность не бояться силовых

- 46 -

схваток даже с тяжелыми и мощными защитниками.

 

– Какого года? – спросил тренер.

 

– Харламов? Сорок девятого. У меня все сорок девятого.

 

– Попробуем, выхода у меня нет.

 

Четырнадцатилетние армейцы и спартаковцы набрали в тот

сезон в первенстве Москвы одинаковое количество очков, и

предстояла переигровка, в которой должен был принять участие

Валерий Харламов. Волновался ли он? Много лет спустя, когда

вспоминали мы с ним тот матч, он не ответил на этот вопрос:

едва заметно пожал плечами и улыбнулся. Мы настаивали.

 

– Понимаете, – улыбнулся Харламов, – ваш вопрос немножко

наивный. Судите сами: четырнадцатилетний мальчишка выходит

первый раз в жизни на официальный матч. Не на тренировку, а

на матч. И рядом на льду не будет Виктора Георгиевича

Ерфилова. И он не скажет: «Валер, смотри, как надо делать».

Вместо него будут чужие ребята, каждый из которых норовит

обыграть тебя, задержать, оттереть, отнять у тебя шайбу. А тут

еще мучит мысль: вдруг узнают, что год себе убавил. Как не

волноваться. Да я, пока амуницию в раздевалке прилаживал,

прямо трясся весь.

 

Другое дело, что в игре все забываешь. Наверное, один из

секретов успехов в спорте, причем в любом виде, – это

способность предельно концентрироваться в каждый данный

момент на решении одной конкретной задачи, стоящей перед

тобой.

 

Допустим, ты хоккейный форвард. И ты выходишь один на один

с вратарем. Бросать сразу или сделать еще несколько шагов?

Обводить вратаря, стараясь уложить его финтом на лед, или

пробивать в лоб? Решение требуется принять в доли секунды,

именно в доли, это я не для красного словца говорю.

 

Однажды кто-то из журналистов, не помню уж кто, с маленькой

- 47 -

черной машинкой в руках подсчитал, что иногда форварду

требуется принять решение за десятую долю секунды. Так вот,

остается ли время на страх, волнение? Если остается – плохо.

Без предельной концентрации внимания нет игры. – Валерий

чуть виновато усмехнулся, словно извинялся за вспышку

красноречия, и добавил: – А вы спрашиваете, волновался ли…

 

Вспоминает Виктор Георгиевич Ерфилов, который, естественно,

пришел посмотреть матч:

 

– Удивительно, столько лет прошло, а вижу тот матч

поразительно отчетливо, с мысленными замедленными

повторами. В основном я следил, конечно, за Харламовым. Я

чувствовал, что не потеряется он на площадке, но все-таки игра

есть игра. И вот в какой-то момент Валера прорывается с

шайбой к синей линии. На него бросаются сразу два

спартаковских защитника, Игорь Лапин – он потом в мастерах не

один сезон играл – и Саша Стеблин, ныне он во Всесоюзном

спорткомитете работает. Оба мощные ребята, рослые,

широкоплечие. Валерка рядом с ними выглядел совсем

маленьким. Он затормозил перед ними. Лицо испуганное, вот-вот

заплачет, уже нос наморщился. Защитники тоже остановились,

любопытно все-таки посмотреть на плачущего форварда – не

каждый день увидишь. Остановились они, а Валерка тут же

ногами заработал, набрал скорость и объехал их. Защитники

только разворачивались, а улыбающийся Харламов уже вышел

один на один с вратарем и точным броском отправил шайбу в

сетку.

 

Знаете, хотя я и был в то время еще молодым человеком – ведь

больше двадцати лет прошло, – но всетаки не новичок, кое-что

повидал. А тут прямо дух у меня захватило: так артистически

сыграл в тот момент мой подопечный! Именно артистически,

потому что, кроме техники,скорости, проявил он в этом

мгновенном эпизоде чисто актерское дарование… Забил он и

еще один гол в этой игре, решающий. Армейцы выиграли, если

не ошибаюсь, со счетом 4: 3.

Еще один рассказ зрителя, присутствовавшего на том матче

детских команд.

- 48 -

– Когда Валерка забил второй гол, сидевший рядом со мной

мужчина спросил: «Не знаете, что это за мальчик?»- «Знаю,-

говорю,- это мой сын В. Харламов». Так почему-то и сказал: В.

Почему В., а не Валерий, до сих пор понять не могу. Нервничал,

надо думать, и гордился.

 

Вечером В. Харламов долго шмыгал носом, ходил вокруг да

около отца, потом решился.

 

– Пап, – тяжко вздохнул он, – не знаю, чего делать…

 

– А что случилось?

 

– Да сам не знаю зачем, брякнул, когда записывался, что я сорок

девятого года. Год себе убавил. Ну, а теперь, наверное,

выяснится все…

 

– Помнишь, что делают те, кто заваривает кашу?- нахмурился

Борис Сергеевич.

 

– Помню. Расхлебывают.

 

– Вот именно. Завтра тренировка, завтра и расхлебай.

 

Ерфилов был строг и сух:

 

– Вопрос о твоем пребывании в клубе будет решать коллектив.

Ты ведь всех обманул.

 

На голосование поставили два предложения: первое – отчислить

за обман, второе – перевести в команду мальчиков, старше на

год, с испытательным сроком. Проголосовали за второе. Но

подняли бы ребята руки за предложение отчислить, и

неизвестно, стал бы заслуженным мастером спорта Валерий

Харламов.

 

Если вы, дорогой читатель, должны будете тоже когда-нибудь

голосовать, отчислить кого-нибудь или поверить человеку, не

торопитесь, еще раз взвесьте все «за» и «против»…

- 49 -

Тем временем будущему суперзвезды мирового хоккея угрожала

еще одна опасность – футбол. Футбольные гены коломенского

деда, переданные сыну Борисом Сергеевичем, бушевали в

Валерке, тянули его на зеленый газон, благо летом хоккейная

жизнь замирала.

 

В футбольной школе ЦСКА он «не показался», но в детских и

юношеских командах «Метростроя» на Красной Пресне поиграл

на первенствах Москвы немало. Там одобряли его дриблинг,

точные передачи, взрывную скорость, красивые голы.

 

Но на помощь хоккею пришел телевизор. Зимой

 

1963 года наше телевидение впервые проводило показ матчей

чемпионата мира по хоккею. И Валерий все вечера просиживал

перед маленьким телевизионным экраном. Смотрел, как играли

гранды мирового хоккея. Следил за виртуозным владением

клюшкой Вениамина Александрова, поразительно выверенными

пассами Александра Рагулина, финтами Бориса Майорова,

катапультными выстрелами Александра Альметова.

 

И не просто следил. Ловил себя на том, что мысленно повторял

все то, что выделывали на льду премьеры ледовых спектаклей.

А порой думал пятнадцатилетний паренек, что он сыграл бы не

так. Оригинальнее. Острее. Конечно, на 99 процентов то была

юношеская наивная самоуверенность. А остающийся процент?

То был незаурядный талант, который зрел в мальчишке,

сидевшем перед телевизором. Он не желал уже тогда слепо

копировать других. После закончившегося чемпионата решил

хоккей не бросать.

 

– Лентяем никогда не был, но, честно говоря, и носиться без

толку по футбольному полю не любил. Моими футбольными

кумирами были Всеволод Бобров и Эдуард Стрельцов. Оба

казались на поле спокойными, даже сонными. Но вот приходит

момент, и они оказывались именно в той точке поля, где им

выгоднее всего было быть, и делали все то, что им следовало

делать, с такой скоростью, какую нужно было включить. Они и

забивали и делали игру умной, захватывающей. Они делали игру

- 50 -

игрой, а не нудной работой. УвЫ, большинство футбольных

тренеров того времени, да и нынешнего тоже, только и

повторяли: работай, работай, двигайся больше! В хоккее хоть

проще: оттолкнулся раз – и всю площадку пересек. В общем,

остался я в хоккее.

 

А футбол люблю, стараюсь не пропускать матчи, когда есть

возможность посмотреть. И играю при случае. Помню, как-то в

Хосте мы, хоккеисты ЦСКА, сыграли в футбол с футболистами

«Локомотива». И что вы думаете? Выиграли. Несколько раз мне

удалось сделать точные передачи, Мишаков ловко и неожиданно

пропускал мяч между ног, выскакивал из засады Кузьмин и

забивал!

 

Позже, когда В. Бобров стал старшим тренером футболистов

ЦСКА, он приглашал Валерия в свою команду, но к тому времени

Харламов уже был «звездой» хоккея советского и мирового. И

футболистов порой поддразнивал: ваша игра самая умная…

после перетягивания каната.

 

Но вернемся в 1962 год. На одной из тренировок в Харламова

неожиданно врезался сзади кто-то из ребят. Он упал на лед

лицом вниз. Несколько секунд никто не обращал на него

внимания: упал и упал, сейчас встанет, кто не падает в хоккее.

Но Валера не вставал, и тренер поспешил на помощь, а за ним и

врач. Пришел он в себя только в медпункте, и всю дорогу домой

его слегка покачивало.

 

Дома, как назло, дверь открыла мать, увидела изжелта-синие

подтеки на лице, испугалась:

 

– Валерик, мальчик, кто же тебя так?

 

– Да никто, мам, в хоккее. Упал…

 

И тут Бегоня произнесла фразу, которую потом, во время первых

встреч с канадцами, когда грубо атаковали и вывели из строя

Харламова, как бы повторил знаменитый наш спортивный

комментатор. Она твердо заявила: – Не нужен тебе такой хоккей!

- 51 -

Если в нашем рассказе мы чаще говорим об отце хоккеиста

Борисе Сергеевиче Харламове, чем о матери, то это вовсе не

потому, что она меньше была привязана к сыну или он к ней.

Просто клюшки, шайбы, счет – все эти вещи были ближе отцу и

сыну, объединяли их внутри семьи в некую спортивную секцию.

 

Слово Бегони было почти всегда в делах семейных решающим,

но здесь отец и сын взмолились в один голос, и, вздохнув, она

пошла на уступки. Он продолжал бегать три раза в неделю в

сумрачный и гулкий Дворец спорта ЦСКА, тренировался усердно,

но и школьные дела не запускал.

 

По этой части Ерфилов был строг: дневники просматривал

регулярно и за плохие отметки карал безжалостно. Конечно,

совмещать тренировки с учебой в школе не так-то просто, но, с

другой стороны, привычка к точности и собранность позволяют

экономить время.

 

Во всяком случае, Валера учился успешно. Чаще получал

четверки, пятерки и тройки – реже, двойки – почти никогда.

Математика и другие точные науки давались ему легко, даже

брал призы на школьных математических олимпиадах, но на

уроках русского языка бывал рассеян: порой забывал в конце

слов писать букву «а».

 

Отношения с ребятами никогда не были для него проблемой, он

никогда не хвастался, не задирался, не перебивал товарищей «а

вот я…». Терпеливо и внимательно слушал других, иногда лишь,

если уж кто-то очень завирался, лукаво посмеивался.

 

По натуре был скорее склонен к компромиссу и таким остался на

всю жизнь. И хотя, случалось, в пылу спора товарищи по

легендарной тройке бросали ему: «Ты, Валер, дипломат», потом

отходили и прислушивались к разумным речам товарища.

 

Родители в 1964 году получили квартиру в Угловом переулке.

Дом Харламовых – небольшая двухкомнатная квартирка на

пятом этаже – всегда был открыт для товарищей сына, и они

любили приходить в эту приветливую дружную семью, где все

- 52 -

четверо ее членов были спаяны глубокой и нежной

привязанностью друг к другу. Тетя Бегоня – так ребята звали

Валеркину маму – любила петь, могла перетанцевать любого.

Харламов тоже неплохо танцевал и пел – детсадовским

малышом даже в Колонном зале выступал. И взрослым он

любил танцевать на вечеринках. А дядя Боря был всегда своим

человеком для юных спортсменов.

 

Валера рос, набирался сил, играл в хоккей, учился. Подходил

момент, когда, окончив школу, нужно было выбирать жизненный

путь.

 

«МЕТР С КЕПКОЙ»

 

Как-то мы спросили у Харламова, когда он окончательно решил

связать свою жизнь с хоккеем. Валерий подумал немножко и

сказал:

 

– Наверное, это было, когда я играл у Виктора Георгиевича

Ерфилова в молодежной команде ЦСКА. Помню, на турнире в

Минске после игры с «Сибирью» он заговорил со мной о моем

будущем. Я тогда сказал, что хотел бы поступить в институт

физкультуры. Он одобрил мой план:

 

– Пригласят в команду мастеров – будешь заочно учиться, не

позовут сразу – побудешь студентом, золотое время.

 

– Отлично помню тот матч, – вспоминает Ерфилов.- У «Сибири»

в воротах стоял крупный, могучий парень с длинными руками.

Ворота рядом с ним казались совсем крошечными. Мои ребята

все время атаковали, бросали беспрерывно, но он буквально

забаррикадировал собой ворота, и шайба отскакивала от него,

как горох от стенки.

 

Я чувствовал, как у ребят появляется неуверенность. Знаете,

бывает в игре, когда кажется, что какая-то сверхъестественная

сила не дает шайбе влететь в ворота. В такие моменты и

проверяется характер игроков и команды. И вот тут-то Харламов

почти с линии ворот, едва отъехав от борта, четким броском

- 53 -

послал шайбу в дальний от себя угол. Для того чтобы она

попала в ворота под таким углом, требовалась поистине

ювелирная точность.

 

Вратарь не сразу понял, что шайба в воротах, и все еще в стойке

у ближней штанги недоуменно оглянулся на красный свет,

который зажегся за его спиной.

 

Через несколько минут ситуация повторилась. Валерий снова

прошел по краю и оказался на той же точке, откуда уже забросил

шайбу. Вратарь теперь знал, что делать. Этот парнишка здорово

бросает по дуге, в дальний угол. И он сместился, закрыв

дальний угол. А Харламов «щелчком» бросил в ближний угол.

Гол. И, словно спали чары, шайбы так и посыпались в ворота

«Сибири».

 

Через мои руки прошли сотни ребят. Я знаю, чему можно

научить любого мальчишку, если он добросовестно относится к

тренировкам. А что зависит от таланта, если, конечно, этот

талант умножается на фанатичную преданность игре. Так вот,

Харламов сыграл тогда так, как может сыграть только

талантливый игрок. И я понял, что, если он бросит хоккей, это

будет потерей и для него, и для нашего хоккея.

 

Валерию казалось, что он решил связать свою жизнь с хоккеем

после матча в Минске с «Сибирью». На самом деле он врастал в

игру постепенно. Он уже четыре года тренировался в хоккейной

школе ЦСКА. За это время его мышцы привыкли к большим

физическим нагрузкам, его сердце привязывалось к игре. И

теперь нередко его фантазия рисовала ему картину, как он

выезжает на лед в красно-белой рубашке цээсковца, в рубашке

игрока сборной, а по залу прокатываются волны аплодисментов.

Он улыбается, сдержанно, с достоинством, но улыбается, потому

что все-таки приятно, когда трибуны скандируют «Хар-ла-мов!».

Нет, Валерий никогда не был мечтателем, никогда выдуманный

мир не заменял ему реального, но он был восемнадцатилетним

пареньком, и мечты о славе частенько пробивались сквозь

заслон здравого смысла.

 

- 54 -

Сразу в ЦСКА Харламова не взяли. Летом, за день до истечения

срока, они с Вадимом Никоновым, другом юности, впоследствии

известным футболистом и капитаном «Торпедо», подали

документы в инфизкульт, успешно прошли все экзаменационные

«рифы» и были приняты на первый курс.

 

– С Валерием мы проучились в одной группе три семестра,

полтора года, – вспоминает сейчас один из детских тренеров

торпедозского клуба Вадим Никонов.- Поступить в то лето в

институт физкультуры было непросто: заявлений имелось 250, а

мест в десять раз меньше – 25. Но мы конкурс выдержали.

Валера, должен заметить, ни в чем, никому не терпел

проигрывать. Был оптимистом. Верил в свои способности и

силы, хотя никогда по этому поводу не распространялся. Пока

мы учились вместе, он проиграл только в матче первенства

института футболистам третьего курса. У третьекурсников

команда была не классная, но подобрались ребята дружные,

сильные духом. Таким и проиграть не зазорно. Но Харламов все

равно огорчился:

 

– Ну, погодите, – ворчал он, – придет зима, мы с вами в хоккей

сразимся, поквитаемся тогда.

 

На хоккейной площадке, на футбольном поле, «малыш»

Харламов – весь из мускулов – уже в ту пору не боялся грубых

защитников, умел за себя постоять. Я у него этому научился, и в

жизни приемы «самообороны» мне очень пригодились.

 

Валера никогда не курил. Когда учились, не пил даже пива. А

ведь после бани так хочется «Жигулёвского». Он рубль «сдаст» и

сидит с нами разговоры разговаривает. Поговорить любил. Но

никогда не хвастался и лишнего не болтал. Ему можно было

полностью довериться во всем. Товарищ мировой! Я знал, что

всегда найду у него поддержку моральную, а понадобится, и

материальную.

 

Родителей Валерий очень любил. Часто покупал тете Бегоне

цветы, ее любимые красные гвоздики. На праздники маме и папе

делал подарки. Потом племянник у него появился – тоже

- 55 -

Валерий. Он его почему-то прозвал «хиппарь», сын и дочь

родились. Он всех троих обожал.

 

…Валерий продолжал играть в молодежной команде ЦСКА под

руководством Ерфилова. Виктор Григорьевич и Борис Павлович

Кулагин снова и снова рекомендовали его старшему тренеру

ЦСКА Анатолию Владимировичу Тарасову.

 

Тарасов – выдающийся хоккейный тренер. Он вначале играл в

футбол и хоккей с мячом, считался игроком неплохим, но особых

высот не достиг. И это было великолепно, потому что окажись он

поудачливее в футболе или бенди, он не стал бы в первые

послевоенные годы заниматься новомодной диковинкой под

названием «канадский хоккей» – игрой, о которой одна из

московских газет писала несколькими годами раньше: «В матчах

по канадскому хоккею играют по шесть человек. Во время

состязаний бессменно дежурят два запасных. Они заменяют

уставших игроков… Единственная командная комбинация – это

передача плашки своему партнеру, находящемуся в правильном

положении. Других комбинаций в игре не существует…»

 

Тренеров в то время в хоккее с шайбой у нас не было, и

функции его выполнял кто-нибудь из игроков. Руководители

центрального армейского клуба опросили у Всеволода Боброва,

который успел за фантастически короткий срок проявить свой

спортивный гений в футболе и теперь блистал в новомодной

игре, не согласится ли он стать играющим тренером. Было ему

тогда чуть больше двадцати, по к нему обращались уважительно

как к ветерану – Михалыч.

 

Михалыч пожал плечами и кивнул в сторону своего партнера по

команде:

 

– Вон Тарасов у нас все записывает после игр и тренировок,

пусть он, если так надо, значится тренером.

 

Дело, конечно, было не только в том, что Анатолий Тарасов

записывал ход тренировок. Обязанности у играющего тренера

были довольно многообразные и хлопотливые: нужно было и

- 56 -

составлять расписание тренировок, и получить форму и

инвентарь, а для этого – всем известно – приходится иногда

основательно побегать, и обеспечивать своевременный выезд на

игры и бог знает, что еще. И Михалычу не очень хотелось

взваливать такой груз себе на плечи.

 

И это тоже было великолепно, потому что иначе – кто знает –

наш хоккей, может быть, и не получил бы такого незаурядного

тренера и не стал бы тем лучшим в мире хоккеем, который мы

знаем и любим.

 

В 1968 году Тарасов был уже много лет старшим тренером ЦСКА

и тренером сборной страны – многократного чемпиона мира.

Человек он крутой, властный. Рассеянно выслушав своих

помощников, рекомендовавших ему восемнадцатилетнего

Харламова, он произнес фразу, которую многие потом

вспоминали:

 

– Ну, вот, еще один метр с кепкой. Зачем он нам?

 

Анатолий Владимирович – человек темпераментный-часто

пользуется в разговоре преувеличениями. Харламов, конечно,

богатырем не был, но и «метром с кепкой» назвать парня ростом

174 сантиметра и весом 72 килограмма было трудно. Помощники

привели его к хоккейному самодержцу. Тот остренько посмотрел

на Харламова, пожал плечами и сказал:

 

– Ну что ж, хочешь рискнуть – давай. Пробьешься – молодец. Не

пробьешься – винить некого будет. Тебе в армию по годам пора?

 

– Пора.

 

Валерия призвали в армию, но первое время в жизни его мало

что изменилось. Разве что теперь он играл не за молодежную, а

за первую мужскую команду армейского клуба и иногда

тренировался с мастерами основного состава.

 

Слова старшего тренера «Пробьешься – молодец» были далеко

не пустой фразой. В основном составе армейской команды

- 57 -

блистали в те годы великолепные мастера: чемпионы мира,

Европы и Олимпийских игр Анатолий Фирсов, Виктор Полупанов

и Владимир Викулов. У Фирсова обводка, скорость, бросок, игра

в пас могли служить учебным пособием. Полупанов выделялся

бойцовскими качествами и мастерством в комбинационной игре.

Викулов был непревзойденным мастером паса, снабжал

партнеров точнейшими передачами и в то же время сам немало

забивал.

 

Играли Юрий Моисеев, Евгений Мишаков и Анатолий Ионов,

считавшиеся самой быстрой тройкой в мире.

 

Выступал еще Вениамин Александров. Его игрой вместе с

сошедшими к тому времени Александром Альметовым и

Константином Локтевым – грандов мирового хоккея – с

мальчишеских лет восхищался Харламов.

 

Александров был удивительно быстр (он принес с собой

скорость из русского хоккея), обладал непревзойденным

кистевым броском. Мощный Альметов, хоть и был моложе

партнеров, но звали его уважительно по отчеству «Давлетыч»,

стал тараном тройки и ее снайпером, а неутомимый Локтев – ее

«мотором».

 

Не один год это была первая тройка клуба и страны, тройка

лидер, тройка, которая может только сниться наставникам

команд неспокойными ночами. Именно этой тройке-эталону

искал замену старший тренер ЦСКА. Искал и не находил. Только

с приходом Харламова звено, наконец, появилось.

 

Новое поколение хоккейных болельщиков не видело этих

мастеров, и многие задаются вопросом, а как, интересно,

сыграли бы они с нынешними асами ледовых площадок. Может,

не столь они были и велики, и лишь ностальгия немолодых

любителей хоккея по своей юности приукрашивает их таланты?

Увы, время течет, и никогда тройка Альметова не сыграет против

тройки Ларионова. Но не так ведь далеки те годы, и помнят в

деталях игру незабываемых наших виртуозов и могут сравнивать

ее с игрой сегодняшних мастеров. Помним и мы. И

- 58 -

свидетельствуем: то были мастера действительно экстра-класса,

которые ни в чем не уступали нынешним своим преемникам, а

кое в чем, может быть, и превосходили их.

 

Как-то одна американская телекомпания попыталась

использовать компьютер, чтобы при помощи электроники

смоделировать схватки современных боксеров с бойцами

предыдущих поколений.

 

Может быть, когда-нибудь мы сможем посмотреть на экране

телевизоров игру, скажем, ЦСКА образца восемьдесят пятого

или девяностого годов против ЦСКА образца семидесятого года.

А пока что будем полагаться на память, на коллективную память

великого братства любителей хоккея, свято хранящую имена,

лица и игру своих любимцев.

 

Играли уже и будущие партнеры Валерия – Борис Михайлов и

Владимир Петров. Появились в составе В. Еремин, А. Смолин,

Ю. Блинов, Б. Ноздрин, Е. Деев и другие. Что называется «на

подходе» было уже целое звено юных дарований: Юрий

Лебедев, Вячеслав Анисин, Александр Бодунов.

 

Вот в таком-то высшем хоккейном обществе и предстояло найти

свое место восемнадцатилетнему пареньку. И не так уж трудно

понять скептицизм старшего тренера ЦСКА, когда помощники

сватали ему щупленького юношу.

 

* * *

 

Валерий Харламов выходил теперь на тренировки, как другие

игроки выходят на решающий матч чемпионата мира. Даже

стоять рядом, скажем, с Фирсовым было непросто. Уверенность

в себе подвергалась гигантским перегрузкам. Он видел поистине

цирковую ловкость, с которой тот обращался с шайбой и

клюшкой, чарующую непринужденность всех его движений и еще

острее осознавал, что ему еще ох как далеко до хоккейных

гроссмейстеров.

 

А тут еще вес! Да, вес. Каждый из нас, даже те, кто не слишком

- 59 -

успевал в школьной физике, помнят, что энергия движущегося

тела, в том числе и тела хоккеиста, зависит от скорости и массы.

И если скорость у Харламова была более или менее сравнимой

со скоростями мастеров, то массы ему явно не хватало.

 

Стоило стокилограммовому Александру Рагулину вытянуть руку,

как Харламов натыкался на нее, как на противотанковый надолб.

Отставлял Владимир Брежнев ногу – и Харламов совершал

воздушный полет.

 

Внешне Валерий не выходил из себя, он вообще человеком был

довольно спокойным. Но тогда он сказал себе, что раз природа

не наделила его фигурой Старшинова, он научится проходить

могучих защитников не в лоб, а за счет ловкости и скорости. Не

знал Харламов, что тренер ЦСКА в то время решил сделать

ставку на крупных ребят. А решения этого человека увлекают

его, и в своем энтузиазме он не желает считаться ни с какими

препятствиями.

 

Владимир Петров тогда играл в команде «Крылья Советов» в

тройке «трех Владимиров», как ее называли: Владимир

Городецкий – Владимир Петров – Владимир Марков. И вот

Петров приглянулся наставнику армейцев, он несколько раз

ездил к Петрову домой в подмосковный Красногорск, уговаривал

перейти в армейский клуб.

 

«Крылья Советов» тренировал Владимир Кузьмич Егоров. Он

просил коллегу-тренера не разрушать его лучшую тройку, дать

Петрову еще поиграть в «Крыльях». Но как мы уже сказали,

Тарасов не признавал препятствий. Владимир Петров в конце

концов оказался в армейском клубе.

 

Мы не присваиваем себе права выставлять героям этой книги

отметки по поведению. Тем более что Петров стал всемирно

известным хоккеистом именно в армейском клубе и именно под

началом Тарасова. Стал бы он им, останься Петров в

«Крыльях»? Кто знает…

 

Кулагин и Ерфилов продолжали ходатайствовать за Харламова.

- 60 -

– Давай попробуем, – предлагал Тарасову Кулагин, – паренька в

игре.

 

В октябре 1967 года в Новосибирске, когда москвичи

бесповоротно выигрывали у «Сибири», на льду появился

Харламов. Дебют его прошел более чем скромно. Не было ни

цветов, ни аплодисментов, ни поздравлений.

 

– Ничего особенного, – равнодушно полол плечами Тарасов, –

какой-то «Конек-горбунок». – Подумал немножко и добавил: –

Давай-ка его в Чебаркуль вместе с Гусевым.

 

В небольшом городке Чебаркуль, что находится в живописном

уголке Челябинской области, базировалась хоккейная команда

Уральского военного округа «Звезда», которая играла тогда в

третьей группе.

 

Александр Гусев, впоследствии защитник мирового класса,

которого канадские и американские специалисты считают

равным прославленному Бобби Орру, нарушил спортивный

режим. На «перевоспитание» он был отправлен в Чебаркуль.

 

Идею фирм-клубов, дочерних команд, тесно связанных с главной

командой, от профессионалов НХЛ у нас в числе первых

переняли в ЦСКА. Здесь широко пользовались так называемыми

стажировками.

 

Вот в такую дочернюю команду «Звезда» и отправились Гусев с

Харламовым.

 

В общем, если отбросить деликатное слово «стажировка», это

был первый в жизни девятнадцатилетнего Валерия крупный

щелчок по носу.

 

Как он пережил его?

 

С каким настроением ехал в далекий Чебаркуль? Знал ли он

слова Владимира Петрова о том, что это только называется

«стажировка», а на самом деле мало кому удавалось вернуться

- 61 -

из хоккейной ссылки.

 

Сам Харламов спустя много лег так и не ответил на эти вопросы.

Он лишь пожал плечами и сказал нам:

 

– Послали – поехал. Верил ли, что вернусь? Наверное, верил.

 

Мы склонны думать, что все было гораздо сложнее. Ведь

никогда не был он апатичным, равнодушным человеком,

безразлично относившимся к своей судьбе. Иначе не стал бы он

так яростно тренироваться, не стал бы уплотнять свои дни до

предела, чтобы совместить уроки в школе, тренировки, игры. И

это в беспечные юные года, когда вокруг столько задорных

девчонок и интересных кинофильмов.

Конечно, он был огорчен. Конечно, в мечтах все виделось

другим. Конечно, это была неудача. Но спорт, как это ни странно,

развивает в человеке, помимо других положительных качеств, и

философское отношение к жизни, эдакую спортивную мудрость.

Ведь всегда выигрывать нельзя, хотя к этому надо стремиться.

Уметь проигрывать так же важно, как и выигрывать. Везение –

штука переменчивая. Гораздо надежнее – высокий класс. Но

если не веришь в себя, в спорте делать нечего.

 

Валерий рассчитывал на свое мастерство, а духом не падал

никогда. Вовремя поддержал и Саша Гусев.

 

– Нос кверху, парень, – сказал он. – Все еще впереди, мы

вернемся.

 

Слова были банальные, но они соответствовали тому, что он

думал и чувствовал, на что надеялся, и он благодарно кивнул в

ответ.

 

Они быстро стали приятелями, помогали друг другу и вместе

вернулись через год в Москву, но об этом чуть позже, потому что

нужно было еще доказать, чего они стоили.

 

Начальником команды в «Звезде» был майор В. Альфер,

человек, искренне преданный хоккею. Он отлично понимал

- 62 -

состояние обоих «стажеров». Рассказывая о приезде Гусева и

Харламова на Урал, он как-то пошутил:

 

– Я прямо слышал, как у них кошки на душе скребут.

 

Он знал, как бороться с этими кошками: с места в карьер

чебаркульские новобранцы включились в военноспортивную

жизнь. Они поселились вместе, тренировались и играли.

Большинство стадионов у команд третьей группы были

открытыми, так что тренироваться и играть нередко приходилось

при морозах в тридцать и даже сорок градусов. Чебаркульский

каток располагался на краю городка, у подножья живописных

лесистых гор. Ограда кольями была сработана из цельных

стволов деревьев, и за это хоккеисты команд гостей называли

стадион «острогом».

 

Валерий привык к жизни на колесах: сегодня Омск, завтра

Серов, потом Златоуст, Челябинск, Калинин и другие большие и

малые города, где проходили игры третьего дивизиона нашего

хоккея.

 

В команде третьей лиги было немало способных молодых

хоккеистов: Николай Макаров (старший брат знаменитого

Сергея), Владимир Смагин и другие.

 

В Чебаркуле Валерий быстро обрел веру в себя и игровой опыт.

В третьей группе мало было хоккеистов, которые могли бы

сравниться с ним в скорости. Да и в обводке. И он забивал

много: 34 шайбы за первый в своей жизни сезон в классе «А».

 

Очень помогала ему спокойная, доброжелательная атмосфера,

которая царила в «Звезде». Тарасов, как мы уже говорили, был

хорошим хоккейным тренером, новатором. Тренировки, которые

он проводил, были неповторимы. Но человек он властный,

нетерпеливый, требовательный, и во Дворце спорта ЦСКА в

любое время могла раздаться его ироническая реплика: «Ты на

тренировке или штаны по льду возишь?»

 

Напряженная, нервическая обстановка, с одной стороны,

- 63 -

подгоняла спортсменов, заставляла их трудиться с полной

отдачей сил, с другой – вынуждала постоянно оглядываться на

старшего тренера.

 

В Чебаркуле Харламов чувствовал себя спокойно. Он видел, что

другие игроки надеются на него, и постепенно привыкал к роли

лидера.

 

– Харламов и Гусев приехали в Чебаркуль поздней осенью, –

вспоминает игравший в то же время в «Звезде» Владихмир

Смагин, впоследствии известный форвард Воскресенского

«Химика». – Поначалу они ходили очень удрученные. Да их и

можно понять: после столицы, лучшего клуба страны они попали

в небольшой, далекий от дома городок, в малоизвестную

команду. У Саши были даже срывы в спортивном режиме. Но

недаром говорят: время лучший лекарь. Постепенно оба

акклиматизировались. Во многом помог им строгий, но

доброжелательный человек, начальник команды майор

Владимир Филиппович Альфер.

Жили мы в четырех двухкомнатных квартирах, все друг у друга

на виду.

 

Первые недели Харламов и Гусев держались особняком.

Впрочем, как и мы, пятеро хоккеистов из Нижнего Тагила.

Постепенно, однако, команда становилась коллективом, а

Харламов завоевывал всеобщее уважение.

 

Мы ценили Валерия за высокое мастерство и как доброго,

отзывчивого товарища. На меня, помню, огромное впечатление

произвела его игра в матче с командой Нижнего Тагила, в

которой я выступал до призыва в армию. Тагильчане были

сильнее нас. Но мы их обыграли, во многом благодаря Валерию,

забившему три гола. Одну шайбу он забросил, обведя четверых

игроков соперника!

 

После этого матча игроки «Звезды» начали внимательнее

присматриваться к дриблингу Харламова. Многому мы у Валерия

научились…

 

- 64 -

Весной, завершив сезон выходом в первую лигу, мы провожали

нашего лучшего бомбардира и Гусева, снова вызванных в ЦСКА,

в алма-атинском аэропорту. Валерий понимал, что пробиться в

основной состав ЦСКА и теперь ему будет нелегко, но с

оптимизмом смотрел в будущее. «Вот увидите, – говорил он нам,

– буду играть в ЦСКА и сборной СССР. Раз я в Чебаркуле не

закис, то в Москве, дома, и подавно не увяну».

 

Слова Валерия не разошлись с делом.

 

Вполне оправданно было бы желание наставников «Звезды»

сохранить для своей команды талантливого игрока, но они

понимали: большому кораблю – большое плавание. И В. Альфер

попросил Бориса Павловича Кулагина приехать в Калинин, где

«Звезда» должна была играть в матче чемпионата страны с

командой Московского военного округа. А тут случилось так, что

из-за травм выбыло из строя сразу два защитника, и в ЦСКА

вспомнили об Александре Гусеве. Кулагин отправился в Калинин

присмотреться к Гусеву: может, пригодится?

Посмотрев матч, Борис Павлович понял, что надо вызывать в

Москву не одного Гусева, но и Харламова. Тренерская интуиция,

когда пятью годами раньше он приметил этого паренька, не

подвела его: молодой хоккеист буквально раскрылся за сезон и

показывал игру незаурядную.

 

У Бориса Павловича Кулагина, которого можно назвать

первооткрывателем Харламова, биография для тренера

обычная. Служил в рядах Советской Армии. Мальчиком и

юношей играл в московском «Динамо» в футбол и хоккей с

мячом. В числе первых у нас освоил шайбу. Выступал за

команду мастеров ВВС. Был дружен с Юрием Тарасовым –

братом тренера ЦСКА. Тяжело пережил гибель в

авиакатастрофе 5 января 1950 года близ Свердловска команды

ВВС, когда разбились такие мастера, как В. Бочарников, В.

Володин, Е. Воронин, Ю. Жибуртович, 3. Зигмунд, Н. Исаев, X.

Меллупс, А. Моисеев, Н. Новиков, Ю. Тарасов, Р. Шульманис.

 

Играл в челябинском «Тракторе» вместе с Н. Эпштейном и В.

Шуваловым.

- 65 -

Будучи игроком ЦСКА, в 1951 году получил тяжелую травму

колена. Выступать закончил. Три года учился в Ленинграде, у

него высшее физкультурное образование, и после этого перешел

на тренерскую работу.

 

Когда трудился в Оренбурге, у него занимался спортиграми

военный летчик Юрий Гагарин.

 

Потом принял команду куйбышевского СКА, которую вывел в

высшую лигу. С 1962 по 1970 год работал в ЦСКА. Позже

добивался успехов, руководя «Крыльями Советов», сборной

СССР.

 

Кулагин пришел в «Крылышки», когда они были командой

середнячком, и привел ее за короткий срок к чемпионскому

титулу.

 

Под руководством Б. Кулагина сборная СССР становилась

чемпионом мира в 1975 году, выиграла золотые медали на

Олимпиаде 1976 года, суперсерию-74 у заокеанских

профессионалов. Он привел к победе в первенстве страны до

того заурядный датский клуб «Радовре» из Копенгагена. С

московским «Спартаком» не раз завоевывал серебряные

награды во всесоюзных соревнованиях.

 

…Ездил с Кулагиным в Калинин на матч «Звезды» с командой

Московского военного округа и Борис Сергеевич Харламов,

старавшийся всегда, когда представлялась возможность, быть на

играх сына, выхлопотав себе по этому случаю на работе отгул. В

дороге Кулагин снова убедился, что Харламов-старший –

хороший помощник и сыну, и тренерам, работающим с ним.

 

Кстати, Борис Сергеевич не только помог сына довести до

большого мастера, но привел в ЦСКА мальчика, что заприметил

во дворе дома на Коровинском шоссе, куда после сноса

деревянного домика на Соломенной сторожке перебрались его

старики. Мальчика этого сейчас знает весь хоккейный мир – это

Вячеслав Фетисов.

 

- 66 -

Из Калинина Харламов и Гусев поехали в Чебаркуль, но вскоре

их отозвали в Москву.

 

– Как сейчас помню, – рассказывала Бегоня Харламова,-

приехал он восьмого марта. С утра я все ждала от него весточки:

у нас в семье дети приучены уважать родителей, с праздником

поздравлять, преподносить цветы, подарки. А тут ничего. Какой

же это праздник? Расстроились, принялась полы мыть. Вдруг

звонок в дверь. «Кто там?» – спрашиваю. «Мам, это я». Валерик

приехал! Снова в Москве будет играть. То-то радости у нас в

семье было: снова все вместе! Вроде и немного времени

прошло, а возмужал сын заметно.

 

Настала осень 1968 года. Валерий тренировался в основном

составе ЦСКА, но постоянного места в нем для него все не

было, хотя все чаще играл с Михайловым и Петровым.

 

Знаменитая тройка Альметова распалась к тому времени, в

команде оставался последний из могикан – Вениамин

Александров, которого обычно ставили в тройку с совсем

молодыми Петровым и Михайловым. Ветерана и заменял

Харламов.

Каждый спортсмен знает, что спортивный век скоротечен: не

успеешь оглянуться, как тренеры уже тяжко вздыхают, глядя на

тебя. Одни предпочитают уйти в зените славы, не дожидаясь

свиста трибун, другие не могут найти в себе сил на это и

мучительно спускаются со ступеньки на ступеньку.

 

Можно знать все тайны игры, все понимать, но приходит время,

когда чуть-чуть притупляется реакция, чуть-чуть теряется

скорость. Иногда спортсмену кажется, что это временный спад.

Стоит лишь стиснуть зубы и удвоить нагрузки на тренировках.

Ведь он все помнит, каждый финт, каждое движение запечатлено

не только в мозгу, но и в мышцах, во сне сделаешь, как надо.

 

Приходит, однако, горький час, когда становится ясно, что это,

увы, не спад, и надо принимать мучительное решение – уйти из

большого спорта. И сразу ночи становятся бесконечно

длинными, когда память прокручивает неповторимые твои годы и

- 67 -

шайбы, шквальные волны аплодисментов, вскинутые вверх руки,

сладостную обессиленность после игры.

 

И трудно поверить, что не будет больше аплодисментов, не

будет острого ощущения плеча товарища – ведь мало что так

сплачивает людей, как игра в команде. В расписанной по часам

кочевой жизни не будут мелькать города, страны и стадионы.

Все позади.

 

Впереди новая жизнь, в которой заново нужно завоевать место,

а ты уже не мальчик, ты глава семейства, и давно уже прошло

время, когда можно было поплакать на маминой груди.

 

Всех нас подкарауливает старость, но ни к кому она не

подкрадывается так неожиданно, так жестоко рано, как к

спортсменам, и нужно обладать настоящим мужеством и

стойкостью духа, чтобы достойно встретить ее приход. Чтобы

жить и работать с полной отдачей сил.

 

Великий мастер Вениамин Александров еще играл, но он

понимал, что доигрывает. Он еще был капитаном армейской

команды, но знал, что скоро повязку с буквой «К» наденет

другой. Это закон жизни, закон спорта. Жестокий, но

справедливый. Одни сталкиваются с ним чуть раньше, другие –

чуть позже. Но все ему подвластны. Он был, в сущности, еще

молодым человеком, ему был 31 год, но в нашем особенно

скоростном хоккее ему уже стало недоставать скорости.

 

В нем не было горечи, разве что нервы были напряжены более

обычного…

 

Приближались игры Московского международного турнира

(позже он стал проводиться под патронатом «Известий»),

Александров был в числе кандидатов в сборную.

 

И получилось, что в тройке Петрова оказалось… четыре

форварда: Михайлов, Петров, Александров и Харламов.

 

– Как вы встретили тогда новичка? – спросили мы тренера

- 68 -

столичной армейской команды майора Бориса Петровича

Михайлова.

 

– Харламов – воспитанник клуба. Видели парня много раз на

тренировках, примелькался. Честно говоря, никак его не

встретили – ни горячо, ни прохладно. Уж стольких игроков с нами

перепробовали, а никак наша тройка не могла устояться.

Показался, не показался он нам – мы тогда так не рассуждали.

Мы были молоды и честолюбивы, думали только об одном –

закрепиться в основном составе. Новичок был тогда для нас не

Валерой, не другом, а лишь кандидатом в партнеры.

 

Но вот мы начали играть вместе и поняли: игра пойдет. И мы так

определили, и тренеры. И дело тут не в первом же результате.

Результат был, можно сказать, самый плачевный. Играли мы

первый матч с Харламовым в октябре 1968 года в Горьком на

стадионе автозавода. И проиграли – 0:1. ЦСКА вообще редко

проигрывал, а с таким футбольным счетом и подавно. Казалось,

за такую беспомощность в атаке тренер уж точно разгонит нас.

Но не разогнал. Или лучшего варианта звена у него в тот момент

не было, или увидел, что мы можем и должны заиграть, кто

знает? Но точно то, что были мы все трое «на скорости», могли

много бегать. Все трое хотели и – главное – любили играть в

хоккей. Не трудиться на льду, а именно играть. И как только

почувствовали, что игра у нас ладится, как только научились

чувствовать товарища, интуитивно угадывать его следующий

ход, стали получать мы от игры истинное удовольствие.

 

В игре наши «я» растворялись в тройке, и это тоже было

радостно. Знаете, это очень острая радость – радость полного

взаимопонимания. Даю слово, нам было абсолютно

безразлично, кто забрасывал шайбы, лишь бы тройка

записывала на свой лицевой счет как молено больше.

 

– А как все-таки распределяются у вас забитые шайбы?

 

Валера забил двести девяносто три, Володя Петров – триста

шестьдесят две, а я – четыреста двадцать семь. А по голевым

передачам Валера был среди нас на первом месте. И уже одно

- 69 -

это качество делало его необыкновенно ценным игроком для

тройки. Мы ведь редко сольные голы забивали, больше после

комбинаций, в которых последняя голевая передача стоит не

менее гола, а порой и больше. Можно смело сказать, что в

нашей тройке тотальный хоккей существовал много раньше

голландского тотального футбола.

 

И, наверное, естественно, что наше тотальное товарищество на

льду сделало нас друзьями и в жизни…

 

Поддержали нас и защитники Виктор Кузькин и Владимир

Брежнев. Они были опытнее нас. Много полезного

подсказывали. И играя с ними, мы за свой тыл не опасались,

смело мчались вперед. Наверное обратили внимание, еще с той

поры у нас Петров всегда больше впереди играл, в отличие от

других центральных нападающих. Его позже за это критиковали.

Но действовал он не потому, что ленился или не успевал в

оборону, а просто так у нас уже сложилась комбинационная игра

в нападение.

 

– А нам с Харламовым и его партнерами тоже приятно было

выступать, – вспоминает ныне один из тренеров ЦСКА В.

Кузькин: – На защитников при них особой нагрузки не падало –

соперники больше об обороне думали, когда эта тройка была на

льду.

Добавим к рассказу Бориса Михайлова и Виктора Кузькина

несколько деталей об игре тройки Петрова. Было старшему из

них – Б. Михайлову – 24 года. Он был быстр, резок, был

бесстрашным бойцом. Именно бойцом, потому что никогда не

избегал схваток, наоборот, лез в самую их гущу. Обладал

Михайлов редким и необъяснимым чутьем на добивание. Мы не

случайно употребили слово «необъяснимым». Пожалуй, и

электронной машине с ее миллионами операций в секунду

невозможно было бы учесть множество факторов: бросит

партнер или не бросит, примет ли вратарь шайбу или отобьет ее,

где она окажется через долю секунды, где будут защитники. Нет,

машине такие уравнения со множеством неизвестных явно не

под силу. А если бы машину при этом всячески толкали, пытаясь

оттереть с пятачка, то и говорить нечего. А Борис Михайлов не

- 70 -

раз, и не два, и не десять оказывался именно там, где была

шайба, и уже тогда никто никакой жестокостью не мог помешать

ему забить гол.

 

Владимиру Петрову был 21 год. Но он уже тогда выделялся

мощью, комбинационным дарованием и сильными снайперскими

бросками.

 

Валерий Харламов физически особого впечатления не

производил. Всеволод Михайлович Бобров, бывший в ту пору

старшим тренером «Спартака», рассказывал:

 

– Как сейчас помню один из первых его матчей. На льду

появился небольшого роста паренек. Выглядел он на разминке

этаким насупившимся воробушком: бросил пару раз по воротам,

столкнулся с кем-то из своих же армейцев и отъехал к борту.

Наш спартаковский защитник Владимир Мигунько заметил:

«Похоже, лапша». Но уже в первом перерыве признался:

«Ошибся. Сильный малый!»

 

Итак, богатырем Харламов не был, но он виртуозно владел

коньками: мгновенно менял ритм бега, без видимых усилий

буквально на месте набирал скорость и так же ее гасил.

 

Ноги у него были сильные с детства, сказывались бесконечные

часы, проведенные на коньках на Соломенной сторожке. Руки же

укрепил упорными тренировками. Обладал Валерий редким для

хоккеиста качеством: он умел одновременно маневрировать

скоростью и работать руками, играл при этом с поднятой

головой, отлично видел, как говорят игроки, «поляну».

 

Добавьте к этому артистический дар. Он смотрел, допустим,

налево, видел там партнера, начинал поворачиваться туда, и

соперник был уверен, что он именно туда пошлет пас. Но

прекрасно развитым периферическим зрением он в то же время

видел партнера справа, и именно ему следовала абсолютно

неожиданная Для обороняющихся передача.

 

На редкость сплавленная и гармоничная была тройка!

- 71 -

Заслуженный тренер СССР Николай Семенович Эпштейн,

долгие годы тренировавший «Химик», точно подметил:

 

– Никого из этой тройки опекать персонально было нельзя.

Стоило защитникам сосредоточиться на комнибудь одном, как

тут же начинали забрасывать его партнеры.

 

Вот такая тройка и появилась в армейском клубе, но тогда,

осенью 1968 года, ей еще предстояло доказать скептикам, чего

она стоит.

 

А Вениамин Александров, чье место занял Валерий, что

испытывал тогда ветеран по отношению к новобранцу.

Подполковник Александров вспоминает с улыбкой:

 

– Знаете, у нас в хоккее всегда были блестящие левые края:

Всеволод Бобров, Борис Майоров, Анатолий Фирсов, Валерий

Харламов, Александр Якушев…

 

– И вы ведь тоже играли слева?

 

– Ну, к себе слово «блестящий» применять как-то не очень

принято… Что ж, я видел, растет игрок и, кроме симпатии, ничего

к нему не испытывал. Ведь я на одиннадцать лет старше, и он

мне как младший брат. Знал, что почти все уже отыграл, особо

не печалился – замена-то получалась достойной…

 

МОСКВА, ТОРОНТО, ДАЛЕЕ ВЕЗДЕ

 

Когда мы вспоминали первые недели, проведенные Харламовым

в основном составе ЦСКА, нам казалось, что он должен был

быть на седьмом небе от счастья. Но Валерий воспринял крутой

поворот в своей хоккейной судьбе вполне спокойно. Почему?

Наверное, была всегда у него философская жилка, позволявшая

воспринимать жизненные перемены с завидным спокойствием.

 

– А что особенного? – спросил он нас, когда мы мучили его

расспросами. – Приехал в Москву, стал играть за основной

состав. – При этом он лукаво улыбнулся.

- 72 -

Он, конечно же, слегка кокетничал своим олимпийским

спокойствием и отдавал себе отчет, что кокетничает.

Свидетельством чему была эта лукавая улыбка и смешинки в

глазах.

 

Особенное, без сомнения, было. В каждом деле, в каждой

профессии есть своя вершина. Для многих советских хоккеистов

это была и есть команда Центрального спортивного клуба

армии, и если тебе действительно безразлично, где играть, то ты

не мастер, а поденщик.

 

Валерий был необыкновенно горд тем, что играет в

прославленной команде, но не считал нужным это афишировать.

К тому же пребывать на седьмом небе было опасно. В

Чебаркуле он сразу почувствовал себя асом, здесь же нужно

было завоевывать место под солнцем.

 

Для тех, кто знаком с хоккеем только по экрану телевизора или

даже по посещению Дворца спорта, хоккейная жизнь кажется

одним сплошным выступлением на ледовой эстраде под

аккомпанемент хоккейного гимна и аплодисментов. На самом

деле, как и в каждой профессии, неизмеримо большая ее часть,

скрытая от глаз болельщиков, состоит из постоянного,

каждодневного, довольно однообразного и тяжелого труда.

Подъем, основательная зарядка, завтрак, интенсивная

тренировка, обед, отдых, снова тренировка, лечебные

процедуры, если они нужны. А они о как часто бывают нужны!

Хоккей – игра жесткая, синяки и ушибы неизбежны, даже если

бы на лед выходили только джентльмены, и одно из требований

к хоккеисту – он должен уметь терпеть боль.

 

Трещат борта от ударов тел, кажется, эти несчастные не только

играть, ходить не смогут, а они подъезжают к своим скамеечкам,

врачи побрызгают прямо через форму на ушиб «заморозкой» – и

снова в бой. С такими травмами обычному гражданину дадут

бюллетень минимум на неделю, а хоккеисту говорят: «Ладно,

пропусти смену». Своя смена-минута-полторы, да еще две-три

смены других троек, в общем, спокойной жизни пяток минут.

Потом снова нужно вскакивать, переваливать через борт и

- 73 -

мчаться в гущу схватки…

 

Вечером на спортивной базе глаза слипаются, хотя так хочется

взять реванш за вчерашний проигрыш на бильярде или в

шахматы. Хочется почитать. Хочется погулять, хочется

встретиться с друзьями, близкими, сходить в театр, поднять тост

в гостях… Да мало ли что хочется молодому здоровому

человеку, к тому же весьма популярному, везде желанному.

 

А вместо этого железный распорядок, почти казарменное

положение. Только и успеваешь провести минут десять с

родными, когда автобус с эмблемой клуба подъезжает к

служебному входу на стадионе в Лужниках или ко Дворцу спорта

ЦСКА на Ленинградском проспекте.

 

В Чебаркуле он тоже, разумеется, тренировался. Но разве можно

было сравнить те тренировки с занятиями у Тарасова?

 

По-разному относятся к этому тренеру. Человек он резкий,

вспыльчивый, а эти качества, как известно, не гарантируют

всеобщую любовь окружающих. Но даже недоброжелатели его

единодушно признают, что он был мастером тренировки,

неистощимым на выдумки новатором.

 

Да, у ЦСКА особые условия для подбора игроков. Этот клуб

первым получил свой каток с искусственным льдом. Но факт и

то, что на тренировках никто не имел права отдыхать на льду. Ни

один игрок не имел ни секунды покоя. И те, кто привыкал к

гигантским тренировочным нагрузкам, чувствовал себя хозяином

положения во время матчей.

 

Что значат какие-то цепляющие тебя защитники, когда на

тренировках ты таскаешь на своей спине товарища, а он весит в

полной экипировке добрых килограммов девяносто. Что значит

усталость, когда ты привык летать на тренировках отягощенный

свинцовым поясом. Что значит темп, когда на тренировках ты не

мог остановиться ни на секунду.

 

Харламов вначале для ЦСКА был хиловат, но в клубе его

- 74 -

физически подтянули. Правда, функциональные данные

Харламова всегда, как Петрова и Михайлова, оценивались в 3,5,

а не 5 баллов, как, например, Леши Волченкова, которому от

бога дано богатырское здоровье. Харламовцы были всегда

вдоволь «накормлены» хоккеем. Ну уж такая у них конституция.

 

Валерий играл почти без травм. Лишь в 1972 году его сломали

канадцы Кларк и Эллис. И на Кубке вызова в 1979 году в Нью

Йорке он не смог из-за травмы провести все матчи.

 

Игры, повторяем, казались по сравнению с тренировками почти

воскресной прогулкой, но и тогда старший тренер ни на

мгновенье не выпускал подопечных из-под своего пресса.

Стоило перевалиться через бортик и плюхнуться на скамеечку,

чтобы перевести дух, как он был тут как тут:

 

– Михайлов, где же добивание?! – голос тренера звучал

настойчиво, он требовал, подгонял.

 

– Харламов, одного обыграл, второго, а где же передача?

 

– Петров, ты же центр, кто за тебя в обороне отрабатывать

будет?

 

– Мишаков, Моисеев, Ионов, вы же русская тройка, где же ваша

удаль молодецкая?

 

ЦСКА выигрывал очередной матч. Выигрывал с крупным счетом.

Но даже при результате 9:1 старший тренер не оставлял игроков

в покое: – Неужели не будет десяти, неужели не округлим!-

требовал он. Настойчиво, страстно, яростно, как будто от этого

десятого гола зависит судьба команды.

 

А матч подходил к концу, и силы небеспредельны, и твердо

знаешь, что сделал уже больше, чем нужно. Хочется крикнуть:

какой десятый гол? Кому он нужен? Но снова пересиливаешь

себя, сжимаешь зубы и, подгоняемый этим неугомонным

человеком, бросаешься в самую гущу сражения, ловишь долю

секунды, чтобы бросить, втолкнуть в сетку эту никому не нужную,

- 75 -

но такую важную десятую шайбу.

 

И вдруг уже после десятой шайбы раздается совершенно

спокойный голос старшего:

 

– Ну, что ж, молодые люди, будем считать матч выигранным, и

будем готовиться к следующей игре.

 

Не завтра, не послезавтра, а сейчас, когда остается еще

двенадцать минут до конца матча. Конечно, сравнять счет

соперники не рассчитывают, такое по силам лишь старику

Хоттабычу. Но огорченные крупным проигрышем, они тем более

опасны. И в этот момент тебе неожиданно разрешают

рассматривать оставшиеся двенадцать минут как тренировку.

 

Так у игроков армейского клуба воспитывалась твердая

уверенность, что любая игра подвластна им, что в любое

мгновение они будут диктовать свою волю соперникам. Конечно,

иногда игры складывались тяжело, и они проигрывали. Но все

равно в них жило чувство победителей, вбитое в них Тарасовым.

 

В первом для Харламова сезоне в большом хоккее формула

розыгрыша не походила на сегодняшнюю. В первой и во второй

лигах играло по дюжине команд. (Во второй теперь выступала и

чебаркульская «Звезда», которой Саша Гусев и Валерий

Харламов помогли подняться на ранг выше.) Первая шестерка

первой лиги, выявившаяся после двух кругов, разыгрывала

между собой медали, а остальные шесть объединялись с

двенадцатью командами второй лиги и вместе разыгрывали

места с 7 по 24-е.

Конкуренция за право попасть в первую шестерку была

яростной, и магчи проходили напряженно. А тут предстоял еще

второй Московский международный турнир, в котором должны

были выступать первая и вторая сборные страны, и в январе

лучшие из лучших отправлялись в Канаду, где должны были

играть со сборной Кленовых листьев.

 

Хоккеисты менее честолюбивые, чем Михайлов и Петров, играли

бы себе и играли и были бы счастливы, что, похоже, удается

- 76 -

закрепиться в основном составе армейского клуба. Но Борис и

Владимир никогда не умели довольствоваться тем, что есть, и

бились отчаянно, стремясь как можно быстрее подняться к

самой вершине хоккейного Олимпа страны.

 

Они по-прежнему никак не выделяли нового партнера. Игр он им

не портил, а большего они от него на первых порах не

требовали. Близость, привязанность, уважение, дружба – все это

придет позже, а пока нужно было забивать голы. В конце концов

заброшенные шайбы- это самая точная характеристика

форварда. Можно о ком-то гозорить «полезный», «работящий»,

«упорный», «быстрый» и так далее, но на каждый эпитет при

желании можно найти свое «но». Полезный, но не умеющий дать

идеальный голевой пас. Работящий, но не мастер завершать

комбинации. Упорный, но выпадающий из ансамбля. Быстрый,

но не в ладах с техникой. И лишь лицевой счет заброшенных

шайб не допускает кривотолков. Цифры вообще красноречивее

прилагательных.

 

Михайлов, Петров и Харламов отчетливо это знали и забивали,

забивали, забивали. За два круга чемпионата Михайлов

забросил 18 шайб, Петров-17, Харламов- 14. (В тот сезон еще не

учитывали голевые передачи, которыми Валерий всегда

отличался.) Вместе эта тройка забросила больше любого другого

армейского звена.

 

И старший тренер ЦСКА, всегда хорошо понимавший язык цифр,

рекомендовал тройку во вторую сборную страны, руководить

которой поручили на Московском международном турнире

Анатолию Михайловичу Кострюкову, Владимиру Кузьмичу

Егорову и Николаю Семеновичу Эпштейну, людям

многоопытным, уважаемым тренерам.

Победила первая сборная, форвард которой Борис Майоров

стал самым результативным. Последующие места заняли вторая

сборная СССР, национальные команды Финляндии и Канады.

Играющий тренер Кленовых листьев Д. Боуэнс был признан

«самым надежным защитником».

 

В матче с командой Канады, выигранном нашей второй сборной

- 77 -

– 4:3, все шайбы забросила тройка Петрова. И эта статистика не

осталась незамеченной наставниками первой сборной страны.

Когда из двух наших сборных для январского канадского турне

стали составлять одну команду, в нее включили и петровцев,

хотя метры и ворчали на Валерия, в считанные дни своей

самобытной игрой завоевавшего доброе расположение

спортивных журналистов.

 

«Хорошее впечатление, – писали после турнира в «Футболе –

хоккее» А. Чернышев и А. Тарасов,- оставили тройки А.

Мартынюк – В. Шадрин – А. Якушев, Б. Михайлов – В. Петров –

В. Харламов, В. Марков -

 

A. Мальцев – А. Мотовилов. Но почему любому из хоккеистов,

выступающих в этих звеньях, надо делать скидку на молодость?

Вряд ли В. Харламов быстро окажет достойную конкуренцию

любому из чемпионов мира, если его игре уже сейчас давать

завышенную оценку, как это делалось во время турнира

некоторыми обозревателями».

 

Из других «отмеченных» форвардов в турне за океан полетели

лишь А. Якушев, А. Мальцев и А. Мотовилов. Как объяснили, А.

Мартынюка не взяли потому, что он «всего лишь трудолюбив»,

про В. Шадрина и В. Маркова ничего не говорили. Из ударного

звена Е. Зимин -

 

B. Старшинов – Б. Майоров «выпал» Зимин, у которого после

получения золотой медали Гренобльской олимпиады 1968 года

якобы появились «премьерские замашки».

 

17 января 1969 года самолетом Аэрофлота, выполнявшим рейс

Москва – Париж, улетел в Канаду Валерий Харламов. Его

философское отношение к жизни подвергалось серьезному

испытанию, и улыбка то и дело расплывалась по его лицу. Всего

несколько месяцев назад он ворочался на твердой скамейке

поезда, шедшего в Омск, и подремывал под перестук колес, а

сейчас сидит в самолете, под которым где-то внизу проплывают

государственные границы. И скоро Париж, где они пересядут на

другой самолет, который доставит их в Монреаль.

- 78 -

Пройдет время, и в другом самолете, возвращающемся из

Канады, он будет вспоминать о своей хоккейной судьбе и

рассказывать, рассказывать всю ночь о том, что волнует его в

хоккее, в жизни. Пока вспоминать еще было нечего, и

оставалось лишь улыбаться, как улыбаются, когда все впереди,

когда ты впервые в жизни стал игроком национальной сборной и

летишь на родину хоккея.

 

В мягких креслах по соседству сидели партнеры по тройке, здесь

же расположились Борис Майоров, Вячеслав Старшинов,

Александр Рагулин, Анатолий Фирсов и другие корифеи хоккея,

за игрой которых еще пятьшесть лет назад Харламов лишь с

трепетом наблюдал у экрана телевизора. Теперь им предстояло

вместе сражаться с канадцами.

 

О Канаде и канадском хоккее Валерий знал не очень много. В

школе в девятом классе эту страну, по территории

превышающую США и входящую в первую пятерку в мире,

прошли за один или -два урока. (Во время турне налетали по

Канаде двенадцать тысяч километров!) В учебнике говорилось,

что страна большая, но с населением всего в два десятка

миллионов человек, которые говорят по-английски и по

французски, поскольку раньше это были колонии Франции и

Англии.

 

О первых турне советских хоккеистов на родину хоккея Валерию

рассказывал Вениамин Александров: ездили в основном по

небольшим городам в провинции Онтарио. Но любительские

команды там сильные. Профессиональных клубов в НХЛ было

всего шесть. Даже такому блестящему вратарю, как Сет Мартин,

там не находилось места. Канадцы были прекрасно экипированы

– -коньки, клюшки, защитная форма – высшего класса.

Производило впечатление большое количество катков с

искусственным льдом. Они имелись в каждом городке, во многих

кварталах больших городов.

 

Встречали советских хоккеистов, вспоминал Александров и

другие ветераны нашей сборной, радушно. Большая пресса,

правда, обходила вниманием матчи «студентов из России», но

- 79 -

публики на катках собиралось немало. В некоторых городках

Канады наши хоккеисты были первыми советскими людьми

вообще, и случалось, после игры подходили зрители и просили

разрешения… потрогать Николая Сологубова, Константина

Локтева или кого-то еще из игроков, словно они прилетели не из

Европы, а с Марса.

 

Советские хоккеисты, как знал Харламов, и тогда чаще

побеждали, чем проигрывали. Сейчас он не сомневался в успехе

команды, но за свою игру немного опасался: «поляны» там,

говорят, очень узкие, да и судьи дома позволяют канадцам

действовать слишком жестко, в том числе и у бортов.

 

Заметим, что канадскому турне сборной СССР в январе

феврале 1969 года предшествовала «пикировка». Хозяева

хотели заработать двести тысяч долларов к предстоящему

чемпионату мира и при этом принять гостей по весьма низкому

разряду. Наши тренеры понимали, что после шести подряд

побед на мировых первенствах интерес к матчам с участием

сборной СССР неизмеримо возрос, об этом свидетельствовал и

тот факт, что встречи должны проходить не в маленьких

городках, как раньше, а в крупнейших городах страны –

Монреале, Торонто, Ванкувере, Виннипеге, Квебек-Сити, Оттаве,

поэтому они настаивали на более справедливом распределении

доходов.

 

Пока стороны договаривались, ушло время. А тут еще, как на

грех, Париж окутался туманом, аэродром выл закрыт, и самолет

приземлился в Брюсселе. Когда наша команда попала в Париж,

самолет на Монреаль уже улетел, и надо было ждать до утра

следующего рейса.

 

Конечно, здравый смысл подсказывал, что перед серией трудных

матчей нужно лечь отдыхать, но спать в Париже они сочли

кощунством, и всей тройкой пошли погулять по ночным улицам.

Потом острота ощущений пройдет, страны и города

калейдоскопом будут мелькать в спортивной биографии

Харламова, но ту первую ночь в Париже он помнил всегда.

 

- 80 -

Из-за задержки планировавшийся матч в монреальском

«Форуме» пришлось сначала перенести с пятницы на дневное

время субботы, а затем и совсем отменить. Раздосадованный

этим владелец команды «Монреаль канадиенс» Д. Молсон взял

назад и приглашение посетить матч профессиональной

Национальной хоккейной лиги «Монреаль канадиенс» с «Чикаго

блэк хоукс», хотя к этой вечерней игре наши успевали.

 

Слова «владелец команды» звучат для советского человека

дико, но владелец пивоваренных заводов мистер Молсон

действительно владел в то время и монреальской хоккейной

командой. Точно так же, как и своими заводами. И точно так же

стремился получить прибыль из вложенного капитала. В первом

случае пиво Молсона должно было конкурировать, скажем, с

пивом «Шлитц», «Лабатт», а «Монреаль канадиенс»

естественным образом конкурирует с другими командами лиги.

 

Не у всех команд НХЛ один конкретный владелец. Некоторые

клубы принадлежат акционерным обществам. Но это тоже

капиталистические, в сущности, предприятия, стремящиеся

получить максимальную прибыль.

 

Реклама для бизнеса, как известно, важна необыкновенно, а

репутация советских хоккеистов в Канаде была уже очень

высока, отсюда и «гостеприимство» мистера Молсона, который

был не против выступить в качестве радушного хозяина, но…

 

В Монреальском аэропорту, а затем в Торонто, где теперь

предстояло провести первый матч турне, корреспонденты

атаковали руководителей советской делегации, тренеров,

игроков, требуя ответа, в сущности, на один вопрос: «Может

быть, вы опоздали потому, что больше не интересуетесь играми

с любителями, а нацелились на встречи с профессионалами?»

 

– Это не так, – отвечали гости, и согласились вместо одного

несостоявшегося матча провести три непланировавшихся

встречи в конце турне.

 

В Торонто, как ни устали после дальней дороги, пошли на

- 81 -

встречу клубов НХЛ «Торонто мэйпл лифс» – «Дейтрот рэд

уингс». «Играть с ними можно», – потихоньку сказал Харламов

Михайлову и Петрову, когда возвращались в отель. Его

партнеры, как часто случалось, заспорили на этот счет,

высказывая крайне противоположные точки зрения об уровне

игры «звезд» профессионального хоккея.

 

Стартовый матч в Торонто, собравший в «Мэйпл лифс гарденс»

– в переводе звучит очень красиво: «Сад кленового листа»- 15

574 зрителя, наши хоккеисты проигрывали 1: 2 за десять минут

до конца встречи, но вырвали победу – 4:2.

 

Следующая игра была в Ванкувере. Опять дальняя дорога на

Тихоокеанское канадское побережье. Но на этот раз канадцы

были смяты нашим напором и пропустили семь шайб, не

забросив в ответ ни одной. Харламов в этой игре забил три гола,

один из которых стал юбилейным- 1500-м – нашей сборной.

(Открыл счет пятнадцатью годами раньше Евгений Бабич,

выступая в составе впервые игравшей под названием «Сборная

СССР» команды против финнов в 1954 году.) После этого в

«Футболе – хоккее» впервые появился портрет ВаВсего наши

хоккеисты за шестнадцать дней провели девять матчей со

сборной Канады и один со сборной провинции Квебек и все

выиграли. Когда от имени нашей делегации министру

здравоохранения (который курирует и спорт) Джону Мунро

преподнесли клюшку с автографами игроков, он заметил:

 

– Мне теперь будет легко сформировать лучшую команду. Все

имена хоккеистов для нее на этой клюшке.

 

Не помогли канадцам меньшие, чем у нас, площадки и

канадские судьи. Анатолий Тарасов после напряженных матчей в

Виннипеге, городе, где патер Дэйв Бауэр и Джек Маклеод начали

создавать в начале шестидесятых годов любительскую сборную

Канады, заметил репортерам с иронией:

– Руководство сборной СССР принимает канадских арбитров в

свою команду, поскольку они помогают нашим ребятам

овладевать игрой в меньшинстве.

 

- 82 -

В Оттаве вышел на лед не совсем поправившийся после

болезни А. Фирсов и за 26 минут, пока он был на льду, забросил