+
«Разбор полетов» — это панорама перевернутой российской экономики, в которой правительственное агентство выступает в роли заказчика преступления, а московский авторитет — в роли современного Робина Гуда.
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

Юлия Латынина

 

 

 

Разбор полетов

 

Бандит – 3

- 2 -

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Разбор полетов»: 2000 г.

 

Аннотация

 

«Разбор полетов» — это панорама перевернутой российской

экономики, в которой правительственное агентство

выступает в роли заказчика преступления, а московский

авторитет — в роли современного Робина Гуда.

 

Юлия Латынина

 

Разбор полетов

 

(Бандит‑3)

 

 

(2000 г.)

 

Глава 1

 

Как и большинство «новых русских», а тем более явных

бандитов, Валерий Нестеренко любил быструю езду. Тяжелый

«паджеро» стлался на рысях по крайней левой полосе проспекта

Мира, делая не меньше ста сорока километров в час. Была уже

поздняя ночь: вдоль проспекта тянулись разноцветные гирлянды

огней, и далеко‑далеко, впереди и справа, за вратами ВДНХ,

вздымался в небо гигантский шприц Останкинской телебашни.

Летний ветер бил в лицо, запоздавшие легковушки шарахались

- 3 -

от дорогой иномарки, как плотвички от щуки. Два бронзовых

человека — Рабочий и Колхозница — глядели немигающим

суровым взглядом на капиталистическую Москву, и молот и серп

в их сплетенных руках вздымался высоко‑высоко, словно

готовый обрушиться на бандитскую иномарку. На траверзе ВДНХ

перед «паджеро» замаячили габаритные огни еще одного

запоздавшего путешественника.

Нестеренко пригляделся: это была «мазда», и явно не девяносто

восьмого года рождения. «Паджеро» свирепо взмигнул дальним

светом. «Мазда» и не подумала уступить дорогу, водитель

выжимал из почтенной старушки сто двадцать км в час.

Нестеренко слегка сбавил скорость и с досадой увидел, что

сзади его стал догонять еще один автомобиль.

Нестеренко свернул на резервную полосу и утопил педаль газа

до упора. Мощный, но тяжелый «паджеро» стал нехотя

разгоняться: был у внедорожника этот недостаток, скорость он

набирал куда медленнее, чем сухощавый «мере». Третья тачка,

не теряя времени, выскочила еще левее, натужно звеня

двигателем в обход «мазды» и внедорожника.

В следующую секунду за спущенным стеклом торопыги мелькнул

силуэт с непропорционально длинным, увенчанным глушителем

автоматом.

Выстрел был бесшумен — с громким хлопком осела словившая

пулю шина. Руль вырвало из рук бандита. Тачка встала на дыбы,

словно лошадь, которой ткнули в морду факелом. Мир

закружился волчком, машину вынесло на встречную полосу, и

сквозь покрывающееся трещинами стекло Нестеренко увидел

белые от ужаса фары несущегося наперерез трейлера.

Действуя почти автоматически, Валерий вновь поймал руль и

крутанул его до отказа вправо, одновременно срывая ручной

тормоз и вдавливая педаль газа в пол до упора. Это был

классический «полицейский разворот» — заблокированные

задние колеса должны были забрать влево и развернуть

машину, но вместо этого ничего не случилось. «Паджеро», как

волчок с горки, вальсировал навстречу трейлеру.

От опасности соображалка работает куда быстрее, и Нестеренко

понял, что случилось, за какие‑то доли секунды. «Паджеро» —

это же внедорожник. И сейчас у него были блокированы все

четыре колеса, а не только два задних.

- 4 -

Валерий сбросил ручник и воткнул вторую передачу. Машина

нехотя начала выходить из затяжного вальса, перелетела

обратно через резервную полосу и заскользила к обочине,

бочком‑бочком, словно школьник, пытающийся улепетнуть со

скучного собрания. Внедорожник легко перемахнул через

высокую бетонную кромку тротуара, боднул зазевавшуюся урну и

смачно влепился всей мордой в уголок автобусной остановки,

совершенно в эту пору безлюдной. Раздался сильный удар,

чугунный столб прогнулся, и по крыше безвинного «паджеро»

забарабанил стеклянный дождь. Валерия швырнуло о рулевую

колонку, и в груди бандита что‑то ощутимо хрупнуло.

Трейлер проскочил мимо, отчаянно скрипя колесами и загребая к

обочине.

Валерий рванул дверцу и выкатился наружу, в теплую

московскую ночь, на траву, пропитанную за день удушливым

автомобильным дымом. Позади, метрах в двадцати, уткнувшись

покалеченным носом в бетонный столб, шипела глупая

«ма‑зда», которая так не хотела уступать дорогу бандитскому

«паджеро». То ли ей попало за компанию, то ли водитель просто

не справился с управлением.

Но размышлять над судьбой водителя «мазды» у Нестеренко не

было времени. Белая «девятка», из которой велась стрельба, с

визгом развернулась и полетела обратно по ночному проспекту.

Сазан распластался на обочине, выхватив «ТТ». В открытом

окне «девятки» мелькнуло невнятное пятно лица и черный

силуэт самого знаменитого в мире автомата, чье изображение

украшает государственные гербы шести развивающихся стран.

В следующую секунду «девятка» промелькнула мимо

Нестеренко. Град пуль обрушился на заднее крыло невинной

«мазды». Нестеренко прицелился и выстрелил. Автоматчик

кувырнулся в глубь салона, «девятка» вильнула и полетела в

темноту.

И только тогда Валерий Нестеренко по кличке Сазан, глава

одной из крупных московских группировок, осознал невероятный,

но не подлежащий сомнению факт: стреляли не в него.

Стреляли во фраерка, сидевшего в «мазде».

Редкие машины, ставшие свидетелями ночного киносеанса

прямо под открытым небом столицы, разбегались кто куда, вовсе

не горя желанием связываться с бандитской разборкой.

- 5 -

Наверняка кто‑то из них уже вызвал по телефону ментовку.

Валерий бросился к покореженной «мазде». Дверцу машины

заклинило, капот оскалился в гротескной улыбке, обнажив

беззубую щель, сквозь которую можно было разглядеть потроха

двигателя и белый обод воздушного фильтра. В машине что‑то

тихо потрескивало, пробитый бак, что твой Бахчисарайский

фонтан, плакал прозрачными бензиновыми слезами.

Валерий выбил из дверцы остатки стекла и потащил наружу

мягкое, как простыня, тело с бессмысленно вытаращенными

глазами.

Кто— то рядом рвал заднюю дверцу. Валерий обернулся и

сообразил, что это водитель трейлера, едва не расплющившего

«паджеро». Единственный среди двух десятков водителей,

проехавших сцену кошмарной катастрофы, решившийся

остановиться.

Задняя дверца подалась, и ее пассажир полез наружу сам:

Валерий увидел краешек мини‑юбки и тонкую руку в дешевом

деревянном браслете.

— Беги дальше, — закричал Валерий, — сейчас как рванет!

Рвануло и вправду солидно: откуда‑то с кормы вдруг взметнулся

язык красного, как пионерский галстук, пламени, «мазда»

взбрыкнула задом и загорелась, как бенгальский огонь,

разбрасывая вокруг себя веселые новогодние искры.

Валерий с дальнобойщиком к этому времени были уже метрах в

двадцати. Девушка пришла в себя и истерически всхлипывала,

цепляясь тонкой лапкой за клетчатую рубашку водилы. Ее

спутник висел на руках Нестеренко обвисшей макарониной.

Нестеренко оглянулся на собственную тачку. Как ни странно,

«паджеро» ухайдакался не до смерти.

Внедорожник стоял весь усыпанный стеклом от автобусной

остановки, но приваренные на носу штанги отчасти защитили

двигатель от удара. Более того, левое переднее колесо,

словившее пулю, было хоть и приспущено, но не до конца.

Залитый в камеру герметик явно оказался на высоте. Правда,

откуда‑то из‑под капота вытекало темное вязкое пятно —

скорее всего, масло. Было полное впечатление, будто

испуганный автомобиль обделался по‑маленькому. Валерий

сунул руку за пазуху и рассеянно выгреб оттуда останки

раздавленного рулевой колонкой мобильника.

- 6 -

У Валерия было два выхода. Один — выложить эту парочку на

траву и уехать, не дожидаясь, пока нагрянувшая ментовка

примется выяснять, не превысил ли господин Нестеренко

пределов необходимой самообороны, паля в проезжающую

«девятку» из незарегистрированного ствола. У Валерия

Нестеренко была хроническая неприязнь к общению с людьми в

форме. Другой выход…

— В тачку, быстро! И в больницу! — скомандовал Нестеренко.

Спустя минуту покореженный, но все еще пригодный к

передвижению «паджеро» выкатился с обочины на шоссе. Левая

передняя камера прихрамывала, но воздух держала. Девушка

сидела рядом с Валерием. Парень лежал на заднем сиденье.

Валерий убрался как раз вовремя: исчезая в широкой

подворотне многоэтажки, он заметил в зеркальце заднего вида

всполохи милицейских «синеглазок». Впрочем, его торопливость

объяснялась не только нежеланием встречаться с ментами. Еще

полчаса — и никуда к черту на этой тачке не уедешь: масло все

вытечет и двигатель заклинит на первой же сотне метров.

Минут десять спустя на заднем сиденье что‑то зашевелилось, и

тонкий мальчишеский голос спросил:

— Куда мы едем?

— Очнулся? — спросил Нестеренко, — в больницу.

— Не надо в больницу, — попросил парень.

Нестеренко с визгом свернул к обочине, заглушил мотор и

обернулся.

Только теперь, при свете уличного фонаря и приборной доски, он

смог как следует рассмотреть обоих пассажиров незадачливой

«мазды». И хотя Валерий Нестеренко был «афганцем» и

человеком, привычным ко всякой мерзости и крови, он внезапно

почувствовал, как сердце его уходит куда‑то вниз, а руки сами

собой сжимаются в кулаки.

Перед ним были дети. Мальчишке было лет пятнадцать, не

больше: у него были узкие плечи, цыплячья шея и черные

большие еврейские глаза. Девочка, которую Нестеренко

впопыхах принял за шлюху, явно была его одноклассницей:

кокетливая красная мини‑юбка, притязающая на

сексапильность, была, видимо, куплена на загородной толкучке

за пятьдесят рублей, красные же босоножки стоили ненамного

дороже, а неловкий и обильный грим был теперь размазан по

- 7 -

почерневшему личику.

Шок явно не прошел: девочка кивала головой, как болванчик, и

часто дышала. Вот‑вот она опомнится и заплачет.

Нестеренко видел много трупов, и некоторые из них были его

собственного производства. Но он не помнил, чтобы ему пришло

в голову заказать двух пятнадцатилетних детей. И он абсолютно

не мог представить себе ситуации, в которой он бы захотел или

смог это сделать.

Нестеренко вышел из машины и открыл заднюю дверцу.

— Сам можешь вылезти? — спросил он парня.

— Да, — сказал тот, — только рука болит. Наверное,

сломана.Рука его висела под каким‑то нелепым углом.

Расположив мальчика на травке, Валерий разрезал рубашку

парня и осторожно коснулся локтя. Парень вскрикнул.

— Смещенный перелом, — констатировал Нестеренко.

Дальнейший осмотр выявил наличие парочки сломанных ребер

и обширные синяки.

— Твоя очередь, — сказал Валерий девочке.

— А?

— Раздевайся, — ехидно сказал Нестеренко, — буду тебя

лапать.

Девочка уткнулась носом ему в подмышку и заплакала. Быстрый

осмотр показал, что ей повезло куда больше, чем ее кавалеру.

Невосполнимые и окончательные потери понесли только

босоножки, у которых в спешке отодрался каблук, да кофточка,

разодравшаяся чуть не пополам, пока дальнобойщик вытаскивал

ее из покореженной машины. Лифчика под кофточкой не было, и

девочка теперь сиротливо сжимала ее на груди, пытаясь

прикрыть острые маленькие грудки.

— Как тебя зовут? — спросил Валерий мальчика.

— Мишка. А ее Лера.

— И почему ты не хочешь в больницу?

— Я боюсь. Вдруг они в больницу тоже придут?

— Кто — они?

Мальчик не отвечал. Зато вдруг встрепенулась девочка.

— А почему вы стреляли в эту машину? — спросила она.

— Как — стреляли? — насторожился мальчик.

— Ты не видел, а я видела, — пояснила Лера. — Они нас

сначала подстрелили, а потом развернулись и хотели нас

- 8 -

добить. Они попали в машину, а потом он, — и девочка ткнула

тонкой лапкой в Валерия, — сшиб того, который стрелял, и они

нас не добили и поехали прочь.

Девочка опустила руку, и деревянные браслеты на ней легко

звякнули. Мальчик уставился на Валерия черными большими

глазами.

— Кто вы такой? — спросил он.

— Проезжий, — сказал Валерий. — Считай, что вам крупно

повезло. Не люблю, когда на моих глазах мочат людей без моего

на то разрешения. Тебе, Миша, сколько лет?

— Пятнадцать. И три месяца.

— И давно у нас с пятнадцати права выдают? —

поинтересовался Нестеренко.

— А давно у нас в черте города на ста сорока ездят? —

возразил мальчик.

— Почему в тебя стреляли?

— Это, наверное, не в меня. Это в отца. Тачка‑то отцовская, —

пояснил мальчик.

— А кто отец?

— Генеральный директор «Рыково‑АВИА», — сказал мальчик.

— Это что — аэропорт Рыковский?

— Авиакомпания и аэропорт.

— С ума сойти. Он что, еще существует? Я думал, он давно

загнулся.

— Так, — проговорил мальчик, — летаем немножко.

— И за что на твоего папашу наехали?

— Не знаю, — сказал мальчик. Черные глаза упрямо сверкнули.

Он явно что‑то знал, но беседовать на эту тему со случайным

проезжим, которому не нравится, когда в людей стреляют без его

позволения, не намеревался.

— Не надо в больницу, — попросил мальчик, — отвезите нас

домой.

Сазан обошел искалеченный «паджеро», попинал словившее

пулю колесо. Сразу за тачкой, ровно посередине дороги,

тянулась слабая темная полоса из масляных капель. Сазан с

неожиданным беспокойством подумал, что, если найдется

какой‑нибудь крутой гаишник, он просто отследит подраненную

машину по следу, тянувшемуся за ней, как капли крови за

тяжелораненым. Н‑да. Надо было бы позвонить Мухе, но

- 9 -

мобильник приказал долго жить. Что же касается уличных

телефонов, тут Валера не питал иллюзий. В поисках живого

аппарата он спокойно мог бы исколесить полгорода, и к тому же,

говорят, они сейчас работали на каких‑то хитрых жетонах,

которых Валера никогда в жизни не видел.

— В натуре, — сказал Сазан. — Отвезу. В Рыково. В час ночи. К

черту на рога. По незнакомой дороге. Два часа езды. Ты молись,

если эта тачка еще полчасика протянет…

 

 

***

 

Спустя два часа Миша и Лера были уложены спать в гостевых

комнатах на даче Сазана в Яблочкове. Ребята, охранявшие дачу,

обладали достаточными врачебными навыками, чтобы оказать

детям первую помощь и наложить шину на сломанную руку

Миши.

Детей вымыли, вычистили и выдали обоим снотворные таблетки

в количестве двух штук на душу.

Когда суета улеглась, а часы в гостиной важно пробили три часа

ночи. Сазан набрал номер сотового телефона, оставленный ему

Мишей. Трубку, несмотря на позднее время, сняли почти

немедленно.

— Виталий Моисеевич? — сказал Нестеренко.

— Кто говорит? — с надрывом закричали в трубку.

— Неважно. Я насчет вашего ребенка. Он у меня…

Нестеренко остановился. В трубке послышался странный звук,

словно кто‑то втянул воздух сквозь зубы и потом выдохнул.

— Ты… — начала трубка.

Дальнейшие произнесенные в эфире слова не значились ни в

каком добропорядочном словаре. И если бы эти слова

произносились, скажем, не по сотовому телефону, а по

пейджеру, то операционистка наверняка отказалась бы их

принимать, так как пейджинговые компании не передают

сообщений, оскорбительных для клиента по содержанию и

матерных по форме.

Нестеренко послушал, любуясь про себя тем, как глубоко

овладел великим и могучим русским языком человек с картавым

"р" и с отчеством «Моисеевич», а когда его собеседник наконец

- 10 -

иссяк, с преувеличенной вежливостью сказал:

— Господин Ивкин, вы меня не так поняли. В вашего сына

сегодня стреляли. Беленькая «девятка», водитель и автоматчик.

На проспекте Мира. Его тачка сгорела. Я проезжал мимо. Я

вытащил его из машины. Его и девочку Леру. Он попросил не

везти его в больницу. Я привез его к себе. А за «козла» знаешь

что бывает?

Трубка убито молчала.

— Господи, — сказал Ивкин. — Извините, пожалуйста. Я…

— Вы бы лучше пятнадцатилетнему парню тачки не давали.

— Где вы живете? Я сейчас же приеду…

— Не советую. Миша спит сладким сном в мягкой постели с

обезболивающим и снотворным. А ночью я бы на вашем месте

никуда не ездил. Эти парни в «девятке» были настроены очень

серьезно. Приезжайте утром, только с охраной. У вас есть

охрана?

Господин Ивкин упавшим голосом подтвердил, что у него есть

охрана. Нестеренко дал ему свой адрес и телефон и повесил

трубку.

Когда Валерий обернулся, он увидел, что в комнате он не один: у

большого мраморного камина стояла девочка Лера. После

купания ей выдали белый махровый халат, рассчитанный на

увесистого мужика пятьдесят четвертого размера. Полы халата

волочились за ней по паркету, а тощая шейка выглядывала из

махровых валиков воротника, как улитка из раковины.

Теперь, когда ее отмыли от косметики и грязи, Валерий заметил,

что девочка дивно хороша. У нее была маленькая головка с

зачесанными назад волосами, большие серые глаза и пухлые,

по‑детски порочные губки.

Склонив голову набок, девочка рассматривала нежданного

«проезжего». Парня лет тридцати, поджарого, с хищным лицом и

ослепительно белыми зубами, с глазами цвета топленого

леденца, глазами, имевшими неприятную привычку не мигать и

смотреть на собеседника словно сквозь оптический прицел.

После ночных приключений Сазан переоделся в дорогой

тренировочный костюм, и внимательный взгляд мог углядеть на

левом запястье, чуть пониже платинового «Ролекса», шрам то ли

от пули, то ли от сведенной татуировки.

— Ты чего не спишь? — сказал Валерий, — немедленно марш в

- 11 -

постель. И не ходи по полу босыми ногами.

Девочка по‑прежнему смотрела на него, склонив головку.

— А вы бандит или бизнесмен? — вдруг спросила она.

— С чего ты взяла, что я бандит?

— Вокруг Мишкиного отца тоже все время крутятся. Они по виду

похожи, а так присмотришься, и сразу увидишь, кто есть кто.

Сазан подошел к стоявшему в углу бюро и нашарил в нем

визитную карточку.

— Устраивает? — сказал он.

В правом углу карточки значилась завитая эмблема:

"Коммерческий банк «Ангара». Чуть ниже стояло: Нестеренко

Валерий Игоревич. Член совета директоров.

— Ну и что? — сказала девочка. — Вокруг Мишкиного отца тоже

полно таких. Тоже замы и преды. А как посмотришь, так он

десять лет отсидел.

Нестеренко хотел было сказать, что он сидел не десять лет, а

два, но только махнул рукой и повторил:

— Иди спать, тезка.

 

 

***

 

Ивкин Виталий Моисеевич явился за своим отпрыском в семь

утра.

Это был мужчина лет пятидесяти, с двойным подбородком и

большими залысинами на крупной, что твоя тыква, голове. Сазан

с удивлением отметил, что костюм сидел на нем мешком и

пошит был не у Грекова и не у Версаче. А крупногабаритный

мобильник, торчавший из кармашка, был явно предпочтен более

удобным моделям за дешевизну.

Отец Миши был, видимо, жутко смущен своим вчерашним

монологом по телефону. Он извинялся минут пять, пока

невыспавшийся Нестеренко, остро страдавший от отсутствия

привычной утренней тренировки, не оборвал его.

— Давай лучше к делу, — сказал он, — кто тебя заказал?

Директор чистосердечно развел руками.

— Не знаю, — сказал он, — это недоразумение. Брови

Нестеренко взлетели вверх.

— Я что, похож на мента? — жестко оскалился он.

- 12 -

— Нет, Валерий Игоревич. Вы не похожи на мента. Эта дача, —

и директор обвел широким жестом и изысканно отделанную

гостиную, и мраморный камин, и широкие окна, сквозь которые

виднелись скучающие у ворот охранники в камуфляже, — я бы

сказал, что вы похожи очень даже наоборот.

— Тогда зачем гнилой базар? «Недоразумение»!

— Но… в конце концов… это не может быть серьезно! Миша…

он почти здоров, они же не стреляли по нему!

— Твоего сына чуть не убили, — сказал ровным голосом Сазан,

— он остался жив потому, что наши тачки шли гуськом. И когда

эти парни развернулись, чтобы выдать «мазде» добавку, то я

принялся по ним стрелять. Понимаешь, у меня рефлекс: если

рядом стреляют, значит, стреляют в меня. А если стреляют в

меня, то я стреляю в ответ. Такие вот привычки с Афгана. И если

бы меня не случилось поблизости, твой сын лежал бы сейчас в

морге с повышенным содержанием свинца в различных тканях

тела. И девочка лежала бы рядом. Ясно? Не хочешь говорить —

ради бога. Я своих услуг не навязываю. Я, знаешь ли, не халдей

в кабаке.

Нестеренко поднялся.

— Пойдем кофе попьем, пока дети не встали, — сказал он.

Директор поплелся за ним на веранду, где на крытом белой

скатертью столе дымились две чашки с капуччино и стояла

целая горка фруктов и плюшек. Пили кофе молча: директор от

волнения сожрал добрую стопку плюшек, а Нестеренко скормил

плюшку забредшему на террасу павлину.

Директор проводил павлина изумленными глазами.

— Ты вчера вечером из дому выезжал? — спросил Сазан.

— А? Да.

— Куда?

— В Москву. Один друг просил приехать.

— И как друга звать?

— Это неважно. Старый друг, пилот‑международник, бывший.

Теперь начальник управления в СТК.

— Где‑где?

— В Службе транспортного контроля. Есть у нас такое…

правительственное агентство.

Показалось это Нестеренко или нет — но слова

«правительственное агентство» были произнесены весьма

- 13 -

странным тоном. Тоном, подобавшим скорее

анархо‑синдикалисту или какому‑нибудь горячему ненавистнику

продажного правительства, чем уважаемому генеральному

директору авиапредприятия, даже пускай и ходящему в

несколько потрепанном пиджаке.

— И на чем ты поехал?

— А…Э… Я хотел на «мазде» поехать, а тут гляжу — «мазды»

нет. Я чуть не подумал, что ее угнали, а потом смотрю, что в

Мишкиной комнате пусто. Вызвал водителя и поехал.

— Понятно. И друг твой не был удивлен, что ты приехал?

— Нет.

— И о чем вы таком серьезном говорили, что надо было в

Москву переться заполночь?

— Ни о чем особенном. Об акционерном, собрании.

— Каком акционерном собрании?

— Нашем, каком же еще. «Рыково‑АВИА». Будет послезавтра.

Сазан задумался.

— Я в этих вещах рублю слабо, — сказал он, — но, по‑моему,

акционерные собрания бывают весной. Поздно в июле для

акционерного собрания.

— Это внеочередное.

— И кто его созывает?

— СТК.

— А что они, акционеры?

— Да, у них контрольный пакет. В смысле контрольный пакет у

государства, а управляет этим пакетом СТК.

— И чего они хотят?

— Снять меня.

— За что?

— За то, что аэропорт в глубокой заднице.

— А что, у нас кого‑то снимают за то, что что‑то в глубокой

заднице? — выгнул брови Сазан. И добавил:

— Я бы тогда с президента начал.

— Меня снимают.

— И кого хотят поставить?

— Не знаю. Есть у них вроде один — Кагасов, что ли. Если бы

Сазан досконально знал законодательство об акционерных

обществах, он мог бы с уверенностью сказать, что директор

лжет. Потому что по закону кандидатура, предложенная

- 14 -

акционерами на пост генерального директора, должна быть

внесена в списки для голосования как минимум за сорок пять

дней до созыва собрания, и стало быть, «не знать», кого прочат

в его преемники, Ивкин не мог. Сазан акционерного

законодательства не изучал, но, что Ивкин врет, понял и без

того.

— И чем этот Кагасов занимается?

— Тоже аэропорт возглавляет. Где‑то на юге.

— А поточнее?

— Ну Еремеевкой он заведует. В Краснодарском крае.

— И что, аэропорт Еремеевка под бдительным надзором

господина Кагасова процвел и поразил чиновников СТК своей

высокой доходностью и безупречным качеством обслуживания

пассажиров?

— Дерьмо, а не аэропорт, — искренне сказал Ивкин. — Внутри

Союза три самолета в неделю, и те грузовые. Правда, чартером

летают в Турцию, в Грецию. Мешочников возят. Налоги за три

года не плачены. Убытки за прошлый год пять миллиардов. У нас

хоть налоги заплачены, а то бы нас обанкротили.

— И почему СТК так хочет посадить человека из аэропорта,

который не платит налоги, в аэропорт, который налоги платит?

— Не знаю. Говорят, он в СТК кому‑то родственник.

— Возможно, — сказал Сазан, — но как‑то у тебя концы с

концами не сходятся. Ну, родственник. Ну, кому‑то ты перешел

улицу. Но, как ты совершенно справедливо отметил, эта твоя

СТК — правительственная служба. Причем, извини, самая

какая‑то захудалая: в жизни не слышал, что такая есть… Сидит,

небось, на десяти столах в трех комнатах, а остальные двадцать

сдает в наем. И вдобавок она тебя послезавтра законно снимет.

Не она же тебя заказывала?

— Я и не думаю, что она.

— Тогда почему твой старый друг позвал тебя ночью в Москву и

почему «мазду», в которой ты должен был ехать, расстреляли из

автомата?

— Не знаю. У компании есть долги. И я в долг тоже давал.

Довольно много. Раньше, когда дела у нас были лучше.

— Понятно. А теперь, когда дела компании плохи, а тебя вот‑вот

вышвырнут из кресла, ты попросил долги вернуть?

— Допустим.

- 15 -

— А твоего старого друга среди твоих должников случайно нет?.

По тому, как сморгнул директор. Сазан внезапно понял, что его

вопрос попал точно в цель.

— Ты один к другу ездил?

— Нет. С замом. С Алексеем Глузой.

— А почему это к другу — да с Глузой?

— Потому что он у меня правая рука. Не хотел я один на один

встречаться с человеком из СТК.

— То есть когда твой друг тебе позвонил, ты перезвонил Глузе и

сказал: «Поехали».

— Да.

— А твоя правая рука не могла тебя заказать?

— Зачем? Уйду я — его вышибут в полминуты. Сазан взглянул

на часы: стрелки уже подбирались к восьми, солнечное пятно,

лежавшее в начале беседы на самом краю скатерти, незаметно

перебралось поближе к середине.

— Ладно, — сказал Сазан, — пошли деток будить. У тебя

«крыша» кто?

Застигнутый внезапным вопросом директор замялся. Потом

пробормотал:

— Шило. Они у нас ТЗК держат.

— Че‑го?

— ТЗК. Топливозаправочный комплекс. Сазан прикинул расклад.

Шило был довольно известным подмосковным авторитетом, был

причастен к водке и к бензину, и каким образом его ребята

попали на топливозаправочный комплекс, было совершенно

понятно. Сазан не помнил, чем там точно заправляются

самолеты — не то керосином, не то каким‑то особым бензином,

но в любом случае каким‑то розничным углеводородом. А

розничный углеводород на северо‑востоке Москвы — это Шило.

— Ладно, — сказал Нестеренко, — передай Шиле привет от

Сазана и скажи, чтоб он тебя берег пуще зеницы ока. А то он вон

с тобой прислал каких‑то… одноразовых, — и Сазан с явным

презрением кивнул в глубь дачи, туда, где сквозь листву

виднелось несколько фигур: ребята Сазана беседовали с

охранником и шофером Ивкина.

Было уже десять часов утра, когда Сазан, покончив с утренней

разминкой, вышел из душа и, потирая руки, уселся за достархан

на веранде.

- 16 -

— Посмотрим, что Бог послал! — радостно проговорил он.

Бог послал бандиту на завтрак яичницу, здоровую, что твой

тележный обод, и густо усыпанную ветчиной и зеленью, большой

кувшин холодного молока и целую кучу корейской строганной

моркови, до которой Сазан был большой охотник. Сазан

завтракал не один — напротив него сидел молодой, плотный

парень, правая рука Нестеренко, по кличке Муха. Погоняло свое

Муха заработал не из‑за фамилии (звали его по паспорту

Алексей Муханов), а из‑за давней истории: года три назад

молодой и безусый еще Лешка Клещ, воображая себя парнем

крутизны необыкновенной, наехал на одного бизнесмена,

отказывавшегося возвращать деньги обратившейся к Лешке

структуре. Бизнесмен оказался борзой, Лешку с двумя качками

велел спустить с лестницы, и на следующий день Лешка,

недолго думая, подъехал на «девятке» к офису бизнесмена и

шмальнул по окнам из «мухи». По мысли Лешки, от бизнесмена

и его конторы должны были остаться мелкие тряпочки, но так

сложилась судьба, что два фраерка, продававшие Лешке и

гранатомет, и гранаты, кинули его по‑черному, и вместо

собственно гранат впарили металлические болванки,

употребляющиеся на учениях.

В результате вместо кромешного смертоубийства болванки

разнесли стекло и попортили факс.

Самое смешное, что бизнесмен жутко струхнул и деньги

выплатил: он‑то понял так, что болванки предназначались ему

как урок, да и Лешка быстро провернулся мозгой и через пять

минут позвонил фраерку из автомата с грозным

предупреждением: «В следующий раз шмальнем настоящими!»

Словом, все закончилось хэппи‑эндом, но Сазан прослышал об

огрехе своего звеньевого и разъяснял ему долго и внятно, что

замочить лоха — дело нехитрое, но что на мочилово бабки

только тратятся, а его, Лешки, задача — бабки приумножать.

Лешка эту мораль накрепко усвоил и с тех пор людей по

пустякам не гасил, а вот прежняя его кличка сдохла сама собой,

и накрепко прилепилась новая, напоминавшая об истории с

гранатометом.

— Там ребята не выяснили, — спросил Сазан, — к кому этот

фраерок вчера ночью ездил?

— Некто Петр Алексеич.

- 17 -

— Ладно. Есть такая контора — Служба транспортного контроля.

Пробей, кто из ее шишек по профессии пилот‑международник, а

по имени‑отчеству Петр Алексеич. И пристрой за ним хвост,

только в темпе.

— Валер, — опасливо спросил Муха, — а мы на чужую делянку

не лезем?

Сазан выпятил нижнюю губу. Лицо его на мгновение утратило

всякую привлекательность и приобрело странный вид: больше

всего оно в этот миг напоминало оскаленную маску демона,

вроде тех, которыми расписаны стены храмов в Амритсаре.

Потом лицо Сазана расплылось в улыбке.

— Тачку к механикам отвезли? — спросил Сазан.

— Да.

— Что они говорят?

— Двадцать штук, говорят, не меньше. Крылья битые, перед

битый, там еще двигатель надо перебирать — чего‑то там

треснуло, и все масло вылилось, они вообще удивляются, как

его по дороге не заклинило. По мне так лучше ее на запчасти

продать, все равно порченая. На такой тачке ездить — все равно

что на шлюхе жениться.

Нестеренко улыбнулся.

— Вот видишь, — сказал он, — двадцать штук. А ты меня еще

спрашиваешь, зачем мне Петр Алексеевич. Надо же знать, кому

выставлять счет за ремонт.

 

Глава 2

 

Тезка великого царя‑преобразователя Петр Алексеевич

Воронков, заместитель начальника управления коммерческих

перевозок Службы транспортного контроля, прибыл на работу в

девять ноль‑ноль, как то было заведено у Воронкова вот уже

третий год. Утро протекло в хлопотах и заботах, и хотя Петр

Алексеевич сочинять бумаги любил и особую страсть испытывал

к сложноподчиненным предложениям, все же он не мог не

поразмышлять о неисчислимых бумагах, ненужных звонках и о

времени, спущенном в унитаз. Особенно раздражил Воронкова

один звонок: в час пятнадцать ему позвонил какой‑то мужской

разбитной голос и стал добиваться Петра Михайловича.

— Петра Алексеевича, может быть? — спросил Воронков.

- 18 -

— Я куда звоню? — непонятно поинтересовался голос.

— Вы попали в Службу транспортного контроля, в кабинет

Воронкова, — раздраженно проговорил Петр Алексеевич, —

здесь нет никакого Петра Михайловича, и я прошу вас этот

телефон больше никогда не набирать. Это правительственный

телефон.

На другом конце трубки наступило замешательство, собеседник

вздохнул и заткнулся. Петр Алексеевич был доволен. По

небрежному тону голоса и некоторым деталям (например,

собеседник не поздоровался, а сразу закричал в трубку:

«Михай‑лыч!») Воронков умозаключил, что имеет дело с особью

из простонародья, с похмелья перепутавшей телефон. Воронков

надеялся, что упоминанием слов «правительство», «служба» и

«кабинет» особь была приведена В состояние надлежащего

почтения к крупному чиновнику, ненароком ею обеспокоенному.

Петр Алексеевич придавал большое значение своим маленьким

полномочиям.

В три часа пополудни белая «ауди» Сазана остановилась у

небольшого особнячка на Сретенке, занятого Службой

транспортного контроля.

Особнячок был недавно отремонтирован и покрашен нежной

салатной краской, резко контрастировавшей с черным гранитным

цоколем. На двери, украшенной эмблемой СТК, красовалось еще

по крайней мере пятнадцать строгих черных табличек с

названиями фирм. Сазан хмыкнул: его давешняя фраза насчет

«комиссии по пчеловодству» попала в точку: СТК сдавала в

аренду большую половину помещений, и редкий начальник мог

претендовать в ней на отдельный кабинет. Даже Петр

Алексеевич Воронков — даром что заместитель отдела — делил

свою крошечную комнатку с еще одним сотрудником, неделю как

обретавшимся в отпуске.

Дремлющая вахтерша немедленно оживилась при виде шикарно

одетого посетителя и грудью заградила ему проход.

— Молодой человек! Вы куда?!

Глазки вахтерши буравили молодого человека, пытаясь признать

в нем международного террориста, беглеца от правосудия или

иную, столь же нетерпимую в приличном заведении личность.

— К Кистеневу, — устало сказал Сазан. Отыскав фамилию

Нестеренко среди кучки заявок, вахтерша присмирела, как

- 19 -

соседская овчарка, которой кинули кусок мяса, и отодвинулась от

прохода.

Сазан поднялся по старой выщербленной лестнице и углубился

в коридор, унылый и длинный, как заброшенная узкоколейка, с

пеналами дверей через каждые три метра. Черные таблички на

дверях напоминали надгробные надписи. Где‑то здесь,

наверное, прозябал неведомый Кистенев, через которого ребята

какими‑то своими путями заказали Сазану пропуск.

Навстречу Сазану проплыла девица в мини‑юбке, свернула

налево и пропала в двери в конце коридора. Сазан невольно

глянул ей вслед: он успел заметить вальяжного охранника,

подвесной потолок и европейскую отделку стен. Потом дверь

закрылась и уставилась на Сазана переговорным устройством с

вмонтированной в него камерой и табличкой: «Петра‑Авиа».

Фирмы, снимавшие у СТК площадь, явно жили неплохо. И

вполне возможно, что близость их к авиационному начальству и

была причиной их процветания.

Сазан решительно отвернулся от двери с глазком, поплутал

немного в коридорах и наконец вошел в дверь с табличкой:

«Воронков П. А.».

Петр Алексеевич Воронков оторвался от бумаг и обозрел

очередного посетителя. Это был молодой человек лет тридцати,

с твердым подбородком и внимательными цепкими глазами. По

случаю летней жары он был облачен в белые брюки и рубашку с

короткими рукавами, и Петру Алексеевичу разом бросилась в

глаза и безупречная линия отглаженных брюк, и накачанные

мышцы посетителя, и «Ролекс» на крепком запястье. «Не

провинциал и не командировочный», — отметил Воронков.

Посетитель меж тем сделал нечто странное: перед тем, как

войти, он вытащил ключ, торчавший у Воронкова с внешней

стороны двери, вставил его изнутри и два раза провернул. Засим

взял стул для посетителей, перевернул его спинкой к Воронкову

и уселся на него, как на лошадь.

— Я по поводу твоей вчерашней беседы с Ивкиным, — сказал

посетитель.

— Что?

— Я спрашиваю: почему тебе в полночь взбрело поговорить с

Ивкиным?

— Кто вы такой? Что вам нужно? Как вы смеете мне тыкать?

- 20 -

Здесь правительственное учреждение…

— Через полчаса после того, как ты позвонил Ивкину и попросил

его приехать, тачку Ивкина расстреляли неподалеку от Сущевки.

Воронков посерел.

— Господи! Он…

— Он жив и здоров. В «мазде» был его сын, который взял

машину покататься за пять минут до вашего звонка. И подружка

сына. Одноклассница.

Воронков закрыл глаза и не шевелился.

— Какой ужас, — сказал он тихо. — Какой ужас…

Либо этот пожилой, невзрачный чиновник, некогда получивший, в

силу безупречного классового происхождения и партийной

активности, заветное для советских пилотов право летать за

рубеж, был превосходным актером, либо он действительно был

потрясен.

— Понимаю, — пробормотал он, — вы из милиции…

— У нас что, только милиция занимается заказными

убийствами? — с непонятной чиновнику иронией спросил Сазан.

— Ах да, конечно. Вы из ФСБ. Вы, стало быть, полагаете, что

наша служба как‑то заинтересована…

— Почему ваша служба должна быть заинтересована в убийстве

Ивкина? — немедленно спросил Сазан.

— Но это абсурд. Мы — правительственное учреждение. Мы и

так его снимем. Это неизбежно, он напрасно упирается…

Поверьте, этот вопрос не от меня зависит, Виталий Моисеевич

хороший директор и прекрасный человек, но если уж решено,

что Кагасов лучше… Я что?

— Так почему ты решил поговорить с ним поздно ночью?

— Но поймите! Это был просто дружеский разговор! У Вити были

испорчены отношения с СТК, с Сергеем Станиславовичем, с

Васючицем, со всеми… Я единственный, кто мог неформально

поговорить с ним. Попросить его не делать глупостей…

— А он?

— Он был вне себя. Угрожал мне какими‑то бандитами, кричал,

что сорвет собрание…

— Долг требовал обратно…

— А?

— Ведь ты ему должен? Так? Петр Алексеевич опустил глаза.

— Да…

- 21 -

— Сколько?

— Когда началась вся эта перестройка, мы попытались создать

чартерную авиакомпанию. У Вити тогда было много денег, я взял

пятьдесят тысяч. Долларов, разумеется. У нас ничего не вышло,

предприятие прогорело, а тут как раз организовали Службу… Я

пошел в нее — заместителем начальника управления.

— А долг?

— Витя не просил его вернуть. Его устраивало, что в Службе

есть человек, который ему должен. Да и откуда я бы сейчас взял

такие деньги?

Сазан внимательно посмотрел на своего собеседника. На белой

его рубашке, тщательно отглаженной, но явно не новой, под

мышками проступали несмываемые желтоватые пятна пота,

пальцы, поросшие редкими волосками, слегка дрожали, и вся

физиономия бывшего пилота была отмечена той каиновой

печатью униженности и оскорбленности, которая так часто

отмечает лица бедных чиновников российских федеральных

учреждений. Если этот человек и брал взятки, а это наверняка,

то пятьсот долларов были его потолок. Большего его подпись не

стоила.

— А когда он рассорился с вашей Службой, то потребовал

деньги обратно?

— Не совсем так. Но он сказал, что если его выгонят из

директоров, то мне придется отдать деньги. Что это в моих

интересах, чтобы он оставался в аэропорту…

— И тогда ты решил, что нанять киллера за пять штук — это

дешевле, чем отдать пятьдесят штук долгу?

Лицо Воронкова стало белым, как гриб шампиньон.

— Что?

— Что слышал. Ты ему позвонил — но ты никак не рассчитывал,

что он доедет до твоего дома.

— Но это абсурд! Мой телефон мог прослушиваться. Его

телефон мог прослушиваться.

— Да. Мог, — сказал Сазан. — Но если бы убийцы действовали

на основании подслушанного телефонного разговора, то они бы

действовали после того, как разговор был подслушан. А мальчик

уехал из дома до твоего звонка. Пять штук на киллера у тебя

было. Пятидесяти штук для должника у тебя не было.

А проблема заключается в том, что за пять штук в Москве можно

- 22 -

нанять только абсолютное дерьмо, которое ты и нанял. И

дерьмо провалило работу, поскольку, во‑первых, обозналось в

темноте, а во‑вторых, эти отморозки подстрелили еще одну

тачку. Мою.

Так что с тебя двадцать штук на ремонт и двадцать штук пеней и

штрафов. Въехал? Через два дня позвонишь вот на эту трубку и

узнаешь, куда принести деньги. Не позвонишь — я тебе

наглядно объясню, какого класса должен быть киллер.

Диспозиция ясная?

Воронков хватал ртом воздух.

— Я не… Не я… Сазан поднялся.

— Извини, парень, — сказал он, — но у меня такой принцип.

Если мою тачку разбил не я, то за ремонт платит тот, кто ее

разбил. Если это не ты, то можешь найти того, кто это сделал. Я

тебя с удовольствием выслушаю. Два дня у тебя есть. И советую

тебе потратить эти два дня не на поиски новых киллеров.

Пуленепробиваемых людей нет, но заказ на меня стоит гораздо

дороже, чем сорок штук.

 

 

***

 

На следующий день, встав пораньше. Сазан подумал было: а не

явиться ли ему в Рыкове на акционерное собрание. По зрелом

размышлении он эту мысль оставил.

Рыкове был едва ли не самый далекий из московских

аэропортов и уж точно самый неудобный. До начала перестройки

это был вообще не гражданский аэропорт, а военный. В 1991

году, ссылаясь на всеобщую конверсию и демократизацию,

местное военное начальство как‑то убедило власти выгородить

в Рыкове полосы для коммерческих перевозок. Кое‑как

построили пассажирский терминал, переделав его чуть не из

склада, и потому Рыково занималось большей частью

среднемагистральными грузовыми перевозками. Рыково был

первый аэропорт, который стал принимать частные самолеты,

превратив, с помощью евроремонта, бывшую казарму в

роскошный VIP‑домик. Но уже через год частные птички стали

гнездиться в куда более престижных Шереметьеве и Внукове, и

Рыково засохло, скукожилось и ныне пребывало в коматозном

- 23 -

состоянии необъявленного банкротства. Дорога к Рыкову была

скверная, ехать было — не меньше часа (Сазан, разумеется,

никогда в Рыкове‑грузовом не был, но при взгляде на карту

выходило так), и Сазану расхотелось гробить еще один

«паджеро» на гнусной полуасфальтированной трассе, большая

часть которой вдобавок пролегала через изобилующий

светофорами город‑спутник.

К тому же Шило, державший этот, как его —

топливозаправочный, комплекс в аэропорту, мог не правильно

истолковать действия своего коллеги. И принять безобидное

желание посетить любительский спектакль, именуемый

акционерным собранием, за намерение увести у Шила

сочащегося бабками клиента. Сазан старался не давать поводов

для не правильного истолкования своих намерений.

А через час, когда Сазан сидел за завтраком на увитой плющом

террасе, к нему неслышно подошел Муха.

— Ну что там? — недовольно обернулся бандит. Муха смотрел

себе в ладонь, и выражение лица у Мухи было немного

озадаченное, словно на ладони лежала божья коровка в

полосочку или какая иная природная несообразность.

— Пули из твоей тачки выковыряли, — сказал Муха. —

Полуоболочечные.

И выложил на стол прозрачный пакетик. Сазан задумчиво

уставился на его содержимое.

Пули и в самом деле были полуоболочечные. Шесть долларов за

штучку.

— Интересное кино, — растерянно сказал Сазан. В отличие от

большинства непрофессионалов, свято уверенных в том, что

основная задача войны — это положить как можно больше

солдат противника, Сазан хорошо знал, что на войне ранение

солдат противника всегда лучше смерти. Убитого зарывают в

землю, и на этом все хлопоты кончаются. Раненого надо

охранять, кормить, везти в госпиталь, тратиться на лекарства и

лечение. Раненые задерживают продвижение вражеских войск и

истощают вражеский бюджет. Поэтому стандартные пули,

которыми стреляет автомат Калашникова и любая другая

машинка для убийства, имеют твердую оболочку. При

беспорядочном огне такая пуля ранит со вдвое большей

вероятностью, нежели убивает.

- 24 -

Другое дело — террористы и киллеры. Им нужен не раненый

противник, а противник убитый. Поэтому профессиональные

убийцы предпочитают полуоболочечные пули с мягкой цинковой

оберткой, которая разрывается от контакта с телом и может

сделать смертельной любую рану. В сущности, степень

профессионализма покушения почти всегда определяется

именно этим фактом: стрелял ли убийца стандартными

армейскими маслинами или купил на рынке полуоболочечные

пули по шесть долларов за штучку.

— Интересное кино, — растерянно повторил он, — стреляли

они, словно анаши обкурившись, а маслины у них

высококачественные…

Сазан не подозревал, насколько он в этот момент был близок к

истине

— А они точно плохо стреляли? — с сомнением спросил Муха.

— Да хуже свиньи! Целились в «мазду», а попали в «паджеро»!

У них что, заказ на все японские тачки?

— Но ведь они бы загасили парнишку, если б не ты.

— Начнем с того, что профессионал бы увидел, что это не тот

клиент, которого заказали. А так у них словно мозги от страха

перегорели… Что там этот фраер — Воронков?

— Никак. Дома жену пользует.

За час до посещения Сазана, пока Воронков ходил обедать,

неизвестные лица, навестившие кабинет зам, начальника

отдела, подселили ему в телефон «клопа». По расчетам Сазана,

первое, что Воронков должен был сделать после его ухода, —

это броситься звонить посреднику или самому киллеру (по

глупости исполнения нельзя было исключить, что никакого

профессионального посредника между Воронковым и киллером

не было, а был, как это порой случается в безумной нашей

эпохе, обыкновенный найм за гроши). Это — если Воронков

виновен. Если же он ни при чем, то, скорее всего, он бросится

звонить человеку, который подал ему идею позвать Ивкина

домой.

Но Воронков не сделал ни того, ни другого. На беду Сазана,

сразу после жуткой дневной встречи Воронкова вызвали к

начальству — он ушел и не появлялся в кабинете два часа.

Один из людей Нестеренко, болтавшийся по коридорам якобы в

поисках работника, ушедшего из Службы неделю назад,

- 25 -

ненавязчиво следил за перемещениями Воронкова. Тот ходил по

кабинетам, как заводной и с потерянным выражением лица.

— Наверное, он позвонил из другого кабинета, — предположил

Муха.

— Ага. Извинился, снял при сослуживце трубку и: «Извини,

Гоша, срочный базар есть. Я тут одного фраерка заказывал, а ты

вместо него его сына чуть не замочил. Подгребай в „Соловей“ к

шести». Так, что ли?

Муха поскреб в затылке.

— Чует мое сердце. Муха, — сказал Сазан, — что Воронков

все‑таки к кому‑то побежал, и этот кто‑то был тот, кто

присоветовал ему позвать домой нашего авиадиректора. И

сидел этот кто‑то в том же здании, что Воронков, и может, даже

на том же этаже…

Поднялся и закончил:

— Непонятная эта история. Муха. Нету у Воронкова бабок на

полуоболочечные маслины. А те, у кого есть такие бабки, не

будут нанимать первокурсников для стрельбы…

 

 

***

 

А поздно вечером, когда Валерий Нестеренко заехал в любимое

казино «Соловей», кто‑то тронул его за плечо. Нестеренко

обернулся и узнал Александра Шилова по кличке Шило. Валерий

давно не видал авторитета и даже испугался, как тот изменился:

глаза Шила были налиты кровью, зрачки сузились до размеров

охотничьей дроби, и отечное лицо поросло двухдневной

щетиной. За спиной Шила маячили два дуболома.

— Привет, Валерка, — сказал Шило с упорной

сосредоточенностью человека, который совсем не трезв, но

пытается изо всех сил выглядеть трезвым. — Там Миша Ивкин

очень тобой интересовался. Большое ты на него впечатление

произвел. Ты учти…

— Я что? — мирно сказал Нестеренко. — Качу себе мимо

эмблемы «Мосфильма», вдруг свист, грохот, «мазда» передо

мной улетает в кювет, задрав хвост, аки пикирующий

бомбардировщик, мне тоже попало… Ну не люблю я, когда

кто‑то себя с охотником перепутал, а мою тачку — с перепелкой.

- 26 -

Нервный я… Ты бы на моем месте иначе поступил? Налитые

кровью глаза Шила страшно блеснули.

— Там Ивкин чего‑то хвостом крутит, — прохрипел он, — ты ему

услуги свои предлагал?

— Я нефтью не занимаюсь, — ответил Сазан. — И заниматься

не хочу.

— Нефть, она как Шарон Стоун, — сказал, ухмыляясь, Шило, —

ее все хотят, да не все получат.

— Фильтруй базар. Шило!

Авторитет пробормотал что‑то сквозь зубы.

Сазану эта встреча нравилась все меньше и меньше: авторитет

был явно под кайфом, адекватно реальности не воспринимал и

вдобавок демонстрировал все причитающиеся симптомы

близкого нервного срыва.

— Имей в виду, — сказал Сазан, — пули были полуоболочечные.

— А стреляли хреново?

— Стреляли хреново. Концы с концами не сходятся.

— В этом деле вообще концы с концами не сходятся, — хрипло

сказал Шило.

Он повернулся и пошел к игральным столам. Два дуболома в

малиновых пиджаках послушно следовали за ним, как два

танкера на буксире у щуплой баржи.

 

 

***

 

Два дня Нестеренко не было в Москве. Месяц назад одна из

подотчетных ему фирм потеряла полмиллиона баксов: продала

товар, а в оплату получила векселя…ского металлургического

завода. А когда люди из фирмы поехали на завод отоваривать

векселя сталью, то им сказали, что векселя фальшивые и что

они уже не первые на этого мошенника попались.

В ментовке к проблемам подвластной Сазану фирмы отнеслись

крайне прохладно и первым делом позвали смежников из

налоговой — проверить, правильно ли оформлены акты

покупки‑продажи, так что уже спустя час после начала

расследования в фирме не знали, куда деться, и еле

отвертелись, заплатив ментам и налоговикам пусть не столько

же, сколько мошеннику, но все равно чувствительную сумму.

- 27 -

После этого фирма пошла с покаянным плачем к своей

«крыше».

Сазан и московское представительство завода, недолго думая,

хлопнули в газете объявление о том, что меняют сахар и нефть

на векселя…ского металлургического завода, и мошенник, у

которого еще оставалось поддельных векселей миллионов на

двадцать, вскоре заглотил наживку вместе с крючком и леской.

Спустя два дня директор фирмы опознал мошенника в человеке,

пришедшем в контору Сазана с горячим желанием меняться

товарами. Тот тоже что‑то сообразил и кинулся наутек. Поймали

его аж в Хабаровске; там же, в Хабаровске, арендовали у

знакомых подвальчик и держали парня в подвальчике до тех пор,

пока тот не выплюнул все бабки, которые заглотил, и столько же,

украденного у других, сверху — бандитам за труды.

Сазан выбранил подопечную фирму за то, что она обращалась в

ментовку, вернул ей причитающуюся долю бабок и вылетел в

Москву.

Воротившись, Нестеренко набрал домашний номер Ивкина.

Трубка ответила ломким мальчишеским голосом.

— Привет, Миш, ты? — спросил Сазан. — Это Нестеренко, если

помнишь такого. Как здоровье?

— Ничего, — сказал Миша, — рука в люльке, а все остальное

нормально. Помните, вы сказали, что у меня ребра сломаны? А

оно не сломанное, только треснутое. Жалко, что сейчас лето.

— Что? — не понял Сазан.

— Вот было бы здорово, если бы я навернулся в сентябре, —

объяснил Миша, — в школу не надо было ходить. А так каникулы

пропадают.

— Да, — согласился после некоторой паузы Нестеренко, — это

было бы лучше, если бы в школу ходить было не надо. Позови

отца.

— Его нету.

— А. Ну ладно. Как прошло собрание?"

— Оно не состоялось.

— Как не состоялось? — изумился Валерий.

— Доверенность, с которой пришла СТК, была

недействительной, — сообщил Миша. — Правда, Валерий

Игоревич, я в этих делах не разбираюсь. Я только знаю, что

собрание отменено и отец по‑прежнему директор.

- 28 -

— Ну бывай, — сказал Сазан.

— Валерий Игоревич!

— Что?

Трубка помолчала.

— Нет, это я так… — проговорил мальчик, — можно я вам потом

перезвоню, Валерий Игоревич?

— Перезванивай.

Не вешая трубку, Валерий тут же набрал другой номер,

поговорил минут пятнадцать и вышел из дома.

Спустя час его машина остановилась у небольшого уютного

особнячка в центре Москвы. У двери особнячка золотом по

черному теснилась витиеватая надпись: «Межинвестбанк». С

председателем правления банка, Александром Шакуровым,

Валерия связывала школьная дружба, в ходе перестройки

плавно перешедшая в иные, несколько менее приятные для

Шакурова отношения.

Председатель правления — веселый и стремительно полнеющий

от оседлой жизни молодой человек — поднялся навстречу

дорогому гостю. Коньяк был отвергнут, а чай, принесенный

кокетливой секретаршей, распит с великим удовольствием.

Шакуров минут двадцать толковал с гостем, дивясь про себя, что

тому надо каждую встречу на протяжении вот уже пяти лет —

объяснять словосочетание «ставка рефинансирования». Потом

Сазан спросил:

— Ты выяснил, что я тебя просил — насчет собрания?

— Да. Оно просто не состоялось. Доверенность, выданную

Службе транспортного контроля, признали недействительной. —

Не понимаю, что значит — «недействительной»? Они ее что, в

израильском посольстве оформляли? В ЖЭКе? В борделе? Как

можно быть таким олухом царя небесного, чтобы не правильно

оформить доверенность на ключевое собрание?

— Валер, это все тебе неинтересно. Понимаешь, если ты

генеральный директор и есть сторонний акционер, который хочет

тебя снять, то у тебя есть тысяча и один способ не пустить

акционера на предприятие. Самый простой — признать

недействительной доверенность для голосования, выданную

представителю акционера. Под любым предлогом. Сказать, что в

доверенности не указана прописка представителя. Или

количество детей. Или цвет его носок.

- 29 -

— Не дошло.

— Валер, это все скучно, нудно и полно дыр, как все российское

законодательство. Если говорить очень грубо — то доверенности

проверяет мандатная комиссия, а мандатная комиссия

утверждается предыдущим собранием, а предыдущее собрание

— это действующий директор.

Нестеренко замахал руками.

— Все, хватит, убедил. Вопрос простой: значит, Ивкин может

оставаться генеральным директором до посинения, как бы

государству не хотелось его снять?

— Примерно так.

— То есть в этих условиях самое простое для СТК — это

завалить Ивкина? Или по крайней мере запугать его так, чтобы в

следующий раз он не распускал хвост?

Шакуров подумал.

— В общем да, — сказал он. Помолчал и добавил:

— Только ты извини, у тебя какой‑то упрощенный взгляд на

вещи. Это же все‑таки правительственная контора… Ну,

загорелось ей снять Ивкина. Мало, допустим, взяток давал.

Другой обещает больше.

Ну какие деньги с этого аэродрома? Это ж, прости меня, луг

заасфальтированный. Убрать этого Ивкина больше бабок стоит,

чем квартал взяток с Рыкова. Неэкономично. Если бы они из‑за

Шереметьева грызлись…

— А над Шереметьевым эта контора тоже командует?

— Эта? Комитет по приготовлению щей? Да Шереметьевские

ребята их тут же схарчат и не заметят…

Сазан открыл было рот, но тут в кармане зачирикал мобильник.

— Да?

— Валерий Игоревич? — Сазан узнал голос Миши Ивкина, —

Валерий Игоревич, вы могли бы приехать в аэропорт? Сейчас.

— А что такое?

Трубку аккуратно повесили.

— Что‑то случилось? — спросил Шакуров.

— Да. Кажется, комитет по приготовлению щей пересолил свою

стряпню. И зачем я ввязываюсь в это дело?

Через час Сазан миновал последний указатель с надписью:

«Рыкове» и свернул с убогого двухрядного шоссе на

истрепанную до полного изумления пригородную улицу.

- 30 -

В течение этого часа Сазан тщетно звонил и домой Ивкину, где

трубку неизменно брала глухая и придурковатая старуха,

видимо, бабушка Миши, и в сам аэропорт, где телефоны не

отвечали на звонки или были заняты.

Дорога была действительно премерзкая. С одной стороны

разбитого и пыльного шоссе тянулся бетонный белый забор, над

которым чахли хвосты одиноких грузовых «АНов», с другой

стороны разделенные квелой зеленью и приземистым

лабиринтом гаражей к дороге сбегались белые панельные дома.

У развилки торчал указатель «Рыкове», и под указателем был

нарисован маленький стилизованный самолет. Указатель

показывал направо. Налево, чуть наискось от железнодорожной

станции, у одного из панельных домов, стояла куча

«синеглазок», пожарная машина, желто‑красная «скорая

помощь» и здоровенный «Икарус» с тщательно занавешенными

окнами.

Цепь крепких ребят в камуфляже оттесняла от дома необъятную

толпу.

Валерий запарковал машину под указателем, пересек дорогу и

подошел к небольшому рынку, стихийно образовавшемуся у

станции. Торговки возбужденно переговаривались и все, как

одна, смотрели не на свой товар, а в сторону панельного дома.

Сазан заплатил за килограмм винограда и спросил

Продавщицу:

— Что там стряслось‑то? Эк сколько понаехало…

— Бандажа убили, — авторитетно сообщила бабка.

— Это кого же?

— Шило.

Сазан обернулся. За ним, блестя грустными еврейскими глазами,

стоял Миша Ивкин. Рука его была аккуратно подвешена в белой

люльке.

 

 

***

 

Смерть Алексея Шилова по прозвищу Шило была, как

выяснилось впоследствии, результатом глупейшего и

неожиданного стечения обстоятельств.

Обстоятельства эти начали сплетаться в невидимую петлю еще

- 31 -

накануне, когда для ежегодной международной выставки

вертолетной техники на соседний военный аэродром стали

слетаться новейшие «Камовы» и «Мили».

В связи с этим достославным событием начальник воинской

части номер сто двадцать семь, хозяин соседнего аэродрома

Рыково‑2, генерал‑лейтенант Анастасий Павлович Сергеев

отрядил наряды солдат — контролировать подступы к Рыкову и

проверять приближающиеся к городу автомобили на предмет

наличия в них иностранных шпионов и диверсантов.

Ход генеральской мысли проследить было довольно трудно, так

как, еще раз повторим, речь шла о международной выставке. То

ли генерал боялся, что иностранные шпионы увидят продукцию

фирмы Камова на день раньше или, еще чего доброго, пролезут

поверх бетонной ограды, сэкономив таким образом на билете, то

ли, в виду ожесточенной конкуренции между отечественными и

иностранными производителями вертолетов, кто‑то из

участников выставки учинит диверсию против конкурента.

Не исключено также, что реальной движущей силой приказа

были несколько офицеров, которые надеялись пополнить

скудный семейный бюджет, остановив на дороге парочку

трейлеров, следующих куда не надо без особых на то

сопроводительных документов.

Так или иначе, приказ был издан, и в результате его недалеко от

съезда с Алтыньевского шоссе обосновался военный пост в лице

двух салабонов в бронежилетах и с «Калашниковыми» и

прапорщика.

Понятное дело, что из легковушек служивые останавливали в

основном иномарки — не потому, впрочем, что подозревали в их

водителях иностранных шпионов, а потому, что не без основания

полагали, что вероятность того, что владелец иномарки обладает

всеми необходимыми для вождения документами, много ниже

средней, а вероятность того, что в кошельке его завалялись

лишние сто баксов, — напротив, много выше средней. Было уже

около полудня, когда на траверсе поста возникло дивное

видение: серебристый шестисотый «мере», управляемый не кем

иным, как Алексеем Шиловым по кличке Шило, — вопреки

известной аксиоме о том, что если в «мерее» едет один человек,

то этот человек — шофер. По каким‑то своим делам Шило в

полном одиночестве пылил в аэропорт. Прапорщик радостно

- 32 -

взмахнул жезлом, и Шило остановился.

Дальнейшую картину событий восстановить было непросто. То

ли прапорщик заметил под мышкой у Шила пушку, которую тот

не особенно прятал в подвластном ему районе, то ли

истрепанные наркотиками нервы авторитета просто не

выдержали вида непонятных людей с автоматами, и он

вообразил в них омоновскую засаду, а только когда

солдат‑первогодок подошел к водителю и вежливо попросил у

него права, Шило выхватил из‑под мышки «ТТ», всадил две

маслины поверх броника прямо в изумленное лицо салабона и

ударил по газам.

К чести солдат следует сказать, что они не растерялись.

Прапорщик и первогодок попрыгали в «Жигули» и бросились в

погоню. На их счастье, дорога в этом месте была настолько

гнусна, что колдобины не позволяли «мерсу» с низкой посадкой

показать всю свою прыть и легко оторваться от антикварной

колымаги, изготовленной Волжским автозаводом аж в 1973 году.

Однако та же самая причина — невероятные фигуры высшего

пилотажа, отплясываемые обеими машинами посреди

асфальтовых рытвин, — помешала обеим сторонам хоть

сколько‑нибудь существенно продырявить друг друга. Энное

количество пуль, выпущенное из двух автоматов и одного «ТТ»,

посбивало ветки с окрестных дерев и оставило отметины на

бетонной стене аэродрома, а одна, особо отличившаяся маслина

разбила стекло на первом этаже и на излете угодила в кипящую

кастрюлю с борщом, до смерти напугав стряпуху.

Шило бросил «мере» у одного из панельных домов, прошмыгнул

дворами и затворился в квартире. Как выяснилось впоследствии,

это была квартира его бывшей любовницы, и ничего

удивительного в том, что ему открыли, не было.

Тем временем в квартал прибыли вызванные по рации

подкрепления в лице СОБРа. Ребятки в крокодильем камуфляже

оцепили квартал и вычислили укрывщегося Шила в два счета —

слишком много старушек на лавочках видели, куда он побежал.

Старушек с территории боевых действий убрали, а Шилу

закричали, чтобы он сдавался. В ответ Шило потребовал

вертолет, два грамма героина и все причитающиеся по случаю

аксессуары, угрожая в противном случае убить двух бывших при

нем заложниц. Заложницы (любовница и ее мать) громким

- 33 -

плачем подтвердили серьезность его намерений.

Собровцы намылились уже было ломать дверь в квартиру,

уповая на то, что Шило расстрелял по крайней мере две обоймы

во время автомобильного кросса и вряд ли имеет при себе еще,

когда Шило, высунувшись из окна, обдал дворик автоматной

очередью. Впоследствии выяснилось, что Шило держал в

квартире любовницы небольшую партию оружия, видимо,

предназначенную для перепродажи.

После этого Шило препирался с переговорщиками под дверью

часа полтора, время от времени постреливая для острастки в

потолок. Судя по текстам, которые он выдавал, «крыша» у

бандита поехала окончательно — то ли от дури, то ли от

нервного срыва.

Штурм начался в 3.15 и продолжался ровно три минуты. В Шило

попало не меньше десятка пуль. Обе заложницы также погибли

— говорили, что Шило застрелил их еще до начала штурма.

Сазан, вызвоненный директорским сыном в самом начале

заварушки, поспел к шапочному разбору. Протолкавшись вместе

с Мишкой сквозь толпу потрясенных соседок, он еще успел

увидеть носилки, покрытые белой простыней, и свесившуюся с

них кисть руки с толстым золотым кольцом на среднем пальце.

Потом кто‑то из собровцев в маске стянул с пальца гайку,

носилки затолкнули в «скорую», и она медленно тронулась,

оглашая окрестности душераздирающим воем сирены.

Аэродром Рыково остался без «крыши».

В половине пятого вечера Сазан с Мишей Ивкиным подъехали к

зданию аэровокзала и поднялись на второй этаж, туда, где за

матовой дверью, перегороженной железной решеточкой,

изнывали по летней жаре работники предприятия

«Рыково‑АВИА».

В стенах фирмы царил подобающий случаю переполох.

Директор Ивкин сидел в своем кабинете в том самом виде, про

который говорят: «На нем лица нет». Галстука на директоре не

было тоже.

Он торчал из‑за необъятного Т‑образного стола, как крошечная

«сессна» на взлетной полосе, пригодной для аэробуса.

Наискосок от него, в синей форменной рубашке и полотняных

брюках, сидел еще один человек, видимо, заместитель или иной

подчиненный.

- 34 -

— Ну так как? — спросил Сазан. — Кто стоит за Кагасовым?

Почему СТК заказала тебя? Кто они такие, чтобы замочить

Шило?

Директор только пучил безумные глаза.

— Что вы несете, — внезапно возмутился заместитель, — при

чем тут Шило? Это просто трагическое совпадение! И вообще —

кто вы такой?

— Конечно, совпадение, — усмехнулся Сазан, сначала в тачку

директора палят из «калаша», на следующий день он спускает в

унитаз доверенность СТК, а еще через день аэропорт лишается

«крыши»! Три бомбы в одну воронку! Правильно мне говорил

Шило, что в этом деле одни несообразности!

Дверь кабинета распахнулась, и в ней показалась целая куча

народа. Первым стоял молодой еще парень. Водоизмещением

парень мог поспорить с небольшой шхуной и возвышался над

Валерием Нестеренко по крайней мере на голову. Бугорчатые

плечи размером с колесо «БелАЗа» венчала цилиндрообразная

голова с глазками‑пуговками.

— Ты кто такой? — спросил парень. Нестеренко прищурился:

— Мы встречались. У Рябого.

Сазан не помнил ни погоняла парня, ни имени, помнил только,

что год назад он был одним из помощников Шила. Один его вид

наводил ужас на кредиторов: и те из них, кто получил

классическое образование, при виде парня немедленно

вспоминали о славных плодах брака Урана и Геи, сторуких и

пятидесятиглавых гекатонхейрах. Те же, кто про гекатонхейров

ничего не знал, зато смотрел фильм про Терминатора,

немедленно вспоминали наиболее впечатляющие кадры из

фильма. Впрочем, и те и другие сходились в одном —

количество мозгов в голове у циклопа было явно обратно

пропорционально количеству мускулов.

— Вспомнил, — сказал простой российский Полифем. — Ты что

здесь ловишь, рыбка Сазан? Это мой пруд, понял? Плыви в

другое место.

— Твой? Я думал, это местечко Шила.

— Шило — покойник. Это моя делянка, понял?

— Глубокое наблюдение, — согласился Сазан, — раньше

аэропорт принадлежал Шилу, но теперь он покойник, и аэропорт

принадлежит тебе. Это как, завещанием оформлено, или мэр

- 35 -

здешний издал соответствующее распоряжение?

Сразу несколько человек, вошедших в кабинет вслед за

преемником Шила, резко вздохнули. Тон Сазана и интонация, с

которой была произнесена фраза: «Но теперь он покойник», не

оставляли сомнения в том, что имел в виду залетный бандит:

По меньшей мере он намекал, что новоявленному рыковскому

царьку смерть его предшественника была выгодна.

— Ты что брешешь? — начал парень. Сазан внезапно вспомнил

его кличку, весьма, надо сказать, конгруэнтную, — Голем, — да я

тебя…

Он двинулся к Сазану, и паркет под ним угрожающе крякнул.

Видимо, грузоподъемность паркета была сильно ограничена.

— Нет! Не в моем кабинете!

Это кричал Ивкин. Покрасневший, грузный, он поднялся из

кресла и теперь стоял, растерянно опираясь на необъятный

простор стола. Толстые, как сосиски, пальцы скребли по

полированной поверхности.

Голем обернулся куда стремительнее, чем можно было ожидать,

глядя на его габариты.

— А ты молчи, чмо летучее! — рявкнул он. — Расчирикался,

козел!

Директор сделался красным, как помидор. Ресницы его

дрогнули, раз, другой.

— Пожалуйста, Валерий Игоревич, — умоляющим голосом

произнес он. — Я вам очень благодарен за то, что вы сделали

для моего сына, но я вас прошу не вмешиваться…

Сазан был в глубине души безмерно признателен Ивкину. «Чмо»

и «козел», которым только что наградил директора его новый

опекун, явно предназначались Сазану; и, если бы эти слова

были произнесены, у Сазана не было бы другой возможности,

как требовать от Голема причитающейся за такие слова

сатисфакции. Но благодаря нежданному вмешательству

директора глотка Голема, уже заряженная бранью, стрельнула в

другом направлении.

— А я и не собирался вмешиваться, — сказал Сазан. — У меня,

знаете ли, еще крыша не съехала, чтобы лезть поперек людей,

которые могут устроить то, что сегодня устроили с Шилом. Так

что я с удовольствием понаблюдаю за спектаклем из партера.

Развел руками и пошел к выходу из кабинета. Спутники Голема

- 36 -

молча потеснились, пропуская откланявшегося визитера

У самых створок двери Сазан обернулся.

— И кстати, — добавил он, — за то время, пока я здесь торчу, я,

кажется, слышал шум самолета два раза. Не знаю, как вы с

такими оборотами еще на уборке кабинета не разорились. Я,

конечно, не прочь поиграть своей головой, но играть головой

из‑за двух копеек — это, извините, не по адресу.

 

 

***

 

А ночью Валерия Нестеренко разбудил телефонный звонок.

— Это Миша Ивкин, — сообщила трубка.

— Слушай, парень, ты меня достал. Какого хрена я тебя

вытащил из тачки…

— Валерий Игоревич, у папы инфаркт.

Сазан на мгновение прикрыл глаза.

— Я не врач, — услышал он свой голос, — у меня другая

профессия.

— Валерий Игоревич, я сейчас в больнице. Голем меня

выгоняет. Я вас прошу — пришлите своих людей.

— Тебе передали, что я утром сказал? Что я не рискую головой

за минимальную заработную плату.

— Они убьют папу! — закричал мальчик. — Они все продались!

Все! И Голем, и Глуза! Господи, ну если бы человек на дороге

лежал и умирал, неужели бы вы к нему не подошли?

Сазан не знал, чем в конце концов достал его этот школьник.

Наверное, детским «папа» вместо взрослого «отец». У Валерия

Нестеренко никогда не было отца, и он не желал другим детям

такого детства, как у него.

Впрочем, в глубине души Сазан не мог не подумать и еще об

одной вещи. Несоответствие между масштабами происходящих

на аэродроме разборок и жалкими крохами, которые он приносил

как предприятие, слишком бросалось в глаза. Стало быть, была

тут какая‑то кормушка, которую Сазан пока не разглядел и

которая могла бы и ему пригодиться?

— В какой больнице лежит отец? — спросил Сазан. И, получив

ответ, хмуро добавил:

— Никуда не отлучайся из палаты, ясно? Даже в сортир.

- 37 -

***

 

Спустя два часа злой и невыспавшийся Сазан стоял посреди

больничной палаты районной рыковской больницы. Палата была

двухместная, но больной лежал в ней один. На другой койке,

взявшись за руки, сидели Миша и Лера. Девочка была одета в

кокетливые черные брючки и черный же топик, тесно

охватывавший маленькие острые грудки. Между брючками и

топиком белело тонкое девичье тело.

У дверей палаты между людьми Сазана и людьми покойного

Шила произошло мелкое разбирательство, которое, собственно,

и ссорой‑то трудно было назвать. Благо с Сазаном приехала

добрая дюжина отборных качков, а партию Шила в больнице

представлял один человек. Ему намекнули, что в услугах его

больной не нуждается, и ввиду численного превосходства

противника он воспринял намек чрезвычайно мирно, тут же

собрал свои вещички и в полном порядке произвел ретираду.

Впрочем, Сазан не обольщался на этот счет: он был уверен, что

в ближайшие дни его ожидает грандиозная разборка с Големом,

и хорошо, если все утрясется без стрельбы.

Завидев Нестеренко, дети бросились к нему — так, словно в

палату вошел не бандит, а Дед Мороз. Сазан вполголоса

расставил своих людей по местам, отвел девочку в сторону и

сказал:

— Все, Лерочка, спасибо. Тебя сейчас отвезут домой. Хочешь

домой? Девочка сонно кивнула.

— И еще одно, — сказал Сазан, — больше так перед моими

людьми не одевайся.

— Что?

Сазан медленно и как можно более выразительно обвел детскую

фигурку взглядом, задержался на обнаженном, покрытом

персиковыми волосиками пупке.

— Перед — моими — парнями — так — не одевайся. И перед

парнями Голема. Объяснять дальше?

— Не надо, — сказала, сглотнув, девочка.

 

 

***

 

- 38 -

Габариты «вольво», увозящего Леру, мелькнули и растаяли в

темноте, как два красных уголька. Сазан обернулся от

раскрытого окна.

— Ты, герой, — спросил он в упор, — зачем девочку сюда

вывез?

— Я думал — они не решатся при Лере, — сказал Мишка.

— Ты что, телевизор не смотришь? — усмехнулся Сазан. —

Ладно, отцелюбивое чадо, пойдем. Базар есть.

Они отыскали на втором этаже ординаторскую, позаимствовали

у ночной нянечки ключи и разместились друг против друга за

маленьким, покрытым рваной полиэтиленовой пленкой столом. В

больнице удушающе пахло лекарствами и канализацией: два

дня назад на первом этаже лопнули трубы, и никто их не чинил:

денег не было.

— Рассказывай, — сказал Сазан.

— Что?

— Знаешь, я четвертый день вожусь с этим аэродромом. Он мне

скоро сниться начнет. Но я ни черта не знаю, кроме того, что так

не бывает. Что ваш паршивый аэродром не стоит тех бабок,

которые были выплачены за Шило.

— Вы думаете. Шило…

— Я не верю в совпадения. Если на меня свалился кирпич, я

всегда поднимусь и посмотрю, кто там стоял на крыше.

— Но милиция… Она же будет этим заниматься…

— Она не будет этим заниматься, — сказал Сазан. — То, чем

ментовка иногда занимается, довольно, впрочем, безуспешно, —

это раскрытие совершенных преступлений. Сегодня, если ты не

заметил, никакое преступление места не имело. Имело место

задержание вооруженного преступника. Человека убили на

глазах у всех и совершенно законно, а заодно пристрелили двух

баб, которым он что‑то мог рассказать.

— Но говорят, что он сам…

— Взял в заложники свою любовницу, да? Замечательно звучит.

Просто музыка для глухого прокурора. Хочешь я тебя научу, как

это делается? Берешь волыну покойника, аккуратненько,

перчаточками, и стреляешь в баб. И потом кладешь волыну

обратно рядом с покойником.

Мальчик опустил глаза.

— Шило… он был очень неуравновешенным человеком. В

- 39 -

последнее время.

— Я его видел позавчера. Он совершенно слетел с катушек. Не

думаю, что из воров кто‑то усомнится, что Шило мог вытащить

волыну и шмальнуть в постового ни с того ни с сего. Это‑то меня

и пугает. Если бы эти товарищи втерли очки только посторонней

публике: знаешь, это бывает, когда задерживают вора и кладут

ему в карман дурь, а все смеются, потому что этот человек сроду

ничего крепче кефира не употреблял… А здесь вся история

сработана с запасом прочности. Очень бы хотелось

перетолковать со сценаристом. И очень бы не хотелось

оказаться персонажем новой постановки… Сазан помолчал.

— Так ты можешь объяснить мне, что у вас происходит? Потому

что, извини, не бывает так, что людей мочат, а почему —

неизвестно. В Америке, может, и бывает. А в России нет.

— Я не все знаю, Валерий Игоревич. Но есть такая штука —

«Петра‑АВИА».

— Ну?

— Понимаете, треть стоимости полета — это топливо. А

топливозаправочный комплекс — это монополист.

— Что значит монополист?

— Ну вы же не будете самолет по бензозаправкам возить? На

каждом аэродроме есть ТЗК. И он есть в единственном

экземпляре. Второго ТЗК аэродрому просто не надо, особенно

если он маленький.

— Ну?

— А поскольку заправка — это монополия, ее должно

регулировать государство.

— В лице Службы транспортного контроля?

— Да. И вот они подумали и написали постановление, что, в

целях оптимизации цены на топливо, улучшения расчетов,

повышения качества обслуживания пассажиров и прочая и

прочая, все ТЗК передаются новому акционерному обществу

«Петра‑АВИА».

— А кому принадлежит «Петра‑АВИА»?

— Ну, сейчас оно государственное. А через годик, глядишь,

приватизируется.

— А возглавляет кто?

— Сын Васючица. Замглавы СТК. Вот такую они кормушку себе

придумали. Сазан помолчал.

- 40 -

— Ты понимаешь, Миш, что все ТЗК России контролируются…

моими коллегами? И если этот ваш комитет по варке борща

вздумал захавать треть денег за авиаперевозки, так он не для

себя старается. Это же все‑таки не ФСБ, рылом они не вышли

наезжать на воров в законе. То есть кто‑то стоит за их спиной и

заказывает музыку.

Миша пожал плечами.

— Не знаю, — пробормотал он, — я так не слышал, чтобы там

был кто‑то, кроме чиновников.

— И много им заправок передали?

— По всей России — кое‑кто передал. Вон, Кагасов передал, в

Еремеевке.

— Это которого вместо твоего отца прочат?

— Да. В Ярославле передали, в Осетии. А из московских

аэропортов мы первые, потому что самые маленькие. Если нас

съесть, то можно потом и на Внуково наехать, и на

Шереметьево…

Сазан внезапно вспомнил надпись: «Петра‑АВИА» в конце

коридора, вышколенного охранника и евроремонт.

— И какие у вас на сегодняшний день отношения с «Петрой»?

— Отец подписал с ними контракт. Сазан даже подскочил.

— Отдал емкости в аренду за десять тысяч рублей. В год.

— За сколько?

— За десять тысяч рублей. Новыми.

— Недорого.

— Как заставили.

— И какого хрена им еще надо?

— Там в контракте было оговорено, что другие поставщики тоже

имеют право хранить свое топливо в их емкостях. Ну, Шило и

хранил.

— Ага! То есть топливо было их, а вы покупали у Шила?

— У Шила дешевле. Над ними вся Москва смеялась.

Сазан про себя подумал, что даже будь у Шила топливо вдвое

дороже, аэропорт все равно бы покупал топливо у своей

«крыши», а не у чужих дядей.

— То есть отец твой попал. Либо собственная «крыша» замочит,

либо чиновники снимут.

— Да.

Сазан подумал. В общем‑то ситуация прояснялась. Контроль

- 41 -

над авиационным углеводородом было дело довольно

прибыльное, а главное — перспективное. Мочить Ивкина за

право продавать несколько десятков тонн керосина

затрапезному аэропорту Рыкове, возможно, и не стоило. Но если

рассматривать завоевание Рыкова как первый этап перед

завоеванием, скажем, Шереметьева, то все вставало на свои

места. И меры, принятые по отношению к Ивкину и к Шилу,

должны были отбить охоту к сопротивлению у будущих жертв,

отнюдь не склонных подставлять правую щеку, когда по левой

влепят из гранатомета.

Следовало думать, что за инициативой СТК стоит кто‑то

большой: либо крупный авторитет, либо нефтяная компания.

Последнее было даже куда вероятней. Авторитету снюхаться с

правительственной службой все же труднее, чем бизнесмену в

законе. А вот нефтяная компания таким образом может вполне

затеять передел рынка и пролезть сквозь рукава

топливозаправочных комплексов на территории, доселе

контролируемые соперниками.

Оставалось только выяснить, каким именно образом нефтяная

компания нашла общий язык с устроителями международной

выставки авиационной техники, вертолетчиками и остановившим

Шило военным патрулем. И почему высокопрофессиональные

товарищи, вооруженные полуоболочечными пулями, стреляли с

точностью пьяного зенитчика, садящего из допотопной «Двины»

по новейшему «Фантому».

Да, все сходилось. Плохо было одно: Сазану‑то никакого

контроля над третью российского авиабизнеса не светило.

Ввязавшись в драку против неопознанного нефтяного гиганта с

огромными надводными и подводными полномочиями, в случае

проигрыша он терял жизнь. А в случае выигрыша получал

разбитое корыто с двумя поросшими травкой

взлетно‑посадочными полосами. К тому же выигрыш был крайне

сомнителен.

— Ладно, Миша, — сказал Валерий, подымаясь, — поехали

домой.

— Вы поможете папе?

— А куда же я теперь денусь? — с искренним сожалением

сказал бандит.

 

- 42 -

***

 

Отправив домой детей. Сазан подозвал к себе своего зама Муху

и дал ему четкие инструкции на завтра.

— Слушай сюда, — сказал Нестеренко. — Первое — узнаешь

все о солдатах из этого наряда, который остановил Шило. Как

зовут, где оттягиваются и какого цвета у них подштанники.

Второе — когда все успокоится, пошлешь ребят к тому дому, где

завалили Шило, и всех свидетелей штурма подробно опросишь.

Третье — этот чиновник, Воронков, по дороге к которому должны

были расстрелять Ивкина, — о нем чего‑то выяснили?

— Ничего особенного. Дачный участок у него по Ярославскому

шоссе, довольно скромный, получил еще в семидесятых.

Недавно купил квартиру в Медведкове, квартира двухкомнатная,

живет с матерью и падчерицей. Денег немного, чтоб купить

жилье, продал тачку. Сазан кивнул. Сказанное подтверждало его

первое впечатление от Воронкова: обыкновенный чиновник,

клюет, где может, на зарплату в сто долларов в месяц квартиры

не купишь, даже в Богом забытом Медведкове, однако по рангу

большой кусок ему не полагается, иначе не стал бы продавать

машины…

— Глаз с него не спускайте, — велел Сазан, — по полной

программе. И четвертое — первый зам Ивкина, Алексей Глуза.

Они вместе были у Воронкова. Мне нужно на него полное досье.

— Только на него?

— На всех остальных замов тоже.

 

 

***

 

Сазан не стал уезжать из больницы. Тратить полночи на дорогу

было глупо, а уезжать с места боевых действий — опасно. Ему

отыскали какую‑то свободную палату, и бандит, не раздеваясь,

лег на жесткую сетку, прикрытую одним дырявым матрасом.

Ребята Сазана пошли отыскать для шефа хоть простыню, но

простыни не оказалось — больница была бедная, белья не

было, и первое, что сделала нянечка, когда ее отыскал Муха, —

без стеснения совести попросила бандюков отремонтировать

засорившийся унитаз. Муха так опешил, что чуть не выполнил

- 43 -

просьбу.

Спустя полчаса в дверь палаты заскреблись. Сазан спустил

ствол с предохранителя и открыл дверь — но это был только

Миша Ивкин с огромным мешком за спиной.

— Вот, — сказал Миша, — из дома белье взял. А то в больнице

своего нет.

Сазан сунул ствол обратно за пояс.

— Отец твой налогов не платит, вот и нет белья, — сказал он.

Из огромного мешка были извлечены две пышные подушки, две

простыни и украшенный синими розами пододеяльник. Засим

последовал еще один пододеяльник, на этот раз белый с

желтыми полосами.

— Э‑э! Ты что делаешь? — запротестовал Сазан, когда увидел,

что Миша, кое‑как управляясь одной рукой, застилает вторую

кровать, у окна.

— Я тоже сплю здесь, — ответил Ивкин. — Отец здесь, и я

здесь.

Спустя пять минут свет в палате опять потух. Пододеяльник с

розами шуршал и приятно пах свежим бельем. В раскрытое окно

палаты был виден кусочек аэродрома и взлетная полоса,

обозначенная загадочными красными огоньками. Снизу

доносились мужские голоса и женский смех — пацаны Сазана

обхаживали молодую санитарочку.

— Как у твоего отца отношения с городским начальством? —

спросил Сазан.

— Хорошие. У нас ресторан есть — видели, наверное, рядом с

аэровокзалом?

Сазан вспомнил теремок‑новостройку справа от небольшого

здания вокзала.

— Они там частенько ужинают — и мэр города, и прокурор.

— Это хорошо, что прокурор ужинает, — одобрил Сазан.

Он перевернулся на другой бок, попробовал, удобно ли лежит

ствол под подушкой, и мгновенно заснул.

 

Глава 3

 

Когда Сазан проснулся, было уже девять часов утра. Солнечные

лучи, пробившись сквозь густую листву больничного сада,

скользили по палате, и из коридора доносился невнятный гомон.

- 44 -

Миши в постели уже не было.

Сазан оделся и пошел проведать генерального директора. Тот

по‑прежнему лежал с закрытыми глазами и сжатым ртом.

У постели его сидели Миша Ивкин в шортах и маечке и еще один

человек‑лет пятидесяти, в белом полотняном костюме и при

галстуке.

— Алексей Юрьевич Глуза, — сказал полотняный человек,

поднимаясь, — вот, зашел проведать.

Сазан оглядел новоприбывшего.

Господин Глуза был несколько одутловат; крысиные хвостики

усов свисали по обе стороны влажного красногубого рта; глаза

господина Глузы бегали, как два таракана. В облике господина

Глузы имелось странное противоречие — самой своей природой

господин Глуза был явно предназначен к тому, чтобы радоваться

жизни и всем ее проявлениям, как‑то: вкусной еде, девочкам и

коньяку, и запечатленное на его физиономии печальное

выражение странно противоречило его существу.

— Я так понимаю, вы теперь исполняющий обязанности

директора? — спросил Сазан.

— Я так понимаю, вы вроде как новый зам? — в ответ спросил

Глуза.

Сазан задумался, пытаясь определить свой законный статус

относительно аэропорта Рыкове, но тут с постели подал голос

Миша Ивкин.

— Да, Алексей Юрьевич, — сказал он, — мой отец, когда утром

просыпался, сказал, чтобы вы исполняли его обязанности. А

Валерия Нестеренко он просил быть замом. По безопасности.

Сазан был готов руку дать на отсечение, что директор как спал

после приступа, так и не просыпался. Он внимательно

посмотрел на мальчика, и тот очаровательно прищурил свои

черные глазки. Так же невинно он щурился, наверное, когда

бабушка спрашивала его, зачем он съел шоколадку перед

обедом и где он разорвал штанишки. У Сазана возникло мрачное

предчувствие, что этот парень, который пожалел, что в него

стреляли не во время школьных занятий, по младости лет не

въезжает, во что ввязался.

— Ну так поехали в контору? — спросил Сазан. Дорога из

больницы в аэропорт была неожиданно долгой: по одну ее

сторону тянулась бетонная стена вдоль летного поля, по другую

- 45 -

— железнодорожные пути. Потом пути кончились, мелькнул

переезд с полосатым шлагбаумом, и Сазан увидел справа

глубокую чистую речку и по обе ее стороны кирпичные

двухэтажные коттеджи «новых русских».

— Можно на минутку заскочить ко мне домой? — сказал Глуза.

— Заскакивай.

Автомобиль свернул с дороги и через мгновение стоял у черной

витой решетки одного из домов. Глуза скрылся за калиткой, а

Сазан вышел из машины, хлопнул дверцей и стал внимательно

оглядываться по сторонам. Кто‑то помахал рукой с соседнего

дома: Сазан пригляделся и узнал одного из своих ребят. Славку.

Славку отрядили стеречь дом Ивкина.

Калитка хлопнула снова: Глуза сел в машину и вгрызся зубами в

пухлый бутерброд.

— Не хотите?

— Нет. Вы что тут, все живете? — спросил Сазан.

— Да. Это вот дом Виталия Моисеевича, рядом мой, а напротив

Балуй — это еще один зам. А вот тот, через речку — это дом

Кагасова.

— Кагасова? Которого прочат в директора?

— Да.

— Но он же из Краснодара.

— Из Краснодара, а дом себе купил. Месяца два назад. Он же у

нас член совета директоров — от Службы транспортного

контроля.

Сазан молча глядел в окно. Любой из обитателей этого

мини‑поселка мог видеть два дня назад, как из дома Ивкина в

одиннадцать часов вечера выехала «мазда». Правда, он не мог

знать, куда она поехала. Но какая разница? Отсюда к центру

Москвы только одна дорога, с Алтыньевского на Ярославское —

а потом через проспект Мира.

— Не знаете, зачем Шило вчера ехал в аэропорт? — спросил

Сазан.

— Понятия не имею.

— Он часто приезжал в Рыкове?

— Когда с этой своей лялькой любился — постоянно. А потом

они разбежались. Он сюда ездил раз в неделю, в две.

— Кто‑то его должен был вызвонить

— Я ему не звонил.

- 46 -

— А кто звонил?

— Никто не говорит, что звонил. А вы что, действительно

считаете, что Шило убили не случайно?

Сазан помолчал.

— Не знаю, — сказал он наконец, — а кто, по вашему мнению,

стрелял в Ивкина?

При упоминании имени шефа вся краска вдруг сбежала с лица

Глузы, и он поперхнулся своим бутербродом.

— Честно говоря, не знаю, что и думать, — сказал он, — все это

так… неожиданно.

— А все‑таки?

— Ну… Я могу только предполагать… Понимаете, мы все,

конечно, поддерживаем Виталия, но эта борьба не может идти

до бесконечности.

— Борьба со Службой контроля?

— Да. Они давят на нас, мешают работать, самолеты, которые

раньше летели к нам, теперь летят во Внуково по их настоянию,

и рано или поздно это кончится отставкой Виталия. Все это

понимают.

В этих условиях Виталию остается только одно — ну, как бы

сказать, — обеспечить свое будущее. Глаза Сазана сузились.

— То есть украсть побольше и сбежать подальше?

— Ну… это очень грубо… Но в последнее время есть у нас

такая тенденция — не платить где только можно. И вот,

например, — мы два месяца назад отремонтировали ТУ‑154 —

не мелкий ремонт, это мы сами делаем, а капитальный, на

Харьковском авиаремонтном заводе — и не заплатили.

— Сколько не заплатили?

— Если в долларах — около четырехсот тысяч. Харьковчане нам

каждый день звонили, пока у них телефоны за неуплату не

отключили.

— И что Ивкин им отвечал?

— Ну что он может ответить? Ля‑ля‑ля, «простите, ребята, мы

раньше богатые были, теперь обеднели, вот разберемся со

Службой и вам заплатим».

— То есть в Ивкина могли стрелять из‑за неоплаченного

самолета? Глуза поколебался.

— Во всяком случае, последний мой разговор с Харьковым был

такой: «У тебя дочка в школу ходит? А как тебе понравится, если

- 47 -

ей засадят?»

— А сколько дочке?

— Вы с ней знакомы, Валерий Игоревич. Вы, насколько я

понимаю, спасли ей жизнь. Ей и Мише.

Голос Глузы звучал совсем глухо: видимо, то, что случилось два

дня назад, было для него чудовищным потрясением.

— Или вот — мы должны регионам…

— За что?

— Самолет летает? Летает. В какой‑нибудь волгоградский

аэропорт сел? Сел. За посадку в аэропорту надо платить. А мы

не платим. Есть аэропорты, которым мы задолжали сумму

вполне достаточную, чтобы убить человека.

— То есть вы не думаете, что киллеров нанимали люди из СТК?

На Глузу, уютно устроившегося на заднем сиденье, словно

пахнуло могильным холодом из кондиционера.

— Нет, конечно, — сказал он. — Как можно! Они уже подъехали к

аэровокзалу. Сазан вышел из машины задумчивый. Глуза ему

глубоко не понравился, как бухгалтеру не нравится бумага со

слишком вежливым содержанием и слишком неясной подписью.

Нет, врать господин Глуза не врал — долг харьковчанам

наверняка был, и те, как и любой на их месте, визжали устно,

письменно и по факсу, как свинья, которую режут живьем. Но вот

какое интересное дело: господин Глуза своим рассказом не

только обелил Службу транспортного контроля. И не только

объяснил, что если господину Нестеренко очень интересно

отыскать того, кто заказал Ивкина, то ему понадобится для этого

объехать половину аэропортов в радиусе четырех тысяч

километров от Москвы. Он тонко — совершенно по ходу дела —

намекнул собеседнику, что его шеф вовсе не намерен

оставаться во главе «Рыково‑АВИА». Что все эти отмененные

собрания, взаимные обвинения, отчаянная борьба — все это

лишь маневры, нужные для того, чтобы оттянуть время и выжать

из обреченной должности как можно больше дохода. И,

возможно, получить с СТК побольше отступного. Не сто тысяч

долларов, а двести или триста.

А стало быть — тут же напрашивалась очевидная мысль — ему.

Сазану, тут на аэродроме ничего не светит. Нет смысла

защищать человека, который прибирает вещички перед уходом

из кабинета, не особо разбирая, где свое шмотье, а где

- 48 -

казенное. И самое лучшее, что он. Сазан, может сделать, — это

пожаловать в Службу и продать там этого человека по сходной

цене.

Было уже одиннадцать часов утра, когда в одном из светлых

кабинетов в центре Москвы — а может быть, и не в центре —

приоткрылась дверь и внутрь скользнул невзрачный человек в

грязноватых джинсах и куртке шофера. Собственно, это и был

шофер — шофер того, кто сидел за столом. Правда, этот шофер

выполнял некоторые дополнительные поручения шефа, но в

ведомостях эти поручения отражения не имели, хотя

оплачивались значительно лучше, чем основная работа.

Человек в щегольском летнем костюме нежно‑салатового цвета

поднял голову:

— А, Володя. Ну что?

Человек в шоферской куртке покачал головой,

— Он не смог это сделать.

— Почему?

. — Приехал какой‑то Нестеренко и повсюду наставил своих

людей.

— Кто такой Нестеренко?

Шофер молча положил листок бумаги на стол человека в

салатовом костюме. Человек изучал его несколько минут.

— Но это бред! — вдруг сказал он. — Что этот тип забыл в

Рыкове? Респектабельная «крыша», бензином он не торгует… У

Ивкина просто нет таких денег, чтобы заплатить ему за услуги!

Нестеренко — «крыша» Ивкина! Это все равно, как если бы, я не

знаю, бомж пришел в Национальный резервный банк и получил

там два миллиона кредита!

Собеседник откашлялся. Салатовый костюм вдруг поднял глаза:

— Ты думаешь, это не случайно? Ты думаешь… он может быть

из органов"?

— Нестеренко иногда покупал органы, но никто не слыхал, чтобы

он с ними сотрудничал. На твоем месте я бы опасался другого.

Знаешь, этим бизнесом могут заинтересоваться не только

органы. Но и — как бы это мягче сказать — коллеги

Нестеренко…

— Ты полагаешь?

— Ничего я не полагаю, — сказал второй человек, — если бы я

шел по дороге и увидел кошелек, то я бы его поднял. И Сазан

- 49 -

сделал то же самое — поднял кошелек на дороге. Когда он

увидит, что кошелек пуст, он выкинет его обратно. Если он его не

выкинет… значит, он не случайно набрел на кошелек.

 

 

***

 

Пенсионерка в цветастом хлопковом платье сидела на крашеной

скамеечке, изрезанной изречениями окрестных панков, и вокруг

скамеечки бегал белый пудель, время от времени принимаясь

лаять на подсевшего к ней молодого человека. Пенсионерка

взахлеб рассказывала молодому человеку одну из самых

интересных историй, случившихся с ней за последние полгода:

это была история о том, как она играла с Сергеем Петровичем и

с Аней в «подкидного» и вот‑вот должна была выиграть — и тут

прибежали люди в масках и пятнистой форме и выдворили ее с

лавочки, потому что на пятом этаже засел террорист. Это была

не такая поучительная история, как та, что случилась вчера,

когда продавщица на базаре попыталась обсчитать ее на

двадцать копеек, но и в ней были свои незабываемые моменты.

— Значит, они вас не спрашивали, куда побежал преступник? —

переспросил молодой человек.

— Какое спрашивали! — возмутилась старушка. — Эти,

молодые, разве чего спрашивают? Они сами все знают!

— Этот, который террорист, мы даже и не заметили, как он

прошел в подъезд, — поддакнул подошедший к ним пенсионер

— это ему принадлежал белый пудель, — а минут через пять

пробегают двое из воинской части. Солдатик кричит: «Парень тут

не пробегал, в джинсах, в замшевой куртке?» Мы говорим, что

никто не пробегал. А другой, со звездочками, в подъезд и сразу

на третий этаж, шмяк в дверь и кричит сверху: «Тут он! Вызывай

ребят!»

— А вот еще у меня соседка завела привычку кормить голубей,

— со вздохом сказала старушка. — Я ей как‑то говорю:

«Валерия Павловна! Что же вы делаете? Голубь птица

антисанитарная, а балкон у нас общий…»

Старушка оглянулась.

Молодого человека уже не было поблизости.

— Вот молодежь, — сказала старушка, — никакого уважения к

- 50 -

старшим, — и принялась рассказывать историю про голубей

соседу с пуделем, который слышал ее уже около семи раз.

Алексей Юрьевич Глуза, ближайший друг Ивкина и исполняющий

обязанности генерального директора «Рыково‑АВИА» на время

болезни своего шефа, прибыл к особнячку, занимаемому

Службой транспортного контроля, около четырех часов дня.

Встреча с Рамзаем, директором службы, была назначена ровно

на четыре.

Тем не менее прошло не меньше получаса, пока Глузу запустили

в кабинет, и все это время он сидел в предбаннике, забившись в

угол коричневого кожаного дивана и угрюмо листая случившийся

рядом журнал «Эксперт». Холеная секретарша Рамзая забыла

предложить ему чаю, а многочисленные посетители приемной —

большей частью чиновники СТК — избегали разговаривать с

Глузой. Те же, что разговаривали, звучали ненатурально бодро

— так оголодавшие наследники разговаривают с богатым

дядюшкой, находящимся в последней стадии рака. Наконец, в

полпятого вечера секретарша подняла головку от книжки,

которую она читала, и сказала:

— Вас просят пройти.

Глава Службы транспортного контроля Сергей Станиславович

Рамзай сидел в просторном кабинете, в сени широкоформатного

флага Российской Федерации, лениво колыхавшегося в такт

оконным занавескам. Обширный, но дешевый стол перед

Сергеем Рамзаем был завален бумагами — не то затем, чтобы

впечатлить всякого, кто заглянет в кабинет, несомненными

доказательствами бурной жизнедеятельности и полезности

Службы, не то затем, чтобы скрыть пятна и порезы на многое

повидавшей поверхности стола. Кроме бумаг, на столе

красовались выключенный компьютер с клавиатурой, покрытой

пылью, модели ИЛ‑62 с задранным в потолок носом, и

фотография Сергея Рамзая в обнимку с бывшим первым

вице‑премьером Олегом Сосковцом. У Сергея Станиславовича

Рамзая было крупное, холеное лицо довольного Богом

священника или довольного миром чиновника, и он взирал на

Глузу покровительственно и холодно.

К заваленному бумагами столу был пристроен другой, буквой Т:

по обе его стороны тянулись кожаные кресла. В одном из этих

кресел сидел, развалясь, худощавый человек со скучающим

- 51 -

выражением породистого лица: это был первый заместитель

Рамзая, Анатолий Васильевич Васючиц, также известный

авиационной публике под кодовым наименованием

«Вась‑Вась».

Повинуясь царственному кивку Рамзая, Алексей Юрьевич Глуза

сел в кресло напротив и забегал глазами по сторонам.

— Как же так, Алексей Юрьевич, — раздался размеренный,

исполненный собственного достоинства голос главы Службы, —

вы обещали помочь нам…

— Он обещал помочь себе, — перебил развалившийся в кресле

«Вась‑Вась». Глуза повесил голову.

— Нет, я правильно понимаю, Алексей Юрьевич, — что когда вы

сегодня утром обзванивали всех членов совета директоров, то

вы звали их на заседание, на котором Кагасова должны были

назначить исполняющим обязанности генерального директора.

Так?

— Да.

— И почему же этого не произошло?

— Послушайте, я тут ни при чем! Появился этот бандит,

поставил своих людей в больнице, поставил своих людей в

аэропорту, зашел во все кабинеты со своими качками: «Ага, у

вас тут совет директоров намечается? Вы, пожалуйста,

определитесь правильно с голосованием».

— И почему с голосованием определились в вашу пользу?

— Но это… естественно… Я — правая рука Вити. И в качестве

его правой руки…

— В качестве его правой руки вы можете сесть за решетку, —

угрожающе сказал Рамзай. Глуза содрогнулся.

— Сергей Станиславович! Анатолий Васильевич! — умоляюще

сказал он. — Но я не вижу, чтобы произошло что‑то такое уж

страшное. Весь аэропорт устал от этой склоки. Я устал от этой

склоки. Я гарантирую вам, что мое назначение — это

правильное решение! Если бы назначили Кагасова — его не

любят пилоты, еще бы забастовка какая случилась… Ну почему

вам так обязателен этот Кагасов?

— Потому что Кагасов — честный человек и отличный хозяин, а

вы все жулье, — заявил Рамзай, — потому что под его

руководством аэропорт добьется процветания! Пора навести

порядок на топливозаправочных комплексах! Я не позволю вам

- 52 -

обманывать государство! И если вы будете продолжать вести

себя так, как вы ведете, то мы полностью и досконально

проверим все, что творится на вашем ТЗК! И что творится с

вашими авиабилетами!

Размай встал. Его круглое, лоснящееся лицо преобразилось. Он

заговорил.

Он говорил о необходимости создания государственного

концерна, наилучшим образом осуществляющего авиазаправки,

и о минимизации расходов на обслуживание самолетов. Он

говорил о необходимости повышения качества

авиаобслуживания и о соревновании с зарубежными

компаниями.

В процессе говорения лицо Рамзая преображалось. Он

напоминал уже не серенького чиновника — он напоминал

рок‑певца, стоящего на сцене перед потрясенным залом. Он не

говорил, он пел.

Когда он дошел до роли СТК в развитии отечественной авиации,

его заместитель Васючиц стал откровенно и хамски улыбаться —

впрочем, Рамзай не замечал этой улыбки, потому что за всю его

жизнь Рамзаю ни разу в голову не пришло, что его мыслям

можно внимать иначе, как с почтительным потрясением, а Глуза,

напротив, уткнул глаза в полированный стол и думал: «Пронеси,

Господи!»

Наконец, запас внутреннего душевного топлива,

воспламененного жалкими оправданиями Глузы, иссяк. Рамзай

перевел дух, а Васючиц спокойно сказал:

— Алексей Юрьевич, «этот бандит», как вы выразились, имеет в

аэропорту какой‑нибудь официальный статус?

Глуза побледнел и стал напоминать цветом кафель в ванной.

— Да… — еле слышным шепотом произнес он.

— И какой именно?

— Э‑э… заместитель генерального. По безопасности.

— И кто его на эту должность назначил?

— Таково было желание Виталия Моисеевича… Строго говоря,

Виталий Моисеевич не выражал подобного желания в разговоре

с Глузой, ибо Глуза с ним еще не разговаривал. Но Миша Ивкин

непререкаемым тоном заявил Глузе, что его отец, до того как

опять заснуть, таковое желание выразил, и Глузе как‑то не

пришло в голову, что мальчишка мог и соврать.

- 53 -

— Я спрашиваю, — холодно осведомился Васючиц, — чья

подпись стоит на приказе о назначении Нестеренко?

— Моя, — сокрушенно признался Глуза.

— Не слышу! Громче!

— Моя.

Васючиц развел руками и повернулся к Рамзаю.

— Тебе все ясно, Сергей? — спросил он. Странное дело:

старшим по должности был, несомненно, Рамзай, и именно

Рамзай произносил долгие речи и ставил размашистые подписи,

но у каждого, кто сидел в этом кабинете достаточно долго,

складывалось впечатление, что содержание бумаг, на которых

стоят подписи Рамзая, диктует отнюдь не сам Рамзай.

Васючиц помолчал и закончил:

— Я думаю, Алексей Юрьевич сделает правильные выводы и на

следующем собрании акционеров нашу доверенность признают

правильной. В противном случае мы разберемся с

деятельностью «Авиетты» и других принадлежащих Алексею

Юрьевичу компаний.

Ошалевший Глуза вылетел из кабинета, чувствуя, как вся его

верность Ивкину растворяется, как обмылок в горячей воде,

перед более насущной задачей спасения свой шкуры.

Рамзай и Васючиц остались в кабинете одни.

— Ну я пошел, Сергей Станиславович, — сказал Васючиц.

— Да, Толя, конечно… погоди! Васючиц обернулся от двери.

— А эта ужасная история с Ивкиным — это правда, что в него

стреляли?

— Ну, знаешь! Я во всей этой грязи даже разбираться не хочу, —

с видимым отвращением пожал плечами Васючиц, —

стрелять‑то в него стреляли, да не в него, и вдобавок не

попали… То ли в него стреляли, то ли он сам…

— Ты думаешь, он на себя инсценировал покушение? —

сообразил Рамзай.

— Либо он сам, — кивнул Васючиц, — либо кому‑нибудь долг не

отдал… Ты же знаешь, Рыкове кучу денег задолжало, кто‑то

наконец должен был обидеться. Там эти, из Харькова, все

провода нам оборвали!

Глава Службы облегченно вздохнул. Сегодня утром на

конференции, посвященной развитию отечественной авиации,

где он читал доклад, он встретил нескольких знакомых, и многие

- 54 -

из этих знакомых странно на него смотрели — так, словно его

Служба имела какое‑то отношение к уголовным приключениям

Ивкина. Рамзай почувствовал себя очень неудобно и был рад,

что сейчас Васючиц объяснил ему простую вещь: Ивкин сам

имитировал на себя покушение, чтобы настроить людей против

Службы и лично него, Рамзая. Все‑таки Васючиц был

удивительно компетентный человек.

— Да, чуть не забыл, — сказал Васючиц. Он достал из

внутреннего кармана пиджака белый матовый конверт и

ласкательным, почти незаметным движением подсунул его под

бумаги на столе начальника. Поклонился и вышел из кабинета.

Рамзай поспешно достал конверт и открыл его. Внутри были

доллары — много долларов. Рамзай пересчитал деньги — их

было пять тысяч. Теплое, признательное чувство к заму

охватило его. Пять тысяч долларов! Да это же — это почти треть

иномарки! Все‑таки Анатолий Васильевич был удивительный

человек. Фактически ни за что, просто из чувства личной

дружбы, каждый месяц этот конверт оказывался на столе

Рамзая. И за что? Разве Анатолий Васильевич когда‑нибудь

попросил его принять не правильное, несправедливое решение?

Разве он когда‑нибудь сообщал ему неверную информацию,

разве вся деятельность службы под руководством Рамзая и

добровольной помощью Васючица не способствовала

процветанию Родины?

Пять тысяч долларов! Скоро можно будет отремонтировать дачу!

И тут Рамзай ненароком вспомнил, что Васючиц строит новую

дачу, совсем неподалеку от прежней. В новой даче было три

этажа и башенка, и она не могла стоить меньше… меньше

трехсот или четырехсот тысяч долларов. Сколько же получает

Анатолий Васильевич и за что, и не слишком ли мало идет в тот

белый конверт, который ежемесячно оказывается на столе

Рамзая?

Но эта мимолетная и не слишком‑то приятная мысль пришла и

ушла. Глава Службы транспортного контроля Сергей

Станиславович Рамзай не любил неприятных мыслей.

 

Глава 4

 

На следующее утро Сазан явился в Рыково, прихватив с собой

- 55 -

парочку бухгалтеров из подведомственных ему структур.

По дороге, застряв в гигантской автомобильной пробке, он

проклял все на свете и подумал, что если он не найдет в Рыкове

хорошей квартиры, то откажется от этого куска просто из‑за

географических его особенностей.

Подъезд к аэропорту был перегорожен желтым шлагбаумом:

вчера Сазан проезжал через шлагбаум с Глузой, но на этот раз

Сазану пришлось ждать, пока охранник в камуфляже не

поднимет шлагбаум.

Охранника Сазан помнил хорошо — второго дни тот был в

кабинете директора вместе с Големом.

Сазан опустил стекло, и охранник, наклонившись к машине,

вручил Сазану маленький белый листок — квитанцию на стоянку.

— Тебя как зовут? — спросил Сазан.

— Семка. А это Вершок.

Сазан посмотрел вправо и увидел, что за будкой стоит еще одна

личность. Личность была вполне крупногабаритная, метра под

два ростом и в метр шириной. Голое пузо нещадно выпирало из

камуфляжных штанов, в углу широченного рта сиротливо

болталась папироска, а маленькие синие глазки взирали на мир

из‑за необъятных щек с неожиданным для подобного типа

добродушием. Это, стало быть, и был Вершок, получивший свою

кличку явно за миниатюрные размеры.

— Базар есть, — сказал Семка.

— Есть — так поговорим, — отозвался Сазан. Он бросил свой

«мере» метрах в десяти от будки, выключил радио и подошел к

обоим охранникам.

— Ты что там говорил насчет Шила? — спросил Семка.

— Сказал, что не верю, что Шило случайно грохнули.

— И как все, по‑твоему, было?

— Ну, я над ними с фотокамерой не стоял, — проговорил Сазан,

— но представь себе простую вещь. Нам сказали, что Шило

остановил военный патруль, а Шило принялся в патруль

шмалять. Могло такое быть?

— Могло, — сказал Семка.

— А теперь представь, что первым стрелял не Шило, а солдаты.

— А зачем?

— А зачем Шило ехал в Рыково? Он тут что, часто бывал?

Семка с Вершком переглянулись.

- 56 -

— Ну, раз в неделю приезжал.

— Его вчера ждали?

— Нет.

— Кто‑то сказал, что просил его приехать?

— Не‑а.

— Я так думаю, что кто‑то все же попросил его приехать.

Позвонил и сказал, что это срочно. А сейчас он в этом не

признается. И в этой истории я уже второй раз встречаюсь с

такой штукой: человека срочно просят приехать, а по дороге

расстреливают… Какой‑то шибко умный сценарист повторяется.

Вершок задумчиво чесал голову. Голова у него была бритая, с

ярким красным шрамом на макушке, и задумчивый Вершок

являл собой живую иллюстрацию к словарной статье

«оксюморон».

— И еще, — сказал Сазан, — попросить Шило приехать мог

только кто‑то, кто имел вес в аэропорту. Если бы ему позвонил,

уборщик, он бы перезвонил кому‑нибудь другому. Так что это

был кто‑то из заместителей директора.

— Или Голем, — пророкотал Вершок низким басом, схожим с

урчанием неисправного КамАЗа.

Сазан промолчал.

— У Ивкина честные замы? — спросил он.

— Да мы что, — сказал Вершок, — нас, что ли, туда пускают?

Наше дело — бабки за бензин выбивать. Во, было — улетели

красавцы аж в Иркутск, как прилетим, говорят, так заплатим. До

Иркутска четыре часа лету, а они пять месяцев летели.

— Прилетели? — поинтересовался Сазан. Вершок поднял

необъятных размеров кулак и поднес его к собственному носу,

словно любуясь.

— Прилетели, — сказал Вершок, — как я их обидел, так сразу

прилетели.

— У Ивкина Глуза — первый зам, — сказал Семка, — хитрая

сволочь и от нас морду воротит. Если кто‑то снюхался с

Кагасовым, так это он.

— Ну я пошел, — сказал Сазан. И повернулся к машине.

— Ты это… погоди…

Сазан приостановился. Семка смотрел на него, словно

прицениваясь

— Ты учти — пока там с Шилом все не размотается, мы никому

- 57 -

морду бить не будем. Есть среди ребят такое настроение.

— Учту, — сказал Сазан.

 

 

***

 

Здание аэропорта было весьма пустынным, и, что самое

печальное, — в нем отсутствовали те самые палатки, киоски,

книжные стенды, крикливые россыпи глянцевых журналов, что

облепляют стадионы и аэропорты, как рыбы‑прилипалы

крупного кита, и лучше, чем любая поддельная бухгалтерия,

свидетельствуют о процветании или смертельной болезни

учреждения.

Стайка немногочисленных пассажиров кучкова‑лась перед

выходом номер пять. На билетной кассе поверх задраенного

стекла болталась картонка с надписью: «Ушла на пять минут».

Одинокий багажный конвейер крутился с грохотом и лязгом,

черные резиновые пластины налетали одна на другую, по

конвейеру катался невероятных размеров рюкзак. Потом из

стеклянных дверей подбежал человек, схватил рюкзак и поволок

его вон. Конвейер продолжал свое сизифово коловращенье.

Из лужицы на бетонном полу пил голубь.

Сазан сунул руки в карманы и прошел через арку

металлоискателя к пассажирскому залу. Арка немедленно

принялась орать. Толстая тетка, предназначенная для проверки

билетов, заполошно вскричала:

— Эй, гражданин! Который в пиджаке! Вернитесь! Вы куда без

билета?

Немногочисленные пассажиры уже выворачивали головы,

обрадованные разнообразящему будни скандалу. Валерий

повернулся и устало посмотрел на тетку.

— Я Нестеренко, — сказал он.

— А мне какое дело? — изумилась тетка: видимо, персонал

такого низшего уровня подробности вчерашней революции еще

не коснулись.

— Хоть Нестеренко, хоть Шестеренке, — продолжала тетка, —

вы чего звените? Может, у вас там автомат?

Валерий распахнул пиджак.

— Всего лишь «Макаров», — мстительно сказал он.

- 58 -

Тетка на манер гуся уставилась ему под мышку, от

растерянности утратив дар речи.

Воротца для пассажиров были еще заперты. Валерий прошел на

балкон и спрыгнул оттуда на теплый, шершавый бетон, кое‑где

поросший пушком травы.

Впереди, сколько хватало глаз, простиралась безрадостная

бетонная сельва, отороченная на самом горизонте забором. К

пассажирскому терминалу важно катился желтый открытый

автобус пенсионного возраста. Метрах в ста разгружался

чартерный грузовой рейс.

Сазан засунул руки в карманы и побрел по жесткой траве вдоль

рулежки. Человек в рабочем комбинезоне издали замахал на

него рукой и что‑то прокричал.

— Туда нельзя! — закричал человек. Сазан пожал плечами и

побрел дальше. Над головой Сазана, едва не оборвав

барабанные перепонки, прошмыгнул самолет с огромным

изображением орла на хвосте. Из‑под белоснежных крыльев

свисали шасси, грязные, как подштанники.

Самолет соприкоснулся с полосой, подпрыгнул по‑кенгурячьи и

побежал дальше, туда, где рабочий с желтым флагом уже

отмахивал ему дорогу.

Парень в комбинезоне торопливо шагал через рулежку к Сазану.

— Ты кто такой? — начал браниться он. — Здесь тебе не улица

Арбат, ясно? Здесь ходить нельзя!

— Всем нельзя, а мне можно, — отозвался Сазан.

— Это почему же тебе можно? — опешил комбинезон.

— А потому что я так устроен, — объяснил Сазан, — потому что

я за это дрался и получил право ходить, где нельзя.

— А, понял! — сказал человек. — Это ты новая «крыша»?

— А ты?

— «Рыково‑ремонт». Зам главного. Макарьев. Макарьев с

Сазаном прошли к навесу, под которым стоял старенький трап с

вывороченными наружу внутренностями. Нестеренко сел на

ступеньку трапа, и Макарьев сел рядом с ним.

Из— под навеса был виден угол аэровокзала и желтый

автозаправщик, ползающий по полю, как божья коровка.

— И что ты думаешь обо всей этой склоке? — спросил Сазан.

— Съедят Моисеича, — сказал Макарьев. — Он же с Сергеевым

поругался, а «Вась‑Вась» с Сергеевым дружит.

- 59 -

— А кто такой Сергеев?

Макарьев ткнул пальцем куда‑то вбок.

— Хозяин «Рыково‑2». Военного.

— Ив чем они поругались?

— Долгая история.

— А все‑таки?

— А когда выборы в Думу были, Сергеев сына хотел депутатом,

а Ивкин, обратно‑таки, хотел Глузу. Ну, Сергеев обиделся — а у

него в друзьях налоговая полиция, он полицию напустил на

аэропорт. Они у нас тут чуть самолет не описали. А у Ивкина в

друзьях налоговая инспекция, он инспекцию напустил на сына

Сергеева, а он у нас в городе универмаг держит. Вот так и живем

сейчас. Полоса общая, а морды врозь.

— А депутатом кто стал? Макарьев махнул рукой.

— А депутатом какого‑то Баранова губернатор спустил.

— А вы за кого? За Ивкина или Кагасов?

— А нам что? Нам бы зарплату платили.

— Платят?

— Раньше платили. А в этом месяце чего‑то забыли.

— Твою мать, — пробормотал Сазан.

 

 

***

 

Олег Важенкин, глава авиаремонтного предприятия

«Рыково‑ремонт», стоял на бетонной рулежке, запрокинув

голову. Высоко над ним висело крыло ЯКа‑42 с гондолой

двигателя, и двигатель этот ревел, как иерихонская труба.

— Хватит! — заорал Важенкин и замахал руками пилоту, чтобы

тот кончал продувку.

За ревом двигателя не слышны были шаги человека, который

подошел к Важенкину и потряс его за плечо.

— Леша? Ты? — сказал Важенкин, оборачиваясь. — Как поет, а?

Чистый Шаляпин!

— Разговор есть, — сказал Глуза.

Они отошли от самолета подальше, в разверстую тень ангара, и

Важенкин облокотился на крашенный зеленой краской

сверлильный станок. Он был в грязных мятых брюках и рубашке,

явно свидетельствовавшей о том, что ее хозяин самолично

- 60 -

отлаживал систему подачи топлива.

— У тебя, кажется, проблемы с ивановским самолетом? —

спросил Глуза.

— Да что проблемы! — Важенкин всплеснул руками.

За тридцать лет работы ни один из самолетов, прошедших через

руки Важенкина, не разбился, и более того — летчики хорошо

знали, что никаких неприятностей с этими самолетами не

случится. Не начнет вдруг падать ни с того ни с сего давление в

кабине, не замигает красная лампочка, свидетельствующая о

неисправностях в топливной системе, не будет проблем с шасси,

— всего, что еще не означает ни в коей мере катастрофу, но уж

точно влечет за собой брань в эфире, высокое давление у

пилота и трясущиеся руки после посадки.

Важенкина звали к себе крупные аэропорты, но он тридцать лет

провел в Рыкове и не собирался отсюда уезжать. Зато к нему

летали со всей страны — по крайней мере, с европейской ее

части, и если у аэрокомпании были деньги на ремонт, они

предпочитали потратить их у Важенкина.

— Так что там с Ивановом? — повторил Глуза.

— Не прилетит Иванове! — грустно сказал Важенкин. — У меня

за последний месяц вчетверо меньше заказов. Люди звонят и

извиняются: «Олег Михайлович, мы бы рады прилететь, но

Рамзай не велит!»

— Да, — сказал Глуза. — Вот в Еремеевке шесть самолетов. Где

они ремонтируются? В Харькове. А могли бы у нас.

Важенкин нерешительно щелкнул пальцами.

— Я, конечно, не поклонник Рамзая, — проговорил Глуза, — но

Витя просто до сумы нас всех доведет. Ну хорошо, они там с

Рамзаем насмерть поссорились, но мы‑то тут при чем?

— Так нас же попрут! — сказал Важёнкин. — Витю уберут и нас

уберут.

— Ну что за ребячество? Мы‑то не Ивкина? Мы‑то сможем

договориться. Вот послушай…

И Глуза жарко зашептал что‑то на ухо, увлекая ремонтника в

глубь ангара и бдительно следя, дабы его пиджак не изгадился о

перепачканные графитовой смазкой снасти.

 

 

***

- 61 -

Генеральный директор «Рыково‑АВИА» Виталий Моисеевич

Ивкин сидел на больничной постели, закутанный в бордовый с

пышными кистями халат. Он осторожно кушал принесенный из

дома бульон и слушал при этом рассказ своего сына обо всем,

что произошло в аэропорту за два дня.

— Нет, ты моей смерти хочешь! — простонал Виталий

Моисеевич, дослушав повествование до конца. — Что ты

наделал, ох, дубовая твоя голова, что ты наделал? Мне что —

Рамзая мало с Васючицем? Ты на меня еще бандитов хочешь

натравить?

— У нас и без Нестеренко есть бандиты, — упрямо сказал

Миша.

— Вот именно! И теперь они будут выяснять между собой, кому

из них принадлежит право собственности на мою скромную

персону, как будто этого аэропорту не хватало! И если ты мог

заметить, господин Шилов просто лишен был возможности пойти

на мировую с СТК, потому что Служба хотела захавать его

драгоценную заправку. А у господина Нестеренко никаких

заправок нет, и самое выгодное, что он может сделать, — это

продать меня Рамзаю по сходной цене!

Директор всплеснул рукавами халата и хотел было что‑то

прибавить еще, но тут дверь палаты отворилась, и внутрь вошел

предмет спора двух поколений семьи Ивкиных, а именно

Валерий Нестеренко. Бандит, как и в прошлый раз, был

безукоризненно одет, и как ни искал Ивкин очертаний кобуры под

мышкой, а что у Нестеренко был с собой ствол, он знал —

история с аркой металлоискателя и билетершей разлетелась по

аэропорту с необыкновенной скоростью, так вот, очертаний

кобуры было совершенно не видно. Слишком хорошо был пошит

пиджак. Если элегантный бандит и слышал последние слова

директора, то виду он не подал, а присел на кровать и спросил:

— Как здоровье?

— Ничего, — сказал директор.

— Такой вопрос маленький, — промолвил Сазан, — почему

ремонтникам зарплату не платят?

— Как не платят? Платят.

— Не валяй дурака, Виталий! У меня что, глаз нет? Второй

месяц зарплату не платят, по всему аэродрому уже параша

ходит: мол, Ивкин решил слинять и на прощанье карман потуже

- 62 -

набивает.

— Не правда!

— А что не правда? Я как последний лох навернулся,

получается! Я пришел его защищать, а он уже чемоданы

упаковал!

— Я? — Ивкин чуть побледнел и схватился за сердце. — Я

собрание отменил…

— Ага! Чтоб цену себе набить! Мол, без Ивкина у вас ничего не

получится, платите Ивкину отступное. У тебя что, совсем крыша

поехала? Если ты собираешься бороться, так плати зарплату! А

то люди тебя допрежь СТК сожрут.

— Денег нет на зарплату, — сообщил Ивкин, — банк не дает.

— Какой банк?

— Наш. Авиационный. Мы всегда в нем ссуды на зарплату

брали, а теперь на них СТК нажало, и они нам отказали.

Валерий заложил руки за голову и начал раскачиваться на стуле.

Рукава сероватого пиджака вздернулись кверху, полы

распахнулись, и вот теперь Ивкин действительно заметил кобуру

с небольшим, словно игрушечным пистолетом.

— Я что‑то не въезжаю, — сказал бандит, — у вас самолеты

летают?

— Да.

— Билеты на них продаются?

— Ну.

— Пассажиры за билеты деньгами платят или там векселями

«Нижновэнерго»?

— Деньгами.

— И куда же делись эти деньги? — поинтересовался Сазан.

— Они идут на погашение банковской ссуды, объяснил директор.

— Которой ссуды?

— Которая на зарплату.

Сазан даже перестал качаться, так его поразила процедура

выплаты зарплаты на одном отдельно взятом авиапредприятии.

— А что, — изумленно сказал бандит, — выплатить зарплату

сразу нельзя? Только левой ногой через правое ухо?

— Если деньги за билеты придут на наш банковский счет, —

пояснил директор, — они будут списаны в бюджет. Поэтому они

приходят на счет фирмы, которая продает билеты, а фирма

погашает нашу задолженность перед банком.

- 63 -

— А кто хозяин фирмы?

— Глуза. Мой зам. И немножко я.

— И какого хрена Глуза не может дать тебе денег?

— Поймите, Валерий Игоревич! Я не могу давить на Глузу! Он и

так не знает, с какой стороны масло масляней! Если я на него

надавлю, он перейдет к СТК!

— А у других банков просили?

— Да кто ж мне даст?

Валерий, не возражая более ни слова, вынул из кармашка

сотовый телефон и набрал номер председателя правления

Межинвестбанка.

— Александр?

— Да.

— Тут у меня директор «Рыково‑АВИА», им их банк отказал в

ссуде. Ты им ссуду на зарплату дашь?

— Я бомжей не кредитую, — отозвался Шакуров.

— У меня что‑то плохо со связью, — вкрадчиво сказал Сазан. —

Я тебя не расслышал. Ты ссуду им дашь или нет?

В трубке наступило молчание, такое продолжительное, что

Сазан решил было, что связь и в самом деле приказала долго

жить, благо в районе Рыкова она была ужасной — небо то и

дело обшаривали военные радары с соседнего аэродрома.

— Сколько? — наконец прошелестел в эфире не то вздох, не то

стон.

Сазан передал трубку директору и сказал:

— Договорись с банком.

В продолжение всего разговора бандит стоял, оборотившись

лицом к окну и обозревая листву в больничном саду. Ивкин

закончил разговор и протянул Нестеренко мобильник, и,

протягивая, он вдруг осознал одну простую вещь: он уже не

может сказать человеку по кличке Сазан, что не нуждается в его

услугах и не верит ему. Только что Сазан дал для аэропорта

деньги, вернее, не дал, а добыл за чужой счет. Если говорить

честно, Сазан только что по телефону ограбил банк, заставив

кого‑то из своей паствы дать кредит скандальному директору

загибающегося авиапредприятия, то есть человеку, которого в

противном случае в банке не пустили бы дальше будки с

охраной.

И получалось, что деньги — банка, а обязан Ивкин — Сазану, и у

- 64 -

директора было нехорошее ощущение, что с такой же легкостью,

с которой Сазан только что наказал подопечный банк на

несколько миллионов. Сазан может наказать и аэропорт.

— Что говорят врачи? — спросил Сазан, не слушая

благодарностей Ивкина, которые тот почел своим долгом

выразить.

— Что через три дня я буду на работе.

— Ни в коем случае. Останешься дома

— Но я…

— Останешься дома. Будешь всем рассказывать, как ты ужасно

болен и как доктора качают головами при виде твоей

кардиограммы.

— Но зачем?

— Никто не будет затевать разборок в компании, пока ты

лежишь бревно‑бревном. Во‑первых, это будет дурно

выглядеть, во‑вторых, зачем, если ты не сегодня‑завтра

помрешь?

 

 

***

 

Способ, избранный Сазаном для дальнейшего выяснения

проблем аэропорта, был несколько прямолинеен и характерен

скорее для кроманьонцев, нежели для человека,

именовавшегося высоким титулом заместителя генерального

директора. Хотя бы и по безопасности. Спустя пятнадцать минут

после разговора с Ивкиным Сазан подъехал в аэропорт, где

поднялся в директорский кабинет в сопровождении нескольких

быков.

Алексей Юрьевич Глуза восседал в кабинете на правах и.о., и

Сазан с изумлением заметил, что тот даже успел привинтить на

двери табличку с причитающейся фамилией. При виде

Нестеренко Глуза заискивающе улыбнулся и продолжал говорить

по телефону. Нестеренко подошел к и.о, гендиректора, взял

телефонную трубку из внезапно омертвевшей руки и хлопнул ею

о рычаг.

— Почему зарплату людям не платят? — спросил Нестеренко.

— У аэропорта временные финансовые трудности…

— Но у «Авиетты» этих трудностей нет?

- 65 -

— А?

— У «Авиетты», у шарашки твоей, которая билеты продает?

— Видите ли, счета «Авиетты» находятся в Авиапромбанке, и в

настоящее время, в связи с уменьшением пассажиропотока…

Алексей Юрьевич Глуза хорошо знал, как реагируют люди на

слова «денег нет». Они начинают просить, плакать, скандалить и

иным образом унижать свое человеческое достоинство. И он

никак не ожидал того, что произойдет дальше. Нестеренко не

стал ни скандалить, ни угрожать. Он несильно размахнулся и

ударил и.о, гендиректора прямо в солнечное сплетение.

У Глузы перехватило дыхание. Ему показалось, что в живот ему

шибанула раскаленная струя газов из реактивного сопла. Глуза

согнулся, и тут же двое бывших с Нестеренко бугаев заломили

ему локти. Нестеренко ударил снова — на этот раз носком ноги в

пах. Глуза взвизгнул, как крот, подраненный газонокосилкой.

«Они меня убьют!» — мелькнуло в голове. Отчаяние придало

ему неожиданные силы — он вырвался и, вереща по‑заячьи,

заметался по кабинету. Но выход в предбанник был надежно

перекрыт улыбающимися по‑волчьи парнями, и Глуза бросился

назад, в неширокую дверь, располагавшуюся сбоку от

директорского стола. И.о, гендиректора пулей пролетел через

крошечную комнату отдыха, влетел в туалет и поспешно

затворился на защелку.

В следующую секунду за дверью грохнул выстрел, защелку

вышибло из двери с корнями, и перепуганный Глуза очутился в

чьих‑то жестких руках.

Посетители, сидевшие в предбаннике и давно уже с интересом

прислушивавшиеся к непонятным звукам, доносившимся из

кабинета, бросились внутрь. Их глазам предстало редкое

зрелище: двери в комнату отдыха и в туалет были распахнуты

настежь, образуя маленькую анфиладу, и в конце этой

анфилады двое людей Нестеренко макали заместителя

гендиректора головой в унитаз.

— Что происходит? — вскричал один из посетителей, пилот

грузового АНа, у которого только что умерла мать: зарплату не

выплатили, денег на похороны не было, и пилот, скрепя зубами

от безнадеги, явился к Глузе с заявлением о материальной

помощи. Двое бандитов закончили водные — процедуры и

поволокли Глузу обратно в кабинет.

- 66 -

— Ничего страшного, — улыбаясь, заявил Нестеренко, — тут

Алексей Юрьевич решил выплатить всем зарплату, и мы

выясняли, через какой банк это лучше сделать. Правда, Алексей

Юрьевич?

Глуза, мокрый от воротника до волос, пялился на сбежавшихся в

кабинет зрителей. Ни единой искры сочувствия не читалось в их

глазах, и это, пожалуй, и добило Глузу окончательно.

— Правда, — прохрипел он. Сазан махнул рукой, и один из его

людей, подскочив, захлопнул дверь кабинета.

— И учти еще одну вещь, — сказал бандит, ты связался с

дерьмом, понял?

— А?

— Запомни: в твою дочь стреляли не харьковские дурачки и не

злостные должники, а Служба. Те, кто заказывают ей музыку. Ты

продал Ивкина, чтобы сохранить свою задницу. Так вот — если

бы за этим стояла мирная жадность чиновников, у тебя был бы

шанс. Но тем, кто стрелял в твою дочь, ты на хрен не нужен,

дошло? Они сожрут Ивкина с твоей помощью, а потом выплатят

тебе гонорар из автомата Калашникова. Въехал?

Глуза глядел на Сазана, открыв рот, и в этот полуразверстый рот

с мокрых волос стекала вода. Глаза его были от ужаса как

блюдца.

Сазан повернулся и пошел вон из кабинета. Он даже не знал,

произнося слова об автомате Калашникова, каким хорошим

пророком он оказался.

 

 

***

 

Было уже три часа дня, когда Сазан вернулся в небольшой

кабинет Глузы, оккупированный им на правах нового

заместителя. В предбанничке царило оживление. Двое или трое

людей Сазана со главе с неутомимым Мухой перешучивались с

хорошенькой секретаршей Глузы, та стреляла глазками и

похихикивала, и вокруг новой охраны аэродрома крутилось еще

три‑четыре человека: не то ждали нового хозяина кабинета, не

то опять же были дружны с секретаршей.

Сазан кивнул Мухе и скрылся за дверью кабинета. Муха

поспешил вслед.

- 67 -

— Ну что? Накопали чего‑то? — спросил Сазан.

— Значит так — «девятка», из которой стреляли по машине

Ивкина, принадлежит одному бизнесмену, Рокину, имеет две

точки на оптовом рынке. «Девятку» угнали за несколько часов до

совершения преступления, нашли на следующее утро на

Большой Черкизовской. Пальчиков куча, но, судя по всему, все

принадлежат Рокину и его дружкам.

Есть одна очень приятная деталь. Рокин вспомнил, что, когда он

оставлял машину, бензина в ней было литров восемь, а то и

пять. А нашли ее с тридцатью литрами. То есть парни, скорее

всего, испугались, что у них могут быть проблемы с бензином и

решили заправиться.

— Нечасто они угоняли тачки, — заметил Сазан.

— А?

— Тачки они не большие спецы угонять, — повторил Нестеренко,

— иначе бы сразу выбрали посудину с полным баком.

— Ну вот, — сказал Муха, — мы начертили приблизительный

маршрут от дома Рокина к ВДНХ, где была перестрелка, и мы

объехали все заправки на этом маршруте.

— И?

— Пока ничего. Ищем, — развел руками Муха. В дверь кабинета

постучали, и сразу же вслед за этим в растворившуюся створку

протиснулась секретарша с большим подносом, на котором

стояли красивая четырехгранная бутылка с коньяком и две

хрустальные рюмочки.

Секретарша у Глузы была очень хорошенькая, с большими

грудями и с маленькой юбкой. Секретарша стреляла глазами и,

видимо, задавалась в глубине души вопросом: придется ли ей

заниматься с новым обитателем кабинета тем же, что и со

старым. Потому что, как ни крути, новый обитатель кабинета был

в два раза моложе, да и контурами своими не походил на

разросшийся до невероятных размеров круглый домашний

аквариум.

— Желаете? — спросила секретарша.

Сазан выразительно окинул взглядом ее и поднос.

— Тебя как зовут? — спросил Сазан.

— Лена.

— Принеси‑ка ты нам, Леночка, чаю, — сказал Сазан.

Секретарша улыбнулась и доложила:

- 68 -

— Там еще Витятин звонил, Валерий Игоревич.

— Это что за хрен с горы?

— Наш городской прокурор. Просил позвонить, когда у вас

найдется время.

Улыбнулась и сгинула за дверью.

— Еще что? — спросил Сазан.

— Еще — по Шилу, — доложил Муха.

— Ребята опросили жильцов дома, в котором его застрелили.

Никто из патруля не спрашивал, куда делся человек из «мерса».

Они знали это заранее.

— А патруль?

— А патруль — два салабона и старлей. Один первогодок

застрелен, другой — Новиков Андрей Демъяныч, 174 сантиметра

росту, шестьдесят два килограмма весу, ищем подходы.

— А офицер?

— Старший лейтенант Кудасов Михаил Михайлович, показания

давал именно он, дело закрыто, Михаил Михайлович получил

отпуск и отбыл в неизвестном направлении.

— Что значит в неизвестном? — сказал Сазан. — Найди и

представь. Это все?

— Еще звонил Гулевский. Ну, помнишь, который из «Шекеля».

Говорил, что с тобой очень хочет встретиться один человек.

— Кто?

— Говорил — один бизнесмен, знакомый. Посоветоваться хочет.

Просил подъехать, если можешь, к восьми в «Соловей». Они там

будут сидеть.

Валерий сам хотел позвонить Гулевскому, но в этот момент

запищал сотовый телефон — на другом конце был Шакуров.

— Валерий, ты еще со своим аэропортом не развелся? —

спросил банкир.

— Нет, — сказал Нестеренко, — брачная ночь в полном разгаре.

— Тогда слушай. Я тут накопал один интересный факт. Что,

по‑твоему, в Рыкове самое плохое?

— Дорога, — с искренним отвращением выпалил Валерий.

— Э‑э… Ты знаешь, ты совершенно прав. Они вообще очень

близко от города! Они ближе Домодедова! А ехать к ним полтора

часа по ухабам и светофорам!

— Кабы полтора…

— Так вот. Ивкин нашел инвесторов и деньги строить

- 69 -

автомагистраль до Рыкова. И СТК этот проект забодала.

Спрашивается — зачем?

— Если построить дорогу, аэропорт станет прибыльным, Ивкина

нельзя будет снять. Снимут Ивкина и вернутся к проекту.

— Нет! Она его вообще забодала! Она могла прийти к

инвесторам и сказать: «Слушайте, парни, у вас тут классный

проект, давайте снимем этого долбоеда‑директора, поставим

настоящего парня, и вперед!» А они спустили проект в унитаз.

Оскорбили инвестора. Намеренно. Как будто они вообще не

заинтересованы в росте аэропорта. Как будто они

заинтересованы в том, чтобы он оставался тем, что он есть

сейчас. То есть дырой.

— Это нелогично, — сказал Валерий. — Им нужен аэропорт,

чтобы продавать самолетам свое топливо. Чем больше

самолетов летает, тем больше топлива они продают. Им вовсе не

надо, чтобы аэропорт оставался дырой. Спасибо за звонок,

Саша.

 

 

***

 

Было пять часов дня, когда Сазан покинул аэропорт.

До Алтыньевского шоссе он доехал за три минуты. Доехал,

остановился и выругался. Нескончаемая, пробка автомобилей

вилась, сколько хватало глаз, и исчезала в мутной взвеси

дорожной пыли и выхлопов мощных дизелей. Вся левая полоса,

ведущая к Москве, была забита насмерть. Сазан подумал и

свернул направо.

Спустя двадцать минут Сазан запарковал свой «мере» напротив

ворот, ведущих на летное поле Рыкова‑2, военного аэродрома,

где проходила международная выставка вертолетов.

В конце концов, чем проводить это время в пробке, лучше было

посмотреть на вертолеты, нечаянной жертвой которых пал Шило.

День уже кончался: большинство посетителей разъехались по

домам, большая часть техники, откувыркавшись в воздухе перед

гостями, стояла на земле, и единственными предметами,

которые летали над полем, были фантики от мороженого и

обертки конфет, съеденных многотысячной толпой.

Перед хищным вертолетом с обвисшими, как мокрые усы,

- 70 -

лопастями стоял человек в парадной форме

генерал‑лейтенанта, и вокруг него копошилась свита. Как будто

почувствовав взгляд Сазана, человек обернулся, и Сазан увидел

неожиданно старое, испитое лицо, с морщинами, столь

многочисленными, словно кто‑то швырнул его обладателя на

раскаленную проволочную сетку.

Голос над ухом Сазана произнес:

— Анастасий Павлович Сергеев, генерал‑лейтенант и герой

Афгана. Когда‑то был неплохим вертолетчиком, а теперь,

говорят, пьет без просыпу.

Сазан обернулся: говоривший был человек лет сорока,

подтянутый, с какой‑то странной осанкой: военный — не

военный, гражданский — не гражданский…

— Сколько ж ему лет?

— Пятьдесят девять. До пенсии два месяца осталось.

— И куда он потом пойдет? В совет ветеранов?

— Говорят — начальником охраны аэропорта Рыково. Если,

конечно, директором станет Кагасов.

— Вы здешний?

— Я пилот. Из Рыкова. Между прочим, заместитель главы

профсоюза. Степан Вашкевич, — и пилот протянул Сазану

загорелую руку.

— Нестеренко. Валерий, — Я знаю. Я вас сегодня на поле

видел…

— И как пилоты относятся к Ивкину?

— Хорошо. Нормальный человек. Если вам сказали, что он

ворует, — не верьте. Он не под себя ворует.

— Помогли бы нормальному человеку.

— Как?

— Ну, не знаю. Демонстрацию протеста устроили бы — перед

СТК.

— Мы не шахтеры. Это они могут над правительством

изгаляться. А кто попрет на СТК — получит маслину в лобешник.

— Интересное заявление. Это что же за служба такая, что ее

пуще ФСБ боятся? Пилот не ответил.

— Если я отдам СТК топливозаправочный комплекс — Ивкин

останется на месте?

— Нет.

— Вот как? А мне сказали, что весь конфликт из‑за заправки.

- 71 -

Это не так? Пилот подумал и сказал:

— Я летал в Еремеевку.

— И что?

— Вы знаете, что аэропорт скоро должны приватизировать?

— И что из этого следует?

Пилот молчал.

Сазан развернулся к нему.

— Слушай, если ты мне хочешь что‑то сказать, ты можешь

говорить не загадками?

— Вы бандит? Сазан опешил.

— Знаешь, что бывает за такие вопросы?

— Почему я буду одному бандиту помогать против другого

бандита?

Сазан схватил собеседника за плечи:

— Против кого? Черт возьми, мне кто‑нибудь может ясно

ответить, что здесь происходит? Почему военные убрали Шило?

Они что, хотят аэродром обратно? Тогда при чем здесь СТК?

Вашкевич быстро вырвался и побежал к выходу. На них уже

оборачивались, обращали внимание. Сазан пожал плечами и

пошел к полупустому прилавку с мороженым. У прилавка он

обернулся — генерал‑лейтенант авиации Анастасий Павлович

Сергеев внимательно смотрел на него, и молодой офицерик с

тремя звездочками что‑то говорил ему на ухо.

Гулевский звучал по телефону очень таинственно — мелкий

бизнесмен и большой бахвал, он любил надувать щеки по

поводу и без повода и заверил Валерия, что с ним хочет

встретиться «ну очень интересный человек», а как зовут — по

телефону говорить не хочет.

В «Соловье» было темно и тепло, и посетители, прошедшие

через металлодетектор, сидели за столиками в беседках, увитых

плетьми искусственных роз. На стенках, в бамбуковых клетках,

висели певчие птички, не соловьи, впрочем, а канарейки. На

небольшой эстраде оркестр из пяти человек рьяно

перевыполнял план по количеству децибел на душу населения.

Ввиду такого мощного конкурента канарейки забились в самые

дальние уголки клетки, утратили всякий голос и только обиженно

вертели носиками.

Валерий порешил в душе устроить выволочку Гулевскому, если

тот сведет его с рыдающим пенсионером, просящим защиты от

- 72 -

ограбивших его устроителей пирамиды, или иной птицей

подобного рода. Но опасения его оказались напрасны — хорошо

знакомый метрдотель, встречая знатного гостя в преддверии

розового сада, доверительно шепнул:

— Валерий Игоревич? Вас уже ждут. Человек, который ожидал

Нестеренко, сидел в самом дальнем конце ресторана, подальше

от настырного оркестра. Одет он был в щеголеватый салатный

костюм и безупречно белую сорочку и при виде Валерия

неторопливо поднял сорокалетнее холеное лицо, явно стараясь

подчеркнуть свое олимпийское спокойствие.

На девственно‑белой тарелке перед ним валялись кусочки

хлеба, разорванные и скатанные в комки. Кусочков было много,

и количество их заставляло думать, что человек был не так

спокоен, как он хотел бы показать.

— Валерий Игоревич? Добрый вечер.

Сазан молча сел на стул напротив.

— Меня зовут Анатолий Васючиц. Я первый заместитель

руководителя Службы транспортного контроля. Нестеренко

окинул чиновника внимательным взглядом. Да, это была птица

другого полета, нежели Воронков с его золотой коронкой и

потрепанным пиджаком.

Костюм на Васючица был явно от Версаче, темно‑бордовый

галстук тянул на сотни полторы баксов, и внушительный оркестр

блюд, который немедленно начал сгружать на столик

подлетевший официант, стоил столько же, сколько все

получаемые Воронковым за неделю взятки.

— За знакомство, — сказал чиновник, разливая по высоким

хрустальным бокалам терпко‑красное вино.

— За знакомство.

Вино оказалось сладким и легким, и к нему прекрасно подошли

улитки, свернувшиеся калачиком в масляном бульоне — по

одной улитке в крошечном углублении фаянсовой тарелочки.

— Простите, что перейду сразу к делу, Валерий Игоревич, —

сказал Васючиц, — но зачем вам защищать Ивкина?

— Не понял.

— Покойный господин Шилов не мог договориться с нами,

поскольку предметом спора являлся топливозаправочный

комплекс. Вы к комплексу не имеете отношения. Конечно, вы

можете попытаться подмять его под себя, но не советую. Я знаю

- 73 -

очень мало людей, которые пытались влезть в торговлю

бензином и остались в живых. Тогда какой смысл нам

ссориться?

Нестеренко молча потягивал вино.

— Давайте договоримся: вы приносите Ивкину в больницу

заявление об уходе по собственному желанию, и он его

подписывает. За подпись Ивкина вы получаете сто тысяч.

— Почему бы нам не рассмотреть другой вариант? Весь спор с

Ивкиным вышел из‑за заправки. Я отдаю вам заправку, Ивкин

остается на работе.

— Это невозможно, Валерий Игоревич.

— Почему?

Васючиц улыбнулся одними губами.

— Он слишком плохой руководитель. Наша цель — поднять

аэропорт. С Ивкиным это сделать нельзя.

— Если ваша цель — поднять аэропорт, — спросил в упор

Сазан, — почему вы забодали план строительства к нему

удобной дороги?

Васючиц слегка побледнел, но тут же оправился.

— Мы тут ни при чем, — сказал он, — видите ли, другие порты

— Внуково, Шереметьево — не хотят конкурента. И на тот

момент… влияние их возобладало. Но я вас уверяю, что, как

только мы заберем Рыкове у бессовестного менеджера,

строительство дороги начнется. Так как насчет сотрудничества?

Сто тысяч — неплохой заработок за два дня.

Сазан покачал головой.

— Двести тысяч.

— Нет.

— Двести пятьдесят.

— Черт побери, Валерий Игоревич! Триста тысяч — это

последнее, что я уполномочен предложить.

Сазан хищно улыбнулся.

— Пуля стоит дешевле, — сказал Васючиц.

— Да. Шесть долларов и пятьдесят центов.

— Что?

— Полуоболочечная пуля, которой стреляли в двух школьников,

стоит шесть долларов и пятьдесят центов.

— При чем тут они?

Сазан встал, с грохотом отодвигая стул.

- 74 -

— При том, что я не люблю, когда стреляют в детей.

Васючиц, побледнев, смотрел вслед Сазану.

С квадратного лица бюрократа вдруг разом сошел весь лоск: и

если бы Сазан оглянулся в ту минуту, он наверняка принял бы

Васючица за своего брата‑уголовника.

 

 

***

 

Алексей Юрьевич Глуза задержался в аэропорту до поздней

ночи. Уже давно погасли все лампы в соседних с директорским

кабинетах, а Алексей Юрьевич все трудился над различными

бумагами, истребляя в процессе труда грусть и тоску. Но грусть и

тоска не истреблялись: удивительное дело! Алексей Юрьевич

сидел в директорском кабинете, кабинете, который уже третий

год он вожделел так же страстно, как петух вожделеет курицу

или первокурсник — Наоми Кемпбелл, и вот теперь, в самый

момент обладания кабинетом, ничто, даже процесс излияния

чернил на девственную утробу фирменного бланка, не радовало

Алексея Юрьевича. Даже личный туалет, расположенный за

комнатой отдыха, главная примета, коей начальник отличается

от не начальника, и тот не прибавлял радости, а служил

напоминанием невиданного дневного унижения.

Глуза вздохнул, отложил ручку и вышел из кабинета.

Кабинет был на втором этаже — этаж кончался — балкончиком,

а с балкончика лестница вела на поле. Глуза спустился с

лестницы, горько вдохнул ночной воздух и пошел по влажно

поблескивающему в ночи бетону.

Глуза мучительно думал.

Он не был особенно плохим человеком, а может, и даже лучше

многих: он никогда не обманывал партнеров, если это не было

очень выгодно, и он бы, несомненно, оставался верен Ивкину,

если бы не обстоятельства.

Но обстоятельства складывались против генерального

директора. Как и все прочие предприятия постсоциалистической

России, авиакомпания «Рыково‑АВИА» была устроена на манер

решета: все деньги, пролившиеся на это решето, проходили

через ячеи и скапливались в разных незначительных фирмочках,

занимавшихся текущим ремонтом, поставкой бортпитания и

- 75 -

прочими вещами, за которые «Рыково‑АВИА» немилосердно

переплачивала. Благодаря этой нехитрой затее все убытки

приходились на долю «Рыково‑АВИА», которая принадлежала

государству, а все прибыли — на долю фирмочек,

принадлежавших частным лицам.

Сам господин Глуза заведовал наиболее сочной частью

операции, а именно продажей авиабилетов. Билеты продавала

особая фирма, сидевшая тут же, в здании аэропорта.

Контрольный пакет фирмы формально принадлежал Глузе, а

прибыли фирмы регулировались двумя простыми фактами:

во‑первых, она получала с авиапассажиров живые деньги —

через секунду после продажи билета. Во‑вторых, она

перечисляла эти живые деньги на счет аэропорта — спустя

шесть‑семь месяцев.

Кроме того, Глуза владел контрольным пакетом

«Рыково‑ремонта», который чинил и обслуживал рыковские

самолеты. Но тут было сложнее — на самом деле половина

акций Глузы принадлежала Ивкину, и они были записаны на

Глузу, с тем чтобы Ивкин не очень подставлялся.

Надобно сказать, что все эти маленькие хитрости были устроены

не от одной дурной жажды наживы, но и просто для того, чтобы

государство не ободрало аэропорт, как липку, своими

чрезмерными налогами. В былые времена гендиректор Ивкин

строго следил за тем, чтобы пользы от этой системы аэропорту

было больше, чем вреда, и особо зарываться своим замам не

давал. Но в том‑то и дело, что с появлением на горизонте

Службы транспортного контроля система пошла вразнос: каждый

из замов Ивкина стремился набить защечные мешки перед тем,

как новый хозяин его выгонит, а сам Ивкин, в свою очередь, не

мог этому препятствовать, опасаясь, что в противном случае его

замы сдадут его с потрохами, подобно сообщникам Пугачева,

без зазрения совести и в надежде на помилование выдавшим

предводителя екатерининским войскам.

Так вот, господин Васючиц, зам, главы Службы транспортного

контроля, дал понять Глузе, что в случае перехода Глузы на

сторону Службы он вполне может сохранить свои маленькие

концессии — как билеты, так и ремонт. Более того, ему были

даны гарантии, что ничто не мешает ему загрести под себя долю

Ивкина в авиаремонтном бизнесе, — и это обещание

- 76 -

основательно поколебало верность Глузы.

Иудой себя Глуза не чувствовал — рыба ищет, где глубже, а

человек — где выгоднее.

Это была обычная сделка; и даже тогда, когда машину Ивкина

расстреляли на шоссе, Глуза плюнул и про себя подумал:

«Слишком часто ты, Витя, давал в долг!»

Да что там! Он постарался убедить себя, что этого не может

быть, потому что этого не может быть никогда, он не мог

допустить в душе, что люди, стрелявшие — пусть случайно — в

его Лерочку, были те самые люди, с которыми он обменивался

взаимными обещаниями.

Но этот Нестеренко, ни с того ни с сего обрушившийся на

аэропорт, как тропический ураган на сонные острова, сказал

страшные слова и раскопал, что патруль, якобы случайно

остановивший Шило на шоссе, заранее знал адрес его

любовницы, — и как после этого было жить?

Только что все происходящее точь‑в‑точь походило на

цивилизованную смену руководства: Ивкин уходил, он, Глуза,

оставался с новыми начальниками. Да, он был человек из старой

команды, но он имел все шансы уцелеть и процветать — должен

же кто‑то быть из старой команды, просто чтобы объяснить

Кагасову, в каком ящике лежат скрепки, а в каком — бумага.

Но люди, которые стреляли в Ивкина?

Люди, которые так изящно сделали крутого авторитета?

Нестеренко прав. Зачем им Глуза? Они играют в свои игры по

своим правилам. Таким не нужны готовые к компромиссам

профессионалы старой команды. Таким нужны свои люди, даже

если эти люди не отличат ЯК от ИЛа.

Они выкинут Глузу с его билетами и с его ремонтом.

«Хуже того — они убьют меня», — с ужасом подумал и, о,

генерального директора.

Глуза вздохнул, зашевелился и тут увидел, что он тоскует не

один — в тени ремонтного ангара, упираясь взглядом в вечернее

небо, сидел какой‑; то человек. Глуза внимательнее

пригляделся: это был Голем, друг и наследник владений

покойного Шила.

— Чего, директор, не спится? — спросил Голем.

— В гробу отосплюсь, — горько сказал Глуза. — Господи, что за

жизнь! Грыземся, как крысы в банке, и еще только этого

- 77 -

Нестеренко не хватало для полного винегрета!

— Сволочь он, — сказал Голем. — Не, ну шо за дела? Всюду

ходит и ввинчивается, ввинчивается своим поганым языком. Ему

за гнилой базар яйца повыдирать мало! Он что говорит: я —

заказал Шило. Я!

Пошел, догадался проверить — не спрашивал ли, мол, патруль,

куда побежал Шило. А раз не спрашивали, значит, знали

заранее. Ну я и сам вижу, что это так. Ну не допер я ребят

послать спрашивать, а он допер! Ну, может, я не такой умный,

как он. Я купился, а он нет! Что теперь — всем неумным в гроб

пора? И теперь ходит и говорит: это я замочил Шило. И вот

ребятам капает в уши и капает. А я не знаю, что делать! Правда!

Мне Шило всегда говорил: «Ты, Голем, дурак, у тебя все мозги

мускулами заплыли». Ну и заплыли. Зато я не такой сволочь, как

умные. Я когда кого продавал, как эти умники, у которых мозга за

мозгу залезает? А теперь этот ходит и ходит…

— И того хуже, — сказал Глуза.

— А?

— Ты подумай, зачем ему аэропорт?

— В каком смысле зачем? «Крышей» быть.

— Ты знаешь, он чья «крыша»? У него три банка под «крышей»,

у него вилла в Ницце, за границей счета, он с Лешим дружит. Ты

керосин имеешь с аэропорта. Ты ему керосин отдашь?

— Нет.

— Тогда зачем ему аэропорт? Какой ему с Рыкова навар?

Голем задумчиво поскреб огромной пятерней шею. — Ну как, —

сказал Голем, — это как девка: всегда приятней взять, чем не

взять.

Глуза немного кашлянул от такого сравнения, поскольку, сравнив

с девкой аэропорт со всем его содержимым, Голем невольно

сравнил с девкой и часть аэропорта, а именно Алексея

Юрьевича Глузу. И продолжил:

— У него один способ чего‑то поиметь с Ивкина: продать Ивкина

Службе.

— Как продать?

— Да обыкновенно. Приходит он в Службу и говорит: «Дайте мне

двести штук баксов, и я отступлюсь от Рыкова. А иначе буду

сидеть и вам кровь портить».

— Так прямо и сказал? — ахнул Голем, и Глуза про себя

- 78 -

отметил, что покойник Шило нисколько не преуменьшал степени

умственного развития своего референта.

— Ну я над ними со свечкой не стоял, — сказал Глуза, — но

слухи такие ходят.

— И что же делать? — потерянно спросил Голем.

— Знаешь, есть такая советская народная мудрость: нет

человека, нет проблемы, — усмехнулся Глуза.

 

 

***

 

Глава Службы транспортного контроля Сергей Станиславович

Рамзай ужинал в ресторане с одним из знакомых,

высокопоставленным чиновником Министерства юстиции.

Разговор шел о том о сем и наконец неизбежно скатился на тему

растущей криминализации общества. Оба чиновника, будучи

представителями государства и вообще людьми высокой

гражданской ответственности, очень переживали за эту

криминализацию и с трепетом читали полосу «происшествия» в

газете «Коммерсант». Других полос они, кстати, не читали.

— Да вот, — привел вопиющий пример. Рамзай, — помнишь, я

тебе рассказывал про рыкбвский аэродром?

— Ну?

— Беспредел на беспределе. Мы там намеревались сменить

директора. Человек просто все разворовал. Созвали

акционерное собрание. И что начинается? Сначала нашу

доверенность признают недействительной. То есть акционер с

контрольным пакетом ничего не может поделать со своей

собственностью!

Дальше — больше. Директор наконец доигрался.

У него такая куча долгов, что один из кредиторов от обиды

устроил на него покушение. Пострадать он не пострадал, но

оказался в больнице с сердечным приступом. Хорошо. Мы

созываем совет директоров, хотим назначить исполняющего

обязанности. Людям осточертела эта война, все готовы

назначить Кагасова — ну, это наш человек, и что ты думаешь?

Директор вызывает откуда‑то бандита. Бандита зовут

Нестеренко. Бандит проходит по кабинетам со своими качками и

говорит людям: «Ну вы тут определитесь правильно с

- 79 -

голосованием». И они все голосуют и выбирают и.о, какого‑то

Алексея Глузу, первого зама.

— Ужас, — искренне сказал чиновник из Министерства юстиции,

и оба друга продолжили разговор о язве преступности.

 

Глава 5

 

Прошло три дня — и за эти три дня в аэропорту ничего особенно

революционного не произошло. Служба транспортного контроля,

как и предсказывал Нестеренко, на время оставила аэропорт в

покое. Директор Ивкин перебрался домой, где и отлеживался в

постели, и Служба решила к нему не приставать по крайней

мере до выхода на работу.

Особых перемен в финансовых делах авиакомпании не

случилось, если не считать того, что всем выплатили зарплату, а

счета прилипших к аэропорту предприятий были переведены в

подконтрольный Сазану банк.

Пилоты и ремонтники не без основания полагали, что без

Нестеренко им зарплаты не видать бы, как своих ушей, и потому

имя его стало весьма популярно, а эпизод с купанием Глузы в

унитазе пересказывался далеко за пределами летного поля.

Ребята Сазана охраняли дом директора и здание аэропорта, а

на стоянке дежурили люди Голема. Между ними непременно

случилась бы стычка, но, на счастье Сазана, у наследника

покойного Шила внезапно образовалась масса проблем, и самой

серьезной из них стала сеть автозаправок на юге столицы.

Сеть эта на деле принадлежала Шилу, номинально же ее

возглавлял некто Огарков, пронырливый пятидесятилетний

живчик, доселе безропотно подчинявшийся приказам Шила. То

есть если говорить совсем уж честно, то Шило считал

автозаправки своими, поскольку деньги на развитие дал именно

он, а Огарков считал автозаправки своими, поскольку

первоначальную точку построил именно он, да и связи с

нефтеперерабатывающими заводами тоже проистекали от

Огаркова. Пока Шило был жив, Огарков свое мнение о

принадлежности собственности держал при себе; когда же

покойника расстреляли, уцепился за подвернувшийся случай. Он

переманил к себе десяток пацанов Голема, и, когда Голем

прислал к нему ребят за деньгами, ребят встретили старые

- 80 -

друзья, которые за стаканом водки очень убедительно им

объяснили, что Огарков теперь сам себе «крыша». Голему это

объяснение не понравилось, и он со свойственной ему прямотой

заявился к Огаркову в офис с помповиком в руках. К сожалению,

бизнесмен Огарков, будучи человеком более проницательным,

чем Голем, о визите догадался и пригласил в офис, в

предвкушении его, московский РУОП.

В результате руоповцы отличились при аресте еще одной банды

вооруженных рэкетиров, а Голем два дня просидел в ИВС и

вышел оттуда совершенно изумленный непостоянством

человеческой натуры. Таким образом, господин Огарков,

окруженный бывшими же соратниками Шила, стал для Голема