+
Книга из серии «История Российского Государства». Беллетристический роман-календарь, в котором жизнь героя представлена в виде семи коротких повестей, соответствующих дню недели и какому-нибудь знаковому событию
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

Борис Акунин

 

 

Седмица

Трехглазого

(сборник)

 

- 2 -

Аннотация

 

«Он вдруг увидел перед собой всю свою длинную-предлинную

жизнь как одну краткую седмицу: с трудоначальным

понедельником, юновесенним вторником, мужественной

середой, сильным четвертком, зрелой пятницей, грозовой

субботой и тихим, светлым воскресеньем…»

На нем – вся московская стража, блюдение городского

порядка, сыск преступлений. Он расследует злодеяние за

злодеянием, а перед глазами читателя между тем проходит не

только череда невероятных приключений «старомосковского

Шерлока Холмса», но и весь семнадцатый век, с его войнами,

лихими разбойниками и знаменитыми бунтами (роман

«Седмица Трехглазого»).

В качестве бонуса для любителей истории в том включена

пьеса «Убить змееныша», завершающая тему семнадцатого

столетия.

 

- 3 -

Монах тряхнул седой головой, отгоняя дремоту, и Маркелка

толкнул приятеля под столом коленкой: потягучей давай,

пораспевнее.

Затянули на два голоса еще медленнее, тише:

– «Всякую шаташася языци, и людие поучашася тщетным…»

Об это время отец Гервасий всегда клевал носом от

предвечерней истомы, а бывало, что и засыпал. Отроки

понемногу убавляли силу голоса. Истомка водил пальцем по

книге, Маркелка пел так. Память у него была исключительной

цепкости, он мог хоть весь Псалтырь прогундосить от корки до

корки.

– «Предсташа царии земстие, и князи собрашася вкупе…»

Ага! Уронил голову на грудь, засопел. Теперь можно было

псалом не заканчивать. Но шуметь пока не следовало.

Первый сон у учителя был мелкий.

Посему затеяли молчаливую игру в гляделки, кто кого

переглядит. Победил, конечно, Маркелка. Он умел строить

зверообразные рожи – то глаза к носу сведет, то пальцами

растянет рот до ушей, а Истомка был смешлив.

Седмица Трехглазого

Роман-календариум

 

Понеделок Бабочка

- 4 -

Начнет киснуть – на длинных девчачьих ресницах сразу

выступают слезы, ну и смаргивал.

На восковой дощечке для письменного урока, где поверху

было выведено лишь нынешнее число «Лета 120-го августа 10

дня в понеделок», проигравший согласно уговору накалякал

стилусом: «Аз Истомка Батурин дурья башка и свиное рыло».

Написал и тут же затер. Во-первых, обидно, а во-вторых, вдруг

Гервасий пробудится? За такое глумление над наукой быть

Истомке драным иль, хуже того, посаженным на сухоядение,

хлеб с водой.

Однако Гервасий просыпаться не думал. Причмокнул

проваленным беззубым ртом, всхрапнул, а это значило, что

сон уже глубок и можно пошептаться.

– Сегодня понеделок. Твоя Бабочка придет. Хорошо б

земляники принесла, – замечтал Истомка.

– Какая земляника в августе. Сейчас смородина, малина.

– Тоже неплохо бы.

Шептаться они могли, а встать из-за стола и уйти ни-ни. Даже

на цыпках. От скрипа монах сразу пробудится, проверено.

Занятия проходили в Дубовой палате, где когда-то вкушала

трапезы монастырская братия. Посреди палаты – каменный

столп, а стены ради зимнего тепла обшиты дубовой доской, и

полы тоже дубовые – потому так и звалась, Дубовой. Тем

доскам лет сто или двести, и продержатся еще столько же, но

их давным-давно не мшили, не паклевали, и дерево ужалось,

подсохло. В стенах и особенно в полу большущие щели, иные

в вершок и даже в два вершка. Там, внизу, своя жизнь:

копошатся мыши, трещат сверчки, живет кикимора.

Сама Дубовая палата находилась в Трапезном корпусе,

единственном каменном строении Неопалимовской обители,

некогда богатого и людного монастыря. Раньше было в

монастыре два храма, теплый да холодный, были

многочисленные кельи, конюшни, гостиные избы, амбары,

стены с башнями, а братии считалось до полутора сотен, но

пять лет назад литовские люди иноков порубили и всё пожгли,

только Трапезная и устояла. Из монахов уцелел один

Гервасий. Говорит, что чудом Господним, а на самом деле

благодаря схрону.

- 5 -

Здесь, в Дубовой палате, со старинных времен устроен

тайный чуланчик: две обшивные доски крепятся на

незаметных петлях, и в стене малая ниша – прятать ценное.

Когда напала литва – наскоком, неожиданно, так что и ворот

затворить не успели, отец Гервасий, монастырский книжник,

сидел в Трапезной, чинил переплеты. Спрятался в схрон,

пересидел лихо. Спас себя и четыре книги, какие успел

схватить: букварь, псалтырь, «Часослов» и «Смарагд веры».

Ими, оставшись одинешенек, и кормился.

Сначала он пробовал брать плату с путников за ночлег. Рядом

проходил великий Смоленский шлях, а дома в округе все

порушены, целой крыши не сыскать. После того первого,

литовского, разорения были и другие. Кто только не озоровал:

поляки, казаки, свои русские. В придорожных деревнях давно

никто не живет, лишь одичавшие собаки. А в бывшем

монастыре каменное здание, почти целое, и хозяином в нем

Гервасий. Однако жить постойным доходом у старика не

вышло. По шляху не боялись ездить только люди сильные,

хищные, оружные. Эти ничего не платили – спасибо, если не

прибьют. Прочие же крались тихо и укромно, обочинами. Да и

платить за ночлег им было нечем. Которые просились под

крышу Христа ради, отдаривались краюшкой хлеба, щепотью

соли, парой репок или морковок. Давно подох бы монах от

таких прибытков, если б не учительство.

А только и с этим было худо. От великой хлебной скудости, от

ужасного повсеместного воровства и грабительства

разбрелись люди подальше от шляха, забрали детишек с

собой. Осталось у Гервасия два ученика: Маркел с Истомкой.

Маркел – потому что Бабочка жила в глухом лесу и лихих

людей не боялась. Истомка – потому что его родитель,

боровский воевода, поклонился Гервасию всем, что имел: дал

связку вяленой рыбы и мешок муки за призрение сынка, а сам

ушел спасаться куда глаза глядят. Не над кем ему стало

воеводствовать. Ни стрельцов в Боровске не осталось, ни

жителей.

Но рыба с мукой давно съедены, воевода бродил невесть где

или, может, давно сгинул, и Истомка теперь жил нахлебником,

чем Гервасий ему каждодневно пенял, а плату давал только

- 6 -

Маркелка, верней Бабочка. Ее понедельничными

приношениями и выживали.

…Под полом зашуршало громче обычного. Может, залезла

приблудная кошка подхарчиться мышами, но Маркелка решил

со скуки попугать приятеля:

– Кикимора заворочалась, – шепнул он. – Тоже и ей жрать

охота.

Истомка забоялся, он был робкий.

– В опоганенных монастырях всегда нечисть селится… –

Заежился. – Эх, сыскать бы где настоящую обитель. С

церквой, с братией, с кельями. Затвориться бы от всего…

Жить мирно, на службы ходить, послушания исполнять,

молиться. То-то отрада, то-то счастье.

Маркелка фыркнул.

– Дурак ты. На что тебе в монахи? Ты ж дворянский сын! У

тебя родовое имя есть, а вырастешь – будет и отчество.

Нацепишь саблю, сядешь на коня, будешь служить царю, как

батька – воеводой.

– Чем служить? – Истомка кисло вздохнул. – Поместья нету,

дома нету, крестьяне разбежались. И кому служить-то? Царя

тоже нету. В Москве ляхи, под Москвой казаки, да рязанское

земское войско, да теперь еще, вишь, какое-то

нижегородское…

От беспокойного придорожного житья была единственная

польза – проходящие-проезжающие рассказывали, что

творится на Руси. А творилось который год одно и то ж: все со

всеми воюют, все друг дружку режут, в поле шалят разбойники,

в лесах – шиши, в городах – тати. Еще есть ночные оборотни

– днем люди как люди, а в темное время для прокормления

берут кистень, грабят.

– В монастырь надо, в хороший. Там тихо, там спасение, – всё

тосковал Истомка.

– Жгут и монастыри. Забыл? Выгляни в оконце, полюбуйся.

Приятель покосился на узкое окошко с выбитой рамой. Оттуда

посмотреть – видно порушенные стены, пепелище, крест над

братской могилой.

– Тогда давай в лес уйдем. Попроси Бабочку. Пусть заберет

тебя. И меня с собой возьмите, не оставляйте здесь.

- 7 -

Глаза Истомки опять наполнились слезами, уже не от смеха.

Про лес он сказал без надежды, а чтоб себя пожалеть.

– Там хорошо, – согласился Маркелка. – Не пойму, отчего

люди леса боятся. В чащобе и захочешь – не пропадешь. Она

накормит, напоит, укроет. Хищный зверь без причины не

нападет, а о злых людях лес издалека предупредит. Хлеба

только нет, но на кой он нужен? Бабочка из грибной муки с

травами знаешь какие лепехи печет? Их горячие трескать –

ничего лучше нету.

Оба сглотнули. Истомка от голода, Маркелка от воспоминания,

как хорошо жилось в лесу. Прошлой осенью Бабочка чуть не

волоком притащила внука в монастырь, на учение-мучение.

Она сама девчонкой росла с монашками, читала книги.

Говорила, что без книжного знания прожила бы свой век, как

куница или глупая белка, думая, будто лес и есть весь мир.

Своего сына, Маркелкиного батю, Бабочка мальчиком тоже

отдала учиться, а потом отпустила погулять по белому свету –

чтоб после, когда вернется, не тосковал от лесной жизни, а

понимал: в ней одной воля и покой. Батя гулял по миру шесть

лет. Ушел отроком, вернулся мужем. И жену привел. Она была

городская, чащи-болота боялась, поэтому родители поставили

избушку на краю меж лесом и полем. Там Маркелка и

родился, но ничего этого – ни избушки, ни поля, ни отца

матери не запомнил, маленький был. Зато Бабочка была

всегда, и деревья над головой, и крик тридцати разных птиц,

зимой треск очага, летом комариный звон. Мошкара висела

над болотом тучей, но жалилась только в самый первый день.

Если мошек-комаров не бить, не обижать, а приговаривать:

кушайте, детушки, насыщайтеся, тоже и вам жить надо, то

потом они уже не трогали, а лишь звенели радостно. Плохих

людей в лесу не важивалось. Никаких не важивалось. Не

добирались они до глухой чащи, не знали пути на болотный

островок, где Маркелка жил с Бабочкой, и был он в лесу как

царевич при царице.

И от такого вот привольного жития угодил в каменный плен к

Гервасию. Главное, все четыре книги давно уже вызубрил

наизусть, но чертов монах врал Бабочке, будто ведает еще

некую сокровенную науку, до которой Маркелка пока не

- 8 -

доучился, а нет никакой науки, просто старый брехун боится

остаться без лесных приношений.

– А знаешь чего, – шепнул Маркелка и еще сам себе кивнул в

знак решимости. – Нынче же скажу Бабочке, что боле тут жить

не желаю. Или пускай Гервасий ей скажет, чему он меня

недоучил, или уйду. И тебя с собой возьмем. Хочешь?

– Хочу! Очень хочу! – вскричал Истомка в голос.

Монах дернулся, разлепил веки.

– Пошто орешь? Поди-тко, ученик нерадивый. Персты на стол.

И указкой Истомку по пальцам, по пальцам.

Тот запищал, заканючил, а Маркелка на старика глядел

дерзко. Его Гервасий никогда не наказывал. Бабочка, отдавая

внука в учение, бить его не велела. Монах удивился – как это

учить без битья? Всех бьют. Она ему в ответ: «Пускай всех

бьют, а моего бить не будут».

Так и вышло: воеводского сына учитель и лупил, и на хлеб

воду сажал, и заставлял чистить нужное место утробной

потребы (это он так называл нужник), а Маркелку, безродного

лесного опенка, не трогал. Говорил, что жалеет сироту. Ага,

пожалеет он. Просто времена теперь на Руси не те, что

прежде. Это раньше было: кто воевода, тому и сытно, а

теперь наоборот – кому сытно, тот и воевода.

– Где твоя бабушка-то? – проворчал монах, устав махать

указкой. У него громко заурчало в брюхе. – К закату время. Не

придет, старая грешня, нам и вечерять нечем.

– Придет. Только она не бабушка, сколько раз говорено. Она

Бабочка.

– И то верно. Бабочка и есть. Не бабка, а не поймешь кто.

Живет насекомым образом, без указа и порядка, на исповедь

не хаживает, венчаной женой никогда не бывала, Бога не

боится.

Бога Бабочка правда не боялась, и ничего не боялась, но что

прожила не венчаной – это старик врал.

Был у Бабочки муж, а Маркелке дед. Какой положено –

венчаный. Бабочка говорила: лес их повенчал, ручей

благословил. И жили они ладно. Только недолго.

Про отца с матерью Бабочка все время по-разному

рассказывала. То-де они на юг, на вольный Дон, за счастьем

- 9 -

ушли, то на восток, за Сибирский Камень, а когда Маркелка

был маленький – что обратились журавлями и улетели за

тридевять земель. Зато про деда всегда говорила одинаково.

Что он был веселый, вольный человек, лесной охотник. Его

медведь задрал. Бабочка за это медведей не любила и в свой

лес не пускала, а шкура того шатуна, что деду когтем пробил

висок, поныне лежит в избушке на полу.

Деда тоже звали Маркелом. И отца. «Один Маркел не пожил,

второй сгинул, а ты, Маркел Третий, будешь жить долго», –

говорила Бабочка. И во всем она так: если что затеяла,

нипочем не отступится.

Гервасий, правда, про батю с матушкой врал, будто они

померли в большое моровое поветрие. Десять лет назад

Господь наслал на русских людей тяжкую кару, чтоб не

грязнились в грехе. Три года подряд осенью земля родила

мертвый хлеб, зимой стояли великие стужи, а летом воды

делались болезненны. Кто не померз в зимний холод и не

посох от голода, те помирали от брюшной скорби. И людишки

в те годы роптали, сетовали в своем неразумии, что вот-де,

велика кара, а то еще была кара малая. Настоящий Божий

гнев был явлен Руси, когда никто не покаялся – ни царь

Борис, ни вся держава его. И тогда ополчил Господь на

нераскаянных чад своих сонмища бесов: и литву, и ляхов, и

казаков, и гилевщиков, и татар, и мнимых царей с царевичами.

Гервасий мог про это долго плакать, не остановишь.

Но Маркелка монаху не верил, верил Бабочке. Батя с

матушкой живут себе на донском или сибирском просторе и

когда-нибудь объявятся, сынка проведать.

А монах всё глядел на Маркелку, жевал губами.

– Ох, сирота ты убогий. Что с тобою будет? Господь наградил

тебя великой памятью и мог бы ты стать ученым книжником,

но не станешь, ибо Он же наказал тебя непоседливым нравом,

дерзостью и быстроумием. Сугубая это для человека беда –

быстроумие. Сказано: кто разумом скор, скорее и сгубится.

Трепещу я за тебя, Маркел. Вырастешь ты шпынем

бессмысленным, к Божьему и людскому закону

непочтительным. С такими знаешь что бывает? Вешают их

веревкой за шею. Или, того хуже, цепляют железным крюком

- 10 -

под ребро, и виси, пока не сдохнешь. То и тебя ждет, коли не

умиришься нравом.

Гервасий с Маркелкой часто так разговаривал: бранить не

бранил, и слова вроде участливые, а злые. И глаза такие же –

будто две колючки.

– Ты раньше меня сдохнешь, – огрызнулся Маркел. – Вот

нынче уйду с Бабочкой, околеешь тут с голоду.

Говорить такое учителю, конечно, нехорошо, а только нечего

ему прикидываться добреньким, когда сам весь сочится ядом.

Монах устремил взор к потолку. Чувствительно, со слезою

возгласил:

– Освободиши от духа моего душу мою! Дай смерти костям

моим! Не вечно же мне жити в долготерпении! Отпустиши мя,

Господи, тяжко бо житие мое! Ныне же, в сей самый день, яви

мне злосчастному Свою великую милость! Изыми мя отсель,

еже не померкло еще сегодневное светило!

И долго молил Бога о смерти, прибавляя к плачу

многострадального Иова собственные жалобы, так что

Маркелке сделалось совестно: зачем обидел старого старика?

Даже заколебался, просить ли сегодня Бабочку, чтобы забрала

с собой. В самом деле околеет ведь Гервасий без лесного

корма.

Но тут Истомка, топтавшийся у оконца, радостно закричал:

– Идет! Идет!

Монах сразу жалиться перестал, а Маркелка вприпрыжку

понесся к двери, скатился по ступенькам каменной лестницы,

вылетел наружу.

Она уже подходила к крыльцу – легкая, быстрая, будто

порхающая над землей. Издали поглядеть – не женка, а муж,

даже юнак, потому что в штанах лосиной кожи, кожаной же

свитке, на голове зимой и летом меховая шапка, из-под

которой на спину свисает волосяной хвост. Но вблизи видно,

что лицо морщинистое. Медленный взгляд тоже не молод, а

вприщур и пригашенный, будто обращен внутрь себя. Это от

лесной жизни, где слух нужнее зрения. Бабочка слышала

почти так же чутко, как Каркун с Каркухой – воронья пара,

жившая под крышей лесной избушки и карканьем извещавшая

- 11 -

о чужих за полтыщи шагов.

- 12 -

– Оголодали? – засмеялась Бабочка, скаля крепкие желтые

зубы. Хлопнула Маркелку по плечу, взъерошила волосы. Он

привычно подставил под щелчок лоб, где была такая же

круглая родинка, как у Бабочки, только у нее розовая, а у него

вишневая.

После щелчка ткнулись друг в друга лбами – всегда так

делали после разлуки.

– Забери нас с Истомкой отсюда, – быстро, пока не вышел

Гервасий, попросил Маркелка. – Ничему он нас больше не

научит, сижу тут без толку. Истомка в лесу жить не умеет, но

научится. Он парень ничего, пугливый только. На охоту не

сгодится, но может грибы собирать, ягоды. А? Станем жить,

как раньше. А?

Однако на крыльцо уже выковылял старец.

– Господь тя благослови, милая. – Он ласково, мелко крестил

гостью. – Его попекой да твоими щедротами только и

выживаем. Закатай-травы от почечуя, какую обещала,

принесла ли?

Истомка тоже не молчал, кланялся:

– Здорова ли, бабинька? Не хворала ли?

Она поднималась по лестнице и смеялась, отвечала всем

сразу.

Маркелке:

– Испытаю тебя, какой ты книжник. Не забыла я еще, чему в

девичестве учили.

Монаху:

– Принесла-принесла. Только уж ты сам натирайся. Объясню,

как.

А Истомке, потрепав по вихрам:

– Я отродясь не хворала. А поживешь в лесу, и ты болеть не

будешь.

И всем сразу стало спокойно, весело. Маркелка чуть не

прыгал, Истомка, услышав про лес, засиял, а Гервасий

довольно поглядывал на увесистый мешок, который на

бабочкиной спине сидел легко, словно пуховая подушка.

В Дубовой палате на стол из мешка переместились низки

сушеных боровиков, копченая кабанина, связки вяленой

плотвы, туес смородины, разные травы – в кипятке

заваривать.

- 13 -

Монах подхватывал, пихал под скамью, в ларь, который потом

запирал на ключ. Ребятам дай волю – за день всё умнут, а

надо как-то до следующего понеделка кормиться. Кое-что

старик потихоньку съедал сам, в одиночку, особенно ягоды. Да

хоть бы всё сожрал, только бы уйти отсюда!

– Спрашивай меня, Бабочка! – потребовал Маркелка. – Хошь

– по псалтырю, хошь по «Часослову», хошь по «Смарагду

веры». С любого места. А потом спроси его, – кивнул на

Гервасия, – такое, чего он знает, а я не знаю. Скажет –

останусь. Нет – уводи нас отсюда к лешему!

– Чего это, чего это? – забеспокоился учитель. – Мы еще ни в

космогонию не взошли, яко Солнце и звезды вокруг Земли

обращаются, ни в «Иерусалимскую беседу», повествующую,

яко твердь стоит на осьмидесяти малых китах и трех больших,

ни в географическую науку. Где обретается страна псоглавцев

– ведаешь? А где правит Иоанн-пресвитер? То-то.

Он хотел воссиять еще какой-то ученостью, но Бабочка вдруг

повернулась к окну, за которым пунцовела вечерняя заря,

подняла руку:

– Тихо. Скачет кто-то.

Все прислушались.

– Нет никого, – сказал Гервасий. – Померещилось тебе.

Маркелка тоже ничего не услыхал, но знал: Бабочка зря

говорить не станет.

– Один конный. Гонит ходко. За ним другие многие, медленно.

И точно. Миг спустя вдали послышался дробный перестук, а

еще через полминуты в обширный запустелый двор влетел

верховой и завертелся на месте, осаживая коня.

 

Человек был польский – видно по куцей шапочке с пером, по

синему с разговорами кунтушу. Поляк – это еще ладно, у них

какой-никакой порядок есть. Воровские казаки или гулящие

тати хуже. Поэтому прятаться не стали.

Шикнув «Еду в ларь приберите», Гервасий захромал встречать

гостя. Время было к вечеру, уже смеркалось. Если приезжий

хочет заночевать, может, заплатит?

Маркелка с Бабочкой и Истомкой остались смотреть из

окошка, но не высовывались.

- 14 -

Лях подъехал ближе. На коне он сидел ловко, будто на

стульце. Поводьев не держал: одной рукой подбоченивался, с

другой на шнурке свисал кистень.

Кланяясь, подсеменил монах. Что-то искательно сказал –

сверху не разобрать.

Зато у всадника голос был звонкий, юношеский.

– Один тут монашествуешь? – Сказано было на чистом

русском, без ляшской шепелявости. – Это хорошо, что один.

Конный чуть качнул правой рукой, ухватил кистень за рукоять

и небрежным, ленивым, но в то же время неописуемо

быстрым взмахом обрушил железное яблоко старику на

голову. Что-то там в голове хрустнуло, Гервасий молча

опрокинулся, распростал руки и остался недвижим.

Если б Бабочка не зажала одной ладонью рот внуку, а другой

Истомке, кто-нибудь из них от ужаса заорал бы. Маркелка же

только мыкнул, Истомка шумно вдохнул.

Душегубец приподнялся в стременах, сложил пальцы у губ

кольцом, пронзительно засвистел.

Через малое время из пролома в стене повалили конные,

гурьба за гурьбой, и вскоре заполонили пол-двора, от

обломков Восточной башни до обломков Северной.

– Не икай! – тихо велела Бабочка Истомке.

Но ляхи Истомкиного иканья все равно бы не услыхали. У них

ржали лошади, перестукивали копыта, звенела сбруя. А еще

орали-гоготали сотни три луженых глоток.

Потом все разом притихли.

В пролом, отдельно от всех, въехали еще двое, на хороших

лошадях с богатыми чепраками. Один всадник большой и

толстый, второй тонкий и маленький. Оба нарядные.

Тот, что убил Гервасия, поскакал им навстречу. Остановил

коня, как гвоздями приколотил. Что-то стал объяснять,

показывая на Трапезную. Толстый – он, видать, был главным –

басом ответил.

Обернувшись к отряду, убийца тонко крикнул непонятное:

– Zsiadać! Rozkulbaczyć konie! Skrzesać ogniska! Rozbijemy

obóz tutaj, pod murem!

Эти трое поехали шагом через двор, а остальные начали

спешиваться.

- 15 -

– Плохие у нас дела, – шепнула Бабочка. – Ночевать будут.

Жолнеры во дворе, а начальные люди, должно быть, здесь,

под крышей. Есть другой выход, чтоб не во двор?

– Нету. – Маркелка потирал губы – очень уж крепко их Бабочка

давеча прижала. – Чего делать-то, а?

Толстый лях грузно слез подле крыльца. Другому, маленькому,

помог сойти на землю молодой душегуб.

Главный что-то спросил, показав на мертвого старца Гервасия.

Злодей ответил:

– Tak będzie bezpieczniej, panie pułkowniku. Mógł przekazać

wieści kozakom albo ziemtsom.

Бабочка тряхнула Маркела за плечи.

– Если другой двери нет, надо прятаться. Куда? Думай быстро!

Таким же сдавленным шепотом она говорила в засаде, когда

ждала с самострелом оленя или лося.

Придумал не Маркел – Истомка.

– В схрон надо. Где Гервасий от литвы спасался!

Еле-еле успели втиснуться и закрыться досками.

У порога уже звучали шаги – сначала гулкие, по каменным

плитам, потом скрипучие, по дереву.

Сначала прижимались друг к дружке неловко, кое-как. Схрон

был шириной с аршин, глубиной того меньше. Шевелиться

боялись – вдруг поляки услышат? Но понемножку

обустроились, потому что те, в палате, сами делали много

шума – расхаживали, грохотали, вели меж собой разговоры.

– Poruczniku, wystaw straże przy bramie. Niech się zmieniają co

dwie godziny. Zostaniesz tu z regimentem jako dowódca, –

говорил жирный, привычный командовать голос.

Другой, звонкий, уже знакомый, бодро отвечал:

– Tak jest, panie pulkowniku!

 

- 16 -

- 17 -

Бабочка приладилась глядеть в щель между досок. Маркелка

тоже, но пониже, со своего роста. Вскоре, соскучившись

жаться в темноте, приник к зазору и Истомка – совсем внизу, с

корточек. Так в шесть глаз, в три яруса, и глядели.

Польский пулковник – его Маркелка рассмотрел первым – был

важен, не иначе ихний ляшский боярин. Одет в парчу, сапоги

ал-сафьян, на толстых пальцах златые перстни. Только собою

негож: с мясистой рожи свисали сосулями два длинных уса, на

щеке шишка, а снял бархатную с алмазной пряжкой шапку –

под ней наполовину плешивая башка.

Зато второй, поручник, вблизи оказался красавец. Брови у него

были дугами, нос ястребиный, под ним стрелками тонкие

черные усы, губы красные, зубы белые. Станом гибок,

движениями легок, одет в синий кунтуш, перепоясанный

сребротканным кушаком, порты красные, сапожки желты. Если

б не был злодей и кровопролитец – заглядишься.

Обернулся он к третьему ляху, до которого Маркелка взглядом

еще не добрался, и сказал не по-польски, а по-русски:

– Повезло вам с первым постоем, госпожа. Не в поле

переночуете, под крышей.

Маркелка, конечно, удивился. Третий оказался не третий, а

третья. Молодая женка или, пожалуй, дева, только

наряженная по-мужски.

Ух какая!

Пожив в Неопалимовской обители, близ шляха, Маркелка

повидал много разных людей, но почти сплошь мужеского

пола, потому что бабам шляться по дорогам некуда и незачем.

Разве что нищенки-побирухи забредут, но они все рваные,

жуткие, а некоторые еще нарочно рожу мажут грязью, чтоб

никто не польстился.

А оказывается, женки бывают вон какие.

Очи у ряженой были широко раскрытые, ясные, щеки в розов

цвет, губы лепестками, зубы – как яблоко молочной породы, а

выпростала из перчатки руку – пальчики будто вырезаны из

белой редьки.

Когда Маркел был маленький, Бабочка рассказывала сказку

про Василису Ненаглядную, на которую кто посмотрит – взора

отвести уже не сумеет, никогда досыта не наглядится. Эта

- 18 -

была точь-в-точь такая. Чудесная дева сдернула шапку и

стала еще ненаглядней, потому что на спину тяжело упали

золотые власа, заискрившиеся в последнем луче заоконного

солнца.

Подошла чудесная Василиса к пулковнику, потерлась точеным

носиком о его плечо.

– Ежик, я так устала! Даже есть не хочу, только бы лечь. Как из

Москвы с утра поехали, всего разок отдохнули. Вели пану

поручнику распорядиться, чтоб нам стелили.

Она была русская, московская – слышно по говору. Боярышня

или княжна, а хоть бы и царевна – Маркелка бы этому не

удивился. Запечалился только, что Василиса Ненаглядная с

этаким боровом милуется. Может, он волшебник, который ее

заколдовал и видится ей писаным красавцем? Наверно, так.

Иначе чем объяснить?

– Прикажешь тащить тюфяки, пан пулковник? – спросил

молодой. – Могу принести и бéруо.

Маркелка задрал голову, шепнул:

– Бабочка, что это – бéруо?

Она качнула подбородком – не знала. Легонько шлепнула по

затылку: тихо ты!

А пулковник сказал:

– Нет, Вильчек. Стража никому кроме меня не отдаст. Пойду

сам, а ты побудь с пани Маришкой.

Тоже и он говорил по-нашему легко, хоть немного нечисто.

Верно, не лях, а литвин. Они, литовцы, те же русские, и

многие даже православной веры, только служат польскому

королю. Ныне, правда, на Руси и царь стал польский,

Владислав Жигмонтович, только не все его признают. И те,

которые не хотят ему присягать, бьются с теми, которые

присягнули, но и промеж собой тоже бьются, русские с

русскими, ибо никто ни с кем ни в чем договориться не умеет,

и все воюют со всеми.

А что Василису Ненаглядную, выходит, зовут некрасиво –

Маришкой, было жалко. Маркелка от этого расстроился.

Однако самое удивительное было впереди.

Едва за пулковником закрылась дверь, Маришка-Василиса

кинулась на поручника и обхватила его за шею, будто

- 19 -

собралась задушить или покусать, но не задушила, а обняла,

не укусила – поцеловала в уста.

– Когда ты избавишь меня от этого борова! – говорила она

между поцелуями. – Еще одну ночь с ним я не вынесу! Ты

обещал, что мы уедем! Когда же, когда?

– Нынче же, – ответил ей поручник Вильчек. – Для того я вас

сюда и поместил.

Она всё ластилась:

– Сладкий ты мой, ладненький! Ах, какие у тебя очи! Одно

светлее ясного дня, другое чернее ночи! А как в седле сидишь

– будто на коне родился.

– Считай, так и есть. – Поручник бережно высвободился, стал

зажигать свечи в подсвечнике. Закат уже погас, в палате

становилось темно. – С одиннадцати лет не вылезаю из

седла. Как мальчонкой в Путивле пристал к царевичу

Дмитрию, так с тех пор всё скачу, саблей машу. Тогда меня

поляки и прозвали Вильчеком. Это по-ихнему «волчок».

С одиннадцати лет воюет, позавидовал Маркелка. Ему самому

было уже двенадцать, а ничего не видал, кроме леса да книг.

Маришка-Василиса молвила странное:

– Ты не волчок, ты жеребчик. – И чему-то засмеялась. –

Сожми меня крепко, как давеча.

– Наобнимаемся, успеем еще. – Вильчек деловито озирался. –

Возьмем что нужно, уйдем, и вся жизнь потом будет наша.

Он подошел к двери.

– Тут засов. На ночь пан Ежи запрется. Ты слушай в оба уха.

Когда я вот так тихонько поскребу – откроешь.

– Всё сделаю, любый. Обними меня.

Хотела она сызнова к нему кинуться, но поручник шикнул:

– Возвращается! К окну отойди!

Сам скинул со стола псалтырь, оставшийся с урока, поставил

на краешек подсвечник.

Вошел пулковник, неся под мышкой что-то узкое, завернутое в

шелк. Следом два жолнера тащили тюфяки, подушки, меховое

одеяло.

– Стол крепкий, пан пулковник, – доложил поручник. – На нем

вам с пани Марией ладно будет, мыши не обеспокоят. – И

солдатам: – Służba, zróbcie tu posłanie!

- 20 -

Боров, который, оказывается, был никакой не волшебник, а

глупый дурак, потянулся, зевнул.

– Ступай, Вильчек. Пригляди за людьми. В поле поставь

дозорных. Да что я тебя учу. Сам знаешь.

– Знаю, пан пулковник.

Пока жолнеры шуршали, устраивая постель, Маркелка уныло

спросил:

– Бабочка, нам что тут теперь, до утра сидеть?

Снизу пискнул Истомка:

– Мне до ветру надо! Я до утра не стерплю!

Оба получили по затыльному щелчку.

– До утра сидеть не придется, – шепнула Бабочка. – Тут что-то

будет. Неспроста этот велел ей дверь открыть. Сидите тихо, не

ерзайте.

Снаружи совсем стемнело, но жолнеры принесли еще

шандалов и поставили их по всему краю стола,

превратившегося в ложе. В палате посветлело.

Когда пулковник остался наедине с разочаровавшей Маркелку

красой-девой, та скинула мужской наряд и сапожки, уселась

по-татарски, поджав ноги, на скамью и захрустела яблоком.

Пан тоже сел, развернул свой сверток и принялся что-то

разглядывать, но за его спиной было не углядеть, что именно.

– Ах, диво пречудесное. Ишь, сверкает! – восхитилась

Маришка. – Дай посмотреть, Ежинька.

Он протянул какую-то штуку – вроде недлинной палки, но

сплошь златопереливчатой, а на кончике шар, залучившийся

кровавыми бликами.

– На, любуйся. Воображай, что ты царица московская. –

Пулковник хохотнул. – Хотя царице держать скипетр не

положено. Только царю.

Дева махнула златым жезлом, по стенам рассыпались

отсветы.

– Сам грозный царь Иван для себя произвел. Дай-ка. – Боров

отобрал штуку обратно. – Видишь, тут вот всё алмазы, а в

навершии червленый яхонт, которому цены нет. Он на свете

один такой. Сказывают, вначале яхонт был розовый, но чем

больше царь Иван лил крови, тем красней становился камень.

- 21 -

Теперь, зри, он вовсе красный, будто кровавый сгусток.

– Ловко ты, Ежик, этакую лепоту из кремлевской

сокровищницы увел! – восхитилась Маришка.

Пан засердился.

– Ежи Сапега не вор! Скипетр мне выдан самим московским

комендантом паном Гонсевским, в залог! Год назад я привел

на службу к королевичу Владиславу полк в восемьсот сабель

за восемь тысяч злотых в месяц, а ничего не уплачено. Ныне

Владислав – царь московский. Коли хочет получить свой

царский скипетр, пускай рассчитается сполна. Да не за триста

человек, которые у меня остались, а и за тех, кто сложили

голову на королевской службе!

– Это сколько ж денег выйдет? – спросила красавица, видно,

не сильная в цифири.

– Под сто тысяч. А если не скоро расплатятся, то и больше.

Она качнула златовласой головкой:

– Скипетр много дороже ста тысяч стоит.

– Пускай. Мы, Сапеги, на монаршие регалии не покушаемся.

Но свое, честно заслуженное саблей, изволь нам отдать…

Укладывайся, котухнечка. Спать будем.

Пулковник снова зевнул, снимая жупан. Сел стягивать сапоги,

а саблю и пистоль положил на скамью – чтоб легко было

дотянуться с ложа.

Вдруг Бабочка вздрогнула.

– Что? – шепнул Маркелка.

– Вскрикнул кто-то…

Маркелка ничего такого не слыхал, а вот пулковник, которому

до двери было ближе, кажется, тоже что-то учуял.

– Hej! Co tam się dzieje?

– To ja, Wilczek! – донеслось с той стороны. – Sprawdzam

straże!

– Говорит, проверяет караулы, – шепнула Бабочка. – Врет.

Упал там кто-то.

– Не шумите там, мы с пани делом заняты, – по-русски

ответил пулковник и подмигнул Маришке.

Она засмеялась – будто кошка замурлыкала.

Приподнялась на цыпочки да давай танцевать, легонько

кружась, приседая, вытягивая руки-ноги и понемногу, покров за

- 22 -

покровом, снимая с себя одежду. Чего было быстро не

раздеться, коли уж спать собралась, Маркелка не понял.

А пулковник пялился, застыв с сапогом в руке, да ухмылялся.

– Ну, на такое вам смотреть рано, – вздохнула Бабочка.

 

- 23 -

На лицо Маркелке легла ладонь, ослепила. Внизу недовольно

хрюкнул Истомка – знать, и до него Бабочка дотянулась.

– Ложись, коханый, и зажмурься, – нежно приговаривала

Маришка. – Я тебе сладко сделаю… Вот так, ладно… Нет,

хитрый какой. Не подглядывай! Дай я тебе глаза завяжу.

Слышалась невесомая поступь, даже рассохшийся пол

поскрипывал еле-еле.

Вывернувшись из-под бабочкиной руки, Маркелка прильнул к

щели – очень уж хотелось посмотреть, что у них там делается.

Истомка-то внизу сидел смирно, только посапывал.

Ух ты!

Маришка, вовсе телешом, стояла у самой двери, а пулковник

лежал на столе, толстым брюхом кверху, лицо прикрыто той

самой шелковой тряпицей, в которую раньше был завернут

царский скипетр.

– Где же ты, котухнечка? – пробасил он.

Голая дева сдвинула засов и отскочила. Маркелка на нее

засмотрелся (эвона как оно всё у женок-то устроено – на

диво!) и проглядел миг, когда в Дубовую палату вбежал

поручник, быстрый, как кинувшийся на добычу волк. Он не

бежал – несся поскоком. Зубы ощерены, глаза сверкают, в

руке сабля, темная от крови.

Пан Сапега на шум сдернул с лица ткань, сел, зарычал по

медвежьи. Спустил руку и даже успел ухватить рукоятку

пистоля, но сверкнула сталь, и рык перешел в хрип, пальцы

разжались, а сам пулковник сверзся со стола на скамью, со

скамьи наземь. Полуотсеченная голова съехала набок, будто у

надломленного репейника, а на доски толчками хлынула

черная кровь.

Бабочкина рука зажала Маркелке уже не глаза, а губы, но он и

так не крикнул бы – закоченел.

– А караульные? – спросила Маришка, клацая зубами. Она

стояла, съежившись, обхватив себя за плечи, вся на виду, но

Маркелка на нагую женку больше не смотрел – только на

льющуюся из разрубленного горла кровь. Она уже не

хлестала, а просто текла, но отвести взгляд от растекающейся

лужи не было мóчи.

Вильчек вытирал клинок об одеяло.

- 24 -

– За дверью лежат. Сработал обоих. Где скипетр?

Но увидел сам и жадно схватил, поднес к глазам.

– Богатырь мой! – всхлипнула Маришка. – На какую страсть

ради меня пошел! Сейчас оденусь, любый. Я быстро! Коней

приготовил?

Поручник молчал, завороженно глядя на мерцание красного

камня.

– А?

Она, уже в сорочке, взялась за чулок.

– Двух или четырех? Сменных бы надо. Погоня будет.

– А? – повторил он – всё не мог оторваться. – Коней? Двух.

– Что ж не четырех?

– Мне хватит.

И повернулся к ней, отложил жезл, покачал саблей.

– На кой ты мне теперь сдалась?

И снизу вверх, легким косым ударом полоснул деву по шее, от

ключицы до подбородка. Вот сейчас бабочкина рука,

зажимавшая Маркелке рот, получилась очень кстати. От

неожиданности отрок только дернулся, а не ладонь – заорал

бы.

Лбом он стукнулся о дверцу, но этот звук заглушился шумом

падающего тела.

Страшный человек, так легко обрывавший чужие жизни, резко

обернулся к окну – оттуда крикнули:

– Panie pulkowniku! Przepraszam za najście, ale nie mogę

znaleźć pana porucznika. Żołnierze chcą wódki!

Вильчек быстро подошел к окну, высунулся.

– Oto jestem! Teraz wychodzę!

Положил скипетр на стол, снова вытер мокрую саблю,

поспешил к выходу. Перешагивая через мертвую женщину,

даже не посмотрел на нее.

– Чего он? Куда? – спросил Маркелка, потому что Бабочка

убрала руку.

Снизу подал голос Истомка:

– Что тут было-то? Я до ветру хочу! Мóчи нет!

Бабочка толкнула дверцу.

– За мной! Скорей! Уходить надо, пока ирод не вернулся! На

дворе темно, авось не приметят.

- 25 -

Выскочила первая, они следом. Истомка шарахнулся от

убитого пана, потом споткнулся об убитую, ойкнул. Маркелка

схватил его, сомлевшего, за руку. Потащил.

А Бабочка побежала не прямо к двери. Завернула к столу,

схватила там что-то.

Скипетр!

– Зачем тебе? – испугался Маркелка.

– Этому, что ли, оставлять? Быстрей, быстрей!

Она замахала рукой, пропуская мальчишек вперед.

За дверью Истомка снова вскрикнул. Там на верхней

площадке лестницы лежали еще двое: один ничком, другой

навзничь. Караульные, которых «сработал» Вильчек.

Нижняя дверь, что вела на улицу, была нараспашку –

светящийся красноватый прямоугольник. Это от пылающих во

дворе костров, догадался Маркелка, прикидывая: надо по

крыльцу спуститься тихонько, пригнувшись, потом нырнуть за

угол, в темноту, добежать до стенного пролома и полем к лесу.

В лесу не догонят и не сыщут.

Но дверной проем вдруг потемнел, полузаслоненный узким

силуэтом.

Вернулся!

– Кто там? – тихо молвил Вильчек, щурясь, чтоб лучше видеть,

а рука уже легла на рукоять сабли.

– Назад бегите! – Бабочка зацепила Маркелку и Истомку за

ворот, рванула на себя. – Прыгайте в окошко!

Мальчишки рванулись вверх по лестнице, мимо мертвых

часовых, в Дубовую. Бабочка бежала сзади, подталкивала в

спины.

А следом грохотали сапоги. Что-то вжикнуло. Маркелка

сообразил: сабля из ножен.

У самого оконца он остановился. Проем был узехонький. Они

то с Истомкой протиснутся, а Бабочка как же?

Обернулся.

Оказывается, Бабочка бежать и не собиралась. Она стояла

лицом к двери, в руке длинный охотничий нож, всегда

висевший на поясе. И уже подступал к ней Вильчек, покачивая

обнаженным клинком. Сейчас зарубит! По лицу поручника

гуляли тени от качающегося свечного огня, и страшное это

- 26 -

лицо, оставаясь неподвижным, словно гримасничало. Душегуб

подступал неспешно, зная, что Бабочке деться некуда.

Вот он махнул саблей – так же ловко, как давеча, да не на ту

напал. Бабочка легко увернулась, отступив на два шажка.

Тогда лицо задвигалось, исказилось злобой. Клинок свистнул

по воздуху второй раз и третий – быстрей, еще быстрей. И

опять Бабочка уклонилась. При всей шустроте поручник был

не резвее волка, когда тот кидается с ощеренной пастью, но

ни один матерый никогда не мог достать Бабочку зубами. Не

волк ты, а волчок, злорадно подумал Маркелка.

– Прыгайте вы, мальки! – крикнула Бабочка, коротко

оглянувшись.

А Истомка вскарабкался на оконницу – и ни туда, ни сюда.

Высунулся – отпрянул.

– Боязно!

– Не ори! На дворе услышат!

Маркелка стал пихать дружка в тощую задницу.

– Прыгай же!

Тот упирался.

Обернулся Маркелка сызнова и увидел, что дело худо.

Поручник стал наступать по-другому: не рубил воздух, а

угрожающе заносил саблю то с одной стороны, то с другой,

тесня Бабочку в угол.

Вот ей пятиться стало некуда. Слева стена и справа стена.

Мелькнуло что-то, молнией. Это Бабочка метнула нож. Кидала

она всегда без промаха, бывало, с десяти шагов сшибала с

дерева дикую кошку. Научила этой премудрости и внука.

Сколько орешков было в ножички выиграно, сколько щелбанов

отвешано по чужим лбам!

Но Вильчек оказался проворнее рыси. Он качнулся вбок – нож

пролетел в вершке от его горла, а сабля вдруг нанесла удар

пыром и пригвоздила Бабочку к деревянной стене.

Маркелка закричал.

– Бе…ги… – донесся тихий, вроде как и не бабочкин голос.

Поручник повернулся. Рывком выдернул клинок и пошел на

Маркелку, а Бабочка сползла по стене на пол.

Бежать мочи не было. Как убежишь, если Бабочка сидит у

стены, зажимает руками живот, беззвучно шевелит губами –

- 27 -

повторяет «беги, беги», а ничего не слышно?

Подошел Вильчек, не очень-то и торопясь. Саблю сунул в

ножны. Одной рукой взял за шею Маркелку, другой стащил с

оконницы Истомку. Ухватил обоих за воротники, крепко.

Вблизи глаза у Вильчека оказались диковинными. Один

светло-светло-голубой, второй черный. Вот про что Маришка

тогда говорила-то – про очи светлее дня и темнее ночи.

– Где он? – спросил поручник, переводя свой двухцветный

взгляд с Маркелки на Истомку, а потом обратно на Маркелку.

Маркелке сказал:

– Гляди.

Выпустил ворот, вынул кинжал и без единого слова, даже не

нахмурив бровей, воткнул Истомке в глаз, повернул там и

выдернул.

По-цыплячьи пискнув, приятель пристукнул каблуком по полу,

чуть трепыхнулся – и обвис головой книзу. Вильчек держал его

за ворот, будто заячью тушку.

– Тоже так хочешь? – сказал он.

Отпустил Истомку – тот свалился, а Маркелку поручник

выволок на середину палаты, к столу и подсвечникам.

– Говори! – Перед самым лицом покачивался острый кинжал. –

Где скипетр?

– Не брал я… – пролепетал Маркелка.

Он не мог отвести глаз от кровавой полоски стали.

– Ну, пеняй на себя… – грозно прошипел поручник, да вдруг

взвыл: – А-а!

Это Бабочка проползла по полу, оставляя за собой красную

дорожку, обхватила ирода сзади за ноги, вцепилась зубами.

Маркелка вырвался, развернулся, понесся к окну и кое-как,

обдирая плечи, просунулся в узкий проем. Ухнул головой вниз,

ударился о землю, но боли не почувствовал, а тут же вскочил

и побежал, побежал, побежал – вперед, в темноту, прочь от

желто-красных костров.

- 28 -

Вторник

Сыск без зазора

Покушавши калача с квасом, потолковав о дороговизне со

стряпчими, до слезы позевав на крыльце (денек был

солнечный, для апреля теплый), Кузьма Шубин, старый

первостатейный подьячий душегубных дел, хотел было со

скуки-безделья раньше нужного пойти домой, поспать перед

обедом, однако некий тихий глас, вечный друг-помощник,

шепнул на ухо: погодь, Кузьма Иваныч, побудь еще на дворе.

Служба у Шубина была такая, что либо начиналась прямо с

самого утра, после ночных разбойных дел, а коли за ночь

никакого душегубства не случилось, так ты и ненадобен. Но

все же остался, послушался голоса. Походил меж столов, на

которых кипами возвышались бумажные стопы (слева

нечтеные, справа уже на подклейку в столбцы), для порядка

поучил суровым словом писцов, одного по-отечески ткнул в

масляный затылок, молодших подьячих – кого одарил кивком,

с иными и поручкался, потом, от скуки же, прикрикнул на

просителей – по стенке стойте, по стенке.

- 29 -

И что же? Не подвел глас-заступник. Через невеликое время

из глубины длинной-предлинной приказной избы, от дверей

начальственной горницы (называется «Казенная»), донеслось:

– Шубина, Шубина! Кузьму Шубина! К судье!

Не зря, выходит, без дела маялся.

На зов главного приказного начальника старый подьячий

поспешил дробной рысцой, а в горницу влетел соколом:

бодро, радостно, как и полагается входить к большому

человеку. Тут я, Шубин. Как лист перед травой. Всегда

готовый.

Для старого-первостатейного Кузьма был молоденек, достиг

этого хорошего чина в свежих еще летах. В окладистой

бородище не белело ни единого седого волоска. Самой

приметной чертой багрового лица были густые брови,

обладавшие удивительной подвижностью. При взгляде на

подчиненных они сурово содвигались, так что глаза из-под них

сверкали будто из тени, с грозной таинственностью, зато

перед начальниками брови умильно поднимались буквицей

«люди», открывая взор совсем иной – ясный, открытый и

старательный. Потому все человеки относились к Кузьме как

следовало: нижние трепетали, верхние благоволили.

– А, не ушел еще? Это хорошо. Поди-ка, дело есть, – глянул

на подьячего от стола, поверх чернильницы с двумя перьями,

судья Земского приказа Степан Матвеевич Проестев.

Говорил он всегда тихо, безо всякого поспешания. Мягкий был

человек, на вид тюфяк тюфяком. Круглое, мятое лицо сошло

бы за бабье, если б не пушистая борода. По-бабьи был тонок

и голос. Однако всё это была одна мнимость. В натуре

Степана Матвеевича бабьего не имелось и малой щепотки.

Приказных людишек судья держал на короткой узде, а тати

при одном имени Проестева крестились и трижды плевали

через плечо.

Земский приказ ведал многими московскими делами: и

питейными, и пожарными, и надзирательными, но пуще всего

– обережением от зломысленных деяний и воровских

обычаев. После великого польского разорения и

многоубийства город стал нищ, скудолюден и злобен,

развелось много шпыней, привычных к грабежу и крови,

- 30 -

народишко отвык от порядка, залютел. И долгое время была

Москва вроде Дикого Поля. Бродили по ней разбойники, и

грабили, и убивали, а сыскивать их было некому. Но тому три

года, а после воцарения великого государя Михаила

Федоровича, на четвертый год, поставили в Земский приказ

судьей Степана Проестева, и он без шума и надсада, вроде

бы и не торопясь, а в то же время быстро (как всё, что он

делал), стал приводить город и посады в успокоение. Первое,

что учинил – поделил Москву на околотки, в каждом по

полусотне дворов, и на ночь велел каждый околоток запирать

решеткой со сторожем, а у сторожа железное било. Чуть что

не так, служивый колотит тревогу, и бежит на шум решеточный

прикащик с подмогой, а тех прикащиков по одному на четыре

околотка. И еще объезжий голова с десятком конных

стрельцов кружит по городу с заката до рассвета: берегись,

воры и грабители!

Стало татям в Москве негодно. Большие шайки сами ушли,

всякую мелочь повыловили, иные же попрятали ножи с

кистенями, начали христарадничать – голова целее, а с голоду

в столице не помрешь, сердобольствующих много.

Оттого старый подьячий Шубин, приставленный ведать

душегубствами, и заскучал, оттого и разъелся до полуторного

кушака. Ныне ему выпадала служба хорошо если один-два

раза в неделю.

– Что за дело, Степан Матвеевич? Убили кого? На какой же

это улице? – спросил Кузьма, удивляясь.

Кабы за ночь кого где порешили, в приказной избе было бы

уже ведомо – ему первому. Однако ничего такого ни молодшие

подьячие, ни решеточные прикащики не доносили.

Судья вышел из-за стола, бесшумно ступая в мягких татарских

сапогах. Руки по обыкновению сунул за пояс, не любил качать

ими без толку.

– В том-то и дело, что не на улице. В доме. Да в каком доме…

За Китаем-городом, на Подкопае, двор князя Лычкина. –

(Шубин кивнул: знаю). – Борис Левонтьевич Лычкин по своей

первой жене нам, Проестевым, свойственник. Беда у князь

Бориса. Дочерь ночью убили. Ножом. Неведомо кто.

Степан Матвеевич жалостно дрогнул и без того хлипким

- 31 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 32 -

Скрыто страниц: 198

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 33 -

Скрыто страниц: 198

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 34 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 35 -

Мартирий. Вечером будет закат – тоже вместе посмотрим. А

там как Господь даст.

Ну и ладно. Ну и аминь.

- 36 -

- 37 -

Седмица Трехглазого

Акунин Борис

18

Добавил: "Автограф"

Статистика

С помощью виджета для библиотеки, можно добавить любой объект из библиотеки на другой сайт. Для этого необходимо скопировать код и вставить на сайт, где будет отображаться виджет.

Этот код вставьте в то место, где будет отображаться сам виджет:


Настройки виджета для библиотеки:

Предварительный просмотр:


Опубликовано: 17 Feb 2018
Категория: Детектив, Современная литература, Исторические

Книга из серии «История Российского Государства». Беллетристический роман-календарь, в котором жизнь героя представлена в виде семи коротких повестей, соответствующих дню недели и какому-нибудь знаковому событию

КОММЕНТАРИИ (0)

Оставить комментарий анонимно
В комментариях html тэги и ссылки не поддерживаются

Оставьте отзыв первым!