+
ЕЛЕНА ТРЕГУБОВА БАЙКИ КРЕМЛЕВСКОГО ДИГГЕРА
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

ЕЛЕНА ТРЕГУБОВА

 

 

БАЙКИ КРЕМЛЕВСКОГО ДИГГЕРА

 

- 2 -

 

 

 

Предисловие.

 

Насколько сильный наркотик - близость к власти, мне

довелось испытать на собственной вене.

Я проработала кремлевским обозревателем четыре года и

практически каждый день близко общалась с людьми,

принимающими главные для страны решения. Я лично знакома

со всеми ведущими российскими политиками - по крайней мере с

теми из них, кто кажется (или казался) мне хоть сколько-нибудь

интересным.

Небезызвестные деятели, которых Путин после прихода к

власти отрезал от властной пуповины, в редкие секунды

откровений признаются, что страдают жесточайшей ломкой -

крайней формой наркотического голодания. Но есть и другие

стадии этой ломки: пламенные реформаторы, производившие во

времена Ельцина впечатление сильных, самостоятельных

личностей, теперь отрекаются от собственных принципов ради

новой дозы наркотика - чтобы любой ценой присосаться к

капельнице новой властной вертикали.

Точно так же искушение близостью к власти на моих глазах

сломало и многих талантливых журналистов.

Что до меня, то к изучению существ, населяющих Кремль, я

изначально относилась как зоолог или даже уфолог. Если быть

еще точнее - на протяжении всех этих лет я чувствовала себя в

Кремле диггером из фантастического фильма, который

спускается в канализационный люк и в кромешной темноте и

адском зловонии пробирается по запутанным лабиринтам. И,

наконец, - что самое мучительное - вступает в контакт с

местными обитателями. Внешне они иногда слегка напоминают

людей, но в действительности - совсем не люди, а абсолютно

другой, даже не скрещивающийся с нами биологический вид.

Мутанты эти перманентно норовят сожрать не только друг

друга, но заодно и тебя. Но еще опаснее - если ты все-таки

ухитришься выжить. Поскольку чем дольше ты с ними живешь и

контактируешь, тем больше начинаешь проникаться логикой этих

чудовищ. И даже любить их.

- 3 -

Просто потому, что ты - в отличие от них - человек и умеешь

чувствовать.

А потом, когда твои легкие уже окончательно отравлены

ядовитыми испарениями этого кремлевского подземелья, тебе

вдруг начинает казаться, что настоящая жизнь - только там. И

спускаться туда каждый день за новой дозой становится для

тебя не просто работой, а физиологической потребностью. И в

какой-то момент, выбравшись однажды на поверхность, ты

замечаешь, что твои друзья из прошлой жизни (в смысле, люди)

начинают как-то странно, с опаской на тебя поглядывать: А не

мутант ли ты, часом, уже и сам? - и тайком ищут на твоей

нежной ключице след от укуса кремлевского вампира.

Если честно, то, несмотря на все свои диггерские прививки,

боюсь, что по собственной воле из этого заколдованного мира на

свежий воздух я бы никогда не выбралась. Так что, надо

признать: есть свои плюсы даже и в нынешней борьбе Кремля с

независимыми СМИ: у меня хотя бы появилось время написать

эту книгу.

Теперь, когда среди кремлевских журналистов о президенте

Путине уже принято писать почти как о покойнике - или хорошо,

или никак, - я и решила рассекретить свои диггерские файлы и

рассказать то, что раньше оставалось в сейфе не для печати. И

попробовать разобраться: как могло случиться, что молодая

властная элита, медиамагнаты и даже сами российские

журналисты так легко согласились расстаться со свободой СМИ.

А вместо воплощения великих надежд на великие

преобразования моя страна вдруг опять незаметно очутилась на

пороге авторитаризма.

Эта книга ни в коем случае не попытка написать политическую

историю России последних лет. Ее и так еще никто не успел

забыть. Кроме того, вся новейшая политическая история и так

уже написана в моих ежедневных газетных статьях.

Так что это не история страны, это - моя личная история.

История России имеет, конечно, отношение к моей личной

истории, но, пожалуй, не большее, чем стоппардовские

Розенкранц и Гильденстерн к шекспировскому Гамлету.

А поскольку это - моя история, то и рассказывать я ее буду в

том порядке, как это подсказывает моя собственная, автономная

историческая память. И начну я со странной истории моего

- 4 -

знакомства с человеком, сыгравшим роковую роль не только для

моей диггерской карьеры в Кремле, но и для всей страны.

Как меня вербовал Путин.

 

- Давайте вместе отпразднуем День чекиста в каком-нибудь

ресторане, - неожиданно предложил мне Володя Путин.

Я сидела у него на Лубянке после интервью, одна, в кабинете

директора ФСБ и, сохраняя непринужденную улыбку, судорожно

старалась понять, что же пытается сделать главный чекист

страны - завербовать меня как журналиста или закадрить как

девушку.

- Оставьте мне свой телефон, я на днях перезвоню, и мы

договоримся о времени и месте, - попросил он.

- Мой телефон вообще-то есть у вас в приемной… - с опаской

процедила я.

- Ну вы вот здесь мне все равно на всякий случай напишите

еще раз…

Отпираться дальше было глупо - мой телефон все равно не

секрет, и тем более для главы ФСБ узнать его не составило бы

труда.

Начальник секретного ведомства явно заметил, что я

напряглась от интимного предложения. Чтобы хоть как-то

разрядить обстановку, я весело заявила:

- Хорошо, я вам оставлю свой домашний телефон, а вы за это

проверьте, пожалуйста, чтобы его больше не прослушивали! Вы

же можете это поставить под личный контроль как директор

ФСБ?

- А вас что, прослушивают?! - изумление, изображенное

Путиным на лице, выглядело до того неподдельным, что я

невольно расхохоталась. Но тут же взяла себя в руки и сделала

серьезное лицо:

- Да вот, понимаете, Владимир Владимирович, я каждый день

в Кремль хожу, часто езжу с президентом. А тут я недавно в

одной статье прочитала, что в России вообще всех политических

журналистов просто по должности прослушивают… Вы-то сами

как думаете: правда это или неправда?

Последний вопрос, я, понятно, произнесла как можно более

наивным голосом и выжидательно уставилась на Путина.

- 5 -

- Ну что вы!!! Мы?! Вы думаете, это МЫ вас всех прослушиваем?

- еще более искренне изумился Путин.

Накал всеобщего изумления и наивности между нами

возрастал. - Ну что вы, Владимир Владимирович! Как я могла о

вас такое подумать… - еще раз подыграла я, чуть не прыснув от

хохота, и увидела, что глаза Путина тоже смеются. Правда, его

маска искренности и девственного непонимания была сработана

гораздо профессиональнее моей.

- Вот-вот, - ловко пряча ухмылку, подхватил он, - это не мы, а

кто-то другой!

- Кто же тогда, Владимир Владимирович? - не унималась я. -

Вы же - самое осведомленное ведомство в стране, у вас же

должна быть информация о том, кто это делает!

- Ну это, наверное, какие-ибудь конкурирующие коммерческие

структуры. Знаете, у них есть такие свои маленькие службы

безопасности… И, кстати, там иногда работают наши бывшие

сотрудники…

- И что же, вы не можете их контролировать?

- Нет, абсолютно - творят что хотят! Вот уважаемых

журналистов прослушивают! - тут уже Путин откровенно

усмехнулся.

Черт, какая жалость, что передать этот разговор в виде

газетного интервью не удастся! - пронеслось в тот момент у меня

голове. - Ну как вот, например, передать на бумаге этот особый

юмор главы секретной службы?

Перед моим уходом Владимир Владимирович весьма

профессионально попросил меня перечислить симптомы

прослушки моего телефона. Выслушав, он удовлетворенно

заключил: Ага. Проверим! На том и расстались.

Как только я шагнула за порог, на волю из мрачного здания

КГБ, странный разговор с Путиным и необходимость что-то

решать насчет обеда с ним моментально выветрились из головы.

Навалились личные проблемы. У моей подруги Маши Слоним

незадолго до этого умер муж - всеми нами любимый Сергей

Шкаликов, прекрасный актер МХАТа, которому было всего

тридцать пять лет. Маша передала мне на пейджер, что хочет

встретиться, и мы условились поужинать в соседнем с Лубянкой

здании - в мексиканском ресторане на Пушечной улице. Фахитас

в рот не лез. Мы смотрели Сережины фотографии и утирали

- 6 -

друг другу слезы.

И вдруг ресторанный антураж спровоцировал чудовищную

аллюзию. Меня прямо-таки обожгла мысль об обеде с Путиным.

Какой ужас! Как я могла согласиться, идиотка?! И как Путин

вообще все это себе представляет: вот сидит красивая молодая

женщина за столиком в ресторане, а напротив нее - директор

ФСБ?! Хорошенькая парочка! Я огляделась: маленький

фонтанчик, грот из камней, приглушенный свет - и ярко

представила саму себя за нашим столиком не с моей милой

Машей, а с Путиным. Какой позор!

В общем, домой я доехала уже в состоянии полного транса.

Оставшись одна, я начала в деталях восстанавливать разговор с

Путиным, пытаясь понять, что же ему от меня нужно и

правильно ли я себя с ним вела. Все началось с того, что уже

после интервью, когда я начала задавать главе ФСБ вопросы не

для печати, он вдруг заботливо поинтересовался:

- Леночка, скажите, чем я вообще могу помочь вам в вашей

работе?

- Чем-чем… Давать больше информации, конечно,

Володенька! - не растерялась я.

- Может быть, мы можем организовать для вас постоянный

канал информации? - из уст главного чекиста страны такое

предложение в адрес журналиста звучало довольно

двусмысленно. Именно поэтому я постаралась внятно перевести

разговор из русла его профессии в русло моей.

- Разумеется, Владимир Владимирович, нам хотелось бы

получать как можно больше информации. Знаете, у нас в газете

есть отдел, который занимается преступностью и

расследованиями, и, я думаю, они были бы счастливы, если бы

ваше ведомство делилось с ними оперативными данными.

- А как мы можем сотрудничать лично с вами? - не отступал

Путин.

- Вы же знаете - я политический обозреватель, меня прежде

всего интересует, что происходит в Кремле. Но ведь вы же мне

не станете рассказывать правду о том, что там, в застенке,

происходит, правда?

Путин чуть заметно улыбнулся в ответ своей фирменной

загадочной улыбкой Джоконды.

- Было бы просто отлично, - продолжала я, - время от

- 7 -

времени получать от вас напрямую официальные комментарии

по основным политическим событиям в стране. Но я же знаю,

что вы на своей должности стараетесь держаться максимально

аполитично. При том что ситуацию знаете, наверное, даже

лучше многих в Кремле…

В этот момент путинская Джоконда разулыбалась еще

довольнее.

- Поэтому из реальных моих пожеланий, - подытожила я, -

остается одно: почаще видеться, чтобы вы хотя бы не для

печати объясняли свое понимание расстановки сил в стране.

Вот тут- то директор ФСБ и сделал мне предложение, от

которого отказаться было еще труднее, чем согласиться:

пообедать вместе. Да еще и на День чекиста.

Я была в шоке. Конфликт чувства и долга во мне начался

почище, чем в трагедиях Расина. Точнее, совсем наоборот:

чувство говорило нет, а долг вопил yes!!!

С одной стороны, обедать вместе с кагэбэшником - западло. А

уж праздновать с ним День чекиста - это вообще позор на всю

жизнь. Мне ведь потом даже друзьям об этом рассказать будет

стыдно!

С другой стороны, встретиться один на один, в неформальной

обстановке с главой самого засекреченного ведомства страны и

задать ему любые, самые откровенные вопросы - это ведь

несбыточная мечта любого журналиста! И, наконец, это ведь

просто круто!

После секундного колебания профессиональное любопытство

во мне все-таки взяло верх:

- Отличная идея! Только, Володь, одна просьба: давайте не

приурочивать это к вашему профессиональному празднику, а

просто пообедаем и поболтаем, хорошо?

* * *

 

Когда я прокрутила все это в памяти, то осталась вполне

довольна собой. Мне показалось, что я четко расставила все

акценты и никакого недопонимания между нами возникнуть не

должно.

Тем не менее какое-то неприятное предчувствие почему-то

все-таки продолжало меня донимать. Да плюс к этому у меня

- 8 -

впервые в жизни примерно на сутки появился какой-то

необъяснимый страх разговаривать по телефону.

Чтобы избавиться от этой дурацкой фобии, я специально по

телефону запросто рассказала всю эту историю Юле

Березовской (которая совсем не родственница Бориса

Абрамовича, а моя однокурсница, теперь, правда, по иронии

судьбы, контактирующая по работе со своим знаменитым

однофамильцем).

- Ты что, дура? Зачем ты рассказываешь мне все это по

телефону, тебя же наверняка слушают! - завопила Березовская.

- А от кого мне теперь скрываться? Директор ФСБ и сам уже

об этом знает! - расхохоталась я.

- Ты вообще понимаешь, что ты наделала? - тоном еврейской

мамы запричитала Березовская. - Тебе директор ФСБ свидание

назначил, а ты согласилась! Он тебе хотя бы нравится?

* * *

 

Через несколько дней, когда безобидно миновал уже и День

чекиста, и вышло мое интервью с Путиным в Известиях, я с

облегчением подумала, что никакого обеда не будет.

Но на следующее утро в моем кабинете в Известиях раздался

звонок:

- Елена Викторовна? Владимир Владимирович Путин хотел бы

пообедать с вами. Он предлагает завтра в два часа дня в

японском ресторане Изуми на Спиридоновке. Вам подойдет это

время и место? Прекрасно, спасибо! Владимир Владимирович

будет вас там ждать!

Звонил Игорь Сечин, нынешний руководитель канцелярии

президента, исполнявший в то время функции не только пресс

секретаря, но заодно, по сути, еще и денщика Владимира

Путина.

Вот тут- то, когда эта авантюра обрела реальные

очертания, я, наконец, не на шутку испугалась.

Единственным человеком, с которым я всерьез (и уже не по

телефону) посоветовалась, был мой отец. Оптимизма он мне не

добавил.

- Знаешь, Алена, Лаврентий Палыч Берия тоже вот так вот

молоденьких девушек на обед приглашал. А потом их никто и

- 9 -

никогда больше не видел…

Вот в таком бодром настроении в декабре 1998 года я

отправилась на свидание с человеком, которому всего через год

предстояло стать новым президентом России.

Поверить в это тогда, разумеется, было невозможно. Точно

так же, как и в то, что мой обед с Владимиром Владимировичем

Путиным через год станет косвенной причиной моего изгнания из

кремлевского пула. И уж тем более в то, что еще через

несколько месяцев, получив верховную власть в стране, этот

мужчина практически уничтожит независимую политическую

журналистику в России.

 

 

Глава 2. КРЕМЛЬ С ЧЕРНОГО ХОДА.

 

Даже и не знаю, для кого мой приход в Кремль стал б ольшим

шоком - для меня или для Кремля. Сергей Ястржембский, пресс

секретарствовавший в тот момент у Ельцина, дружелюбно

пошутил на мой счет: Лена, такое впечатление, что вы выросли в

инкубаторе или в другой стране - для вас как будто не

существует окружающего мира! Я не стала его огорчать, что

меня-то, вообще, всегда мучило обратное подозрение: что как

раз его собратьев по разуму, пасущихся на политическом поле,

разводят в каком-то отдельном, таинственном инкубаторе.

Причем в том месте наверняка частые перебои со светом и

электричеством - со всеми вытекающими для их развития

последствиями.

Но в шутке Ястржембского, безусловно, была доля правды.

Когда я стала кремлевским обозревателем, мне было всего 24

года, а всю предыдущую сознательную жизнь меня окружали

люди, для которых любой чиновник, тем более советский,

являлся по определению существом чужим и скорее всего

враждебным. Мои ближайшие друзья и учителя в журналистике

всю жизнь проработали в западных СМИ. Которые, в свою

очередь, даже для большинства нынешних молодых российских

политиков всю жизнь были вражескими голосами, боровшимися

против системы.

В общем, не удивительно, что когда я из своего инкубатора

вдруг попала прямиком в инкубатор кремлевский, эффект

получился термоядерный.

- 10 -

Как я перешла Стикс.

 

Кремль в отличие от театра начался для меня не с вешалки, а

со Старой площади. Что, в принципе, было одним и тем же.

В 1997 году в бывшем здании ЦК КПСС, которое теперь

выполняет роль политического предбанника Кремля, обитали

наследники крестного отца Video International Михаила Лесина -

молодые пиарщики Алексей Волин и Михаил Маргелов. Для них

это был приз за ударно проведенную избирательную кампанию

Ельцина 1996 года: возглавить Управление президента по

связям с общественностью. Начали они с того, что вместо

убогого, серенького названия своего чиновничьего органа ввели

шипучую аббревиатуру: УПСО.

Интервью, которое в мае 1997 года я взяла у продавца УПСО

Маргелова, стало для меня первым культурным шоком на пути в

Кремль. Михаил Витальевич откровенно заявил мне под

диктофон, что после института, который он закончил (ИСАА -

Институт стран Азии и Африки), могло быть только два пути: -

либо в КГБ, либо по партийной линии. Все остальное - это

только ответвления от этих линий - либо ты в АПН, либо в МИДе,

либо в идеологическом отделе ЦК… Либо ты в ПГУ сидишь в

Ясенево…

- То есть, если какой-то выпускник ИСАА официально не

работал в партийных органах, значит, он был сотрудником КГБ? -

уточнила я.

Мальчики с довольным смехом закивали.

Для меня это открытие имело еще и некоторый личный

подтекст: дело в том, что в Московской Хартии журналистов, в

которую я незадолго до этого вступила, состояла также и

однокурсница Волина Анна Мельникова. Она работала тогда

переводчицей в японском корпункте и вроде бы никогда в

партийных органах не трудилась. Значит?… -тут же пронеслось у

меня в голове. Но этого вопроса я им, разумеется, не задала.

Забегая вперед, скажу, что в начале 2000 года бедная Аня

была тихо отлучена от Хартии за то, что сначала подписала

вместе с нами заявление в защиту Бабицкого (который, как мы

подозревали, был задержан в Чечне российскими спецслужбами

по приказу Путина), а днем позже поставила свою подпись под

статьей, фактически провозглашавшей Бабицкого американским

- 11 -

шпионом, налейте государственного агентства РИА Новости,

которым к тому времени руководил Алексей Волин.

* * *

 

Сами Волин с Маргеловым при первом же знакомстве весело

мне признались, что предпочли после института поработать

немного преподавателями в Высшей школе КГБ.

Из их рассказа выходило, что вся новая российская система

власти построена исключительно на выходцах из КГБ и

руководящих партийных органов, причем прежняя иерархия во

многом сохранена. - Ну кем я был в советское время? - сетовал

Маргелов. - Я был простым переводчиком - ниже меня была

только урна. А вот, например, Ястржембский и Малашенко

успели дослужиться до референтов международного отдела ЦК

КПСС…

А под конец разговора, видимо, решив окончательно меня

добить, Маргелов с Волиным сообщили, что у них даже

секретарши все из органов:

- Одна наша секретарша прошла тяжелую школу Главного

разведывательного управления Генштаба и Штаба Варшавского

договора, а другая - не менее тяжелую школу Совмина еще в

прежние времена. В них у нас нет никаких сомнений.

- И что, здесь все секретарши такие? - опешила я. Ответ был

бесхитростен:

- Что касается других секретарш… То их мы уволили.

Отношение моих новых знакомых к прессе тоже было

закалено крепкой пропагандистской школой СССР. Волин как-то

раз рассказал мне, как в Индонезии, где он несколько лет

проработал представителем советского официозного агентства

АПН (ныне - РИА Новости), ему пришлось отвечать за раздачу

денег аборигенам, писавшим для местных газет заказные статьи,

воспевавшие Советский Союз. Так вот один из таких

журналистов, по рассказам Волина, пришел к нему как-то раз и

попросил выдать денег авансом - за несколько заказных статей

вперед. И - что вызывало в этой истории особый хохот Волина -

давал при этом честное слово офицера, что отработает.

Впрочем, в новых российских реалиях Волин быстро

пристрастился работать не только с традиционными клиентами,

- 12 -

но и с журналистами, которые принципиально отказывались

брать деньги за публикации. Как объяснял сам пиарщик, А это

интереснее! Из чисто спортивного интереса…

К тому же, наверное, и экономнее.

* * *

 

Безграничный цинизм Волина и Маргелова, с одной стороны,

шокировал, но с другой стороны - был для меня в тот момент

просто неоценим. Именно такие, циничные и прямолинейные,

гиды и были мне необходимы, чтобы понять тот чужой мир, в

котором мне предстояло работать.

Так Волин стал для меня вскоре примерно тем же, чем был

Вергилий для Данте в Божественной комедии - проводником в

кремлевскую Долину теней. Он заочно знакомил меня с

обитателями кремлевской преисподней, объяснял, кто из них, за

какие грехи и на чьи деньги в каком круге ада находится. И

самое главное - из его рассказов я вскоре почерпнула ясное

представление о Ближнем круге (звучит жутковато, но на

кремлевском сленге ближайшее окружение президента называют

именно так, не стесняясь прямых стилистических аналогий с

терминологией дантевского Нижнего ада).

Теперь я уже четко знала направление, в котором мне

необходимо было двигаться сквозь концентрические круги

разноуровневых чиновников к самому центру кремлевской

преисподней.

Благодаря откровениям моего Вергилия - Волина я быстро

отдала себе отчет и в том, что Стигийское болото, которое

отделяет Кремль от внешнего мира и которое мне, диггеру,

предстоит перейти вброд, пахнет отнюдь не розами. Так

началось мое рискованное путешествие к Ближнему кругу.

Сам ты передаст!

 

Кремлевские брифинги, как афористично подметил один мой

коллега, точно так же, как и переломы, бывают открытыми и

закрытыми.

Так вот, с аккредитацией на открытые брифинги у меня,

разумеется, с самого начала не было никаких проблем. Потому

- 13 -

что при Ельцине пресс-служба президента не позволяла еще

себе такой откровенной идеологической сегрегации, как сейчас,

при Путине.

За всю эпоху Ельцина из кремлевского пула выгнали только

одного журналиста - Александра Гамова из Комсомолки - за то,

что тот, по мнению тогдашнего президентского пресс-секретаря

Сергея Ястржембского, оскорбил в своей публикации Наину

Иосифовну, супругу Ельцина. Да и то потом Ястреб (как мы

называли между собой кремлевского споуксмена) еще долго к

месту и не к месту каялся перед нами за то, что погорячился.

Еще одной жертвой ельцинской цензуры пала Елена Дикун из

Общей газеты. Ее на несколько месяцев отрезали от всех

информационных каналов во властных структурах за то, что во

время предвыборной кампании 1996-го она в красках расписала,

как ельцинский избирательный штаб прикармливал (в прямом,

гастрономическом смысле) тогдашнюю придворную прессу. В тот

момент Общая газета из-за позиции ее главного редактора Егора

Яковлева оставалась, без преувеличения, единственным в

стране центральным изданием, которое наотрез отказалось

участвовать во всеобщем негласном сговоре российских

журналистов и их спонсоров-олигархов по переизбранию

Ельцина на второй президентский срок.

Но к тому времени, как я появилась в кремлевском пуле,

Ястржембский уже исправил ошибку своих предшественников, и

реабилитированная Дикун опять уже трубила на боевом посту в

Кремле. И тогдашняя ельцинская пресс-служба в отличие от

нынешней, путинской, беспрекословно аккредитовывала на все

официальные президентские мероприятия любого журналиста

по требованию газеты.

* * *

 

Но вот с закрытыми кремлевскими переломами, в смысле -

брифингами, дело обстояло чуть хуже. Потому что каждый

чиновник предпочитал пускать туда только своих, проверенных

журналистов.

Через месяц моей работы в кремлевском пуле Алексей Волин

решился с глазу на глаз выложить, какое мнение обо мне

сложилось в тусовке (как иронично называет само себя

- 14 -

околокремлевское сообщество):

- Ты понимаешь, в Кремле тебя просто боятся! Ты абсолютно

неподконтрольна, девушка со снесенной крышей, пишешь, что

вздумается, и уж если начинаешь мочить кого-нибудь в статьях,

то мочишь так крепко, что потом над ним вся тусовка смеется…

Именно с неофициальной мотивировкой он тебя боится

первое время меня отказывались аккредитовать и на закрытые

брифинги тогдашнего кремлевского идеологического комиссара с

одноименной фамилией: Комиссар. Кстати, на имена и отчества

чиновников кремлевская почва тоже скупилась, предпочитая их

клонировать - так, например, человек, профессия которого так

удачно совпадала с фамилией, оказался к тому же еще и

полным тезкой своего тогдашнего подчиненного, уже знакомого

мне господина Маргелова: Михаил Витальевич Комиссар.

Запрет подогревал мой интерес: попасть к Комиссару на

брифинг хотелось позарез - хотя бы затем, чтобы понять: а

нужен мне вообще-то этот Михаил Витальевич № 2 - или вполне

хватит первого?

Я отправилась за советом к Маше Слоним, работавшей тогда

на Би-Би-Си, и пересказала ей диагноз Волина:

- Маш, говорят, они меня боятся. Просто не знаю, что делать!

- Я догадываюсь, в чем дело, Ленка: у тебя, знаешь,

временами бывает слишком пристальный и тяжелый взгляд. Ты

на них смотришь как следователь на подсудимого. А ты попробуй

смягчать взгляд! - наивно советовала подруга.

И я смягчала… Однажды я ворвалась в кабинет к Волину на

Старой площади, задыхаясь от хохота:

- Слушай, Леш, а как ты думаешь, если до сих пор Комиссар

не пускал меня на свои брифинги, то, после того как я в лицо

обозвала его ПЕРЕДАСТОМ - он меня аккредитует?

- Кем-кем ты его назвала? - не понял он.

- Ну как, ты разве не помнишь знаменитый армянский

анекдот: - Здравствуйте, Левона можно к телефону? - Нет, папы

нет дома. Есть только я и дедушка. - Ну тогда позови дедушку -

он передаст. - Сам ты передаст! И отец твой передаст! И мать

твой передаст!

* * *

 

- 15 -

- Ну и причем здесь Комиссар? - опять не понял Волин.

Отдышавшись, я объяснила, в чем дело.

Во время торжественной церемонии в Екатерининском зале

Кремля, когда Ельцин спокойненько вручал награды студентам, я

увидела в одной из живописных архитектурных ниш Комиссара,

который что-то отчаянно диктовал корреспондентам Интерфакса

и ТАССа. Я заинтересовалась и подошла поближе.

Но Комиссар, завидев меня, испуганно замахал руками и

закричал своим доверенным журналистам:

- Только Трегубовой не рассказывайте - она передаст!!!

- Сами вы ПЕРЕДАСТ, Михаил Витальевич, - на автомате

парировала я и гордо удалилась прочь.

Волин от души поржал над моей выходкой.

А вывод его изо всей этой истории оказался неожиданно

обнадеживающим:

- Ничего, Ленка, они быстро поймут, что если с тобой ругаться,

то мочить ты их будешь еще сильнее!

* * *

 

А очень скоро я убедилась, что в Кремле, точно так же как и в

жизни, все происходит не по правилам, а по чуду. Поехав как-то

раз на Кутузовский навещать свою бабушку, я совершенно

случайно наткнулась у Триумфальной арки на того самого

Комиссара, с которым уже отчаялась когда-нибудь наладить

отношения. Он сидел за рулем машины, а на заднем сиденье

лежала невероятно трогательная, милая, вся трясущаяся от

холода и от старости, крошечная собачка Комиссара. С ее

хозяином мы просидели и поболтали в машине битый час и,

конечно же, помирились. На зависть его доверенным

журналистам, которые тут же, перефразировав старый анекдот

про собаку Рейгана, таким образом родили новый анекдот про

своего патрона…

- Ну, конечно, тебе везет… - попрекали они меня. - Мы-то в

отличие от тебя собаку Комиссара в глаза не видели…

Опасные связи.

 

Самым болезненным моментом моего вживления в

- 16 -

кремлевскую субстанцию были встречи без галстуков. Потому

что ужин с чиновником - это тебе не брифинг. И тут уж, как

мутант ни маскируйся, стилистическая пропасть оказывалась

просто зияющей.

К примеру, до поездки с Ельциным в Кишинев в октябре 1997

года мне в страшном сне не могло привидеться, что когда-нибудь

я сяду за один стол с человеком, произносящим слово

перспектива с лишней буквой Е в середине: перЕспектива - по

советской партийной традиции. А именно таким человеком

оказался тогдашний пресс-секретарь президента Сергей

Ястржембский, с которым мне предстоял дружеский ужин в

теплой Молдавии.

Стилистика нашего хлебосольного застолья в центральном

ресторане Кишинева вообще напоминала фильм ужасов про

клонов: все мои кремлевские спутники вдруг оказались

Сережами (Ястржембский, Приходько и Казаков), а все мои

спутницы - журналистки -Танями (Малкина, писавшая тогда,

кажется, для Московских Новостей, и Нетреба из Аргументов и

Фактов).

А уж музыкальное оформление вечера было и вовсе

беспрецедентным.

- А теперь для наших гостей из Москвы - музыкальный

подарок - музыкальный сувенир! - вдруг задорно, с подвывертом,

кричал хозяин заведения.

Сомневаться в том, кто же эти гости из Москвы, которым так

щедро преподносился заплесневелый музыкальный сувенир, не

приходилось: наша компания сидела в ресторане в полном

одиночестве. И местная ресторанная дива принималась

завывать для нас в микрофон такую заскорузлую попсу

советских времен, что у меня просто начинало тоскливо ныть

под ложечкой. Воспроизвести название песен я, к сожалению,

затрудняюсь - за отсутствием в моем образовании этого

культурного слоя. Но что-то, помню, было там про березки и про

любовь.

В какой- то момент Сережи, не выдержав родных

зажигательных ритмов, предложили Таням, а заодно и мне,

потанцевать. И я, в каком-то легком тумане, не веря до конца,

что вся эта махровая безвкусица происходит со мной,

согласилась.

- 17 -

Беседы с ельцинским пресс-секретарем в медленном танце еще

более усугубили у меня ощущение нереальности происходящего.

Охотник Ястржембский интимно признался мне, что уток

стрелять ему совсем не жалко - потому что там мозгов совсем

нет, а вот убитого им зайчика пресс-секретарь однажды пожалел:

Потому что там мозгов уже побольше, и агония была - фу,

кошмар…

Я, несколько лет вообще не евшая мяса (и способная

временно отказываться от вегетарианства только после удачного

сеанса самовнушения, что мясо растет в супермаркетах), слегка

щипала себя, чтобы проверить: я ли - та красавица, которая

нежно танцует с этим кремлевским чудовищем.

Впрочем, мои ответные шуточки тоже не на шутку испугали

чиновников. Надо было видеть, как неприятно напряглись их

физиономии, когда я образно объяснила, где находится дача

Маши Слоним: Да это же просто на расстоянии ружейного

выстрела от дачи Ельцина!

* * *

 

Как ни странно, в моих научных наблюдениях за

кремлевскими обитателями без галстуков таилось гораздо

больше опасности для меня, чем для них самих. Потому что

моя-то нервная система оказалась, разумеется, куда менее

прочно защищена, чем мутантская. И чем более жалкое

впечатление они производили, тем психологически труднее было

мочить их в статьях.

В Стокгольме, например, в декабре 1997 года со мной

случился натуральный приступ стокгольмского синдрома -

широко известный в психиатрии феномен, когда заложники

начинают отождествлять себя с удерживающими их

террористами. Одной человекоподобной фразы Сергея

Ястржембского (о том, что он испытывает физическую боль,

когда видит Ельцина в таком ужасном состоянии, в каком тот

выступал в шведской ратуше) было достаточно, чтобы я начала

отчаянно, чуть не до слез, жалеть этого кремлевского чиновника.

И несколько недель после этого, из жалости, я сознательно

слегка смягчала в статьях обычно предельно жесткие оценки в

адрес публично врущего о президентском здоровье споуксмена.

- 18 -

В один прекрасный день начальник отдела политики осторожно

сказал мне:

- Не обижайся, но, по-моему, ты начинаешь постепенно

проникаться их логикой. Будь, пожалуйста, осторожна. Ты уже

несколько раз, рассуждая о сути кремлевских интриг, произнесла

фразу я прекрасно их понимаю.

Я почувствовала, что он прав. И ровно в тот момент я раз и

навсегда выработала для себя абсолютно железное противоядие

от кремлевского вируса, который мы, диггеры, рисковали

подхватить при неформальных контактах с мутантами: упоминая

в статьях о политиках, с которыми знакома лично, мочить их в

два раза сильнее. И в результате, если наложится плюс на

минус, то как раз и получится объективно.

 

* * *

 

Во время римских каникул с Ельциным в феврале 1998 года к

нашей компании, регулярно устраивавшей смешанные,

мутантско-диггерские ужины во время каждого зарубежного

визита президента, присоединился и еще один завсегдатай -

Борис Немцов.

Незадолго до поездки в Рим я брала у вице-премьера

Немцова интервью. И когда после этого он увидел меня на

аэродроме, в специальном загончике для прессы, где нас

заставляли ждать прилета президента, молодой реформатор,

моментально позабыв про Ельцина, рванул к ограждению.

- Трегубова, мы идем сегодня ужинать, - безоговорочным

тоном заявил вице-премьер. Ельцин покосился на своего

несостоявшегося преемничка недовольным глазом. И мне во

избежание скандала в присутствии президента пришлось

пригласить Немцова присоединиться к нашей компании.

Ужин с мутантами в средиземноморском ресторане получился

во вполне вампирском духе. Как только журналистке Вере

Кузнецовой подали пасту с чесночной заправкой, главный

редактор Эха Москвы Алексей Венедиктов, сидевший с ней

рядом, вдруг заволновался, втягивая носом воздух, потом

вскочил, пересел на другой край стола, а в конце концов уже

оттуда истошно закричал нам: - Уберите это отсюда немедленно!

Там же чеснок!

- 19 -

- Vampire, - хладнокровно констатировал наш официант и

поспешил удалиться.

* * *

 

Из всех сидевших за столом только одна я точно знала, что

Венедиктов - не вампир, а аллергик. Потому что даже во время

октябрьского мятежа 93-го года, когда мы с ним и еще десятком

журналистов вместе безвылазно сидели у Сергея Юшенкова в

демократическом Федеральном информационном центре на

Страстном бульваре, куда вот-вот грозили зайти в гости боевики,

уже разгромившие Останкино, под окнами стреляли, и поэтому о

том, чтобы выйти на улицу купить еды не могло быть и речи

(мне, как самой маленькой, Сергей Николаевич благородно

скормил за эти трое бессонных суток три полные сахарницы с

рафинадом - единственный провиант, который был в запасе) -

так вот, даже тогда, когда на третий день нам героически,

практически под пулями, доставили туда заказанную из Пиццы

Хат по телефону еду, смертельно голодный, как и все мы,

Венедиктов, судорожно раскрыв принесенные картонные

коробки, чуть не заплакал - и наотрез отказался от найденных

внутри вкуснейших горячих сырных тостов, едва почувствовав от

них легкий чесночный аромат.

* * *

 

Но в мирном феврале 1998-го суеверный итальянец еще

долго, разнося десерт, исподтишка пытался заглянуть, не прячет

ли Венедиктов, часом, под бородой еще и клыки Зато вице

премьер Немцов в тот вампирский вечер в Риме, наоборот,

быстро доказал нам, что если он и вурдалак, то какой-то

неправильный. Бракованный экземпляр. Например, к моему

любимому Риму он сразу применил весьма точный, но не вполне

типичный для кремлевской дипломатии эпитет:

- Это - самый разъе…ский город из всех, которые я знаю!

Я не преминула тут же сообщить вице-премьеру, что это - как

раз то самое определение, которое лучше всего подходит и к

нему самому.

- Знаете что, Лена! - слегка обиженно заявил мне на это

- 20 -

вице-премьер, мой будущий друг, с которым мы в тот момент

обращались друг к другу еще на вы. - А вы вообще все ваши

статьи о Кремле пишете по принципу: Мимо тещиного дома я без

шутки не хожу! Кто не знает продолжения этого хулиганского

стишка - спросите у Немцова. Я вам пересказывать

отказываюсь.

* * *

 

Очень скоро я вообще уже запуталась, кто же из нас на кого

больше влияет в этих опасных связях: журналисты - на

ньюсмейкеров или, наоборот, они - на нас.

Кстати, возвращаясь к стилистическим проблемам: часто

случалось даже, что кремлевские чиновники заражали

журналистов с ослабленным иммунитетом лингвистическими

паразитами. Например, среди моих коллег можно без труда

опознать исторический пласт журналистов, которые работали в

кремлевском пуле еще во времена администраторства Чубайса.

Индикатор был очень простой: все они, как и Чубайс, ошибочно

употребляли слово накоротке не в классическом, крыловском

значении интимно, дружески, а в вульгарном смысле недолго. И

еще, так же, как и он, по поводу и без повода прибавляли ко

всякой фразе бессмысленное, но экспрессивное выражение на

секундочку: А кто, на секундочку, страну спасать будет?!

Вскоре я даже научилась с большей или меньшей

статистической погрешностью определять, кто из кремлевских

чиновников с каким журналистом или журналисткой накоротке.

Сделать это было необычайно просто: у таких парочек всегда

был идентичный запас анекдотов и идентичная манера их

пересказывать.

В силу крайней узости политической тусовки можно было

даже самой запустить в нее какой-нибудь свежий анекдот и

подождать, с какой стороны и в каком виде он к тебе вернется -

проследив, таким образом, цепочку связей. Как мне

впоследствии рассказывали, тот же прием (прозванный в

кремлевском просторечии эхолотом) обильно использовал и

Валя Юмашев, запуская ложные слухи и отслеживая потом

цепочку их передвижения.

- 21 -

Хорошая квартира.

 

К счастью, даже в момент моего глубокого погружения во

власть, совсем неподалеку от Кремля для меня всегда оставался

магнит попритягательнее. На Тверской, 4, в квартире моей

ближайшей подруги Марии Слоним, собиралась Московская

хартия журналистов. В советское время Маше, внучке первого

сталинского наркома иностранных дел Литвинова, а по

совместительству - злостной диссидентке, пришлось

эмигрировать в Англию, где она стала самым знаменитым

голосом русской службы Би-Би-Си. А сразу же после

перестройки, как только стало возможным получить въездную

визу в Россию, англичанка Слоним, ставшая к тому моменту уже

леди Филлимор, моментально собрала вокруг себя в съемной

московской квартире всех самых ярких молодых российских

журналистов. Получить приглашение в эту нашу журналистскую

масонскую ложу считали для себя престижным все ведущие

российские политики.

Пожалуй, только Черномырдин во время своего премьерства к

нам прийти отказался: охрана объяснила, что премьеру, по

нормам безопасности, нужны два лифта в подъезде - а у нас там

был только один.

* * *

 

Хартия родилась из легендарного Клуба любителей съезда,

существовавшего еще в кулуарах Верховного Совета. Несмотря

на провокативное название, съезд в этом Клубе не любил никто.

Точнее было бы назвать его Клуб любителей выпить. Причем -

именно в кулуарах съезда.

Я, еще будучи салагой лет девятнадцати от роду, не

способной взять в рот ни грамма алкоголя (как, впрочем, увы, и

сейчас), с благоговением наблюдала в буфете Большого

Кремлевского дворца, как мои старшие товарищи - Володя

Корсунский с Немецкой волны, Алик Бачан с Голоса Америки,

Лева Бруни с Радио Франс и примкнувшая к ним фракция газеты

Сегодня - с особым цинизмом, прямо под звуки трансляции из

зала заседаний, принимали поправки. Сначала принималось по

рюмке за основу, через пару минут - уже в первом чтении. А

- 22 -

когда все поправки были уже единогласно приняты, им

приходилось удаляться домой к Слоним - на парламентские

чтения.

Никогда не забуду, как я в первый раз попросилась к Маше на

выездное заседание съезда. Мне-то ведь в тот момент казалось,

что взрослые, крутые политические журналисты там, у нее дома,

только и делают, что дискутируют о ситуации в стране.

Слоним быстро развеяла мои юношеские иллюзии.

- А-а! Да ты еще и не пьешь ничего?! Прекрасно! Приходи!

Будет кому потом блевоту за пьяными убирать, - цинично

проверила она меня на прочность.

- Ничего-о-о! Будет молодежной фракцией! Комсомол! -

подбодрил меня Алексей Венедиктов, который, как настоящий

педагог, во время съездов то и дело подходил и, будто своей

ученице, ласково вздергивал пальцем нос - для поддержания

боевого духа. Блевоты у Слоним дома по счастливой

случайности не оказалось. Зато в изобилии были разбросаны

экскременты.

- Мария Ильинична, там у вас в комнате на полу кто-то

накакал, - уважительным тактичным шепотом сообщала я Маше

на ухо.

- Остается надеяться, что не гости, - хладнокровно

комментировала Слоним.

Кроме гостей, нагадить на пол, конечно же, было много кому:

в доме у Слоним всегда находились штуки две-три приблудных

собаки (сейчас, с переездом Маши за город, амплитуда

колебания собачьего поголовья возросла до пяти-семи штук и

оказалась щедро разбавлена конем Пушкиным, павлином Кузей

и его полигамной многодетной семьей, а также безвестными, но

красивыми крылатыми и водоплавающими гадами, породу

которых я назвать затрудняюсь).

Среди обитателей же первого, московского Машкиного ковчега

был и легендарный Палыч - дворовый пес, названный так в

честь Антона Палыча Чехова - потому что его, умирающего от

чумки, провез контрабандой в поезде с гастролей из Ялты и

вылечил Машин муж, актер МХАТа Сергей Шкаликов, Шкала.

Но на Палыча в тот раз грешили зря. Потому что когда я

полезла в морозильник, чтобы достать лед, то обнаружила там,

внутри, подо льдом, все ту же самую замороженную какашку, что

- 23 -

раньше валялась на полу. Оказалось, что это все Шкала. Нет,

Серега не накакал, конечно, - но зато купил искусственные

экскременты и подсовывал их нам везде… Зато как Шкала

переводил нас через Майдан на своей гитаре!

* * *

 

Вот в такую, сумасшедшую, квартиру в старинном доме на

Немировича-Данченко, как ни странно, и стремились попасть все

ведущие политики страны. Дом был замечателен еще и тем, что

из кухонного окна по пожарной лестнице можно было вылезти на

крышу, а оттуда, сверху, как на ладони было видно Москву.

Именно по этой лестнице вместе со мной и парой коллег,

которые были еще в состоянии держаться за поручни, на крышу

в начале 90-х годов лазал известный экономист Андрей Нечаев

(развлекавший меня по пути своим фирменным, фамильным

эквилибристским фокусом с нереальным выгибом большого

пальца руки), и тогдашний градоначальник - тихий Гавриил

Попов (вконец запуганный фамильярным обращением моих

сугубо трезвых коллег дорогой Гаврила!), и прочие активные

действующие лица постреволюционной России первого созыва.

Туда же, к Маше, поднимался выпить водки с журналистами (и

по-отцовски посочувствовать мне - непьющей) замечательный

актер и потрясающий человек Всеволод Абдулов, живший

этажом ниже. Время от времени заваливались и коллеги Шкалы

по МХАТу - обаятельный дебошир Ефремов-младший и

талантливая актриса Евгения Добровольская.

Каждый раз, прилетая из Нью-Йорка, в гости к Маше Слоним

спешил зайти и наш общий американский дядюшка -Алик

Гольдфарб, всегда приносивший, как волхв, один и тот же набор

даров: роскошное (как меня уверяло пьющее большинство)

французское вино и, наоборот, самые дешевые советские

рыбные консервы на закуску. Потомственный авантюрист

Гольдфарб, который во времена СССР даже родного папу

умудрился выгодно выменять на советского шпиона, теперь

водил дружбу то с Соросом, то с Березовским, но всегда

оставался нашим, готовым в любой момент показать всем своим

приятелям-олигархам кукиш в кармане, ради того чтобы затеять

какой-нибудь очередной сумасшедший проект в поддержку

- 24 -

друзей-журналистов в России.

И именно оттуда, с Машкиной колокольни на улице

Немировича-Данченко, где открывался прекрасный вид на

старый центр Москвы, я впервые свысока и взглянула на

Кремль.

Некоторые политики - например Егор Гайдар, в бытность

премьером, и Шахрай, в бытность вице-премьером, - просили

устроить выездную сессию у них в кабинете - потому что охрану

их сразу хватал кондратий, как только она видели, в какую фата

моргану зовут их босса. Тогда мы приходили к ним сами. А

Слоним даже и туда, в кабинеты высоких начальников,

умудрялась пронести с собой частичку своей фиганутой

квартиры.

Однажды она вдруг начала громыхать по чиновничьему столу

каким-то пакетом:

- Ой, извините, это у меня там кости гремят…

У высокопоставленного чиновника вытянулась морда.

- Ну в смысле - собачьи кости… Ну не собачьи, конечно, -

понимаете, а говяжьи - мне собак кормить надо… - начала

оправдываться Слоним.

Стук Машкиных костей так до сих пор и остается для меня

самым лучшим камертоном в общении с государственными

чиновниками любого ранга.

* * *

 

Вскоре, с приходом новой политической эпохи, состав наших

гостей резко сменился. По символическому совпадению,

переехала в новую квартиру, поближе к Кремлю, и Маша: теперь

мы уже звали Татьяну Дьяченко, Бориса Немцова, Альфреда

Коха, Михаила Ходорковского, Александра Волошина - в дом на

Охотном ряду, дверь в дверь с нынешней Госдумой.

Работать в этой засвеченной явочной квартире было уже

просто невозможно. Как-то раз, когда к нам в гости заявился

Немцов (служивший в тот момент в ельцинском правительстве),

я, воспользовавшись тем, что вся компания еще только

рассаживалась и разогревалась аперитивом, быстренько

додиктовывала в редакцию репортаж о перестановках в Кремле

по городскому телефону. И вдруг, безо всякого щелчка, в мой

- 25 -

телефонный разговор гладко вклинился нежный женский голос:

- Здравствуйте, извините, пожалуйста, что я вас перебиваю,

но не могли бы вы позвать к телефону Бориса Ефимовича?

От такого свинства я просто опешила. Ну, думаю, Немцов

совсем уже обнаглел! Мало того что он каким-то девушкам наши

телефоны раздает, - так они еще и в телефонные разговоры

каким-то хитрым фокусом встревают!

- Нет, не могла бы позвать! - злобно отрезала я. - У меня

срочный репортаж, будьте так любезны перезвонить позже.

- Ой, ради Бога, простите, не сердитесь! - сбивающимся

смущенным голоском начала оправдываться девушка. - Дело в

том, что с ним срочно хочет поговорить Борис Николаевич, - это

из приемной президента вас беспокоят…

* * *

 

Как- то раз позвали Березовского. В честь диковинного гостя

хозяйка дома даже наготовила котлеток: Ну он-то наверняка есть

не будет, побрезгует… Ну ничего -нам больше достанется… Этот

прогноз не оправдался. Как не оправдался и прогноз других моих

коллег, что Березовский посидит полчаса - и убежит.

И котлетки почти все съел. И часа четыре с половиной в

гостях просидел, уморив разговорами даже самых стойких

репортеров. Я в тот день дежурила в газете и приехала позже

всех, часа через два после начала встречи. Подхожу к дому, уже

даже и не надеясь, конечно, застать Березовского. И тут

навстречу мне из подъезда выскакивает совершенно

осоловевший Пархом (Сергей Пархоменко - тогдашний главный

редактор журнала Итоги, по сути, уничтоженного потом в ходе

путинского раскулачивания Гусинского) и на все мои расспросы

только в ужасе машет руками:

- Не-е-е! Никуда он оттуда уже не уйдет!!! Мы все помрем, а

он все говорить и говорить будет…

Меня же в Березовском больше всего поразили его длинные,

тонкие, музыкальные, невероятно чувственные и нервные

пальцы, которыми он эти самые Машкины котлетки тягал из

мисочки. Эти аристократичные пальцы категорически не

вязались со всем публичным образом этого человека.

- 26 -

* * *

 

Но вот уж кто действительно мог уморить нас беседами, так

это Явлинский. Этого политика долго упрашивать прийти в гости

не приходилось. Но как только его впускали в дом, он затягивал

свое обычное, мерное, нарциссическое соло. И уже примерно на

десятой минуте давно знакомой всем арии Явлинский о

Явлинском с любовью мы тихо начинали засыпать, не

похрапывая только из приличия. Из всех его рассказов мне

запомнился только один-единственный (видимо, как раз потому,

что там не было ни слова о нем, любимом)…

Как- то раз правозащитник Сергей Адамович Ковалев пошел к

Ельцину заступаться за арестованных в Белоруссии

диссидентов, которые устроили демонстрацию против

Лукашенко.

- Борис Николаевич, позвоните, пожалуйста, Лукашенко и

попросите, чтобы он хотя бы изменил студентам меру

пресечения… - попросил правозащитник (имея в виду, чтобы он

хотя бы до суда выпустил их из тюрьмы под подписку о

невыезде).

Ельцин, который всегда относился к Адамычу с уважением,

тут же снял трубку и потребовал соединить с Лукашенко:

- Александр Григорьевич, вот тут у меня Ковалев сидит,

уважаемый человек… Знаете, нужно бы изменить меру

пресечения вашим арестованным демонстрантам!

И тут, как догадался Ковалев, Лукашенко на том конце трубки

возмущенно переспрашивает: Как это так, изменить меру

пресечения?!

И Ельцин ему начинает объяснять. Но - в меру своего

понимания:

- Ну как-как! Изменить, и все! Например: у кого пять лет - тому

два года дать, у кого два года - тому условно…

По словам Явлинского, услышав это, бедный бывший зэк

Ковалев чуть в обморок не упал.

* * *

 

К этому времени неофициальный Клуб уже

институализировался в серьезную, влиятельную, единственную в

- 27 -

стране действительно независимую ассоциацию журналистов:

Московскую Хартию журналистов. Каждый из нас добровольно

подписался под правилами, которые он обязался выполнять в

профессии. Хартия гласила, в частности, что журналист не

принимает платы за свой труд от источников информации, лиц и

организаций, заинтересованных в обнародовании либо сокрытии

его сообщения.

Кроме того, каждый из нас поставил свою подпись под тем,

что журналист отстаивает права своих коллег, соблюдает законы

честной конкуренции, добивается максимальной

государственной открытости государственных структур. А также

избегает ситуаций, когда он мог бы нанести ущерб личным или

профессиональным интересам своего коллеги, соглашаясь

выполнять его обязанности на условиях, заведомо менее

благоприятных в социальном, материальном или моральном

плане.

Именно эти пункты нашей журналистской Декларации прав

человека очень скоро стали так болезненно актуальны для

многих из нас. Ровно с такой гордой и свободолюбивой цеховой

конституцией мы, ведущие политические журналисты страны, и

встретили внезапно обрушенные на нас олигархами

информационные войны, а потом - путинский разгром

негосударственных СМИ. И в какой мере каждый из нас сдержал

это добровольное обещание, скрепленное подписью, - судить

теперь только нам самим.

Турфирма Президент и Компания.

 

Кремлевская школа привила мне, пожалуй, единственную

полезную привычку: всегда иметь с собой загранпаспорт и две

фотографии. Потому что по первому зову кремлевского горна

нужно было бросать все и нестись сломя голову на Старую

площадь, в отдел аккредитации - сдавать паспорт на визу.

При Ельцине эти внезапные звонки означали, что президент

опять ожил и готов к полету. А при Путине - что на Старой

площади опять закончилась стопка из 20 моих фотографий,

заранее привезенных туда всего за пару недель до этого.

Дедушкины медицинские показатели надежно защищали

журналистский пул от всей этой насажденной Путиным бодрой

- 28 -

мальчишеской мельтешни туда-сюда по миру задрав штаны.

Прежде, из-за постоянных ельцинских болезней, выездной жанр

в жизни кремлевского пула был редок и изыскан.

* * *

 

Помню свой сильнейший эстетический шок от первой

зарубежной поездки с Ельциным: едва самолет приземлился на

заморской земле, журналистки кремлевского пула, словно отряд

дрессированных обезьянок, в ту же секунду, как по команде,

вытащили из похожих сумочек совершенно одинаковые

солнечные очки и синхронно нацепили их на себя как выездную

униформу.

Друзья мои! Даю вам три дня на разграбление города! - кидал

свой фирменный боевой клич предводитель ельцинской

турфирмы - колоритный начальник отдела аккредитации Сергей

Казаков. К моменту приезда журналистов Сергей Палыч, как он

сам нам жаловался, уже неделю не щадя себя, сидел и пил

напитки с хозяевами отелей, чтобы выбить выгодные тарифы.

Кстати, сейчас, при Путине, этот выгодный кремлевский

туристический бизнес (обороты которого с тех пор, как нетрудно

догадаться, многократно возросли прямо пропорционально

физической активности нового президента) и вовсе откровенно

отдали на откуп специально назначенной придворной

туристической фирме - Моско.

* * *

 

Дальнейшая программа журналисткого пула была проста.

Сначала на фоне чужеземного пейзажа президентские девушки с

пристрастием оглядывали друг друга с ног до головы:

- Хм, у тебя новые сапоги… Хорошие, только этот каблук уже

вышел из моды.

- А ты почему опять постриглась не у моей парикмахерши?!

Ты что, специально каждый раз уродуешь себя - назло мне?!

И весь пул в принудительном порядке всегда бывал

оповещен, когда одна из наших коллег начинала вдруг носить

трусики стринги.

- 29 -

* * *

 

А затем начинался самый страшный и самый неотвратимый

пункт зарубежной программы: коллективный шоппинг,

исключительно в контексте которого и воспринимался дружным

кремлевским коллективом каждый новый город.

С моей патологической аллергией на культмассовые походы в

магазины, отдающие какими-то советскими

загранкомандировками, мне то и дело приходилось малодушно

линять от коллег под любым удобным предлогом. А иногда - и

без оного.

Как же подло, помню, однажды в Хитроу, сказав подружкам:

Сейчас-сейчас… - я метнулась за угол и, прямо как в

старомодных детективах, нырнула в первый попавшийся

спасительный кеб и крикнула водителю: Вперед!

* * *

 

Впрочем, я давно заметила странную закономерность: каждый

раз, когда во мне вдруг просыпается снобизм к ближним, жизнь

моментально заставляет меня побывать в их шкуре. Ровно так

же произошло и с моим брезгливым отношением к шопингу.

Однажды, еще в университетское время, сидела я в

Исторической библиотеке и писала реферат про Декамерон - и

случайно встретила там своего бывшего одноклассника Мишу

Ламицкого, который бодро сообщил:

- Вот только что из Рима вернулся…

- Ух ты! Понравился Сан-Пьетро? - с завистью спросила я, в

тот момент в Риме побывать еще не успевшая.

- Да не-е! Ты меня не так поняла! Мы туда с батяней по

бизнесу ездили - кроссовки закупать. А че такое этот Пьетро?

Опиши мне, может, я его и видел!

Я еще долго не могла оправиться от этого разговора.

И вот случилось так, что впервые в жизни в Рим я приехала

вместе с Ельциным. И как назло, из-за своего бытового

идиотизма, оказалась одета совсем не по погоде: потому что в

Москве в феврале было минус десять, а в Риме -плюс десять. А

через несколько часов нужно было ехать в аэропорт встречать

президента. И первое, что мне пришлось сделать, - это побежать

- 30 -

на знаменитую торговую улицу Via Nationale срочно покупать

себе легкое пальто. А оказавшись в бутике, я, именно из-за

своего дилетантизма в шопинге, безвольно позволила

продавцам-стилистам начать примерять на меня под это пальто

еще десять совершенно посторонних предметов. В общем, часа

через три я, с трудом протискиваясь в дверь, вышла из этого

бутика с двумя огромными баулами. Потратив, как потом

оказалась, абсолютно всю свою зарплату с карточки, которую я

так же безвольно, не поинтересовавшись даже ценами, отдала

менеджеру магазина для разорения.

В общем, только добравшись со всеми этими пожитками до

своего отеля, я вдруг вспомнила, как насмехалась над беднягой

Ламицким и его батяней. И тут, как не трудно догадаться, трижды

пропел петух, и я, точно Петр, восплакавши горько, исшед вон из

гостиницы - скорее ловить такси и ехать в Сан-Пьетро!

А на обратном пути в Москву, в аэропорту, для смирения

гордыни жизнь заставила меня еще и примерить на себя роль

моих маниакально шопингующих товарок из кремлевского пула:

запихивать обновки было некуда, поэтому я так и везла их в тех

огромных упаковочных баулах. У главного редактора Эха Москвы

Алексея Венедиктова, увидевшего меня в этом интересном

положении, просто глаза на лоб полезли. Тоном школьного

учителя истории, отловившего прогульщицу, он процедил:

- Да-а-а… Съездили в Вечный город, называется…

* * *

 

Именно из-за того что для мелких кремлевских чиновников

загранкомандировки во времена Ельцина были раритетом, они

старались выжать из них все что можно, до последней капли.

Журналистов могли, к примеру, щедрым жестом привезти в Бонн

за три дня до начала официального визита Ельцина, а домой

отправить только через сутки после отъезда делегации. Я не

могла себе позволить бессмысленно тратить столько времени и

иногда отказывалась лететь тем рейсом, билеты на который

закупал президентский отдел аккредитации (не на кремлевские,

разумеется, деньги, а на деньги наших редакций). Очень скоро я

начала вызывать у пресс-службы легкое раздражение

неуместным трудоголизмом, когда, прилетая к самому началу

- 31 -

визита Ельцина по самостоятельно купленным билетам, я еще и

начинала с порога тиранить их:

- Вы обещали нам привести мидовцев для бэкграунда. Когда?

- Та-а-ак! Трегубова опять, кажется, работать приехала! Нет

чтобы дать нам посидеть спокойно пивка попить… - недовольно

ворчал на меня на Кельнском саммите 1999 года Алексей

Алексеевич Громов (нынешний пресс-секретарь Путина,

работавший в то время главой пресс-службы Ельцина).

Впрочем, несмотря на мой добровольный секвестр

пребывания в выездном кремлевском санатории,

бессмысленного свободного времени все равно каждый раз

оставалось - хоть ушами ешь.

* * *

 

Из Страсбурга с саммита Совета Европы я, например, даже

успела слетать на ночь в Париж - полакомиться горячими

профитролями в Grand Cafe на бульваре Капуцинов.

Кельн был отмечен знаком вечного паломничества к Стопе

Господней - в любимый Домский собор.

Досуг в Кельне и Бонне можно было провести и в буквальном

смысле на водах - долгие уединенные купания в Claudius

Therme, обнаруженных мною неподалеку от Кельнского

зоопарка, были просто божественны.

Там же, в Кельне, мы с Димой Пинскером из Итогов, Таней

Малкиной из Времени новостей и Олегом Текменевым из Века

умудрились во время президентского визита даже сходить на

концерт Rolling Stones. Жанровую сценку помню как сейчас:

чистенький, незагаженный, трамвай, в котором добропорядочные

кельнские фанаты-бюргеры чинно, молчаливо, с

приличествующими случаю ностальгическими улыбками

разъезжаются после концерта, а четверо официально одетых

русских, истерически, до слез, в течение пятнадцати минут

беспричинно хохочут от одного вида поджопников - круглых

поролоновых сидений, которые раздавались на концерте.

Нетрудно себе представить ход мыслей престарелых немецких

хиппи: Ну, все в порядке - русские ребята просто выкурили

лишку, на хи-хи пробило. Они, вероятно, удивились бы, и даже

обиделись, если б узнали, что никто из нас в жизни не забил ни

- 32 -

одного косяка. Просто на круглых поджопниках оказалась

нарисована символика роллингов- ясное дело: колеса. Какие

ассоциации возникали у нас при слове колеса - тоже понятно:

такие же, как и у престарелых хиппи. И вот четверо серьезных

кремлевских политических обозревателей, которым на

следующее утро предстояло писать аналитические статьи об

итогах саммита, начали травить анекдоты про наркоманов. А на

хи-хи пробил всех Пинскер, вспомнив про то, как девочка Оля

использовала первый лепесток цветика-семицветика на то,

чтобы ее колбасило, второй - на то, чтобы ее перестало

колбасить, третий - на то, чтобы ее плющило, четвертый - на то,

чтобы ее перестало плющить, пятый - на то, чтобы ее торкало,

шестой - на то, чтобы перестало торкать. А потом - увидела

мальчика Витю на костылях и думает: Ой, какая ж я эгоистка!

Все шесть лепестков на собственный кайф истратила! Ну ничего,

у меня еще остался последний лепесток, сейчас я все исправлю:

Хочу, чтобы мальчика Витю КОЛБАСИЛО!!!

С тех пор фраза хочу, чтобы мальчика Витю колбасило была у

нас вместо приветствия, когда мы встречались с Пинскером на

кремлевских брифингах, тематика которых становилась все

более и более соответствующей. Всего через несколько месяцев

путинская пресс-служба отрезала Дмитрия Пинскера от всех

кремлевских источников информации как представителя

вражеского оппозиционного медиа-холдинга Гусинского. Причем

большинство журналистов кремлевского пула кто молчаливо, а

кто и активно, поддержал эти репрессивные действия по

отношению к коллеге. А вскоре Димка, которому исполнилось

всего тридцать лет, трагически погиб. Странно, но так уж

получилось, что запомнила я его именно таким: кельнский вечер

после саммита, ярко освещенный трамвай. И мы - счастливые,

беззаботно хохочущие над поролоновыми колесами, и не

знающие своего будущего.

* * *

 

Кстати о колесах: к зданию саммита Большой семерки в этом

вольном, сибаритском рейнском городе я добиралась всегда не

иначе как верхом на взятом здесь же напрокат велосипеде. Под

ненавидящими, и в то же время несытыми взглядами тупо

- 33 -

попивающих пивко кремлевских чиновников.

Словом, курортная жизнь била ключом. Иногда нашему

безбедному отдыху под дедушкиной десницей мешали только

уличные антиглобалисты, преследовавшие нас с Ельциным из

города в город, с саммита на саммит, прямо как в бунюэлевском

Смутном объекте желания. Из-за этих ребят любой приличный

город сразу же начинал вонять жженой помойкой: они с

неправдоподобной быстротой сначала загаживали все

центральные улицы, а потом их же еще и поджигали.

Никогда не прощу им тот помоечный аромат, что во время

саммита Большой семерки в Бирмингеме примешался к

нежнейшей курице карри в местном индийском ресторане. Из

распахнутых окон которого нам как раз хорошо были видны

баррикады и зарево антиглобалистских пожарищ.

 

Глава 3. БОРИС ЕЛЬЦИН, ЖИВОЙ И МЕРТВЫЙ.

 

Может, со стороны кому-то это и покажется геронтофилией, но

абсолютно все, без исключения, девушки кремлевского пула

любили нашего Дедушку Ельцина нежнейшей, заботливой

любовью.

- Что-то у Бориса Николаевича появилась какая-то странная,

неприятная манера причмокивать. В чем дело? - периодически

строго спрашивала президентского пресс-секретаря в кулуарах

какая-нибудь из моих коллег.

- Знаю… Спасибо, что подсказали. Ему просто недавно зуб

неудачно вылечили… - отчитывался споуксмен.

- А вы не могли бы все-таки вставить Ельцину в ухо

горошину? Сейчас же все-таки изобрели уже хорошие, совсем

маленькие слуховые аппараты. Потому что иначе все думают,

что проблемы у президента - не со слухом, а с головой… -

заботилась другая фрейлина.

- Мы подумаем об этом… Но вы учтите: правое ухо у Бориса

Николаевича практически совсем не слышит. И поэтому, когда

все потешаются, что я Борису Николаевичу якобы все время

разъясняю вопросы, потому что президент якобы не адекватен

или не понял - на самом-то деле Борис Николаевич просто

напросто вопроса не расслышал, а я элементарно повторяю ему

- 34 -

все в левое ухо, - трогательно объяснял нам в неофициальных

беседах Сергей Ястржембский.

И мы доверчиво старались кричать президенту свои вопросы

именно в левое, действующее ухо.

- Борис Николаич, а правда ли то, что вы вчера в Москве

сказали, что уже договорились с Кофи Аннаном о поездке в

Ирак? Вы можете это подтвердить? Ведь уже поступила

противоположная информация, что Аннан отказался от поездки

из-за отсутствия мандата ООН, - невинно интересовались мы у

Ельцина на церемонии встречи в президентском дворце в Риме.

- Нет! Неправда! Я такого никогда не говорил! Это -

дезинформация!- возмущенно отпирался Ельцин. - Я?! В Ирак?!

Не-е-ет! Я в Ирак не поеду! Я такого никогда не говорил!

- Да не вы, а Ан-нан, Ан-нан! - хором по слогам кричали

журналисты кремлевского пула, честно стараясь, как нас и

просил Ястржембский, заходить слева.

Или в Бирмингеме, на саммите G7 плюс Россия, Ельцин,

видимо, исключительно из-за проблем со слухом, начинал вдруг

разговаривать с самим собой, да еще и через переводчика.

- Вы опоздали! - упрекал он лидеров ведущих индустриальных

стран, придя на встречу раньше всех.

Переводчик транслировал эту фразу. Однако потом, пока все

рассаживались, английский толмач тоже начал работать. А наш

переводчик, по чистой случайности, услышав фразу вы опоздали

на английском, решил еще раз перевести ее на русский.

- Я?! Я опоздал?! - негодовал Ельцин, услышав свою же

собственную фразу в наушнике. - Это вы все опоздали!!!

Трудно передать на словах, как же мы все радовались, когда

наш родной Дедушка мог долгое время твердо держаться на

ногах и не говорил на публике глупостей! Потому что, когда он

делал наоборот, нам, сопровождавшим его в поездках, хотелось

как минимум разреветься, а как максимум - провалиться сквозь

землю.

Стокгольмский кошмар.

 

Когда кто-нибудь произносит слово Стокгольм, у меня до сих

пор все холодеет внутри. И не у одной меня, а еще у трех

десятков журналистов и политиков, которые в начале декабря

- 35 -

1997 года решили прокатиться вместе с российским президентом

в Швецию.

Началось все с того, что Ельцин чуть не женил Немцова на

шведской кронпринцессе Виктории. На официальном

королевском приеме российский президент, подняв бокал

шампанского, вдруг подозвал к себе первого вице-премьера,

кивнул на дочку шведского монарха и потребовал:

- Смотри, какая девушка симпатичная! Надо тебя на ней

женить. Пойди познакомься!

- Борис Николаевич, это же Швеция! Здесь, знаете, какой

этикет строгий! Она же - неприкосновенная особа, с ней так

просто нельзя! - попытался отговорить его от брачной авантюры

Немцов. br»

Но русскому царю шведский протокол был по колено: Ельцин

немедленно притянул к себе обезумевшую от ужаса Викторию и

смачно поцеловал. br»

- Ну! А теперь - ты давай! - потребовал Ельцин от своего

нижегородского любимца. br»

Чтобы спасти честь шведской принцессы, а заодно и

собственной страны, вице-премьер пустил в ход последнее

секретное оружие:

- Борис Николаевич, не могу, я женат. А здесь ведь такой

закон: если кто до незамужней принцессы дотронется - все,

сразу женись! - Э-эх ты-ы!…- остался недоволен Ельцин.

* * *

 

Но вскоре риск обесчестить кронпринцессу показался всем

просто цветочками. На пресс-конференции в Стокгольмской

ратуше Дедушку понесло по полной программе.

Поток сознания, как обычно, начался с излюбленной темы:

Боеголовки.

- Я предложил Соединенным Штатам в два раза сократить

ядерное оружие! А пока что - я принял решение, что Россия

одна, без всех, в одностороннем порядке сократит боеголовки на

треть… А постепенно нам надо довести вопрос до конца, до

полного уничтожения ядерного оружия! - провозгласил Ельцин, и

многочисленные репортеры уже начали судорожно строчить

сенсационные сообщения в свои агентства.

- 36 -

Казалось бы, западным дипломатам уже пора было радоваться

такому беспрецедентному пацифизму главы российского

государства. Но - не тут-то было. Мирные инициативы Ельцина

тут же оказались подпорчены: внезапно он причислил к ядерным

державам безъядерные страны -Японию и Германию.

Тут же досталось и Швеции. Ельцин вдруг перепутал ее с

Финляндией и объявил, что в двадцатом веке она с Россией

находилась в состоянии войны. - Ну теперь-то это все в

прошлом… - примирительно заключил российский лидер.

Но, едва согласившись простить шведам мифическую войну,

Ельцин принялся поучать местное правительство.

- Правильно ваше население, ваши рабочие выражают

недовольство своим правительством! - огорошил шведов гость. -

Потому что вы все время пользуетесь углем вместо газа! А

нужен газ! И Россия его вам может продать!

Из каких народных сказок про шведские рудники Ельцин

почерпнул эти сведения - так навсегда и останется великой

тайной российской дипломатии.

Зато следом настал черед волноваться российской делегации.

- Я дал им распоряжение! - кивнул Ельцин на свою свиту. -

Договор о газопроводе должен быть готов не к какому-нибудь

девяносто девятому году, а к восьми часам завтрашнего утра!

Взглянув этот момент на сопровождавшую Ельцина команду, я

обнаружила, что лица Немцова и Ястржембского, которые, по

шведскому протоколу, обязаны были стоять рядом с

президентом навытяжку, стали уже даже не бледного, а

нехорошего, зеленого, обморочного цвета.

Особо слабонервные российские журналистки, сидевшие

рядом со мной, уже начали рыдать в голос. Одна за другой они

вскакивали с мест и, закрывая ладонями мокрое от слез лицо,

выбегали из зала в проход.

Я же просто не могла пошевельнуться от ужаса и как

завороженная не отрывала глаз от президента.

Тут в Ельцине постепенно стал как будто кончаться завод: он

начал запинаться, отвечать не на те вопросы, мимика его все

больше расплывалась, и, под конец, запнувшись случайно о

шнур микрофона, он пошатнулся и прямо на трибуне начал

падать.

У меня было полное ощущение, что еще пару минут - и этот

- 37 -

бесконечный ужас разрешится ужасным концом. Короче, что мой

президент умрет прямо здесь и сейчас, у меня на глазах.

Тут уже и в рядах президентской свиты началась истерика.

Ястржембский кинулся спасать президента - делая вид, что

передает Ельцину какие-то важные бумажки, на самом деле

пресс-секретарь как заботливая нянька, по возможности

незаметно, физически не давал главе государства упасть. А

потом и вовсе пододвинул ему стул и усадил за стол.

Немцов же оказался впечатлительным, хуже чем его шведская

невеста: первый вице-премьер вдруг зашатался, схватился за

голову и опрометью бросился прочь с трибуны - в тот самый,

левый проход, куда уже попряталась от глаз шведских

дипломатов добрая половина российской делегации и прессы.

Не в силах больше наблюдать это душераздирающее

зрелище, туда же вскоре эмигрировала и я.

- Я почувствовал, что еще секунду, и я сам упаду в обморок, -

признался мне бледный как смерть Немцов, обмахивавшийся

сценарием президентского визита как веером.

А рядом с ним Вера Кузнецова, работавшая тогда в

Известиях, дергала за рукав Татьяну Дьяченко и громко, как

контуженая, орала ей в лицо:

- Но ведь это же - п…ц! Таня! Это же п…ц!!! Что же теперь с

этим делать?! Выглядевшая абсолютно хладнокровной

президентская дочь Татьяна предпочла не комментировать эту

свежую мысль.

* * *

 

Но больше всего в тот вечер меня потрясло хладнокровие

ельцинского пресс-секретаря Ястржембского. Когда после

ратуши, на ватных от волнения ногах, я добежала до пресс

центра, то обнаружила его одного, за минуту до входа в

конференц-зал, уже переполненный возбужденными

журналистами. И точно как актер перед выходом на сцену из

кулис, Ястржембский несколько секунд, не замечая моего

присутствия, тщательно отлаживал мимику, разминая губы,

чтобы придать своему лицу обычное, гуттаперчевое,

жизнерадостное выражение.

При нервно ходящем ходуном лице особенно пугающим было

- 38 -

то, что руки его, державшие пластиковую чашку с кофе, которую

он машинально схватил при входе на столике для журналистов,

НЕ ДРОЖАЛИ. Он просто держал перед собой эту несчастную

чашку с кофе и даже ни разу из нее не отхлебнул - похоже, что

держал как раз для того, чтобы тактильно убедиться в

собственном равновесии.

- Сереж, что происходит? Вы можете мне объяснить? - тихо

спросила его я.

- Если б я сам только мог понять, Леночка, что происходит…

Вы не поверите: я каждый раз, когда это с ним происходит,

испытываю просто настоящую физическую боль…- признался от

неожиданности Ястржембский, еще не успевший после шока

перестроиться на свою обычную гуттаперчевость.

Но тут же, через сотую долю секунды, он моментально взял

себя в руки, исправился и улыбнулся своей фирменной

резиновой улыбкой:

- Что происходит? Происходит - пресс-конференция!

И, галантно распахнув передо мной дверь в зал, где уже

гудели от нетерпения мои коллеги, пресс-секретарь ринулся в

бой.

Ни следа от того рефлексирующего Ястржембского, которого я

случайно подсмотрела в коридоре, здесь уже не было.

Он, как в жестком теннисе, беспощадно и точно отбивал все

журналистские мячи, на ходу изобретая гениальные

формулировки, объясняющие чудачества Ельцина: -

Журналистам обычно неведомо, что происходит за закрытыми

дверями переговоров. Дипломатическая кухня обычно находится

вне поля их зрения. Но у российского президента - как известно,

свой стиль. И сегодня на ваших глазах он сделал то, чего обычно

не делают дипломаты: президент слегка приоткрыл для

журналистов форточку в то помещение, где обычно ведутся

закрытые дипломатические переговоры. В частности, - здесь уже

я, в свою очередь, открываю вам секрет, - он таким образом

намекнул вам на будущие переговоры России и США по

проблеме СНВ…

А какого- то вечно озабоченного ельцинским здоровьем

японца, домогавшегося, как же быть с неадекватностью

президента, причислившего Японию к ядерным державам,

Ястржембский и вовсе выставил дурачком:

- 39 -

- Япония? Да? Он назвал Японию? Ну значит оговорился - вы

сами не понимаете, что ли? Замените Японию на… я и сам уже

не помню: какие у нас еще есть ядерные страны? А? Ага! Вот!

Вы и сами не помните! Значит, замените на Великобританию! А

Германию вообще опустите.

Ястреб так профессионально на протяжении получаса втирал

нам мозги, что после окончания брифинга я и сама чуть было не

засомневалась: а правда ли я за час до этого выслушивала

предсмертный бред Ельцина, а не дипломатические секреты из

приоткрытой форточки.

* * *

 

На следующий день, зачитывая по бумажке длинную речь в

шведском парламенте, Ельцин говорил с подозрительной

хрипотцой, но зато уже явно понимал что. И сбивался редко. А

сидевшие в ложе гостей Дьяченко с Ястржембским уже спокойно

и весело хихикали над мелкими оговорками президента. И я еще

раз подивилась железным нервам этой парочки.

Куда более эмоциональный Немцов признался мне потом, что

считает причиной стокгольмского скандала тот самый бокал

шампанского, который Ельцин лишь слегка пригубил на приеме у

шведского короля.

- Понимаешь, когда у него проблемы со здоровьем, чтобы

поддержать его в нормальном, дееспособном с виду состоянии,

они его, кажется, накачивают какими-то очень

сильнодействующими лекарствами, при которых алкоголь

потреблять категорически запрещается. Потому что это сразу

дает по шарам, так и загнуться можно. И ему, действительно, в

таком состоянии достаточно только слегка пригубить даже

самого слабенького вина или шампанского, как начинается этот

кошмар…

* * *

 

Через два с половиной года я получила неожиданный привет

из Стокгольма - города, само название которого я хотела бы

навсегда забыть. 24 мая 2000 года Немцов именно из шведской

столицы позвонил поздравить меня с днем рожденья:

- 40 -

- Вот вспоминаю тут, как Дедушка умирал…Сейчас вылетаю в

Москву. Что тебе привести из Швеции?

Я попросила что-нибудь шведское, но не семью и не стенку. В

результате, Борька, заявившись ко мне на день рожденья прямо

из аэропорта, к восторгу гостей (среди которых были и

журналисты, тоже пережившие вместе с Ельциным

стокгольмский кошмар в декабре 1997-го) подарил мне

роскошный шведский национальный костюм. И это, наконец, хоть

как-то примирило меня со злосчастным городом, где рабочие,

вероятно, до сих пор негодуют на свое правительство за то, что

оно топит углем, а не русским газом.

Лучше бы пил и курил.

 

Честно говоря, иногда мне даже нравились ельцинские

закидоны. До тех пор, конечно, пока они не угрожали его жизни.

Одно из таких невинных чудачеств мы с ним даже как-то раз

провернули на пару - во время его визита в Орел в сентябре

1997 года.

Губернатор этой области Строев, как известно, сильно

озабочен колхозно-совхозным строем. Как-то раз, сто лет назад,

когда я попросила у него интервью для газеты Сегодня, бывший

секретарь орловского обкома Строев настолько испугался, что

даже потребовал, чтобы во время интервью рядом со мной на

всякий случай сидел еще и тогдашний главный редактор этой

газеты Дмитрий Остальский.

А теперь я заявилась к Строеву в логово еще и с Ельциным…

Настроение у меня было самое хулиганское.

И, выждав момент, пока Ельцин вместе со Строевым подошли

к журналистам, я громко (так, чтобы у орловского губернатора не

было потом ни малейшего шанса прикинуться, что он не

расслышал) спросила Дедушку:

- Борис Николаевич, считаете ли вы, что должен быть принят

Земельный кодекс, гарантирующий право на свободную куплю

продажу земли сельскохозяйственного назначения?

Лицо Строева налилось как перезревший помидор.

Зато вот Ельцин, как я и рассчитывала, сразу оживился и чуть

опять не полез на танк:

- Бе-е-езусловно! - рубанул президент. - Крестьянин должен

- 41 -

быть хозяином своей земли с правом купли и продажи! И пока

такого положения в Земельном кодексе не будет, я его не

подпишу! Это - моя твердая позиция: свободная купля-продажа

земли - это будущее России!

Насладившись параллельным видеорядом немых адских мук

апологета колхозно-совхозного строя, стоящего рядом с

президентом-реформатором, я решила, что если уж шкодить, то

по большому. И продолжила беседу с Ельциным в еще более

провокационном ключе.

- А как вы считаете, Борис Николаевич, должна ли быть

введена свободная купля-продажа земли здесь, в Орловской

области? - уточнила я елейным голоском, одновременно

полукивнув Ельцину на Строева.

Тут Строев от напряжения уже совсем, казалось, вжался в

землю, против свободной купли-продажи которой он боролся.

А у Ельцина оказалось ровно такое же шаловливое

настроение, как и у меня.

- В Орловской области?… - переспросил он, лукаво

улыбнувшись и покосившись на губернатора.

И потом уже жестким, президентским голосом добавил:

- Здесь, на Орловской земле, линия на свободную куплю

продажу тве-о-ордо держится!

Строев молчал как орловский партизан, но факт уже был

зафиксирован телекамерами ведущих телеканалов страны:

Ельцин отменил на Орловщине колхозное крепостное право при

молчаливом согласии красного губернатора.

Свидетели этой сценки просто слезы вытирали от хохота.

* * *

 

Вот за такие моменты, я считаю, Дедушке можно было

простить все. Потому что он всегда, не важно - вменяемый или

невменяемый, живой или мертвый, - оставался крутым. Жаль вот

только, что мертвым он бывал куда чаще, и никакой свободной

купли-продажи в результате так и не ввел. Хотя мог бы…

А в той самой Орловщине, поверив типичной потемкинской

деревне Строева - колхозному рынку Орловская нива (где,

например, по откровенно копеечным ценам были выставлены 30

сортов колбасы), Ельцин тут же распорядился выдать

- 42 -

губернатору кредит на поддержку сельского хозяйства.

- Разумеется, мы не дадим ни копейки из этих денег

преуспевающим предприятиям! А зачем?! Лучше мы будем

поддерживать и вытягивать тех, кто похуже… - с идиотской

прямотой признался мне тут же чиновник, назвавшийся нам

помощником Строева по финансам.

Было дико жаль, что Ельцин не увидел погрома, который

происходил в потемкинской Орловской ниве сразу же после

отъезда президента! Зато мы, московские журналисты, с ужасом

наблюдали, как голодные и нищие жители Орла, клявшиеся нам,

что такого изобилия никогда раньше не видели, смели всю еду с

показушных прилавков за полчаса, подчистую.

* * *

 

И все- таки кто еще, кроме нашего Дедушки, мог -хотя

бы понарошку - не только строевские колхозы раскулачить, но и

Курильские острова Японии подарить?

Я и раньше подозревала что-то подобное, когда Немцов с

Ястржембским на все мои кулуарные расспросы о содержании

неформальных переговоров с японцами реагировали какими-то

нездоровыми смешками. А потом, уже после отставки Ельцина,

Немцов все-таки раскололся:

- В Красноярске, во время дружеской встречи с другом Рю,

наш царь вдруг совсем почувствовал себя царем и с глазу на

глаз пообещал ему отдать острова. После этого к нам подбегают

совершенно обалдевшие японские чиновники и, не веря своему

счастью, говорят: Ваш - нашему острова подарил! Мы теперь не

знаем, что с этим делать! Он что - серьезно?! Тут мы с Серегой

кинулись к Ельцину и оба просто буквально упали перед ним на

колени, говорим: Борис Николаевич, не делайте этого, умоляем!.

А он нам в ответ: А почему я не могу этого сделать?! Я хочу

сделать приятное своему другу! Мы оба предложили ему лучше

отправить нас в отставку, если ему так хочется, но острова не

отдавать. В результате, президент хитро улыбнулся и говорит

нам: Ну хорошо, не волнуйтесь… Я их обману…

Вот так два ельцинских чиновника разом испортили жизнь

всем жителям Курил. Сама я на спорных территориях ни разу не

была, но все, кто туда съездил, в один голос уверяют: даже

- 43 -

колхозно-крепостная Орловщина в сравнении с этим местом -

рай земной. И почему замерзающие, голодные, спивающиеся

курильчане, которыми наше правительство вообще не

интересуется, должны расплачиваться за абстрактные

государственнические интересы, а не начать новую жизнь под

протекторатом маленькой, но заботящейся о собственных

гражданах страны, - не вполне понятно.

Так что я даже удивляюсь тому, насколько верно поется в

одной популярной песенке: Наш президент не пьет и не курит -

лучше бы пил и курил! Возможно, от этого стало бы лучше

жителям Южных Курил! Похоже, к группе Сплин тоже попала

конфиденциальная информация об этой истории.

А что же касается нынешнего российского президента,

который действительно не пьет и не курит - то вот уж кто

действительно лучше бы пил и курил! Ну посудите сами: разве

можно сравнить нынешние путинские афоризмы - почему-то все

как один какие-то кровожадные или садистские - с незабвенными

добродушными ельцинскими загогулинами?

Протоколы сиамских близнецов.

 

Как ни удивительно, до самой отставки Ельцина я ни разу не

слышала в Кремле ни одной сплетни про то, что политический

тандем Татьяны Дьяченко и Валентина Юмашева скреплен не

только узами клана Семьи (в смысле, как Коза Ностра), но и

здоровыми семейными отношениями.

- Понимаешь, на самом деле Таня и Валя - это просто один

человек, сиамские близнецы! - объясняли мне на полном серьезе

кремлевские старожилы.

При том что одна часть этих кремлевских близнецов -мужская

- вообще никогда не вылезала на свет Божий из-под замшелой

кремлевской коряги, вторая, женская, все-таки время от времени

показывалась на людях.

С Татьяной (тогда еще Дьяченко) я познакомилась в начале

1997 года, когда она пришла к нам на встречу Хартии к Маше

Слоним на Тверскую.

В личном общении Таня производила впечатление

необычайно женственной, мягкой и беззащитной простушки.

Меня, правда, несколько шокировало, что, делясь с нами

- 44 -

впечатлениями от вышедшей незадолго до этого книги

Александра Коржакова (бывшего ельцинского денщика,

вылившего на своего прежнего хозяина все имевшиеся в запасе

ушаты дерьма), президентская дочка заявила, что она и сейчас

по-прежнему хорошо относится к дяде Саше… Впрочем, в образ

беззащитной простушки такое странное заявление как раз

вписывалось.

А дальше случилось невероятное: Татьяна сумела до глубины

сердца растрогать собравшихся в тот день у Слоним матерых

политических обозревателей.

Потому что она вдруг, ни с того ни с сего, в ответ на наши

жесткие вопросы о политике принялась по-женски плакаться

нам, что в коржаковскои книжке рассказано про то, что Боря - не

родной сын ее теперешнего (в смысле, тогдашнего) мужа.

Причем плакалась Таня в буквальном смысле - пустила слезу,

моментально смутив и покорив меня и всех моих друзей.

Достигнув этого эффекта, президентская дочка быстренько

собрала вещи и, скомкано, всхлипывая, попрощавшись,

выбежала на лестничную клетку.

Проводить ее выскочил Леша Венедиктов, который через пять

минут вернулся к нам просто с перевернутым лицом:

- Ребята, она сейчас там так расплакалась…

- Крокодиловы слезы. Плохо сыграно, - цинично парировала

Танька Малкина. Она оказалась единственной среди всех нас,

кого ранимость и беззащитность ее тезки Татьяны оставили

холодной как лед.

Все накинулись на Малкину с упреками в излишнем цинизме и

доводами типа такие глаза не могут обмануть.

- Могут! Еще как могут! Вы просто не ездили с Елкиным (так

старый состав кремлевского пула называл между собой

Ельцина. - Е. Т.) в предвыборную кампанию! Вы бы только

видели, как они полуживого синюшного, как труп, Ельцина

выпихнули к журналистам объявлять, что он отправляет в

отставку Чубайса - так вот, вы бы только видели, с каким лицом

эта ваша беззащитная и женственная Таня в тот момент

выглянула из-за угла и радостно потерла ручки!… Я просто

случайно оглянулась и увидела ее: никогда в жизни не забуду

этого ее выражения лица!

В общем, мнения экспертов радикально разошлись. Но

- 45 -

девяносто девять процентов против одного голосовали за

искренность президентской дочки.

* * *

 

Вскоре мне представился случай проверить, кто же из нас

был прав.

В октябре 1997 года я отправилась с Ельциным на

Страсбургский саммит Совета Европы. Дико страдая от

тошнотворной эльзасской кухни, после работы я тщетно бродила

по городу, пытаясь найти хоть один ресторан, где бы мне

согласились дать просто прожаренный кусок мяса. А не

замаринованный и протушенный перед этим по гадкому

местному обычаю. Убив на эти отчаянные поиски часа два и

вконец потеряв надежду, я забилась в угол какой-то маленькой

харчевни и принялась обреченно жевать гостеприимно

предложенный мне омерзительный шукрут.

Я и так- то, когда мне не дают нормально поесть,

начинаю беспричинно злиться на всех окружающих, а тут еще, с

гадливостью прожевав кусочек предложенной мне шеф-поваром

промаринованной свинины, я вдруг обнаружила прямо рядом с

собой, за соседним столиком, президентскую дочку Татьяну.

Мало мне было того что еда здесь поганая… - злобно

подумала я. - Так теперь еще и вообще поесть спокойно не

дадут. Сейчас придется вести светские разговоры и задавать

вымученные вопросы.

И, забыв про все журналистские принципы, я малодушно

отвернулась в другую сторону и прикинулась увлеченным

эльзасским едоком.

Через десять минут, домучив кусок свинины и расплатившись,

я, уже на пути к выходу, из приличия все-таки подошла к Татьяне

поздороваться. Она женственно разулыбалась, сразу вспомнила

про Хартию, и сказала, что мечтает еще раз как-нибудь зайти к

нам попить чайку.

На всякий случай я решила спросить ее о слухах, которые

стали настойчиво курсировать в кремлевских кулуарах сразу же

после аукциона по Связьинвесту:

- Тань, а скажите: правду говорят, что Борис Николаевич

разочаровался в молодых реформаторах? И что в ближайшее

- 46 -

время возможна их отставка из правительства? - специально как

можно более проще сформулировала я вопрос, - чтобы было

доходчивее для неискушенной в политике простушки.

Таня разохалась:

- Ой, да ну что вы, Лена! Да нет, конечно! Папа их всех так

любит!

* * *

А через месяц кремлевский сиамский близнец начал

решающую операцию по зачистке младореформаторов из

правительства.

Кстати, о Таниных слезах как о фирменном приеме я потом

много слышала от кремлевских и правительственных

чиновников. Особенно от тех, кого близнецы внезапно

вышвыривали с какого-нибудь поста.

- Представляешь, прихожу я к Тане в ее кремлевский кабинет

- выяснять, что за дела. А она - сразу в слезы… Пожалейте,

всхлипывает, папу - и рыдать. Ну что ты с ней будешь после

этого делать… - так звучало самое типичное описание

секретного кремлевского оружия.

Даже удивительно, насколько долгое время этому сиамскому

близнецу удавалось оставаться самым рукастым экспонатом

кремлевской кунсткамеры, который умудрялся рулить (правда, с

чужой подачи) не только страной, но и - что было куда более

сложной задачей, - стихийным президентом Ельциным.

 

 

Глава 4. ПОД ЗНАКОМ СВЯЗЬИНВЕСТА.

 

Придя в Кремль, я сразу же оказалась на войне. Это была

настоящая третья мировая. Огонь на поражение (даром, что

информационный) велся между окопами двух самых

влиятельных в том момент группировок: Березовского-Гусинского

и Чубайса-Потанина за 25% акций компании Связьинвест. Так

же, как и абсолютное большинство других политически

озабоченных жителей столицы, я не вполне представляла себе в

деталях, что же такое этот Связьинвест, и нафиг из-за него

разносить вдребезги всю страну - чем, собственно, с азартом и

занимались вышеописанные группировки.

В Кремле, на передовой, мне оставалось лишь пригибать

- 47 -

голову и любопытствовать, из какого окопа вылетел очередной

фаустпатрон.

Теперь, по прошествии нескольких лет, мне кажется крайне

символичным, что никто уже об этом злосчастном, роковом для

страны Связьинвесте даже и не вспоминает, а один из

акционеров, кажется, уже даже добровольно сдал свои акции

государству - за ненадобностью.

На самом деле никакого Связьинвеста в 1997-м наверняка и

не было. Это был миф, мираж, соблазн, которого тогдашние

околовластные элиты не выдержали. И, перегрызшись между

собой, лишили как собственную страну, так и себя самих такого

реального в тот момент шанса на цивилизованный выбор.

Аргентина - Ямайка.

 

Летом 1997 года я временно ушла из беспартийной в тот

момент газеты КоммерсантЪ - создавать новое либеральное

ежедневное издание: Русский Телеграф. Денег на выпуск этой

газеты дал олигарх Владимир Потанин. Потанина я тогда еще в

глаза не видела и толком не знала, кто он такой. На мои

опасения, что нас тоже попытаются поставить в ружье на

информационных фронтах, главный редактор Телеграфа

поклялся:

- Потанин прямо пообещал: Я не буду вас использовать -

потому что это значило бы сразу поставить крест на репутации

газеты. У меня для этого есть масса других средств - Известия и

Комсомолка, например…

Так что, даже работая в олигархическом СМИ, я могла твердо

сказать про Связьинвест: это - не моя война.

* * *

 

Тем временем именно Связьинвест стал первым испытанием

на прочность для встречавшейся у Маши Слоним Московской

Хартии журналистов. Мои коллеги, до этого мирно собиравшиеся

выпить и потрепаться с нашими гостями-политиками, в

одночасье разделились на два фронта: по принципу

принадлежности к двум враждующим олигархическим кланам. Я,

Володя Корсунский, Леша Зуйченко и Володя Тодрес,

- 48 -

работавшие в Русском Телеграфе, вдруг номинально оказались

в чубайсовско-потанинском лагере. А Леша Венедиктов, Сережа

Пархоменко и Миша Бергер - вроде как по другую сторону

баррикад. Потому что финансировал их СМИ Владимир

Гусинский - тогдашний однополчанин Березовского в борьбе

против Чубайса, Потанина и правительственных

младореформаторов. Остальные журналисты быстро

разделились на группы активно сочувствующих - той или другой

стороне.

Стычки на почве оценок подковерных олигархических баталий

в гостях у Слоним происходили регулярно.

- Борис - гениальный мыслитель! - заходился от влюбленности

в Березовского один из нас.

- Да провокатор твой Борис! - брызгал слюной другой.

В общем, это был период общего буйного помешательства,

когда многие из моих коллег-журналистов начали напрямую

ассоциировать себя с хозяевами своих СМИ.

А остальные превратились в худшее подобие футбольных

болельщиков, которые после матча громят витрины. А заодно - и

морды своим обидчикам - болельщикам конкурентов. Только вот

политика все-таки поазартнее футбола будет. Можно судить хотя

бы по мне: к футболу я совершенно холодна.

С одной стороны, наблюдая за коллегами, я чувствовала

острую радость из-за того, что сама себе принадлежу: я не была

повязана дружбой ни с одним олигархом, и если и разговаривала

с кем-то из них, то только до того момента, пока они мне были

интересны. И кроме того, на мне в отличие от многих моих

старших товарищей не лежала ответственность за СМИ. С

хозяином своей газеты я вообще не была в тот момент лично

знакома и могла в любой момент хлопнуть дверью, как только на

ее страницах появится хоть что-то оскорбляющее мой вкус.

Но даже несмотря на это, будучи женщиной страстной,

межклановые олигархические войны я переживала с куда б

ольшим темпераментом, чем какой-нибудь болельщик Спартака -

победу ЦСКА. И на полном серьезе расстраивалась из-за

несчастных младореформаторов, которых гнал Березовский.

* * *

 

- 49 -

В позиции над схваткой оставалась всегда, пожалуй, только

хозяйка дома - Слоним. И именно ей время от времени

приходилось кричать нам всем брэк!.

В какой- то момент мы вдруг почувствовали, что если не

хотим довести дело до братоубийства, то о политике нам лучше

между собой вообще не разговаривать. То есть, когда к нам в

гости приходили участники политических схваток, мы пытали их

вопросами, но каждый -со своей стороны. И, кстати, именно

благодаря нашему расколу, общая картина от этих вопросов

получалась максимально объективной. А потом - все пили водку

(ну, за исключением непьющих уродов вроде меня, поднимавшей

бокал с газировкой Ginger Ale, и Пархома, который вечно был за

рулем) и закусывали антиолигархической вареной колбасой. И

это, пожалуй, было единственное ноу-хау, позволившее нашей

Хартии пережить эпоху Связьинвеста.

Ну все, ребята, вам п…ц!

 

Если даже нас, почти сторонних наблюдателей - журналистов,

от ядовитого связьинвестовского дурмана так колбасило, то уж у

олигархов и младореформаторов крышу и подавно снесло

начисто.

Вот как вспоминал последние предвоенные дни заслуженный

ветеран связьинвестовских сражений Борис Немцов: - В июле

Чубайс уехал с женой Машей в Париж. Перед этим мы с ним уже

твердо договорились: аукцион по Связьинвесту будем проводить

по закону. И вдруг Толик среди ночи звонит мне из Франции и

говорит: Слушай, Борь, а может, все-таки нужно по совести, а не

по закону? А то меня тут Береза с Гусем достали уже совсем…

Призыв делить госимущество не по закону, а по совести,

действительно, был очень популярен в тот момент в тандеме

Березовского-Гусинского.

Вот как объяснял мне тогдашнюю диспозицию один из

приближенных Бориса Абрамовича:

- Понимаешь, у Гуся тогда объективно мало собственности

было. А Потанин уже много набрал. Вот БАБ и предлагал

Чубайсу разные альтернативные варианты, если Потан

откажется от участия в конкурсе…

В общем, социализм с олигархическим лицом.

- 50 -

* * *

 

Продолжение знаменитого ночного разговора с Чубайсом,

звонившим из Парижа, Немцов описывал мне так:

- Я ему говорю: Толя! Ни в коем случае! Если ты пойдешь с

Гусем и с Березой на сделку, я немедленно подаю в отставку!

Если хотят получить Связьинвест - пусть платят на аукционе

реальные бабки! Нам зарплаты уже стране платить нечем,

бюджет пустой!

* * *

 

25 июля аукцион по Связьинвесту состоялся. А сразу после

подведения его результатов, когда стало известно, что победил

международный консорциум Mustcom (с участием потанинского

Онэксим-банка и фонда Джорджа Сороса Quantum), состоялся

другой исторический телефонный разговор - только уже

Березовского с Немцовым.

- Береза позвонил мне и в ярости, сказал только одну фразу:

Ну все, ребята! Вам п…ц теперь! - вспоминает Немцов. - Я тут

же перезвонил Чубайсу: Толь, тебе Березовский, случайно,

сейчас не звонил? - Звонил… - Ну и что сказал? - Сказал, что

нам - п…ц.

* * *

 

Следующим эпическим шагом в развязке кровавой

информационной войны был обед Чубайса и Немцова на даче у

Вали Юмашева.

- Там у него сидела еще Таня, - рассказывает Немцов. - Мы

приехали, потому что ждали, что Валя нам хоть что-то скажет

обо всей этой ситуации. Но он нам ничего не сказал. И это было

хуже всего. Атмосфера там у них, надо сказать, была гнетущая.

Валя с Таней молча сидели и злобно ели шашлыки. Которые

готовил и подавал им какой-то мальчишка, которого я тогда и не

знал. Я думал - это повар. Но потом мне сказали, что это -

Роман Абрамович…

* * *

- 51 -

Так началась Великая Олигархиада. Глава кремлевской

администрации Юмашев, который до того считался главным

посредником между всеми олигархами, теперь, как

свидетельствовали все мои кремлевские источники, превратился

уже в откровенного проводника воли лишь одной из

конкурирующих финансово-промышленных группировок - своего

давнего покровителя Бориса Березовского. При больном

президенте, с учетом тесной дружбы Юмашева с ельцинской

дочкой Татьяной, манипулировать ситуацией было не слишком

трудно. А уж при том что у Березовского и Гусинского в тот

момент были в руках два крупнейших телеканала страны - ОРТ и

НТВ, - и подавно.

- Механизм у них безотказный, - объяснял мне тогдашний

теневой кремлевский пиарщик Алексей Волин. - Дружественному

телеканалу ОРТ, допустим, заказывается какая-нибудь передача

про то, какой Чубайс злобный кровопийца и взяточник, и как его

ненавидит народ, и как он вредит всенародной любви к

президенту. А потом Таня в нужный момент включает папе

телевизор, и все…

* * *

Вопрос влияния на слабеющего, заключенного в

информационный вакуум президента, все больше становился

вопросом физического доступа к его телу. Младореформаторы, в

свою очередь, тоже не упускали возможности этим

воспользоваться. В один прекрасный момент, дорвавшись до

главного Уха страны, им удалось добиться отставки своего врага

Березовского с поста заместителя секретаря Совета

Безопасности.

Публичный ответ Юмашева конкурентам был тоже за гранью

всяких приличий: в тот день на ленте информационного

агентства РИА Новости, со ссылкой на ПРЕСС-СЛУЖБУ

ПРЕЗИДЕНТА, появилось сообщение о том, что отставки

Березовского добились Чубайс и Немцов.

Таким образом, Валя, по сути, не стесняясь, водрузил на

Кремлевскую башню флаг Березовского и объявил

администрацию президента военным фортом своего друга

олигарха.

Когда же я зашла в день отставки БАБа на Старую площадь в

- 52 -

Управление президента по связям с общественностью, Волин

мрачно сообщил:

- Все. Вот теперь Чубайсу, похоже, действительно п…ц. В

ближайшее время нужно ждать ответного удара со стороны

Гусика и Босика по младореформаторам. И мало им, думаю, не

покажется…

Через несколько дней грянул скандал с Делом писателей. И

мало писателям, действительно, не показалось! Чубайса

обвинили в получении завышенных гонораров книгу История

приватизации в России. (Если мне не изменяет память, речь шла

о 90 тысяч долларов. Чубайсовский пресс-секретарь потом

оправдывался в кулуарах, что Рыжего подставили. А подстава

заключалась-де в том, что счета его, по его личной глупости,

оказались в Мост-банке, у Гусинского).

В ходе операции Березовского и Юмашева, получившей в

журналистской тусовке крылатое название Разгон Союза

писателей, своих постов лишились чубайсовские соавторы Петр

Мостовой, Альфред Кох, Максим Бойко и Александр Казаков. А

чуть позже, в момент замены Черномырдина на Кириенко,

Чубайс тоже как-то случайно потерялся где-то по дороге из

одного правительства в другое.

Так что за свою голову Березовский тогда заставил

противников отплатить чуть ли не вдесятеро. Иногда взаимная

личная месть героев первой олигархической доходила до

смешного. А именно - до идеологии. Осенью 1997 года во время

поездки президента в Нижний Новгород (той самой, где Ельцин

пожаловался, что друзья запрещают ему говорить про это - в

смысле, про то, будет ли он баллотироваться на следующий

президентский срок), как заранее поспешили объявить

журналистам Немцов и Чубайс, глава государства должен был

сделать судьбоносное заявление. Пиарщики со Старой площади

немедленно разъяснили кремлевским журналистам, что Ельцин

намерен объявить новую национальную идею, которая, наконец

то, выработана в недрах Кремлевской администрации. Строй,

при котором мы живем, должен был быть впервые официально

назван - капитализм, а светлое будущее, к построению которого

президент должен был предложить народу стремиться, в

документе обозначалось как народный капитализм. Основные

тезисы национальной идеи заключались в уходе от

криминального чиновничьего капитализма и построении

- 53 -

капитализма с равными возможностями для всех. И в

довершение, планировалось, что президент прямо выскажется в

поддержку продолжения открытых аукционов с равными

возможностями.

Не удивительно, что в тот момент все эти тезисы были

расценены ближайшим ельцинским окружением как опасные

происки вражеского клана Чубайса. Поэтому судьбоносное

выступление президента тоже как-то случайно затерялось где-то

в недрах юмашевского письменного стола, и страна, сама того

не подозревая, так и осталась без капиталистической

национальной идеи.

Кстати, во время путешествия с Дедушкой в Нижний Новгород

я, замаскировавшись под секретаршу-стенографистку, проникла

на закрытое совещание президента с губернаторами из

ассоциации Большая Волга и услышала, как Ельцин с явным

удовольствием обкатывал на регионалах те самые тезисы

капитализма с равными возможностями.

* * *

 

А в начале 1998 года по редакции Русского Телеграфа

молниеносно распространился слив от нашего инвестора

Потанина: в Давосе, во время Всемирного экономического

форума, Борис Березовский при поддержке нефтяных олигархов

и нескольких оппозиционных политиков сколотил пакт в

поддержку замены Ельцина на Черномырдина. Поняв, что с

Ельциным, даже с больным, к которому нет-нет, да и

прорываются конкуренты по бизнесу, каши все-таки не сваришь,

БАБ решил его менять - такая трактовка звучала тогда в

политической тусовке.

Трудно было сразу судить, является ли этот слив лишь

ответным ударом Потанина в информационной войне. Но через

несколько дней и сам Березовский фактически подтвердил это,

выступив в интервью Аргументам и Фактам с провозглашением

Черномырдина единственным приемлемым кандидатом в

президенты.

А еще через несколько дней тогдашний глава

правительственного департамента информации Игорь

Шабдурасулов (имевший репутацию человека БАБа) радостно

- 54 -

сообщил мне, что отныне премьер Черномырдин намерен

еженедельно выступать перед гражданами России с

телеобращениями. До того момента выступать с еженедельными

обращениями к гражданам (да и то - по радио, а не по

телевидению, чтобы лишний раз не демонстрировать плачевное

состояние своего здоровья) мог позволить себе только один

человек в стране - президент.

При живом себе Ельцин такой конкуренции долго терпеть не

стал. И давосская мина замедленного действия, заложенная

Березовским, как он думал, под устаревшего Дедушку, на самом

деле начала оттикивать обратный счет для премьера

Черномырдина. А заодно - и для всей политической системы,

выстроенной Ельциным.

Здесь надо отдать должное провидческому дару

Березовского. Его прогноз: Ну все, ребята, вам п…ц теперь!, -

который он в момент Связьинвеста дал Немцову с Чубайсом,

вскоре сбылся даже в гораздо больших масштабах, чем

предполагал сам олигарх. Не миновав заодно и его самого.

Kinder Surprise.

 

В марте 1998 года случился самый беспрецедентный факт

моей журналистской биографии. Кремлевские пиарщики

оказались мне БЛАГОДАРНЫ за то, что я раскрыла их секреты.

То есть сначала они, конечно, долго матерились, что я своей

статьей сорвала им пиар. Но спустя всего трое суток вдруг

признались, что их пиар-компанию я, наоборот, спасла. Как

первое, так и последнее признание были для меня тем более

лестны, что речь шла о самых крутых в то время политических

пиарщиках во властных структурах: Алексее Волине и Михаиле

Маргелове, выходцах из лесинского рекламного агентства Video

International.

Случилось же все вот как.

Поздно вечером, 18 марта, мне позвонил референт Ельцина

Андрей Вавра и попросил срочно встретиться:

- Лена, у меня для вас есть эксклюзивная информация. Вы не

пожалеете.

Встречу назначили на раннее утро следующего дня на

нейтральной территории - ровно посредине между редакцией

- 55 -

Русского Телеграфа (которая находилась в Газетном переулке у

здания Центрального Телеграфа) и Кремлем: в мексиканском

ресторане Ла Кантина на Охотном ряду.

И именно там, едва продирая глаза и реанимируя себя своим

вечным свежевыжатым апельсиновым соком, я и услышала от

Вавры следующую версию:

- В самые ближайшие дни руководство президентского

Управления по связям с общественностью будет отправлено в

отставку. В полном составе… В смысле - и Волин, и Маргелов.

Почему я вам это все рассказываю? Скажу вам честно: дело в

том, что я бы сам хотел возглавить это управление после их

ухода. Но Комиссар (шеф Интерфакса, работавший тогда

заместителем главы кремлевской администрации по идеологии. -

Е. Т.) сажает туда Дениску Молчанова - знаете, такой мальчик

есть? Так вот, Татьяна Борисовна его очень любит… У нас здесь

с вами обоюдный интерес - у вашей газеты будет эксклюзивная

информация, а я в этой публикации заинтересован, потому что

надеюсь, что после этой утечки Валентин Борисович все-таки

одумается насчет Дениски…

Вернувшись в редакцию, я первым же делом позвонила

Волину за комментарием.

Лешка помрачнел:

- Приезжай прямо сейчас на Старую. Я все тебе расскажу.

И, с глазу на глаз, сидя у себя в кабинете на Старой площади,

Волин поведал мне следующее:

- Мы с Мишей уже давно подали Вале (Юмашеву. - Е. Т.)

заявление об уходе. Но он все тянул и просил нас немного

подождать. Понимаешь, нас просто достало, что они там, - тут

Лешка выразительно кивнул в сторону Кремля, - сами не знают,

чего хотят! Ведь ты же сама, Ленка, все эти месяцы своими

глазами видела, какой бардак здесь творится. Ну подумай, - как

мы можем хоть что-то пиарить, когда сам клиент не может дать

нам ответы на основополагающие вопросы: например, идет ли

президент на третий срок, подобрал ли он себе преемника, какой

тип реформ ему больше нравится - список можно продолжать до

бесконечности! Но пусть бы ответили хотя бы на это! Так нет

ведь!

Тем не менее Лешка начал умолять меня не писать о

предстоящей отставке:

- 56 -

- Пойми, у нас с Валей договор: уйти по-хорошему. Только он

лично может дать нам отмашку, когда сливать информацию. А уж

после этого мы отпиаримся по полной программе, не

сомневайся! Но сейчас - придержи, пожалуйста, статью, я тебя

очень прошу…

- Не могу, Леш, при всем желании… Извини… Информация

попала ко мне не от тебя, поэтому я не могу выполнить твою

просьбу. Я уже заявила текст в газете. Максимум, что я могу

теперь для тебя сделать, - это опубликовать твой комментарий.

Но Волин лишь попросил подчеркнуть в статье, что он

отказался от комментариев.

* * *

 

На следующий день, 20 марта, Русский Телеграф вышел с

сенсацией: кремлевские пиарщики уходят, потому что Кремль

больше сам не знает, что пиарить.

После этого ребята вынуждены были официально

подтвердить факт своей отставки информационным агентствам

А Маргелов даже разразился на ленте ИТАР-ТАСС гневной

отповедью по поводу аморальной утечки из Кремля (в смысле,

от Вавры).

Юмашев же, оказавшись таким образом припертым к стенке,

вынужден был сразу подписать и обнародовать заявление

Волина и Маргелова об уходе.

Волин с Маргеловым были просто в ярости на меня.

- Вы ради своей газетной сенсации сорвали нам всю пиар

компанию, которую бы мы провели по поводу своей отставки,

если бы она состоялась в срок! Учтите, Лена: больше к нам за

информацией можете не обращаться! - орал Маргелов.

А ровно через три дня я внезапно оказалась

реабилитирована.

В понедельник, 23 марта, мне позвонил спозаранку Волин.

- Ленка, я звоню сказать тебе огромное спасибо за пиар

компанию! - закричал он в трубку.

Я сначала решила, что это - продолжение наезда.

- Леш, ну ладно тебе уже! Мне правда жаль, что я вас

подставила, но у тебя своя работа, а у меня - своя… - начала я

спросонья отбиваться.

- 57 -

- Да нет! Ленка! Я серьезно говорю: огромное тебе спасибо! Ты

что, еще не знаешь ничего?! Включай телевизор скорей!

Правительство отправлено в отставку, премьером назначен

Кириенко! Теперь мне стало понятно, почему Валя так

настойчиво просил нас попридержать информацию о нашем

уходе - ведь если бы мы благодаря твоей аморальной утечке не

отпиарились на прошлой неделе, то сейчас, на фоне смены

правительства, нашего ухода вообще бы уже просто никто не

заметил!

* * *

А уже через несколько дней Волин сообщил мне, что вместо

творческой работы вне государственной службы (тоской по

которой они с Маргеловым официально, для агентств,

оправдывали причину ухода из Кремля) он решил возглавить

пиар-службу нового реформаторского кабинета Кириенко.

И на протяжении всех последующих месяцев существования

последнего реформаторского правительства Ельцина именно

Алексей Волин, поменяв свою подполье на Старой площади, на

ставку в Белом доме, безуспешно пытался отбить

информационный огонь на поражение, открытый вскоре по

кириенковским позициям из олигархических окопов. Лешка до

сих пор клянется мне, что Киндер-Сюрприз (как вскоре по

доброму окрестили Сергея Кириенко в политической тусовке)

тогда, в конце марта, стал абсолютным сюрпризом и для него

тоже.

* * *

Сам же Киндер-Сюрприз очень скоро превратился в существо

вполне мифологическое. Начать с того, что, невзирая на

быстрые и разрушительные для реформаторского правительства

пропагандистские успехи кремлевских олигархов, самого Сергея

Кириенко, по моим личным наблюдениям, в Кремле скоро

начали слегка побаиваться. И иначе как чертов хаббардист и

самурай за глаза не называли.

Летом 1998-го леденящие сердце легенды о Кириенко

дополнились бытовой сценкой из жизни Краснопресненской

набережной, пересказанной мне тогдашними министрами. Идя

на заседание правительства, Кириенко в присутствии еще

- 58 -

нескольких членов кабинета столкнулся в коридоре Белого дома

со своим вице-премьером Немцовым и спросил:

- Борь, а ты слышал про Рохлина? - Немцов, как выяснилось,

еще ничего не знал о трагической смерти генерала.

- А кстати, знаешь, говорят, что его застрелила жена. Из

ревности, - по-деловому сообщил Кириенко.

- Не может быть! Какой кошмар! - запричитал

впечатлительный Немцов.

И тут Кириенко невозмутимо поинтересовался:

- А что это вы, Борис Ефимович, так вдруг разволновались? У

вас что - дома пистолет где-нибудь припрятан?

* * *

Мое знакомство с Кириенко состоялось тоже в антураже

оружия. Только уже холодного. На следующем дне рожденья

Леши Волина Киндер-Сюрприз подарил своему пиарщику

дорогой восточный кинжал. Как самурай - самураю.

Я не упустила случая поинтересоваться:

- Сергей Владиленович, а правда про вас говорят, что вы

живете по техникам? Например, перед тем как принять какое

нибудь решение, запираетесь у себя в кабинете, хлопаете в

ладоши и слушаете, какая ладонь звенит?

- Нет. Неправда, - ответил мне с довольной хаббардистской

улыбкой Кириенко. - Я делаю немножко по-другому…

 

 

Глава 5. ОТЦЫ И ДЕТИ ДЕФОЛТА.

 

Пять месяцев существования последнего ельцинского

реформаторского правительства навсегда запомнились мне под

лейблом Шахматисты против любителей домино. О начале этой

противоестественной (для любого хорошего шахматиста) партии

возвестил один из гостей Машкиной квартиры на Тверской -

личный пропагандист Михаила Ходорковского Леонид Невзлин,

который вместе со своим боссом пришел к нам в гости на

Хартию.

Если Ельцин не захочет договориться с нами по-хорошему, мы

обыграем его в два счета. Потому что Дедушка в политике

учился играть еще в домино, а мы уже играем в шахматы, -

заявил Невзлин при молчаливом согласии сидящего с ним рядом

- 59 -

на Машкином диване Ходорковского (в той групповой шахматной

партии он кратковременно играл на стороне Березовского).

Спецпропагандист нефтяного магната по-простому сообщил

нам также, что в случае зловредного упрямства Дедушки и

младореформаторов по вытрясанию из нефтяников налогов,

олигархам вообще дешевле будет купить коммунистов,

проплатить уличные акции, и к осени Ельцина в Кремле уже не

будет.

Вслед за этими визитерами, уже в разгар олигархической

рельсовой войны, в ту же самую Машкину квартиру, на тот же

самый диванчик, к нам несколько раз прибегал жаловаться на

олигархов Немцов: Вы видели, какую истерику Березин ОРТ

устроил, когда мы наехали на Газпром, пытаясь заставить его

заплатить долги бюджету?!

А экономический помощник президента Александр Лившиц,

который вообще ровным счетом ни на что в стране не мог

повлиять, демонстрировал нам свое отношение к

происходящему лишь следующим образом: дважды за то лето

приходил к Машке в гости, и на бис, под наши аплодисменты,

несколько раз исполнял один и тот же великолепный цирковой

номер: залпом опрокидывал в себя целый стакан водки.

Поэтому-то мы все и считали вопиющей несправедливостью, что

в результате только несчастный Лившиц не вписался в валютный

коридор и был отправлен в отставку, после того как жутковатая,

гибридная партия шахматистов против доминошников

завершилась вполне логичным, разрушительным для страны

эндшпилем.

Как я стала антисемитом.

 

На войне - как на войне. Даже если она - всего лишь

информационная. Стать жертвой этой войны ты рисковал даже в

том случае, если сам в ней принимать участие ты

принципиально отказывался. Даже если ты был только военным

корреспондентом и беспристрастно вел репортаж с поля боя.

Потому что даже когда ты просто вслух констатировал, что одна

из окопавшихся сторон начала боевые действия, воякам это

настолько активно не нравилось, что они немедленно начинали

палить из базуки и по тебе тоже.

- 60 -

Именно так под обстрел попала и я.

В конце мая 1998 года заместитель главы кремлевской

администрации Игорь Шабдурасулов, отвечавший за идеологию,

позвал меня на свой закрытый брифинг и конфиденциально

сообщил:

- Вы думаете, мы здесь в Кремле - совсем дурачки, что ли?

Вы думаете, мы не видим всего того же самого, что наблюдает

по телевизору вся страна? Мы прекрасно видим и знаем, кто

раскручивает шахтерскую войну против правительства!

Все корреспонденты, собравшиеся в тот момент в кабинете

Шабдурасулова, тоже были не дурачки, и тоже прекрасно знали,

кто раскручивает шахтерскую войну. Загвоздка состояла только в

том, что, как утверждали все остальные кремлевские источники,

теневой покровитель у самого Игоря Шабдурасулова был тот же

самый, что и у рельсовой войны - Борис Березовский. Поэтому,

услышав такую обличительную прелюдию, журналисты в легком

недоумении переглянулись: неужели Шаб и правда сейчас

назовет имя?

И, как ни странно, Игорь действительно его назвал.

- Смотрите сами: если пикетчики требуют сменить

профсоюзных лидеров, поддерживающих Чубайса, на деятелей,

являющихся протеже Березовского, а потом СМИ,

дружественные Березовскому, начинают чуть ли не звать народ

на баррикады, то становится очевидным, чья рука руководит

этими беспорядками. Это - откровенный шантаж президента с

целью заставить его пойти на уступки по разделу сфер влияния

в пользу совершенно определенных финпромгрупп. Дальше

кремлевский идеолог прямо констатировал то, о чем уже

несколько недель говорила вся московская политическая

тусовка:

- У нас есть четкие данные: для того чтобы люди, которые

бастуют якобы из-за отсутствия денег, не расходились с рельс,

вышеозначенные господа регулярно находят немалые деньги на

содержание всех этих пикетов, на регулярную поставку им

горячего питания, на пособия профессиональным пикетчикам. А

два ведущих телеканала - ОРТ Березовского и НТВ Гусинского -

выступают точно по-ленински - как коллективный агитатор и

коллективный организатор масс…

И тут же Игорь пояснил и причину своей откровенности:

- 61 -

- Знаете, у всех есть какие-то связи, отношения, интересы, но

есть же еще и интересы власти в целом. И когда стабильность

власти ставится под угрозу одним из ее друзей, то власть

должна этого своего зарвавшегося друга поставить на место…

- Игорь, а президент вообще-то замечает, что против него

ведет войну главный друг главы его собственной администрации

Валентина Юмашева? - поинтересовалась я.

- А что нам делать?! - возопил Шабдурасулов. - Мы же не

можем схватить Бориса Абрамыча за руку! Дураку понятно, что

сам он на рельсы не ляжет!

Шабдурасулов заверил, что Юмашев откомандирован

президентом утихомиривать Березовского.

Юмашевский заместитель попросил всех журналистов

отразить в статьях, без ссылки на него, что в Кремле есть четкое

понимание ситуации.

Что я в этот же день, разумеется, и сделала на страницах

Русского Телеграфа, где в тот момент работала.

* * *

 

Статья вызвала скандал. Скандальным было именно то, что,

констатируя вторую серию войны, начатую Березовским и

Гусинским при поддержке их телеканалов и других СМИ против

правительства и президента, я ссылалась на

высокопоставленный кремлевский источник. До тех пор все

рассуждали о подстрекательской деятельности НТВ и ОРТ

исключительно исходя из собственных наблюдений за

телепередачами или со слов анонимных источников в

противоположном (чубайсовском и кириенковском) военном

биваке.

И именно эта публикация косвенно стала детонатором

раскола, который произошел в нашей Хартии журналистов.

Через несколько дней мне позвонила растерянная Маша

Слоним:

- Ленка, только не падай в обморок: ты объявлена

антисемитом!

Я аж поперхнулась.

- Да вот, хотела собрать Хартию в эту пятницу - обсудить, что

нам делать с этой новой информационной войной… - невесело

- 62 -

пояснила Машка, - а Веник (Алексей Венедиктов, глава Эха

Москвы, радиостанции, принадлежавшей в тот момент

Владимиру Гусинскому. - Е Т.) сказал, что он ни с тобой, ни с

Володькой Корсунским (начальником отдела политики Русского

Телеграфа. -Е. Т.), ни с Вовкой Тодресом (обозревателем

Русского Телеграфа, - Е. Т.), больше в одной Хартии состоять не

намерен, потому что вы работаете в антисемитской газете.

- Что за бред?! Я в Русском Телеграфе - вообще

единственное русскоязычное меньшинство! - засмеялась я. -

Володька - наполовину еврей. А Тодрес - вообще на двести

процентов. Да если бы мы начали судить по национальности

сотрудников, то Русский Телеграф вообще уже давно надо было

бы переименовать в Еврейский Телеграф!

Но Машке уже было явно не до смеха:

- Нет, Ленка, ты не понимаешь, там у них на Эхе - все

серьезно. Ты не представляешь, какой я только сейчас бой

выдержала со стороны Бунтия (Сергея Бунтмана. - Е. Т.) и

Сережи Корзуна - они тоже абсолютно убеждены в правоте

Веника, и все, как загипнотизированные, повторяют один и тот

же бред про системный антисемитизм. Там против вас жестко

выстроенное идеологическое обвинение: вы работаете в газете

русского олигарха Потанина, который организовал

черносотенный заговор против еврейских олигархов - Гусинского

и Березовского. По-моему, это - какая-то новая пропагандистская

спецразработка Гусинского…

- Ну хорошо, а чем-нибудь конкретным, кроме пятого пункта,

меня попрекают? - поинтересовалась я.

- Да… Какой-то даже не твоей статьей, которая вышла в

Русском Телеграфе под заголовком Гусинский купил еврейскую

Вечерку.

Я тут же залезла в архив Телеграфа и отыскала там эту

статью про покупку Гусинским израильской газеты Маарив. Я

прекрасно знала по своим друзьям в Израиле, что люди там

предпочитают идентифицировать себя не как евреи, а как

израильтяне - но, разумеется, совсем не потому, что считают

слово еврей непечатным, а, наоборот - во избежание обвинений

в национализме. Поэтому в заголовке про еврейскую Вечерку

ничего особо криминального я не нашла. Содержание же самой

статьи, вопреки всем информационным войнам, было и вовсе

- 63 -

сугубо лояльным по отношению к Гусинскому. Никаких оценок

там вообще не содержалось - только информация.

А когда я стала выяснять у коллег, кто скрывался под

неизвестным мне женским псевдонимом, который стоял под

заметкой, то и вовсе оказался анекдот: статью написал

известный журналист Антон Носик. Безупречно обрезанный со

всех сторон, не волнуйся! - как поспешили заверить меня наши

общие с ним друзья.

* * *

 

В общем, вот так, из-за правоверного Носика, я вдруг и стала

антисемитом.

Этой пропагандистской второй мировой наша журналистская

Хартия уже не пережила. Партком в квартире у Маши Слоним

был временно заколочен доской Все ушли на фронт. Мы не

собиралась в полном составе несколько месяцев. Вернее, -

Лешка Венедиктов к нам не приходил. А Машка просто собирала

у себя выпить и закусить оставшуюся, интернациональную часть,

которая не принимала настолько близко к сердцу ни разборки

воюющих между собой олигархов, ни их национальности.

Но, к счастью, очнуться от гипнотического сна, навеянного

чересчур близким общением с олигархами, моим коллегам

оказалось очень просто. Как только в стране грянул

полномасштабный финансовый и политический кризис,

приближение которого так активно готовили олигархи, никому

уже мало не показалось. И когда мы, журналисты, оказались

перед лицом новой общей угрозы - примаковского реванша, -

нам стало уже не до разборок между собой, точно как же как

Грегори Пэку в хичкоковском фильме Завороженный, для того

чтобы прийти в себя, достаточно было просто вспомнить, что

профессора убил не он, а совсем чужой дядя или, точнее, как

гласит русско-еврейский фольклор: А я Дедушку не бил, а я

Дедушку любил.

А с Алексеем Алексеевичем Венедиктовым, которого я считаю

своим близким другом и очень уважаю как профессионала, мы с

тех пор так ни разу об этой истории даже и не вспоминали.

Потому что тут я с Кальдероном категорически не согласна: сон -

он и есть сон. Прошел - и нет его больше.

- 64 -

Кстати, спустя два года именно Венедиктов стал единственным

из всех моих российских коллег, кто не побоялся заступиться за

меня в эфире своей радиостанции, когда после прихода Путина к

власти кремлевская пресс-служба устроила на меня травлю.

Кострома, mon amour!

 

Знаменитая ельцинская поездка в Кострому в июне 1998 года,

которую многие приняли за его новую предвыборную пробу сил,

моим друзьям запомнилась под кодовым названием Ромашка.

Ромашкой была я, а назвал меня так никто иной, как Ельцин.

Я давно уже была наслышана от подруг, прошедших с

Ельциным избирательную кампанию 1996 года, о его доброй

традиции: принимать журналисток за доярок, да еще и в

присутствии телекамер.

- А что нам оставалось делать? Приходилось подыгрывать. Во

время осмотра какой-нибудь фермы он к нам подходил, жал руки

и начинал интересоваться, сколько мы здесь получаем и

хорошие ли у нас условия труда. А на следующем объекте - на

фабрике, БЕН нас принимал уже за каких-нибудь сборщиц… Он,

видно, замечал знакомые лица, а понять кто - не может. Вот и

подходил здороваться…

Но сама я, до поездки в Кострому, жертвой этих ельцинских

чудачеств никогда еще не становилась. И вот довелось…

Едва мы вошли на территорию Костромской льняной

мануфактуры, я сразу поняла, что мне лучше Ельцину на глаза

не попадаться. Потому что, по злосчастному совпадению, я в тот

день оказалась одета в длинный белый, просторный, сразу

бросающийся в глаза костюм из тонкого французского

прессованного хлопка, который по стилю очень напоминал

модели из местного льна и кружев, показ которых специально

для Ельцина устроили прямо на улице местные девушки-модели.

Войдя в ворота мануфактуры, Ельцин сразу заприметил меня и

прямой наводкой пошел ко мне здороваться.

Изображать костромскую модель мне почему-то не хотелось.

И я быстро шмыгнула за спины своих коллег, подальше с

царских глаз.

На этот раз - пронесло. Ельцин вместе со всей делегацией

прошел мимо. А потом наш гарант был так увлечен

- 65 -

псевдопредвыборным трюком с плакатом Российскому льну -

государственную поддержку (который, по требованию Ельцина, и

к ужасу местных чиновников, пришлось специально отдирать от

стены, чтобы президент мог вывести на нем фломастером Будет

Указ. Ельцин. 19.06.98), что уже никого не замечал вокруг.

Но как только мы пошли на следующий объект - плем-завод

Караваево - там-то меня Ельцин и прищучил.

Сначала, пока глава государства, по щиколотку в… скажем

так, колхозной земле, спорил с директором хозяйства о

предпочтительном количестве лактации у коров, мне ничто не

грозило. Потому что лактации у местных буренок оказалось

мало, и раздосадованному президенту было в тот момент уже не

до девушек в белом.

Но потом, как только пресс-служба предложила журналистам

зайти в маленький сельский домик, где для президента были

выставлены явно закупленные в другом месте образцы

сельскохозяйственной продукции, я оказалась в ловушке. Потому

что, когда через несколько минут туда вслед за нами вошел и

президент, служба безопасности попросила нас встать за столы с

яствами, которые были расставлены квадратом по всему

периметру домика. Таким образом, я очутилась как раз в той

самой опасной предвыборной позитуре, от которой я так

старательно пыталась сбежать: Ельцин шел вдоль столов и

разглядывал угощения, а мы, журналисты, оказались как бы за

прилавком, будто демонстрируя гостю свою продукцию.

Дойдя до меня, Ельцин был чрезвычайно доволен, что

наконец-то нагнал ускользавший объект.

Он лукаво ухмыльнулся и прямо через стол ткнул мне

пальцем в грудь:

- Ага!!! Ромашка!!! - заявил мне Ельцин.

Я- то из справочных проспектов, розданных кремлевской

пресс-службой, уже знала, что Ромашка -это название как раз

того швейного предприятия, на котором в Костроме выпускают

похожие на мои костюмы. Но телезрители, которые потом с

интересом наблюдали репортаж о знакомстве Ельцина с

костромской девушкой, этого, разумеется, не знали.

- Нет, Борис Николаевич. Это - не Ромашка, -поспешила я его

разочаровать.

Но Ельцину такой скучный оборот событий явно не нравился.

- 66 -

Он не отступал и принялся меня уговаривать:

- Ну как же это не Ромашка-то?! Платье-то - Ромашка!

- Нет, Борис Николаевич. - наотрез отказалась я поддержать

патриотическую игру в поддержку российского льна.

Видя мою несгибаемость, сопровождающие президента, уже

прыская от хохота, начали подсказывать Ельцину, что я -

журналистка из Москвы.

- Я знаю, что журналистка, я вижу… - не моргнув глазом

парировал Ельцин.

Но тут же предпринял еще одну отчаянную попытку:

- Хорошо, из Москвы… Но платье-то Вы здесь купили?! В

Ромашке?

- Слушай, да скажи уже ему ты, что ты с Ромашки! Пусть

Дедушке будет приятно, жалко тебе, что ли! - зашептала мне в

ухо коллега Вера Кузнецова.

Но я держалась как Зоя Космодемьянская.

- Платье я тоже в Москве купила, Борис Николаевич, -

возразила я с вежливой улыбкой.

Но Ельцин не отходил, желая еще раз перепроверить все

детали покупки платья. И неизвестно, на какой минуте наших

препирательств под телекамерами я бы сломалась, сознавшись

в связях с Ромашкой, если бы не находчивость Кузнецовой.

В какой- то момент она бросилась грудью на амбразуру

и ловко ввернула:

- Вот, Борис Николаевич, видите - платье из Москвы, и

новости из Москвы только что пришли. Прокомментируйте,

пожалуйста, будете ли вы поддерживать пакет

правительственных антикризисных мер, разработанный Сергеем

Кириенко?

И тут Ельцин, к счастью, переключился.

* * *

 

Я же переключилась на общение с гораздо больше

интересовавшим меня в тот момент мелким президентским

чиновником - Володей Путиным, которого президент (точнее,

Юмашев) по не известной мне причине начал всеми силами

тянуть из грязи в князи. Незадолго до этого Путин получил

почетный ранг первого зама главы администрации. Я не

- 67 -

понимала, в чем дело, и всячески старалась прощупать нового

фаворита.

Еще во время посещения костромской мануфактуры,

заприметив Путина в ельцинской свите, я подошла к нему

поздороваться:

- Ой, Володь, как хорошо, что вы, наконец, приехали.

Представляете, нам здесь больше суток пришлось торчать, пока

мы вас ждали! Мы уж с Кузнецовой и на Волгу сходили, и воблы

поели - скукотень, делать здесь абсолютно нечего! Путин,

разморенный на солнышке, за словом в карман не полез:

- Ну, если бы я знал, что вы здесь, - я бы раньше приехал…

Прогуливавшийся рядом со мной ельцинский пресс-секретарь

Ястржембский, ревниво следивший за кругом

профессионального общения журналисток кремлевского пула,

крякнул от недовольства.

Но, несмотря на неусыпный пригляд президентского пресс

секретаря, мне все-таки удалось получить от Путина эксклюзив.

Как только выдался момент и он смог отойти от Ельцина, я

стала пытать его на самую щекотливую в тот момент тему:

вероятность третьего президентского срока президента.

Незадолго до этого Борис Березовский, сразу же после встречи с

Ельциным, публично объявил, что президенту не следует

выставлять свою кандидатуру в 2000 году. Однако тот же пресс

секретарь президента Ястржембский на все мои расспросы

категорически опровергал, что Ельцин санкционировал

заявление олигарха.

- В любом случае надо сначала дождаться решения

Конституционного суда по этому вопросу, - заверил

Ястржембский.

Однако Путин, во время поездки в Кострому, беседуя со мной,

развил эту тему куда более нестандартно, чем было принято в

тогдашней кремлевской политике:

- Я вам скажу, что Конституционный суд примет такое

решение, какое нужно.

- То есть решение будет, - что Ельцину можно выдвигаться?

- Если ему нужно будет выдвигаться, значит - будет принято

такое решение. - заверил меня новый любимец руководства

кремлевской администрации.

 

- 68 -

* * *

 

Понятно, что очень скоро после описанного эпизода всякие

разговоры о новом ельцинском сроке уже вообще потеряли

актуальность. Ему бы этот-то срок уже хоть как-то дожить надо

было. Более того, именно после возвращения из Костромы в

Москву мои, как я бы сказала в статье, источники в бизнес-элите,

с хохотом обозвав меня Ромашкой, сообщили, что в

администрации разрабатывается сценарий досрочной отставки

Ельцина с назначением преемника. Только вот имени преемника

Путина, как окончательного варианта, тогда еще не

существовало.

Но зато теперь, в свете того что мой костромской собеседник

Путин сам стал гарантом Конституции, тогдашние его прогнозы

насчет сговорчивости Конституционного суда приобрели

дополнительную изюминку.

Как я уволила из Кремля Шабдурасулова.

 

Так случилось, что в моей журналистской карьере фамилия

Шабдурасулов стала нарицательной. Смотри! А-то опять будет

как с Шабдурасуловым! - периодически подшучивают надо мной

коллеги, когда я публикую чье-нибудь резкое интервью. Или: Ай

яй-яй, как нехорошо ты с ним обошлась - прямо как с бедным

Шабдурасуловым! - ругают меня родители за какую-нибудь

очередную жертву моей публикации.

А с бедным Шабдурасуловым было, собственно, вот как.

Жарким полуднем прекрасного июльского дня 1998 года я

вдруг обнаружила, что газетную полосу Русского Телеграфа, где

я в тот момент работала, забивать абсолютно нечем. Добыв

список кремлевских чиновников, которые в этот день были не в

отпуске, я просто наобум ткнула в перечень пальцем и

отправилась к Шабу, как его называли в Кремле. Дай-ка, думаю,

попробую его уговорить: может, он под диктофон мне хоть часть

своих обычных кулуарных откровений согласиться повторить.

Благо что незадолго до этого замглавы президентской

администрации Шабдурасулов как раз не для печати делился со

мной сенсационными подробностями о том, кто из олигархов

проплатил рельсовую войну.

- 69 -

В общем, как в добрых русских сказках, шла я туда, не знаю

куда, чтобы принести то, не знаю что. Вернее, куда идти - я как

раз знала: в Кремль. А принести нужно было -буквально хоть

что-нибудь.

Заявившись к Игорю, тоже откровенно скучавшему в своем

кремлевском кабинете, я с порога спросила его:

- Слушай, Игорь, тебе есть что сказать для интервью? Нам

абсолютно нечем затыкать дыры в газете!

- Без проблем, - плево отвел Игорь. - Поехали, записывай.

Я, признаться, всегда сразу начинала подозревать какой-то

подвох, если в работе мне что-то вдруг давалось слишком легко.

Поэтому решила, на всякий случай, все-таки уточнить:

- Игорь, дорогой, только это не будет обычное фиго-маго,

которым вы кормите информагентства? Ты же знаешь: у нас дэд

лайн, и если я сейчас потрачу время на интервью, там хоть

какое-то мясо должно быть, чтоб мне вернуться в редакцию не с

пустыми руками.

Но Шабдурасулов опять, в своей обычной вальяжной манере,

повторил:

- Без проблем!

Я включила диктофон, и полетели…

Я: Игорь Владимирович, когда вы общаетесь с руководством

администрации, вам дают ответ на вопрос, хочет ли Ельцин

сохранить за собой президентский пост после двухтысячного

года?

Шаб: Внутри администрации есть самые разные суждения.

Кто-то считает правильным стремление президента идти на

третий срок. А кто-то считает, что Борис Николаевич должен

быть президентом до двухтысячного года, а дальше передать

власть в чьи-то руки.

Я: Вы принадлежите к числу поклонников последнего

сценария?

Шаб: Пожалуй, да.

Я: То есть, вы считаете, что Ельцину не следует

баллотироваться на следующий срок?

Шаб: Лично я думаю - да. С моей точки зрения, следующий

президентский срок - это вообще не юридическая проблема. Это

скорее проблема реальной управляемости страной, способности,

желания, возможности того или иного человека управлять

- 70 -

страной.

Я: А Ельцин, вы считаете, к этому больше не способен?

Шаб: Нет, я бы сказал по-другому. То, что он сегодня может

совершенно спокойно поставить на место любого, тут никаких

сомнений нет. Он слишком опытен, слишком хитер. Другое дело,

нельзя говорить, что физическое состояние Ельцина идеально,

что он абсолютно полон сил и активности для круглосуточной

работы. Все эти годы в политике дорогого стоят. Мне кажется,

что и у него самого накопился такой груз усталости - физической

и психологической, которая может перевесить извечное

стремление любого политика к власти. Единожды получив

власть, очень трудно от нее отказаться. Для многих это

превращается в личную трагедию. И если Ельцин примет для

себя решение, что еще два года он достраивает страну, а потом

передает власть, - это было бы оптимальным.

Я: По вашим ощущениям, Ельцин уже принял для себя такое

решение?

Шаб: Мне кажется, что нет.

Я: А Юмашев разделяет мнение, что Ельцину не следует

идти еще на один срок?

Шаб: Зная характер Валентина, я думаю, что его позиция

близка к моей.

Эти слова стоили Игорю Шабдурасулову карьеры: именно

последний пассаж о Юмашеве, а не предшествовавшие ему

откровения о тяжелой болезни Ельцина.

Сначала Игорь и сам ничего не понял. Когда я отправила ему

по факсу текст интервью для правки (куплет о президенте был

там сильно разбавлен малозначительными рассуждизмами о

политической ситуации и не бросался в глаза сразу),

Шабдурасулов спокойно внес легкие стилистические

исправления и послал мне текст обратно.

Впрочем, он тут же попросил меня:

- Лен, ты можешь подождать часок, - я на всякий случай пойду

согласую текст с Валентином (Юмашевым. - Е. Т.).

- Хорошо, Игорь, только имей в виду: мы уже заверстываем

интервью, и через час ты уже не сможешь мне сказать, что

интервью не будет. Максимум, что ты тогда сможешь сделать, -

это внести незначительную правку, которая не изменит размер

интервью и его общий смысл. Потому что сейчас мы уже

- 71 -

засылаем анонсы завтрашнего номера в агентства.

- Без проблем! - в очередной раз заверил меня Игорь.

* * *

 

Проблемы начались часа через два.

Шабдурасулов перезвонил мне в абсолютной истерике: -

Лена, я знаю, что ты меня сейчас убьешь, но интервью ставить

нельзя! Валя только что прочитал его и сказал: Не время.

Срочно снимайте текст!

- Да ты что, Игорь, издеваешься?! Я же тебя предупреждала!

Номер уже заверстан!

- Но я же не виноват, что Валя только что освободился и смог

его просмотреть… - оправдывался Шабдурасулов.

Но я еще раз объяснила, что снять интервью уже просто не в

состоянии, - это значило бы сорвать весь тираж:

- Единственное, что я могу тебе предложить, - это

попробовать позвонить моему главному редактору, - сказала я

уже просто с одной целью: избавиться от необходимости

наблюдать агонию на том конце трубки.

К счастью, я успела добежать до кабинета главного редактора

раньше, чем туда дозвонился Шабдурасулов.

Главный редактор Русского Телеграфа Леонид Злотин задал

мне только один вопрос:

- Лена, у вас есть пленка с записью разговора? Получив

утвердительный ответ, он крикнул секретарше:

- Если позвонит Шабдурасулов: меня нет, и не будет!

И в эту секунду раздался звонок.

Дозвониться Злотину в тот вечер пытались не только из

Кремля. Юмашев поставил на уши всех, в тот числе и инвестора

Русского Телеграфа Владимира Потанина. Но главный редактор

придумал гениальное ноу-хау. Его просто не было в городе, он

отключил мобилу и невозмутимо отправился гулять с любимым

псом.

* * *

 

Именно так 9 июля 1998 года на страницах Русского

Телеграфа появилось сенсационное интервью Игоря

- 72 -

Шабдурасулова, максимально живо отразившее кремлевскую

драму того времени: тяжелобольной Ельцин, собирающийся

идти на третий срок, и его немногим более здоровая на голову

администрация, тайком пытающаяся его туда не пустить.

Мировые агентства пестрели заголовками: Помощник

президента заявляет, что Ельцин слишком слаб, чтобы идти на

третий срок!. Мы с Шабдурасуловым чуть не обвалили биржу -

на финансовых рынках моментально появились слухи о резком

ухудшении состояния здоровья Бориса Ельцина.

Я не успевала снимать трубку для комментариев. В тот день

мне позвонили целых шесть японцев (которые всегда почему-то

были больше всех озабочены здоровьем Ельцина, видимо, из-за

обещанных по дружбе островов), три немца, француз, по одному

представителю прочих малых народностей, а также добрая сотня

русских.

Иностранные журналисты и дипломаты, в основном,

спрашивали: Правда ли, что ваш Ельцин так плох? Зато

совершенно обалдевшие российские политики и журналисты в

один голос задавали мне совсем другой вопрос: Слушай, а на

фиг Шаб тебе все это сказал?! Как ты думаешь, а?

Газета Коммерсантъ в тот день даже обвинила

Шабдурасулова в том, что он, по заданию юмашевского и своего

покровителя Бориса Березовского, с помощью этого интервью

специально хотел девальвировать рубль. Это версия

подкреплялась тем, что примерно за месяц до

шабдурасуловского интервью Березовский почти слово в слово

заявил все то же самое о нулевых шансах Ельцина в 2000 году.

Но одно дело - когда такое говорит олигарх, хоть и самый

околокремлевский, а другое дело - один из руководителей

президентской администрации. Да еще и ссылаясь на мнение

главы ельцинского аппарата Валентина Юмашева.

Но я- то на сто процентов знала, что ни за какую

девальвацию бедняга Шабдурасулов не боролся! А просто под

влиянием разнеживающего июльского солнышка рассказал мне

правду о том, что происходит в Кремле. Видимо, в тот момент

для Юмашева стало уже настолько общим местом рассуждать

со своими приближенными, что Ельцина пора отправлять на

пенсию, что Шабдурасулов в первый момент даже и

предположить не мог, что его, абсолютно созвучные

- 73 -

юмашевским, речи будут криминалом.

* * *

 

При первой же возможности, сразу после дефолта, Юмашев

поспешил избавиться от своего чересчур искреннего

заместителя: Шабдурасулова отправили в Белый дом на

идеологическое подкрепление созданного по проекту

Березовского и просуществовавшего всего несколько недель

второго кабинета Черномырдина.

Надо отдать должное Игорю, он оказался вменяемым парнем,

и даже после этого скандала сохранил со мной прекрасные

отношения. Он вообще всегда предпочитал относиться к этой

истории с юмором. Как-то раз, уже в 1999 году, когда его вновь

позвали на работу в Кремль, журналисты задали ему на пресс

конференции вопрос, сколько он планирует проработать в

администрации.

- Да никаких проблем! - ответил Игорь. - Как только надоест в

Кремле работать, - сразу дам интервью Трегубовой, и вперед! В

правительство!

Так что фамилия Трегубова в профессиональной карьере

Шабдурасулова (как и его - в моей) тоже навсегда осталась

понятием нарицательным.

Глава 6. ДЕДУШКА СТАРЫЙ, ЕМУ ВСЕ РАВНО.

 

Стыдно, конечно, для девушки в этом признаваться, но

августовский правительственный кризис 1998 года я пережила,

без преувеличения, как личную трагедию.

После дефолта, нарушив разом все нормы журналистской

этики, я как сумасшедшая бегала по всем доступным мне в тот

момент кремлевским кабинетам, умоляя знакомых чиновников,

имеющих доступ к президенту, хоть как-то повлиять на Ельцина,

чтобы он, вопреки давлению ближнего круга, не принял

самоубийственного для страны решения об отставке кабинета

реформаторов. И уж тем более - чтобы не повелся на заведомо

суицидальный суперплан с эксгумацией политического трупа

Черномырдина, который в тот момент, с подачи Березовского,

подсовывал президенту Юмашев.

- 74 -

Когда Ельцин все-таки отправил Кириенко в отставку и назначил

Черномырдина, даже мой циничный приятель Волин, сидя в

своем кабинете в Белом доме, грустно сказал мне:

- Я думаю, что теперь Дедушка быстро умрет. Или скоро

подаст в отставку… Потому что зачем ему теперь жить?

Все чувствовали, что это - не просто конец Ельцина, а конец

всего того, что этот великий человек, несмотря на всю свою

периодическую невменяемость, все-таки упорно пытался

построить в стране на протяжении всех постсоветских лет.

И именно в те августовские дни президентские приближенные,

провалив один за другим все свои идиотские мелочные

суперпланы, предельно сузили для страны выбор дальнейшего

пути. После чего отдаться мелкому, выращенному в кремлевском

инкубаторе квазидиктатору показалось уже спасением.

То есть, по сути, именно в те дни Кремль, сам еще об этом не

подозревая, уже зачал гомункулус Путина.

Странно, но каким-то шестым чувством именно в те дни я и

мои друзья-журналисты почувствовали, что вскоре в стране

может не стать и единственного бесспорного елъцинского

завоевания - свободы слова. В 1998 году, 25 августа, мы с

Машей Слоним, Юрой Ростом и Володей Корсунским совершили

какой-то странный, ребячливый, совершенно бессмысленный,

инстинктивный акт: ровно в полдень вышли на Красную

площадь, к Лобному месту и молча, под накрапывавшим

дождем, раскрыв зонтики, простояли десять минут. В память о

тех пятерых диссидентах, которые ровно за тридцать лет до

этого смели выйти на площадь, на то же самое место, в знак

протеста против подавления советскими танками Пражской

весны. Среди тех пятерых в августе 1968-го на Красной площади

был, кстати, и Машкин брат Павел Литвинов. И теперь, в августе

1998-го, я невероятно гордилась тем, что мои взрослые,

серьезные друзья, достойно, не прогнувшись, пережившие

советские годы, взяли меня, салагу, не нюхавшую пороха, с

собой.

Но уже через десять минут, распрощавшись с ними, я быстро

прошла сто метров, нырнула под Спасскую башню и опять

очутилась в кремлевском застенке. И снова почувствовала себя

каким-то несчастным, проклятым посредником между миром

людей и подземельем монстров.

- 75 -

Впрочем, вернувшись домой, я все-таки нашла выход из

жесточайшей, самой натуральной депрессии: села и с горя

написала в статье все, что имела сказать и президенту, и его

любимой Семье. А заголовок к тексту поставила из детского

садистского стишка, которым мои коллеги пытались хоть как-то

меня развеселить: Дедушка в поле гранату нашел,

Сунул в карман и к обкому пошел,

Дернул чеку и бросил в окно -

Дедушка старый, ему все равно…

 

Как я стала юмашевской совестью.

 

Я так Вас любил, Лена!, - скажет мне Валя Юмашев в декабре

99 года, в ночь после выборов, которую мы провели вместе в

Кремле. И как всегда соврет. Он никогда меня не любил. Скорее

- боялся.

Наше с Валей знакомство произошло при весьма

драматических для всей страны обстоятельствах - сразу после

дефолта, в сентябре 1998 года.

Разогнав правительство реформаторов, Юмашев попытался

провести очередную суперкомбинацию с назначением в

премьеры (а заодно - и в президентские преемники) Виктора

Черномырдина, который пообещал полную лояльность

околокремлевским олигархам - в отличие от Кириенко и

младореформаторов, которые именно за строптивость и

поплатились.

Даже сам Валя, составляя последнюю ельцинскую книгу

Президентский марафон, не удержался от того, чтобы прозрачно

намекнуть на причину конфликта: Закладывая фундамент,

молодые экономисты напрочь забыли о крыше…

Однако юмашевская операция Черномырдин, как и

большинство предыдущих его политтехнологических

экспериментов, провалилась. Причем на этот раз с таким

грохотом, что на грани выживания оказались не только

ельцинская Семья, но и все политические реформы, которые

Ельцин успел провести в стране за посткоммунистический

период.

Дума отказалась утверждать тяжеловеса Черномырдина и

пообещала объявить импичмент Ельцину. На фоне внешнего и

- 76 -

внутреннего дефолта отсутствие легитимного правительства и

полная дискредитация Ельцина неминуемо вели либо к силовой

смене власти, либо к силовой же попытке эту власть удержать.

Загнавший сам себя в угол Кремль принял парадоксальное,

но единственное в той ситуации спасительное для себя

решение: сдаться коммунистам. Вернее, сдать им власть в

аренду, в лизинг, на время. И уползти в берлогу зализывать

раны. Единственным человеком, которому Ельцин согласился

дать подержать власть под честное слово, оказался Евгений

Примаков.

Спрятавшись за примаковскую спину, Ельцин, с огромными

(как оказалось потом - невосполнимыми) потерями для себя и

для страны, на время урегулировал политический кризис,

заваренный его же собственным окружением.

* * *

 

Если бы только Валя знал, как его в тот момент ненавидела

вся страна! По крайней мере - та часть политической элиты,

которая понимала, что же произошло на самом деле. В сентябре

1998 года мне, пожалуй, не приходилось разговаривать ни с

одним человеком ни в Кремле, ни в Белом доме, который, говоря

о Юмашеве, обошелся бы без мата.

Я обошлась. 11 сентября я написала в передовице газеты

Русский Телеграф: Поверить в то, что Ельцин действительно не

хочет быть политическим трупом, можно будет только в том

случае, если он сейчас же, немедленно, уволит главу своей

администрации Юмашева, дружба которого с великим

комбинатором Березовским не имеет уже больше никаких

приличных объяснений. Неизвестно, что именно - недостаток

образования или разума, - но что-то явно отбило у Юмашева

способность понимать, что ценой его игр без всяких

преувеличений является страна. Если же отставки этого

человека (которого во властных кругах иначе как

профессиональным разводчиком уже и не называют) не

произойдет, то цинично спровоцированный друзьями Семьи

политический и экономический кризис последних недель будет

репродуцироваться снова и снова…

- 77 -

* * *

 

Не стану оглашать почетный список имен, но в день выхода

статьи мне позвонили несколько высокопоставленных

чиновников и произнесли примерно один и тот же текст: Все

получили огромное удовольствие! Но вы же понимаете, что

теперь вас к Кремлю на пушечный выстрел не подпустят?

Однако на следующий день, в субботу, 12 сентября, я

получила странное сообщение на пейджер: Лена, позвоните мне,

пожалуйста, по телефону 206-60-88. Юмашев.

Я точно знала, что Юмашев никогда не общается с

журналистами и никогда не дает интервью.

Поэтому первое, что я сделала, - это позвонила Лешке Волину

(который тогда возглавлял пиар-службу в правительстве).

Накануне по какой-то технической причине он не успел мне

дозвониться и отметиться с какой-нибудь остротой по поводу

моей передовицы, поэтому я заподозрила, что теперь он решил

таким образом отыграться.

- Слушай, Волин, это твои дурацкие шуточки?! Нечего было

меня будить в десять утра! - строго сказала я.

Лешка поклялся, что ничего не знает.

Он переспросил номер телефона, который был написан в

сообщении, и подтвердил:

- Да, точно, это телефон валиной приемной. Слушай, никогда

не знал, что Валя - скрытый мазохист! Не могу поверить, что он

захотел пообщаться с тобой после этой статьи!

Я набрала номер.

Юмашевская секретарша засуетилась:

- Ой, Леночка, у него сейчас совещание, но Валентин

Борисович очень просил сразу же соединить с вами, как только

мы сможем вас отыскать! Подождите секундочку…

Валя моментально взял трубку:

- Здравствуйте, Лена!

- Здравствуйте, Валентин Борисович! Зачем вы просили меня

перезвонить?

- Я прочитал вашу статью. И очень хотел бы с вами

поговорить. Вы могли бы приехать ко мне сегодня, в любое

удобное для вас время?

Часа через два я вошла в святая святых, куда до этого во

- 78 -

времена Юмашева не ступала нога ни одного кремлевского

журналиста - кабинет главы администрации президента в 1

корпусе Кремля.

Я ожидала увидеть перед собой предельно жесткого

человека, этакого главаря Коза Ностра, держащего в своих руках