+
Михаил Полторанин. Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса Эта книга, наверное, вызовет скандал с эффектом взорвавшейся бомбы. Хотя вынашивалась и писалась она не ради этого. Михаил Полторанин, демократ-идеалист, в свое время правая рука Ельцина, был непосредственным свидетелем того, как умирала наша держава и деградировал как личность первый президент России. Поначалу горячий сторонник и ближайший соратник Ельцина, позже он подвергал новоявленного хозяина Кремля, который сдавал страну, беспощадной критике. В одном из своих интервью Полторанин признавался: «Если бы я вернулся в то время, я на съезде порекомендовал бы не давать Ельцину дополнительных полномочий. Сказал бы: «Не давайте этому парню спички, он может спалить всю Россию…»
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

 

Михаил Полторанин

 

 

 

 

 

 

Власть в

тротиловом

эквиваленте.

Наследие царя

Бориса

 

- 2 -

Эта книга, наверное, вызовет скандал с эффектом

взорвавшейся бомбы. Хотя вынашивалась и писалась она не

ради этого. Михаил Полторанин, демократ-идеалист, в свое

время правая рука Ельцина, был непосредственным свидетелем

того, как умирала наша держава и деградировал как личность

первый президент России. Поначалу горячий сторонник и

ближайший соратник Ельцина, позже он подвергал

новоявленного хозяина Кремля, который сдавал страну,

беспощадной критике. В одном из своих интервью Полторанин

признавался: «Если бы я вернулся в то время, я на съезде

порекомендовал бы не давать Ельцину дополнительных

полномочий. Сказал бы: «Не давайте этому парню спички, он

может спалить всю Россию…»

Спецкор «Правды», затем, по назначению Б.Н.Ельцина, главный

редактор газеты «Московская правда», в начале 1990-х он достиг

апогея своей политической карьеры: был министром печати и

информации, зампредом правительства. Во всей своей

зловещей достоверности открылись перед ним тайники

кремлевского двора, на глазах происходило целенаправленное

разрушение экономики России, разграбление ее богатств,

присвоение народной собственности кучкой нуворишей и

уничтожение самого народа. Как это было, какие силы стояли и

по-прежнему стоят за спиной власти, в деталях и лицах

рассказывает в своей книге, в чем-то покаянной, основанной на

подлинных фактах и личных наблюдениях, очевидец закулисных

интриг Кремля.

Полторанин М. Н

 

Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя

Бориса

 

От автора

 

Горькая правда похожа на оголенные провода, по которым

бежит ток. Дотронешься — тряхнет.

Чтобы народ к такой правде не прикасался, власть закрытого

общества обматывает ее, как изолентой, враньем и цензурными

воспрещениями. Иначе током будет бить по сознанию нации, и

невозможно его усыпить для последующего сковывания

народной воли.

- 3 -

А бодрствующее сознание всегда враждебно режиму,

нацеленному на свои корыстные интересы.

Если мы хотим знать правду о том, кто нас ведет, куда и зачем —

надо чаще браться за оголенные провода. То есть вникать в суть

происходящего и, называя вещи своими именами, делать

определенные выводы.

Честный анализ событий может способствовать этому.

Когда я возглавлял госкомиссию по изучению и рассекречиванию

закрытых документов, много спрятанной правды открылось мне

из недавнего прошлого. А работа в российском правительстве и

других органах власти позволила дотянуться до строго

охраняемых секретов нынешнего Кремля. Собирался еще

раньше выплеснуть кое-что на читателя.

Классик русской литературы Виктор Петрович Астафьев сказал

мне: «Не торопись». Мы снимали о нем фильм в Овсянке на

берегу Енисея и в перерыве ели гороховый суп, приготовленный

классиком. Тогда одни за другими издавались «размышлизмы»

действующих политиков. Больной, но бодрый Виктор Петрович

посмеивался над ними: «Какое-то недержание у людей —

торопятся с конъюнктурными скороспелками попасть на книжные

полки. Но нет от них сытости мысли: не отстоялось. Я даже

гороховому супу даю отстояться. Писать надо, когда нельзя не

писать». Нельзя не писать — это теперь про меня. В

молодежных аудиториях нас, ветеранов политики, стали терзать

расспросами: а как на самом деле умирал Советский Союз и

почему Россия не выбирается из колеи, которая ведет туда же,

где вдруг очутился СССР? Люди хотят достучаться до правды, а

она за тяжелыми засовами демагогии и удобных для власти

мифов, сочиняемых по заказу. На официальном уровне идет

героизация палачей постсоветской эпохи и воспевание

палачества как явления, а защита интересов народа выдается за

злодеяние.

Почему так происходит? В своих заметках, основанных на редких

документах, на личных наблюдениях и в чем-то покаянных, я

попытался ответить на этот вопрос. Можно воспринимать

изложенное в книге как свидетельские показания: на моих глазах

происходили события — от подготовки к разгрому великой

державы и подбора кадров для достижения этой цели до

превращения демократической России в угрюмый Паханат.

- 4 -

 

Глава I

Воруй-город и Красная гусеница

 

Многие факты, как оголенные провода. Прикасаться к ним или не

прикасаться — дело читателя. Всякая власть исходит от народа.

И никогда уже к нему не возвращается.

Перемывать косточки власти — любимое занятие наших людей.

На кухнях. За дружескими застольями. И даже в тайге.

Был у меня знакомый охотник-промысловик Федор Паутов,

ловил капканами баргузинских соболей. В его закопченной

сторожке я пару раз ночевал. Долгими зимними вечерами Паутов

обрабатывал в избушке шкурки зверьков. Постоянное

одиночество при подрагивании язычка пламени в керосиновой

лампе рождало в охотнике самодеятельного философа.

- 5 -

Он всему находил свое объяснение.

— Власть — это эгоистичная женщина, — говорил Паутов. —

Она хочет быть у тебя единственной и на всю жизнь. Сколько

проклятой ни давай, ей все мало. Ты вроде бы сам приводил ее

в свой дом, а захочешь прогнать — не получится. С местными

начальниками проще. А с самыми большими — никак. Оплот у

них очень надежный.

А оплот — кто? На это у охотника тоже имелся ответ: феодалы.

Они были и будут всегда. Разговоры наши шли еще в советские

времена, и феодалами Паутов называл партийных секретарей.

Охотник мужицким чутьем доходил до понимания характера

власти в Советском Союзе. Да и не только он. Народ хоть и не

участвовал в назначениях кремлевских постояльцев, но видел,

из каких элементов конструировался режим.

Кремлевские постояльцы — генеральные секретари ЦК КПСС не

были самодержцами Всея Руси. Из своей среды их отбирали и

ставили на божницу члены Центрального комитета — первые

секретари обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных

республик. По определению охотника Паутова, феодалы.

Сговорившись, эти феодалы могли сместить генсека, что они

сделали с Никитой Хрущевым. Но это был исключительный

случай. Первые секретари оберегали режим от малейших

встрясок, потому что были его опорой и сердцевиной.

Они, как гусеницы, готовились превратиться в бабочек, чтобы,

расправив крылья, самим взлететь на божницу. И до сих пор

непонятно, по каким признакам секретари отбирали себе вождей.

Теперь это не так важно.

Важнее осмыслить другое: как умудрились они сдать свою,

казалось бы, неприступную власть и страну? Как из партийных

секретарей выклевывались руководители постсоветской поры и,

в частности, новой России? Как из номенклатурной гусеницы

вызревало крылатое существо и воспаряло в большую

политику? И наконец, какая среда формировала взгляды,

сортировала красных партийных гусениц по полочкам иерархии?

Прежде чем перейти к конкретным фамилиям — ив первую

очередь, к фамилии Ельцин, — сделаю краткий экскурс в

историю с секретарями.

За двадцать пять лет работы в советской печати я повидал

много партийных функционеров. С кем-то сходился накоротке, с

- 6 -

кем-то общался по долгу службы. Сегодня их преподносят как

этакий монолит, как безликий отряд исполнителей, обструганных

сусловским ретроградством. Нет, это были разные люди, порой

разные до противоположности — и по широте кругозора, и по

отношению к людям, к работе и даже по отношению к святая

святых — самой машине власти в СССР. Опираюсь в этих

выводах на яичные наблюдения. Поделюсь некоторыми из них.

С первым секретарем Восточно-Казахстанского обкома партии

Неклюдовым я познакомился, как говорится, по случаю.

Московский журнал «Партийная жизнь» заказал ему статью о

перспективах социально-экономического развития Рудного

Алтая. Край этот был тогда на подъеме: добывал золото,

серебро и редкоземельные металлы, перерабатывал урановое

сырье, выпускал машины, строил заводы и гидростанции. Как

там трудились в обкоме над материалом, не ведаю, но звонит

Неклюдов редактору областной газеты «Рудный Алтай»:

— Мне отделы набросали статью — не статья, а сухая справка.

Подошли молодого парня, не зашоренного штампами, мы тут с

ним поработаем…

Молодым литсотрудником был я, меня и отрядили на рабское

дело.

Мне пришлось поднять ворохи документов, протоколы пленумов

и заседаний бюро — там же, в обкоме, накропал на машинке

новый вариант статьи Неклюдова, который журнал и

опубликовал. Через какое-то время звонит помощник секретаря:

его шеф вызывает меня к себе.

Никогда не ждешь приятностей от походов к начальству. Но тут

хозяин кабинета подходит к столу в комнате отдыха — там

самоварчик и два стакана в «партийных» подстаканниках,

ломтики лимона на блюдцах. Это был фирменный набор для

приватных бесед у обладателей номенклатурных кабинетов. В

самоваре не чай, а коньяк. Секретарь нацедил по полстакана,

открыл сейф и протянул мне конверт с деньгами.

— Вот гонорар за статью, он ваш, — сказал он, взявшись правой

рукой за стакан. — Нет, нет, возражать бесполезно. Чужую

работу я присваивать не приучен. Давайте за успешное дело и

еще раз спасибо!

На том и расстались.

У партработников считалось за правило ездить по своим

- 7 -

регионам и «шевелить» хозяйственное начальство. Часто

мотался по области и Неклюдов. Но было у него еще одно

правило: он всегда готов был подсадить в свою машину кого-то

из журналистов. Не для пиара, а чтобы подбросить к объекту.

Звонит редактору газеты помощник секретаря: «Завтра шеф едет

на Зыряновский свинцово-цинковый комбинат. Есть место в

машине. Быть в семь утра у обкома». Или: «Завтра шеф едет на

Бухтарминсткую ГЭС, выезд в шесть утра». Расстояния в

области большие, а с транспортом у редакции было худо. Иногда

редактор отказывался из-за нехватки штыков, а чаще звал кого

то из свободных сотрудников и отправлял в командировку

«окунуться в проблемы». Многократно приходилось ездить и

мне.

В долгой дороге не всегда попадались столовые.

Останавливались и, подняв капот машины, подогревали на

двигателе банки с тушенкой. Управлялись с банками всем

экипажем.

Мы не составляли свиту секретаря. А, добравшись в его машине

до места, шли заниматься своими делами, возвращаясь обратно

на перекладных. И все же я видел не раз, как этот

прямолинейный рязанский мужик резко отчитывал директоров за

очковтирательство, за тесноту в рабочих бытовках и даже за

грязь в туалетах.

По правде сказать, думалось поначалу, что этот человек с

боксерскими кулаками такой смелый с людьми, от него

зависящими. Но как-то на территории титано-магниевого

комбината я стоял в окружении монтажников и слушал их

жалобы на неустроенность. Подъехали несколько легковых

машин, из первой вышли Неклюдов и всесильный председатель

Совмина СССР Косыгин, прилетевший в область с инспекцией.

Они покрутились вокруг строящегося цеха и направились к

монтажникам. К моим недавним собеседникам стали

подтягиваться другие рабочие.

Обычные вопросы приезжего начальства: Как живете? Как дела?

Будто трубу прорвало, как полилось из людей недовольство.

Плохо с жильем, нет детсадов, прожить на зарплату трудно. И

все в том же духе. Косыгин слушал, покусывая губы, потом, как

мне показалось, со злобой произнес:

— Хватит! Плохо работаете! Надо лучше работать — тогда и

- 8 -

жить будете лучше.

Наступила неловкая тишина. И тут раздался простуженный голос

Неклюдова:

— Не надо людей обижать, Алексей Николаевич. Работают они

хорошо. Плохо работает ваш Госплан: дает средства и фонды

только на промышленные объекты, а весь соцкультбыт зарубает.

Вот достроим цеха, но кто в них будет работать? Некому!

Было заметно, как у предсовмина краснеют уши.

— Ну, это обсуждать не на митингах, — сердито бросил Косыгин.

И они уехали.

Не знаю, какие у них разговоры были потом — ив области, и в

Москве, только пошли вскоре деньги и на жилье, и на школы с

детсадами, и даже на дворец культуры. За короткое время вырос

большой поселок Новая Согра. А Неклюдов работал еще

несколько лет.

Почему так подробно рассказываю о человеке с чужого теперь

для России Рудного Алтая. Не потому, что это впечатление

молодости. Неклюдов не составлял исключения, более того, он

был типичен в секретарской среде 60–70-х годов прошлого века.

Перейдя работать в газету «Правда»— «Правда» была тогда не

нынешним зюгановским бюллетенем, а могущественным

изданием тиражом 14 миллионов экземпляров, где, помимо

официоза, печатались публицистические статьи, фельетоны,

аналитические материалы — я имел возможность много ездить

по стране. И видел немало подобных секретарей — особенно в

России.

Невозможно забыть того же Конотопа, первого секретаря

Московского обкома КПСС. Он не просто противился установкам

партии на уничтожение «неперспективной» деревни, а даже с

некоторым вызовом бросил все силы на благоустройство этой

деревни — жильем, школами, детсадами и магазинами. К тому

же Василий Иванович сидел как заноза в номенклатурной попе

чиновников центральных аппаратов ЦК и Совмина — не

позволял вырубать леса Подмосковья под расширение дачных

угодий. И те в отместку стучали на него Брежневу при каждом

удобном случае. Мы в «Правде» старались поддержать

руководителя московского обкома сочувственными

публикациями. Хотя всякий раз получали за это нагоняй от

наших кураторов.

- 9 -

И Конотоп, и Неклюдов, и множество других первых секретарей

попали на эти должности в хрущевский период

демонстративного «очеловечивания партийных кадров».

Вычищая сталинских назначенцев и являя себя демократом,

Хрущев двигал на ключевые посты людей от сохи, которые

придерживались здравого смысла в работе и еще не научились

жить по принципу «чего изволите»? Немало этих секретарей

досталось в наследство Брежневу.

Развращает любая власть. У первых секретарей она была

немалая. Но в эпоху раннего Брежнева разгуляться им не

давали — над всеми постоянно висел дамоклов меч в виде

твердой руки Суслова. Того самого Суслова, второго секретаря

ЦК КПСС, ведающего партийными кадрами. Он имел тогда

огромный вес, большое влияние, и даже генсек побаивался его

— в костлявом Суслове ему мерещилась тень Сталина.

С одной стороны, это был закостенелый догматик, Малюта

Скуратов для отступников от постулатов марксизма. Вынюхивал

инакомыслие в трудах творческой интеллигенции. Ас другой,

представлял из себя бессребреника, аскета. Годами носил одну

пару галош, а половину зарплаты отдавал в партийную кассу.

Спартанского образа жизни Суслов требовал и от кадров. Он

развернул борьбу с партийными попойками, получившими

распространение при Хрущеве. Как приговор, не подлежащий

обжалованию, стали звучать для секретарей обвинения в

барстве и стяжательстве.

Сусловскую инквизицию — Комитет партийного контроля (КПК)

при ЦК КПСС возглавлял другой экзекутор — Пельше. Он

рассылал своих опричников по регионам, и те рыли землю в

поисках компромата. По линии КПК было снято много голов с

партийных секретарей, возомнивших себя удельными князьями.

Результаты проверок и беспощадные вердикты по ним

направлялись в партийные комитеты страны. Это заставляло

других призадуматься.

С годами, однако, все заметнее набирал силу Брежнев, от

коллективного руководства оставались одни ошметки. Была

задвинута на задворки и спарка Суслова с Пельше. Построенная

на принципе жесткого централизма КПСС уже в который раз за

свою историю подчинила себя воле чиновников из аппарата ЦК.

Иного и быть не могло: централизм всегда приводит к

- 10 -

единоначалию. Создавая любую вертикаль власти, упрешься в

это единоначалие, где вождь только царствует, а его полномочия

растащила стая приближенных чиновников.

При «ручном управлении» страной только сверхэнергичный

Сталин, закаленный Гражданской войной и интригами, ухитрялся

не отдавать свою власть в руки чиновничьего аппарата. Те же,

кто шел после «вождя всех народов», в той или иной степени

становились марионетками этого аппарата.

Брежнев, как известно, был сам большим жизнелюбом — и

гулянки ему подавай, и золото, и охоту. А куда конь с копытом,

туда и рак с клешней: чиновники аппарата ЦК тоже возлюбили

подношения, поездки в те регионы, где и сауны с угощениями и

чемоданы с подарками занесут в самолет. Секретари обкомов,

привыкшие честно работать и считавшие скромность за норму, в

результате аппаратных интриг оказались чужими на этом

празднике жизни. Система стала выдавливать их — человека за

человеком. Ершистая позиция кадров, их твердость в

отстаивании интересов дела воспринималась бюрократами

жизнелюбами наверху, как покушение на общественные устои.

Послевоенный экономический ренессанс убаюкивал многих. Все,

что поднимало страну, все, что делало ее сверхдержавой — и

ракетостроение, и воздушный флот, и ядерная мощь, и многое

другое — закладывалось и проектировалось в сталинские годы.

Пусть иногда и в шарашках или зонах, окруженных колючей

проволокой. Даже решение о строительстве первой атомной

подводной лодки в СССР было подписано еще в сентябре 1952

года Сталиным.

А за темпами мирового научно-технического прогресса

сталинская система кнута стала не поспевать. Дальновидные

технократы — в Политбюро и Правительстве — бились с

«карьерными партийцами», не нюхавшими производства, за

обновление экономических механизмов. Удивительно, но борьба

шла между прогрессивными членами ЦК и заскорузлыми

аппаратчиками, спекулировавшими близостью к генсеку. Надо

было менять машину власти и принципы руководства

экономикой, чтобы на всех уровнях людям стало выгодно

добиваться высоких результатов работы. Только зачем это

празднолюбивым чиновникам аппарата ЦК, если жареный петух

не клюет! Они изо всех сил держались за систему кнута, но у

- 11 -

которой для удобства «своих» вождей регионов свинтили гайки

безответственностью и очковтирательством. Кнут — для

рабочего люда, а для партийной бюрократии — больше уюта и

льгот. Началось плавное, пока не очень заметное, перерождение

этой бюрократии в буржуазию. Своего пика оно достигнет к концу

80-х годов.

По логике чиновников из Кремля, и что это за демагогия о

приоритете интересов дела! Руководство страны, дескать,

щупает теперь не результаты, а смотрит на показатели: нужна

оптимистическая цифирь в отчетах. И цифирь радовала. А дела?

Они частично отодвинулись на второй план. На Балхашском

медеплавильном заводе в 1979 году я увидел в работе

прокатный стан, выпущенный в Германии до войны. На нем

красовались клейма со свастикой. По инструкции смазывать

узлы стана полагалось салом шпик, но время было голодное,

рабочие этого сала не видели, и для смазки использовали

солидол. А стан буянил и безбожно мял лист: в цехе

возвышались штабеля изуродованного проката. Между тем, на

задворках завода уже не первый год лежал в ящиках новый

импортный стан, купленный за валюту. Почему не монтируете?

«А куда спешить, с плановыми показателями у завода полный

ажур, к чему лишняя головная боль». В те годы много рыскали

по предприятиям «народные мстители» — активисты комитетов

народного контроля. Они доносили по инстанциям, что под

дождем и снегом валяется по стране нового импортного

оборудования на десятки миллионов долларов. В тех ценах!

Центральные газеты охотно печатали материалы контролеров, а

КПК исключал виновных расточителей из партии и отдавал на

расправу прокуратуре.

Правда, аппаратчики ЦК всячески старались умерить пыл

«народных мстителей». Чтобы они не лезли в газеты с

разоблачениями и чтобы сами журналисты не зарывались, была

дана команда Главлиту — этому защитнику гостайн — не

допускать к печати материалы о громких фактах

бесхозяйственности. Варварское использование недр —

государственная тайна. Печатать нельзя. Опасное загрязнение

окружающей среды — государственная тайна. Даже низкую

урожайность зерновых ввели в разряд государственных тайн.

Первые секретари, которые думали только о личной карьере и

- 12 -

которых народ называл временщиками, блаженствовали.

Влиятельные чиновники из ЦК ставили заслоны от критики этих

людей и их регионов. Потому что курировали их, кормились там

и могли погореть, донеси до верхов кто-то правду. Появилось

множество так называемых закрытых зон.

В одну из таких зон я прилетел как-то по просьбе народных

контролеров. Шел теплоход по Оби и на фарватере в районе

Сургута натолкнулся на что-то и пропорол днище. Полезли

водолазы смотреть, а там все завалено стальными трубами. В

Тюменском обкоме на контролеров прицыкнули: не выносить сор

из избы! Выяснилось, что виновник инцидента

Миннефтегазстрой СССР — он прокладывал в области

нефтепроводы. Трубы с «материка» привозили на баржах,

складировали на берегах Оби, а дальше на машинах по

участкам. Трассу нужно строго вести по проекту: геодезисты

указывали проектировщикам гиблые места, где могут

деформироваться трубы на стыках, и нефтепровод на чертежах

огибал эти места. По утвержденному километражу составлялась

смета.

Но строители шли напрямик, плюхали трубы в эти «сучьи

места» (может быть, когда-то отрыгнется сие авариями!) и

составляли отчеты о досрочном выполнении проектного задания.

Лишних труб набралось несколько десятков километров. Как с

ними быть? Чтобы они не мозолили глаза пассажирам

вертолетов, столкнули штабеля бульдозерами в Обь.

Повадки показушников из Миннефтегазстроя мне были известны.

За несколько месяцев до поездки в Тюмень я летал на

полуостров Мангышлак: там вводили в строй нефтепровод от

нового месторождения к морскому терминалу. Все было

торжественно — телекамеры, речи, оркестры. В величавых позах

стояло руководство обкома партии. Запульсировала нефть из

трубы, замминистра подставил ладони, и все вокруг озарилось

от фотовспышек. Потом нефть перестала идти, сказали, что

нужно кое-где подналадить. Что-то подозрительное было в этом

шумном мероприятии. Назавтра я поехал по трассе и уже

километров через пятнадцать увидел конец нефтепровода и там

цистерны, из которых закачивали жидкость для показушной

акции. А до месторождения, откуда и должна была течь нефть по

трубам, ой как далеко! Проехал до него по нетронутой пустыне, и

- 13 -

там меня встретили два гудящих огненных столба высотой с

девятиэтажный дом — горели фонтанирующие скважины. Такие

пожары случаются из-за грубого нарушения техники

безопасности. Так что до реального пуска месторождения коню

негде было валяться еще не один месяц.

Какой смысл обкомовским чиновникам Мангышлака и здесь, в

Тюмени прикрывать очковтирательство бракоделов? Вопрос

профанистый по тем временам. Кому же было не понятно, что

обком и прежде всего его первый секретарь — руководящая и

вдохновляющая сила всех трудовых побед региона. Вернее

рапортов о них. Главное протрубить о досрочном вводе

объектов. А министерство еще долгое время не будет спускать

им плановое задание. Под видом доводки оборудования.

Продукции нет, зато есть награды обкомовским и министерским

чиновникам.

Тюмень и города вокруг нее (в состав области входил и Ханты

Мансийский национальный округ) поразили меня тогда своей

убогостью: деревянные домишки, сгорбленные от старости,

непролазная грязь. Ни культурных центров, ни современных

микрорайонов. Многие семьи жили в балках. Балок — это горе,

лыком подпоясанное: обрезок газопроводной трубы диаметром 1

4 метра, обшитый досками с торцов и с вырезанными

сварщиками окошками. Тюменские главки получали «под нефть»

из Госплана громадные деньги и пытались обустраивать город.

Кивали при этом на Арабские Эмираты. Но все усилия

пресекались первым секретарем обкома партии Богомяковым.

«Никаких побочных трат! Все средства только для выкачки

нефти». И шли отчеты из области — один радужнее другого.

Эта позиция Богомякова очень нравилась его кремлевским

кураторам: в экономике образовывались провал за провалом, а

на нефть можно купить за границей и зерно, и оборудование, и

даже преданность ленинизму некоторых африканских режимов.

На секретаря, журча, стекали награды — орден Ленина, орден

Октябрьской Революции, два ордена Трудового Красного

Знамени и прочая и прочая. Я спросил при встрече Богомякова:

почему в области ничего не делается для людей?

— Стране нужна нефть, — ответил секретарь. — А народ может

потерпеть.

Мы с ним тогда еще не знали, что всякому терпению приходит

- 14 -

конец.

В Тюмени я подружился с одним из первооткрывателей

сибирской нефти — начальником Главтюменьгеологии Фарманом

Салмановым. Он тоже испытал на своей голове силу

обкомовского кулака: несмотря на предупреждения построил

крупный спортивный комплекс и получил строгий выговор.

— Нефть утечет, — сказал Салманов Богомякову на заседании

бюро обкома, — А что вы оставите области?

Фарман сам сконструировал агрегат для разделки рыбы на

строганину. Пригласил к себе на дачу для опробования

изобретения начальников других главков и меня. Заправили

агрегат мороженой нельмой — грохот, чешуя по всей комнате и

истерзанные кусочки мяса. За вечер успели и над хозяином

пошутить и откровенно поговорить о проблемах Сибири.

А вскоре Салманов стал замминистра геологии СССР. Чтобы

потом не возвращаться к его персоне, расскажу о казусе,

произошедшем с ним.

В середине 92-го, будучи вице-премьером российского

правительства, я порекомендовал Салманова Президенту РФ на

должность министра топливной промышленности. Вместо одного

из «мальчиков» гайдаровского призыва. Все-таки сколько

открытий на счету Фармана, лауреат Ленинской премии, Герой

Соцтруда, ученый — член-корреспондент Академии наук. И

главное принципиальнейший человек, любимец рабочего люда.

Уж он бы не позволил Гайдару сначала обескровить доходную

отрасль, а потом рассовать ее по карманам различных жучков.

Ельцину понравилось досье на Салманова, и он пригласил его

на беседу.

В тундре Фарман простудился и стал глуховат на одно ухо. На

это же ухо был глуховат и Ельцин. В кабинете они сели

наискосок друг к другу — тугое ухо в тугое ухо, и так общались

несколько минут.

— Странный у нас был разговор, — сказал мне после встречи

Салманов. — Какой-то нелепый разговор. Я ему об одном, а он

мне про другое.

— Не подходит кандидатура, — позвонил мне после их встречи и

Ельцин. — Я ему про Фому, а он мне про Ерему. Странноватый

человек.

Я расспросил Фармана, как они сидели за столом, и все понял.

- 15 -

Так неверный поворот головы оставил целую отрасль без

хорошего хозяина.

Тогда, по возвращении из Тюмени, я написал статью обо всем

увиденном. Скандалил с цензорами, защищая абзацы,

уговаривал начальство не резать по живому. Наконец материал

поставили в номер. А поздно вечером по ТАССу прислали

литерную ленту с пометкой «в номер!»: поздравление Брежнева

Богомякову с очередным взятым рубежом и благодарность за

ленинскую заботу о жителях области. Ну, какой из журналиста

конкурент товарищу Брежневу, и моя статья полетела в корзину.

Оперативно работали ребята в аппарате ЦК!

Ну а были секретари, которые понимали губительность политики

Центра и осуждали ее? За «всю Одессу» сказать не могу —

многих из них наблюдал только на съездах КПСС, чинно

слушающих доклады и так же чинно жующих сосиски в буфетах

Кремлевского дворца. Пишу только о том, что сам наблюдал, и о

тех, с кем встречался. Да, были среди них люди, у кого диктат

кремлевских чиновников вызывал тошноту, и кто приходил в

ярость от их глупых решений. Некоторые открыто выступали на

пленумах ЦК КПСС, отстаивали передовые позиции. Чем и

продвигали общее дело. Но чаще мятежи эти случались в

кабинетных беседах, что называется, без права выноса

разговора. Свидетелем таких камерных бунтов мне быть

приходилось.

Меня командировали как-то в Приморье, посмотреть, насколько

продвинулась работа по созданию единого транспортного узла из

Дальневосточного морского пароходства, железной дороги и

автопредприятий. Страны тихоокеанского региона готовы по

Транссибу перебрасывать в Европу свои морские контейнеры и

платить за это большие деньги. Дело для СССР весьма

выгодное. Я поездил по краю, поговорил со специалистами. От

порта Находка, куда должны приходить контейнеры, до

Транссиба проложена только одна колея. Там железнодорожные

составы и заткнут пробкой весь транспортный поток.

В разговоре с первым секретарем Приморского крайкома партии

Ломакиным я поинтересовался, ставил ли он перед Москвой

вопрос о выделении средств для срочной прокладки второй

колеи между Находкой и Владивостоком. Расстояние там

небольшое, можно управиться быстро. Ломакин поднялся из-за

- 16 -

стола и подозвал меня к большой карте Советского Союза,

висевшей на стене.

— Конечно, ставил, — сказал он. — И о деньгах на

реконструкцию угольных шахт тоже ставил — они у нас

загибаются. Но один очень известный в Союзе партийный

вельможа подвел меня в своем кабинете к такой же карте и

говорит: «Вот видишь, Приморский край свисает мешком к

Китаю. Перекроют китайцы верхушку мешка южнее Хабаровска,

и плакали наши денежки. Средств не получишь».

Ломакин помолчал немного, потом, добавив в голосе яда,

произнес:

— Вы что же там, в Москве, совсем очумели. Уже и

территориями готовы разбрасываться!

В порыве гнева он причесал под одну гребенку с партийными

вельможами и меня. Тут было, конечно, не до обид.

Не меньше желчи вылил в своих высказываниях и первый

секретарь ЦК компартии Киргизии Турдакун Усубалиев. Я

приехал во Фрунзе (Бишкек) уже во время правления Андропова

заниматься проблемами местничества. Таким приглушенным

термином именовали тогда национализм. Киргизы с узбеками не

могли поделить горные пастбища, дело доходило до

перестрелок. Узбеки в отместку прекратили поставки цемента из

Кувасая строителям гидростанции на реке Нарын. А еще были

крупные межнациональные разборки из-за воды для полива

сельхозкультур.

Территорию Киргизии распирает клином Андижанская область

Узбекистана. Проехать из Фрунзе на юг своей республики, в Ош,

можно только через эту область, Иных дорог нет. И вот по

распоряжению первого секретаря ЦК компартии Узбекистана

Рашидова соорудили на границах шлагбаумы и выставили около

них милицейские посты. Останавливали все без исключения

машины с киргизскими номерами. Высаживали пассажиров. И,

вручив им мешки, направляли в поле собирать узбекский хлопок.

Если насобирали по 20 килограммов каждый — езжайте дальше.

А кто отказывался или не выполнял норму — поворачивайте

назад.

— Я пытался поговорить с Шарафом Рашидовым, — делился со

мной Усубалиев. — Но он ультимативно предложил передать его

республике наши пастбища. Разве мы ханы какие делать друг

- 17 -

другу такие подарки. В Узбекистане полно денег для подмазки

москвичей, плюс к этому Шараф кандидат в члены Политбюро

ЦК КПСС. А кто я со своим Кыргызстаном?

По стране как раз шли «андроповские облавы»: в кинотеатрах

вдруг прерывали сеансы и милиционеры с собаками проверяли у

зрителей документы. Так пытались отлавливать тех, кто

прогуливает в рабочее время. Хватали людей на рынках и в

магазинах.

— Не тем занимается Андропов, — коснулся Усубалиев и этой

темы. — Мелкая, вредная суета. По единству Союза уже

трещины намечаются — вот за что надо браться всерьез. Я

докладывал в ЦК КПСС о нарастании межнациональных

кризисов в Средней Азии, а мне отвечают: разбирайтесь между

собой сами. Если здесь сами начнут друг с другом разбираться,

еще с оружием в руках — что будет? О чем думает руководство

партии?

О чем думали в руководстве партии, можно было судить хотя бы

по высказываниям одного из влиятельных членов Политбюро ЦК

КПСС, первого секретаря ЦК Компартии Казахстана Кунаева. В

том же году, мы, группа публицистов центральных газет,

прилетели в Алма-Ату, и нас привезли на встречу с Кунаевым.

На одной стене кабинета секретаря большой портрет хозяина из

рисовой соломы («Подарок хлеборобов Кзыл-Орды»), на другой

еще один портрет, вытканный из шерсти («Подарок чимкентских

ткачих»). Чай с сушками на столе, недолгий рассказ об успехах

республики. Потом Кунаев стал перечислять города Казахстана

куда бы он порекомендовал съездить. Можно в Караганду, там

черная металлургия и шахты. Можно в Павлодар, где тракторный

завод и производство ферросплавов. Можно в Актюбинск, в Усть

Каменогорск…

— А можно поехать в Орунбори, — сказал после некоторой

паузы Кунаев. — По-русски его называют Оренбург.

— Но это же Россия, — напомнил кто-то из журналистов.

— Нет, это Казахстан! — проговорил хозяин кабинета,

прищурившись. — Россия прикарманила Оренбургскую область.

Но мы считали и будем считать ее казахской.

До этого мне уже говорили, что любимое произведение Кунаева

— националистическая книга Олжаса Сулейменова «Аз и я», где

утверждается, будто цивилизацию в Европу принесли казахи на

- 18 -

копытах своих лошадей.

Кстати, с середины 80-х годов прошлого века наше общество

стало озабоченно почесывать в затылке: откуда в стране взялось

столько нарывов, из которых потек гной сепаратизма и

этнической нетерпимости. В союзных республиках и автономных

образованиях России один за другим начали формироваться

национальные народные фронты и им подобные организации,

чьи усилия направлялись на разрушение государства. Продукция

агитпропа винила в этом только и только происки империалистов

и подрывную работу агентов влияния. Но нам, журналистам,

хорошо знавшим закоулки партийных трущоб, в общем-то было

понятно, кто закладывал динамит под интернациональные

основы страны. Это были сами партийные функционеры.

Радикалы от интеллигенции и молодежь — только инструмент в

их руках. Они вскармливали националистическое подполье,

науськивали на Москву, а когда возня за власть в Кремле при

череде замен фамилий Брежнев — Андропов — Черненко —

Горбачев ослабила скрепы, потащили козыри из рукавов.

Зачем это делалось? Выскажу парадоксальное мнение — от

безысходности. Бюрократы союзного центра, желая сказать, кто

в доме хозяин, переусердствовали в продавливании на местах

своих некомпетентных решений. И что пагубнее всего, грубо

пережали с администрированием. Заработанное всеми они

складывали в общий котел, но делили уже по своему

усмотрению. Те, кто был с командой Кремля на короткой ноге,

или давал взятки, купались в фондах. А многие были вынуждены

обивать московские кабинеты, сталкиваясь с чванством

чиновников. (По той же опасной дороге пошла теперь путинско

медведевская администрация — о чем чуть позже).

Национальные кадры воспринимали это как проявление

шовинизма великороссов. Мне запомнился разговор с первым

секретарем ЦК компартии Литвы Гришкявичюсом, когда

приезжал в Вюльнюс по заданию «Правды». Секретарь прошел

всю войну, устанавливал в республике после нее Советскую

власть.

— В молодости я выкуривал «лесных братьев» из схронов, —

сказал Гришкявичюс. — А сейчас так затянули бюрократическую

удавку, что хоть самому отправляться в лес и начинать борьбу за

свободу действий.

- 19 -

Партийные вожди автономных республик России тоже вовсю

эксплуатировали чувство национальной ущемленности.

Особенно в Татарстане, Башкирии и Туве. Они мечтали об

этнократии — собственном мини-государстве, где все решается с

позиций примата интересов доминирующей национальности.

Опять забегу вперед. Совсем не случайно в Казани, желая

заручиться поддержкой автономных образований, Ельцин

позднее бросил популистскую фразу: «Берите столько

суверенитета, сколько проглотите!» Он по личному опыту

секретаря обкома, да и горкома партии знал, насколько глубоко

засел у всех в печенках диктат московской бюрократии, и решил

спекульнуть на чувстве протеста. Полагая, естественно, что это

просто слова, а действия будут совсем другими. Но он не

рассчитал взрывной силы высказывания, и пожар сепаратизма

пополз по России.

Был обычай у журналистов центральных газет встречаться в

пивбаре Домжура. Уютный подвал, где не переводились соленые

сухарики, а иногда бывали и раки. Там можно было поговорить,

не спеша, поделиться увиденным в командировках.

Рассказывали обычно истории, которые вымарывала из статей

сверхбдительная цензура. Истории смешные и грустные.

Перед приходом к власти Горбачева буйство партийной

фантазии в стране набрало немалую силу. Кто-то из

журналистов вернулся из Ленинграда и поведал, как обком

возглавил в городе поход против кровопийцев-комаров. В

Ворошиловграде газетчика из Москвы провели на пост № 1 —

так, по-мавзолейному, называли круглосуточный милицейский

наряд у могилы жены первого секретаря обкома. Кто-то побывал

в Краснодаре — там первый секретарь крайкома партии обязал

население играть в шахматы. А в Волгограде областной вождь

приказал снести бульдозерами все частные теплицы, чтобы

люди покупали совхозные помидоры. Словом, поиск обкомами

своего неповторимого почерка шел повсеместно.

При этом жизнь шла своим чередом: строились заводы,

работали предприятия, снимали урожай с полей. Заведенный

когда-то и обновленный «прогрессистами» механизм развития

производства и хозяйственных связей продолжал

функционировать. Иногда четко, а часто с перебоями. Успехи к

многим коллективам приходили не благодаря помощи

- 20 -

руководства областных комитетов, а вопреки их самодурским

решениям. Потому-то союзные министры не подпускали

обкомовцев к своим крупным предприятиям, особенно ВПК:

«Пропагандой занимайтесь, командовать производством не

позволим». Даже кадрами директоров и главных инженеров

ведали министерства. Политбюро их поддерживало: страна

должна развиваться, а не болтать. Хозяйственники сплошь и

рядом были украшены синяками от незаслуженных партийных

взысканий.

У меня был знакомый первоцелинник Саша Христенко, директор

совхоза недалеко от нынешней Астаны. Он купил в воинской

части списанный танк за копейки, без башни, чтобы зимой по

бездорожью подвозить сено к животноводческим фермам.

Бураны в степи наметают такие сугробы, что даже на тракторе

«Кировец» не пролезть. Директора вызвали в обком и дали

строгий выговор с занесением в учетную карточку за

разбазаривание средств. Пришла зима, из-за метелей не видно

белого света, а танк таскает себе на прицепах сено скоту. А по

всей округе не могут пробиться к кормам — идет падеж. Опять

вызывают в обком: отдай танк в соседний район. А Христенко

упертый, бывший матрос Балтийского флота, говорит: «Фиг вам!

Я же предлагал оснастить хозяйства танками, списанными на

металлолом, а мне выговором по морде. Из принципа не дам!»

Ну что же, раз из принципа, тогда получай — исключили

директора из партии. Не терпели во многих обкомах людей, кто

хватался за принципы, будто за пистолет. Москва заступилась за

Христенко.

Но были регионы, которые при разговорах в Домжуре почти

никогда не упоминались. Ни со знаком плюс, ни со знаком минус.

Среди них была и Свердловская область. Мне не доводилось

бывать в ней, но знал, естественно, что область напичкана

предприятиями военно-промышленного комплекса. А в регионах,

где была сосредоточена «оборонка», обкомам отводилась

второстепенная роль. Если на территориях с гражданскими

отраслями секретари считались главными толкачами — ездили в

Москву вышибать ресурсы, то здесь правили бал влиятельные

союзные министры от «оборонки». И со средствами у них

задержек не было, и даже руководящие кадры предприятий они,

как я уже говорил, подбирали и назначали сами, формально

- 21 -

согласовывая с местными партийными органами, А первые

секретари, отодвинутые в сторонку, опекали, в основном, кто

строительство, а кто сельское хозяйство.

И когда Ельцина утвердили сначала завотделом, а потом

секретарем ЦК КПСС по строительству, все выглядело логично.

Не было в этом выдвижении ничего унизительного, о чем

заговорили потом недоброжелатели Бориса Николаевича.

Прежде чем вырастить человека полноценным первым

секретарем обкома, его, по неписанным правилам ЦК,

обкатывали предварительно на разных должностях в других

регионах. Для расширения кругозора.

Тогда он, например, как Лигачев, мог сразу претендовать в ЦК на

ключевые позиции. А Ельцин был из так называемых

местечковых секретарей — в Свердловске учился, в

Свердловске начал прорабом, и в том же свердловском соку

варился все остальные годы. Другой местечковый секретарь из

Ставрополя Горбачев, несмотря на эксплуатацию курортных

возможностей края, тоже не миновал ступеньки отраслевого

секретаря. И свое перемещение в столицу в такой ипостаси

Ельцин воспринял как шаг наверх. Тем более, что генсек, как я

позже узнал, намекнул ему на перспективы карьерного роста.

Заговорили журналисты о Ельцине весной 86-го года, когда он

поработал несколько месяцев первым секретарем МГК КПСС.

Годами сидел на этом месте член Политбюро Гришин, и от

общественной жизни столицы тянуло такой казенщиной, хоть нос

зажимай. Гришин появлялся на людях только в дни редких

пленумов, восхвалял в тусклых речах руководство страны и

рассказывал, какой рай создал для москвичей горком. Потом

надолго исчезал в недрах охраняемых кабинетов, оставляя этих

москвичей на растерзание взяточникам и бюрократам.

А Ельцин ввалился в Москву, как контролер в подсобку

универмага, где торгаши рассовывают дефицитный товар по

сумкам друзей. В городе с устоями «рука руку моет» поднялся

переполох. Секретарь сам ходил по магазинам и рабочим

столовым, а из Свердловска пригласил большую группу

надежных ребят, и те под видом просителей-москвичей

провоцировали чиновников на взятки. Потом их брали с

поличным. Но впечатляло не столько это, сколько откровенность

публичных высказываний Ельцина. В это же время на экранах

- 22 -

ЦТ постоянно мелькал Горбачев: его округлые, как окатыши,

фразы, с неизменным «углубить» и «осмыслить» не доходили до

сердца. Люди истосковались по честным словам. А Ельцин

откровенно говорил о произволе бюрократии и о том, что дальше

так жить невозможно.

На его встречу с московской интеллигенцией в доме

политпросвещения я пришел из любопытства. Но в ответах

секретаря на вопросы собравшихся звучала такая крамола, что

впору наряд КГБ вызывать. Он возлагал вину на КПСС за многие

промахи, а от самоуверенности центральных властей не оставил

камня на камне. Много еще политического кипятка вылил на

наши головы Ельцин.

В «Правде» мы напечатали несколько выступлений Бориса

Николаевича. Цензура тряслась от бессилия: фрондерствовал не

какой-нибудь бумагомарака, а кандидат в члены Политбюро. Для

него у них руки коротки. В редакцию пошли письма с просьбами

связать авторов с первым секретарем МГК — они готовы

работать при нем даже дворниками. Так искренне тогда верили

слову.

Осенью 86-го года, поздно вечером, у меня на квартире раздался

телефонный звонок. В трубке я узнал скрипучий голос Ельцина.

Борис Николаевич хотел бы встретиться со мной завтра утром,

желательно часов в семь — больше будет времени для

разговора. Приехал по еще темной Москве, в кабинете бодрый

Ельцин за голым столом, на котором только раскрытая папка с

вырезками моих статей. Видимо, подготовленная помощниками.

Поговорили о наших семьях и о том, как непросто приживаться в

столице сибирякам.

— Я прочитал ваши статьи, — прервал хозяин кабинета

разминочный разговор, — готов подписаться под многими. Мне

сейчас очень нужны соратники.

Он снял пиджак и повесил его на спинку стула. Подошел к

журнальному столику в углу и, скривившись, большим и

указательным пальцами потянул газету «Московская правда».

Так тянут из норки дождевого червя.

— Все, что она пишет, меня не устраивает, — произнес Ельцин.

— Мне нужен новый главный редактор.

Он вернулся за стол и уже не таким жестким голосом продолжал:

— Предлагаю вам эту должность. Мне вас рекомендовал

- 23 -

Валерий Иванович Болдин. Правда, у вас был там какой-то

прокол, но это не поменяло его отношения к вам.

Прокол у меня действительно был. И серьезный. Болдин,

будущий член ГКЧП, служил тогда помощником Генерального

секретаря ЦК КПСС. Он хорошо знал меня по работе в

«Правде». И в мае 85-го года, с ведома Горбачева, только что

пришедшего к власти, включил в бригаду для подготовки

доклада своего шефа на июньском пленуме ЦК. Пленум должен

был подхлестнуть темпы развития научно-технического

прогресса. Бригадой руководили будущие члены Политбюро

Александр Яковлев и Вадим Медведев, мобилизовали в нашу

компанию и нескольких академиков, в том числе Абела

Аганбегяна. Меня привезли в Волынское, где размещалась

ближняя дача Сталина, и целых полмесяца не выпускали домой

— там ночевал, там кормили и даже сигаретами обеспечивали.

Секретность была, как в гулаговских шарашках: можно

заказывать любые совминовские документы, но все твои

выписки из них, все твои черновики охрана вечером запихивала

в полосатые мешки и уносила сжигать.

Когда я «отмотал» за забором Волынского положенный срок,

Яковлев разрешил мне взять с собой экземпляр доклада — по

шлифовать кое-какие места. За чтением сего опуса меня и

застал замглавного редактора «Правды» профессор от

экономики Валовой. Он зашел ко мне в кабинет и, увидев

разложенные по столу листы доклада, загорелся: «Дай взглянуть

на полчаса. Прочитаю и сразу принесу». Как ни возражал, а

настойчивость Валового свое взяла. Не зря он слыл

прилипчивым человеком. Ни через полчаса, ни через час доклад

мне не вернули. Поднялся на этаж к Валовому, а секретарша:

«Он срочно уехал домой». Никаких бумаг не оставил. И дома

телефон отключен. Только назавтра принес мой должник строго

конфиденциальный документ, пробормотав какие-то извинения.

А через пару дней в «Правде» выходит огромная редакционная

статья Валового, на полполосы — можно сказать, не статья, а

конспект горбачевского доклада о научно-техническом прогрессе.

Не зря московский профессор прятался от меня почти целые

сутки. До чего же шныроватый мужик! И меня-то угораздило

попасться, как карасю на макуху, и подвести всю бригаду. Я был

унижен и раздавлен. Ярость Горбачева, говорят, не знала

- 24 -

предела. Еще бы! Ему читать доклад на пленуме, а с чем

выходить — с перепевами газетной публикации? Пришлось

помощникам срочно браться за текст.

Вкратце я рассказал эту историю Ельцину.

— Провинциальная простодырость, — равнодушно отреагировал

он. И припомнив, видимо, что-то свое, добавил. — Нам от нее

надо избавляться в Москве. Иначе затопчут. А над моим

предложением подумайте.

И мы договорились встретиться дня через три.

Меня в «Правде» не припекало: вольность с командировками у

специального корреспондента, промышляющего анализом

эффективности партийного руководства экономикой страны. Не

было потогонной системы. Посмотришь на карту Советского

Союза — вот тут еще не бывал, надо подумать над темой и

съездить. А перейти в городскую газету значило надеть на себя

вериги — в издании чиновники привыкли видеть сантехника и

лезли с указаниями со всех сторон. Поэтому при следующей и

других встречах с Ельциным я подробно обговорил условия

перехода в «Московскую правду»: газета должна превратиться

из подметальщика улиц в общественно-политическое издание с

выходом по подписке на всю страну, а к редактору со всякими

установочными звонками будет обращаться только первый

секретарь МГК. Он согласился.

А какую сверхзадачу ставит Ельцин перед газетой? Ну, сказал

он, надо помогать Михаилу Сергеевичу Горбачеву в его

перестроечных усилиях. Тогда он еще дышал почтением при

упоминании имени генсека. А в чем помогать? Ведь почти два

года стоял у власти Горбачев, именно стоял, топтался на месте,

и все это обернулось только эпидемией выборов директоров

предприятий. Собирались на собраниях крикуны да бездельники

и кричали: «Долой директора Петрова, он много требует.

Сделаем начальником своего парня». Или призывы генсека

шельмовать принципиальных хозяйственных руководителей,

которые недовольны перестроечной болтовней партийных

функционеров. И в этом поддерживать Горбачева? А может быть

в том, чтобы по-прежнему усиливался диктат чиновников

Центра, все меньше отвечающих за дела? Но, как говорят

китайцы: «Не тот дурак, кто на чердаке сеял, а тот, кто ему

помогал». Тогда я не понимал, что Горбачев и сам повязан

- 25 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 26 -

Скрыто страниц: 492

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 27 -

Скрыто страниц: 492

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 28 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 29 -

Власть в тротиловом эквиваленте.

Полторанин Михаил

86

Добавил: "Автограф"

Статистика

С помощью виджета для библиотеки, можно добавить любой объект из библиотеки на другой сайт. Для этого необходимо скопировать код и вставить на сайт, где будет отображаться виджет.

Этот код вставьте в то место, где будет отображаться сам виджет:


Настройки виджета для библиотеки:

Предварительный просмотр:


Опубликовано: 28 Oct 2016
Категория: Современная литература, Мемуары, Публицистика

Михаил Полторанин. Власть в тротиловом эквиваленте. Наследие царя Бориса Эта книга, наверное, вызовет скандал с эффектом взорвавшейся бомбы. Хотя вынашивалась и писалась она не ради этого. Михаил Полторанин, демократ-идеалист, в свое время правая рука Ельцина, был непосредственным свидетелем того, как умирала наша держава и деградировал как личность первый президент России. Поначалу горячий сторонник и ближайший соратник Ельцина, позже он подвергал новоявленного хозяина Кремля, который сдавал страну, беспощадной критике. В одном из своих интервью Полторанин признавался: «Если бы я вернулся в то время, я на съезде порекомендовал бы не давать Ельцину дополнительных полномочий. Сказал бы: «Не давайте этому парню спички, он может спалить всю Россию…»

КОММЕНТАРИИ (0)

Оставить комментарий анонимно
В комментариях html тэги и ссылки не поддерживаются

Оставьте отзыв первым!