+
М. Плисецкая описывает свою жизнь, неразрывно связанную с балетом, подробно и со знанием дела пишет о главной сцене России — Большом театре, о том, почему его всемирная слава стала клониться к закату. Она пишет талантливо и весьма откровенно. Плисецкая проявила себя оригинально мыслящим автором, который высказывает суждения, зачастую весьма отличающиеся от общепринятых. Первый и единственный в своем роде литературный труд станет открытием как для знатоков и любителей балета, так и для самой широкой читательской публики.
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

 

 

Майя Плисецкая

Я, Майя

Плисецкая

 

Линия жизни. Майя Плисецкая

- 2 -

Вместо предисловия

 

Эту книгу я писала сама. Потому и долго. За годы моей

сценической жизни про меня наплели уйму небылиц. Что-то

начинали с правдивого факта, переходили затем в полуправду, а

кончали несусветной чепухою, враньем. Хорошо, когда еще

незлонамеренным…

Первым желанием моим было восстановить правду. Правду

моей собственной жизни. А через свою жизнь рассказать, как

жилось артистам балета в первой стране социализма. В стране,

которая была «впереди планеты всей» по танцевальному делу.

Но как начать? С чего?

Начала с того, что наговорила на магнитофон одиннадцать

кассет. Сумбурно, обо всем, вне хронологии. Знакомый

журналист стал делать из моих записей книгу. Мою книгу.

Понадобилось ему на то три месяца. Написал много, длинно,

напыщенно. И, как мне показалось, мнимо умно. Все от лица

некоей девочки по имени Маргарита. Он придумал этот ход,

казавшийся ему необыкновенно удачным, из моей беглой

реплики на магнитофонной кассете, что в детстве мне нравилось

это женское имя.

Может быть, все это было придумано не так уж и плохо. Но ко

мне, моим чувствованиям, моей душе, сути моего характера

рыжеволосая девочка Маргарита отношения не имела.

Совпадали лишь внешние признаки да события…

Нет, не моя это книга. Я отвергла ее. Журналист нестерпимо

обиделся. Ссора. Первый блин комом.

Следующий журналист-писатель пошел путем разговорного

диалога. Его вопросы — мои ответы. Что-то было занятно.

Но явный плагиат — беседы Стравинского с Робертом Краф-том.

Их книгу я когда-то читала.

Будучи в Париже в гостях у Галины Вишневской на авеню Жорж

Манд ель, я начала было пытать хлебосольную хозяйку, моего

давнего друга, кто помогал ей в работе над книгою «Галина».

Эта книга мне очень понравилась, и я привезла ее первое

русское издание в Москву, чтобы дать почитать друзьям. Тогда

это было небезопасно, так как «Галина» числилась у

таможенников Шереметьева по разряду антисоветской

литературы: Вишневская намордовала советскую власть по

первое число.

- 3 -

Обнаружили бы стражи коммунистической идеологии «Галину» в

моем чемодане — были бы…

Галя повысила голос. Зазвенела решительностью:

— Да никто не помогал. Сама писала. И ты пиши сама. Только

сама. Я тоже начинала с поисков помощников, но проку в них не

было. Одна путаница. Сама пиши!..

— Но как это делается? С чего начать?

— Ты дневников не вела?

— Вела. Всю жизнь вела. И сейчас веду.

— Так что тебе еще надо? Садись и пиши! Начинай. Не

откладывай. Самой писать придется долго. Я писала четыре

года…

Что ж, совет добрый. Надо ему внять.

Только мне всегда казалось, что книги пишутся людьми

совершенно необыкновенными. Сверхумными. Сверхучеными. А

тут балерина берется за перо. Тотчас приплыла из памяти

старинная шутка. Как потонул в океане огромный корабль, почти

«Титаник». Но два пассажира уцелели, выплыли. Министр —

потому, что был очень большое дерьмо, и балерина — так как

была глупа как пробка…

И еще толчок. Позвонил из Лондона один из издателей Ширли

Маклейн — это она дала ему мои координаты — и на

варварском русском языке сказал, что имеет интерес к моим

мемуарам.

Я свою книгу еще и не начинала.

А Ширли сказала, что ваши мемуары закончены.

Те, которые журналисты сочинили за меня, никуда не годятся.

Надо книгу писать самой.

Ну тогда sorry. Успеха. Пишите.

Тут я в самом деле и начала писать.

Без трех месяцев три года писала. Не три месяца — три года!..

Но за эти три года с моей страной произошли события

абсолютно невероятные.

Когда я начала свои первые главы в феврале 1991 года, все еще

шла, прихрамывая, перестройка. Прижимала цензура,

существовал еще «единый, могучий Советский Союз». Флаг,

герб, гимн, Первый Президент, Первая Леди и все такое…

Называя что-либо своими именами, я внутренне, не скрою,

моментами чуть подрагивала: это не напечатают, побоятся,

- 4 -

заставят смягчить, подправить. Но все же писала.

Книга рождалась на самом сломе эпох. То, что вчера было

смелым, даже непроизносимым, — устаревало вмиг, за прожитой

день. Что-то вроде соревнования пошло, кто больше ругательств

недавно еще всесильным организациям и высшим правителям

отвесит. Новая конъюнктура началась. Конъюнктура на

разрешенную смелость.

Нет, не угнаться мне за новоиспеченными смельчаками

ниспровергателями. «Отречемся от старого мира»! Поскорее

вновь отречемся!..

Бог с вами, отрекайтесь, честные люди…

Но все, что понарошку смело, — устаревает быстрее быстрого.

И к последним главам своей книги я стала с ясностью ощущать

— сменилась конъюнктура, другой ветер задул. Осточертела

людям политика. Набили оскомину ругательства, черные помои.

Надоело читать про козни и мерзости большевиков. Может, и

мне, сознавая новую конъюнктуру, обойти все вмешательства

КГБ в мою судьбу? Об одном святом искусстве, о балете

вспоминать?..

Нет, не буду ничего менять. Ничего подправлять, подлаживать не

буду. Как писалось — все так и оставлю… Ты сам уж, читатель,

делай поправки на бешеные перемены трех необыкновенных лет

в жизни на нашей земле.

Книгу свою я задумывала для читателя отечественного,

русскоязычного. Но в то же время и для читателя западного,

дальнего. Того дальнего, кто совсем мало знаком с закоулками и

бредовыми фантазиями, маскарадами нашей странной,

невероятной, неправдоподобной былой советской жизни. Что-то

отечественный читатель знает назубок, куда получше моего.

Живописно дополнит. Что ж, пропусти эти страницы, мой

бывалый соотечественник-дока, иди, двигайся дальше. Но

многим дальним людям как раз это и интересно будет. Не писать

же две книги!..

И еще. Я вспоминаю и события совсем недавние, которые

отчетливо свежи в памяти. Читать о них сегодня, верно, что

смотреть запись вчерашнего хоккейного матча, результат

которого тебе уже известен. Ну а если читать об этом через

годы? Позабудут многое люди. А я напомню. Участницей была.

И близкие мои за эти три года, о которых я писала в настоящем

- 5 -

времени, в прошлое ушли. Умерла моя мать. Уже нет Асафа

Мессерера…

Но не стану времена глаголам менять. Все, что в настоящем

времени писала, — сохраню.

Значит, в путь, читатель. С Богом!..

 

7 февраля 1994 года, Мадрид.

 

 

Глава 1

ДАЧА И СРЕТЕНКА

 

Много книг начинается с рассуждений, когда кто себя помнит. Кто

раньше, кто позже. Искать ли другое начало?..

Ходить я стала в восемь месяцев. Этого сама не помню. Но

многочисленная родня шумно дивилась моим ранним

двигательным способностям. От этого удивления и началось мое

самопознание.

Бабушка моя умерла летом 1929 года. Угасание ее я помню

очень отчетливо и ясно. Семья наша снимала в Подмосковье

дачу. И бабушка, уже восковая и осунувшаяся, подолгу лежала

на никелированной, нелепой кровати на большой лужайке перед

домом. Ее взялся лечить врач-китаец. Он приходил в

широкополой пиратской черной шляпе и делал бабушке какие-то

таинственные пассы.

Тем летом небо послало мне свой первый балетный меседж. За

дощатым, местами склоненным к густой траве забором стояла

заколоченная темная дача. Она принадлежала танцовщику

Михаилу Мордкину, партнеру Анны Павловой. К тому памятному

лету он сам уже перебрался на Запад. А его сестра, жившая в

маленькой сторожке, караулила дачу и разводила пахучие

российские цветы. Их дурманящий запах сознание мое

удерживает и поныне.

Я была ребенком своевольным, неслухом, как все меня

обзывали. Спустила по течению ручейка свои первые сандалики.

Вместо корабликов, которые усмотрела на старинной почтовой

открытке. Мама долго убивалась. Достать детские туфельки

было задачей неразрешимой. Иди, побегай по всей Москве.

«Трудное время, трудное время», — причитала мама. Так я и

- 6 -

слышу с тех пор по сей день — трудное время, трудное время.

Бедная моя Родина!..

С канцелярской кнопкой доигралась до того, что она застряла в

моем детском носу накрепко. Мама возила меня на телеге с

говорливым мужиком к сельскому лекарю. Тот молниеносно

принес мне облегчение.

Не терпела любвеобильных родственников, трепавших меня,

словно сговорившись, за правую щеку. Все натужно

умилявшихся, что я так подросла с нашей последней встречи. И

еще не любила идти спать и насильно есть молочную лапшу,

которой все те же родственники пичкали меня, приговаривая,

чтобы росла крепкой. Однажды накормили до рвоты. С тех пор

при словах «молочная лапша» меня охватывает озноб.

В Москве мы жили на Сретенке, двадцать три, квартира три, на

третьем, последнем этаже. Одни тройки. Это была квартира

моего деда Михаила Борисовича Мессере ра, зубного врача. В

ней было восемь комнат. Они следовали одна за другой и все

смотрели немытыми окнами на Рождественский бульвар. С

другой стороны помещался узкий коридор, упиравшийся в

пахучую кухню, выходившую единственным окном в

замызганный, заставленный фанерными ящиками двор. Все

комнаты распределялись между взрослыми уже дедушкиными

детьми. Лишь в самой последней обитал пианист-виртуоз

Александр Цфасман. Он окончил Московскую консерваторию с

медалью, но, помешавшись на входившем тогда в моду джазе,

пустил классику побоку. Цфасман был большой любитель,

говоря по Гоголю, «насчет клубнички». Всегда через длинный

коридор пробирались к нему обожавшие его девицы. Тому

способствовал коридорный полумрак с единственным

источником света — засиженной мухами лампочкой без абажура

под потрескавшимся потолком — лампочкой Ильича.

Я, неприкаянная, бродила по коридору и натыкалась на девиц

визитерш. Чтобы ребенок не выдал тайны, сосед вступал со

мной в приглушенный диалог: «Майечка, кто тебе нравится

больше — черненькая или беленькая?» «Беленькая, беленькая»,

— без раздумий определяла я. Всегда предпочитала я

светловолосых.

Первым от лестницы был дедушкин зубной кабинет. Холодный, с

кривыми половицами. Чуть накренившись, стоял ветхий,

- 7 -

застекленный шкаф с врачебным инструментом. И главное

действующее лицо — бормашина. Склонившись в разверзнутый

рот посетителя, дед усердно жал ногой на стертую

металлическую педаль. Она крутила колесо ремнем, который

ежеминутно соскакивал. Сеанс прерывался.

Кабинет украшал чугунный Наполеон на коне. Для торжества

момента. Знай, болезный, мы все не вечны. На стене висела

большая цветная застекленная гравюра, изображавшая голову

женщины с тяжелым пучком на затылке. У бедной женщины

была вскрыта щека, и зрителю открывались все 32 зуба плюс

внутренняя анатомия лица до самого уха. Это был сюрреализм,

говоря нынешним языком, достойный кисти великого испанца

Сальвадора Дали. Что-то очень похожее видела я несколько лет

назад в южном испанском городке Фи-герас, где высится

яичными скорлупами в небо музей Дали. Возле этого города он

родился. А тогда я и не предполагала о скандальном художнике,

а просто боялась одна оставаться в дедушкином кабинете

Ванной в квартире не было. Точнее, была, но не для мытья. Там

расположилась няня Варя с могучим усатым мужем Кузьмой —

дворником нашего дома. Мыться всегда было проблемой. Воду

долго, нудно грели на керосинке и примусе до подходящей

температуры. Кран на кухне был какой-то разлапистый, и из него

на всю кухню летели ледяные брызги. Чтобы усмирить кран,

подставляли облупившуюся эмалевую доску с надписью:

«Зубной врач Мессерер солдаты бесплатно». Доску эту

принесли с улицы. Она красовалась у входной двери еще с

войны 1914 года.

Еще одна деталь дедушкиной квартиры, запавшая в мой мозг.

Рядом с кабинетом, в соседней комнате, висела в темно

вишневой деревянной раме неумелая копия знаменитой картины

«Княжна Тараканова». Из тюремного окна хлестала вода, и

мечущиеся мыши бежали по кровати, на которой в красивой

театральной позе, в бархатном декольтированном платье стояла

княжна. Она была в полуобморочном состоянии, с

распущенными на плечи волосами. Этой картины я тоже

боялась. И княжну было очень жалко.

В тяжелейшее для себя время, когда КГБ додумался зачислить

меня в английские шпионки и оперативная машина с тремя

добрыми молодцами колесила за мной по Москве и стояла

- 8 -

ночами под окнами в Щепкинском — все двадцать четыре часа в

сутки, — я вспоминала эту картину. Бедную княжну Тараканову. В

бессильном отчаянии, боли от абсурда, лжи, подлости,

идиотизма я хотела станцевать такой балет. Излить горечь свою

людям.

Многими годами позже я говорила Ролану Пети о своих

мучительных мечтах.

 

Глава 2

КАКОЙ Я БЫЛА В ПЯТЬ ЛЕТ

 

Какой я была в пять лет? Рыжая, как морковка, вся в веснушках,

с голубым бантом в волосах, зелеными глазами и белесыми

ресницами. Ноги были у меня крепкие, ляжки тугие. В самом

младенчестве, стоя на кроватке с сеткой и держась руками за

холодную искривленную палку, я приседала и вытягивалась в

такт хриповатому голосу няни Вари (той, что занимала ванную

комнату): а я маленькая, аккуратненькая, и что есть на мне

пристаёть ко мне… Не исключаю, что, проделывая эти

упражнения целыми днями, я здорово укрепила ноги. После

колыбели ретиво бегала на высоких полупальцах, выбивая

дырки на ботинках. Усталости не знала. Уложить меня спать

стоило великих трудов.

Почему-то нравилось имя Маргарита. На вопросы: «Как тебя

зовут, девочка?» — расторопно отвечала: «Маргарита». Любила

ходить на рынок. Он был возле Сухаревой башни. Бе взорвали,

когда мне было три года, но я ее помню. Там толпились

горластые торговки, повязанные белыми косынками. Они

нараспев предлагали свой аппетитный товар — тогда еще

советская власть не отучила крестьян держать коров. Мать

поручала мне — у нас с ней была такая вроде игра — пробовать

масло и выбирать лучшее. Торговок забавлял мой вид. Рыжая,

смешливая, с озорными глазами, ликующе радующаяся жизни.

Масло было взаправду вкусное.

Все детские болезни меня не миновали. Я и в добром здравии

кротким нравом не отличалась. А в болезни и впрямь была

несносна. Но очень терпелива, боль сносила геройски. И до дня

сегодняшнего — грозные шприцы, живительные блокады, токи,

пытки хиропрактиков, сильнейшие массажи, что тоже есть

- 9 -

обыденная балетная жизнь (без травм еще никто не обошелся!),

— сношу стоически.

Наивно любила вальс Делиба из «Коппелии». Его играл на

Сретенском бульваре по праздничным случаям духовой оркестр

военных курсантов. Играл нестройно, но вдохновенно. Осенью,

гуляя с нянькой по бульвару, я вдруг услышала знакомый вальс

через черный громкоговоритель — радиоточку, висевшую на

верхотуре деревянного столба. Я вырвалась из тугой нянькиной

руки и начала неожиданно — для себя самой — танцевать.

Импровизировала. Собралась и публика. Редкие зеваки. Нянька

негодовала, но я ее не слышала. Этот крохотный рассказ звучит,

может быть, слащаво и искусственно. Но так было. Все сущая

правда. Когда через пятьдесят-шестьдесят лет кому-нибудь

вдруг взбредет в голову снять фильм о моей суетной, мятущейся

жизни, прошу господ режиссеров этот эпизод исключить.

Мама была киноактрисой. Окончила ВГИК. Наискось от нашего

углового дома был кинематограф, на фасаде которого висел

гигантский, по моим детским представлениям, мамин портрет в

немом фильме «Прокаженная». В том кинотеатре я смотрела

этот фильм вместе с мамой. Громко, взахлеб рыдала, когда

маму топтали лошади. Она была рядом, утешала, приговаривая:

«Я здесь, я цела, я около тебя». Я зло вырывала руку и

нешуточно сердилась, что мама мешает мне плакать.

Чтобы приручить, меня отдали в детский сад. Он помещался в

нынешнем здании Моссовета, но вход с подворотни. Тогда этот

дом был «ниже ростом». Говорят, что его надстроили по

распоряжению Сталина.

Моя коллективная жизнь была недолгой. Все во мне, скорее от

природы, противилось «общественной жизни». Из наc сразу

стали делать маленьких ленинцев, октябрят, непрерывно

восторгающихся своим «счастливым детством». С самой первой

возможностью я убежала. Путь к дому занял часа полтора.

Советские люди воспитаны на притворном, ханжеском участии к

детям. Медленно движется вереница автобусов по шоссе. Еле

еле. На каждом пришпилен большой кусок картона с надписью:

«Осторожно дети». Спереди милиция, сзади милиция. Включены

фары. Это я уже, как вы, должно быть, и сами поняли, про

сегодня. А тем временем, в самый разгар зараженности Киева

чернобыльским взрывом на третий-четвертый день, на

- 10 -

Крещатике, с непокрытыми головами, на солнцепеке, пионеры с

красными флажками много часов подряд репетируют счастливое

шествие к первомайской демонстрации. И самодовольный

министр здравоохранения, не поперхнувшись, лжет с

телеэкрана, что никакой опасности нет. Детям ничто не грозит…

Гибельное ханжество это зарождалось в годы моего детства. За

свой долгий путь по городу от скольких участливых ханжей я

убереглась, увернулась, подстраиваясь то к одному, то к другому

взрослому прохожему. Я-де не одна. Свой дом я нашла. Там

царила паника. Из сада позвонили с испугом, что ребенок

пропал. После маленькой моей революции в моссоветовский сад

меня больше не водили.

Первый визит в театр я тоже нанесла в пятилетнем возрасте.

Пьеса называлась «Любовью не шутят». Автора я не помню, да

и не требуйте этого от маленькой девочки. Театр был

драматический, музыки не было. Танца не было. Но я ушла,

пораженная в самое сердце. Долго потом снилась мне стройная

красивая женщина в длинном черном, облегающем ее платье.

Она стояла на рампе в луче света, за ней ширма, и слушала

разговор, который не должна была слушать. Добрую неделю я

была в ажиотаже, шумела, изображала всех действующих лиц. В

первую очередь — женщину в черном платье. К концу недели

терпению семьи пришел конец. Папа, не выдержав, шлепнул

меня по попе. Я обиделась.

Следующим утром, за завтраком, я насупленно молчала. Отец

затревожился. «Майечка, ты сердишься? Прости меня, я

пошутил. Я тебя люблю». «Любовью не шутят», — в позе

«черной женщины» театрально ответила я.

 

Глава 3

РОДСТВЕННИКИ

 

Когда второго октября 1958 года я вышла замуж за композитора

Родиона Щедрина, Лиля Юрьевна Брик, жившая с нами по

соседству в одном доме на Кутузовском проспекте, 12, сказала

ему полушутя-полусерьезно: «Ваш выбор мне нравится. Но один

изъян у Майи велик. Слишком много родственников по всему

белому свету». И впрямь, родственниками Господь меня не

обделил. Из кого состоит семья.

- 11 -

Главой семьи был мой дед, московский зубной врач, Михаил

Борисович Мессерер. Его имя и профессию я называю во второй

раз, ибо, ясно помня его характер, доставила бы ему немалое

удовольствие. Родом он был из Литвы и образование получил в

Университете Вильно. Родным языком семьи был литовский. В

Москву дед перебрался — со всеми домочадцами — в 1907 году.

Шестеро из его детей, включая мою мать, родились в Вильно.

Дед был небольшого роста. Густые брежневские брови,

массивный нос, лысая круглая голова, упитанный, если не

сказать толстый. Ходил с достоинством, игриво помахивая

резной палкой с фигурным набалдашником, с которой редко

расставался. Гордиться было чем. Пломбы его держались

крепко. У мамы до сих пор три из них целы. А ей уже под

девяносто. Второе занятие его жизни составляло деланье детей.

Когда они были готовы, надо было давать имена. Вот тут

приходила eму на помощь третья любовь его жизни — Библия.

От двух браков у него было двенадцать детей. Все получили от

него в приданое звучные библейские имена. Всем им в нашей

советской, полной подозрений жизни имена эти принесли заботы

да бедствия. Но звучат они, coгласитесь, как стихи:

Пнина

Азарий

Маттаний

Рахиль

Асаф

Элишева

Суламифь

Эмануил

Аминадав

Эрелла…

Еще два мужских имени были такими заковыристыми и

сложными, что память моя удержать их не смогла. Не

обессудьте. Я назвала их Вам, читатель, по старшинству.

Пнина. Умерла девяти лет от воспаления мозга. Дед не мог

забыть ее, и я назойливо слышала о ней все мое детство.

Портрет худосочной, длинноносой девочки висел над дедовой

кроватью. Дед уверял, что она была сущая красавица.

Азарий. Взял себе сценический псевдоним и стал Азарий

Азарин. Он был самостийно талантливый драматический актер и

- 12 -

педагог. Одним из самых первых получил еще в двадг^ать

девятом году звание заслуженного артиста республики.

Работал вместе со Станиславским, Немировичем, Вахтанговым,

Мейерхольдом. Был тесно дружен с Михаилом Чеховым. Их

переписка — реликвия в нашей семье. Перед самой смертью он

прошел кинопробы на роль Ленина для фильма «Ленин в

Октябре». Контражуром что-то в его фигуре действительно

напоминало силуэт памятника незабвенному вождю. Говорю это

с уверенностью, так как подобные монументы наводняли все

площади и закоулки нашей необъятной державы. И Азарий был

коренаст, круглоголов и совершенно лыс. В тридцать седьмом

году, тяжело пережив варварское закрытие второго МХАТа, где

он работал, и арест моего отца, он внезапно умер от разрыва

сердца.

Маттаний. Погодка с Азарием, и тоже взял фамилию Азарин.

Профессор-экономист. Его первая жена Марьяна в 1938 году

написала на него истеричный политический донос из ревности.

Его посадили на восемь лет. Сначала Маттания изуверски

пытали в тюрьме, заставляя стоять на ногах по трое суток. Ноги

невероятно раздулись. Ему грозили, что если он не признается в

своих антикоммунистических злодеяниях, не выдаст сообщников,

то его отправят в «Лефортовскую мясорубку». А уж оттуда никто

живым не возвращался. Но он выдюжил. Намучив, его отправили

в Соликамский концлагерь. Там оказался и известный актер

Алексей Дикий, впоследствии освобожденный, принятый в

Малый театр, сыгравший в кино роль Сталина и получивший в

петлицу Сталинскую премию. Бывали и такие судьбы. В лагере

они организовали полусамодеятельный театр заключенных, что

спасло им жизни. Маттаний вернулся из лагеря совершенно

больной. Стали поддувать легкие и испортили сердце. Он вскоре

умер.

У нас дома в Москве, в кабинете Щедрина, долгие годы висит на

стене посмертная маска Бетховена. Каждый раз, наталкиваясь

на нее взглядом, я вздрагиваю. Как похожа маска на лицо

Маттания. Они и умерли с Бетховеном в одном возрасте — в

пятьдесят семь лет.

Рахиль. Моя мать. Небольшого роста, круглолицая,

пропорционально сложенная. С огромными карими глазами,

маленьким носом-пуговкой. Черные, вороньего отлива волосы,

- 13 -

всегда гладко расчесаны на прямой пробор и замысловатыми

змейками заложены на затылке. Ноги прямые, с маленькой

стопой, но не балетные. Было в ней что-то от древних

персидских миниатюр. Потому, думаю, и приглашали ее

сниматься в кино на роли узбекских женщин.

Снималась она в немых чувствительных фильмах недолго,

четыре-пять лет, и сыграла с десяток ролей. В титрах фильмов

ее величали Ра Мессерер. Жизнь намучила ее предостаточно.

Она была и киноактрисой, и телефонисткой, и регистраторшей в

поликлинике, и массовиком в самодеятельности. Модницей ее

назвать было нельзя. Годами она носила одно и то же платье.

Помню ее все летние месяцы в шифоновом голубом одеянии.

Был у нее и «пунктик». Родственники. Родственники ближние и

дальние. Все родственники должны жить дружно, помогать друг

другу, танцевать друг с другом и даже, если придется, друг с

другом петь. Бацилла эта запала в нее от того же деда, который

приходил в неистовое умиление от совместных танцев Асафа и

Суламифь. Моего отца, так же как и меня до дня сегодняшнего,

эта родственникомания раздражала и раздражает.

А характер у мамы был мягкий и твердый, добрый и упрямый.

Когда в ^тридцать восьмом году ее арестовали и требовали

подписать, что муж шпион, изменник, диверсант, преступник,

участник заговора против Сталина и прочее, и прочее, — она

наотрез отказалась. Случай по тем временам героический.

Ей дали восемь лет тюрьмы.

Асаф. Он, конечно, с балетного Олимпа. Танцевал замечательно.

От него воистину начался отсчет многих технических трюков, да

и виртуозный стиль сольного мужского классического танца.

Превосходный педагог. Класс его лечит ноги. Почти всю свою

сознательную балетную жизнь каждым утром я торопилась в его

класс. У него занимались Уланова, Васильев, Максимова… Мало

кто знает, что учиться балету он начал поздно, лишь в

шестнадцать лет, а в восемнадцать его зачислили в труппу

Большого. Это что-нибудь да значит.

Человек он тихий, ровный, приветливый, и на муравья не

наступивший. Но когда вспыхивает гневом, не постесняется

сказать и заведомую глупость. В театре его все любят.

Элишева. Упрощенно Елизавета. Эля. Она была неудачница. Все

у нее было сломано-переломано. Профессионально и ярко

- 14 -

играла на сценах драматических театров Юрия Завадского и в

Ермоловском. КГБ принуждал ее стучать на братьев-артистов, и,

когда она, обливаясь слезами, отказалась, ее выгнали вон из

театра. Она восстановилась через суд. Но вновь назначенному

директору дали команду снова ее убрать. Так было четыре раза.

Суд, восстановление и новое увольнение, суд… Она мучительно,

душераздирающе страдала и, затравленная, умерла от рака

пищевода.

Суламифь. Мита сокращенно. Мои отношения с ней самые

запутанные. И быть объективной потребуются усилия. Обещаю

постараться.

Миниатюрная, темноволосая, живая как ртуть. Щурит глаза,

когда смеется, и складывает лицо в гармошку. Громкоголосая,

конфликтная в отношениях с людьми, нетерпеливая. Охотник бы

из нее не получился.

Балерина была техничная, напористая (в жизни тоже

напористая), выносливая, танцевала почти весь репертуар в

Большом. Но чувства линии не было.

Делала людям много добра, но потом подолгу истязала их,

требуя за добро непомерную плату. Потому люди сторонились ее

— ничего, кроме горечи, попрекающий человек не вызывает.

У Миты я жила, когда мать посадили в тюрьму. И совершенно

обожала ее. Не меньше, чем мать, иногда, казалось, даже

больше. Но она, в расплату за добро, каждый День, каждый день

больно унижала меня. И моя любовь мало-помалу стала

уходить. Это она заставила меня разлюбить ее. Не сразу это

удалось. А когда удалось, то навсегда.

Мита садистски жалила меня попреками. Ты ешь мой хлеб, ты

спишь на моей постели, ты носишь мою одежду… Однажды, не

вытерпев, совсем как чеховский Ванька Жуков, я написала

матери в ссылку в Чимкент письмо. Запечатала его было уже.

Мита почувствовала, что «перехватила», и приласкала меня. Тут

же я ей все простила и письмо порвала.

Венцом притязаний было требование танцевать «Лебединое» с

ее сыном, кончавшим хореографическое училище. И вся школа

знала, что Миша получает дебют в Большом театре в роли

Зигфрида с Плисецкой. На мое смущение и робкие возражения

было отрезано: «Ты мне всем обязана. Это что же, я зря

хлопотала за твою мать и воспротивилась, когда пришли

- 15 -

забирать тебя в детский дом?..» Мой брат Александр все годы

тюремных скитаний матери жил у Асафа. И ни разу ни он, ни

жена его, художница Анель Судакевич, ничем не попрекнули его.

В семьдесят девятом году во время гастролей Большого театра

в Японии Суламифь с сыном обратились в американское

посольство и попросили политического убежища. Они остались

на Западе.

Теперь, когда политический климат в России сменился, мой

несостоявшийся партнер, мой единокровный кузен Миша

Мессерер, приехал в Москву и подал на меня в Московский суд,

чтобы отобрать у меня гараж, когда-то принадлежавший ему и

Мите. Подал, даже не поговорив со мною. Как жгуче велико

желание мести за мой отказ танцевать с ним тысячу лет тому

назад…

Эмануил. Самый застенчивый, самый красивый из братьев и

сестер Мессерер. Природа пометила его прелестной, кокетливой

родинкой на щеке, словно у придворной французской маркизы.

За тихий нрав в Нуле души не чаяли. К искусству отношения не

имел, был инженером-строителем.

В сорок первом году, в начале войны, немцы стали бомбить

Москву. Когда объявлялась воздушная тревога, люди спускались

в метро и бомбоубежища. Власти в приказном порядке

обязывали жителей домов поочередно дежурить на крышах.

Тушить зажигательные бомбы, если немцы станут кидать их. По

страницам журналов долго гулял снимок молодого Шостаковича

на крыше консерватории, где он преподавал, в каске пожарного

и с брандспойтом в руках. В тот роковой день была Нулина

очередь. В дом попала фугасная бомба, и Эмануил погиб

двадцати пяти лет от роду. Младший брат Аминадав искал его в

дымящихся развалинах и нашел руку, которую узнал.

Аминадав. Самый маленький, субтильной комплекции. Похож на

Асафа. Их часто путают. Но не танцует. Инженер-электрик.

Человек, полный участливости ко всем. Полжизни простоял в

длинных очередях за хлебом, сахаром, молоком, кефиром,

картошкой… Потом, что доставалось, разносил родным в

авоськах. Варил им обеды, приводил врачей, чинил

водопроводные краны и дверные замки.

Советская власть затюкала его до крайности. Безответный,

смиренный человек.

- 16 -

Жена от него ушла, так как из-за филантропии своей дома он

никогда не бывал.

Эрелла. О ней ничего не знаю. Дед был совсем стар, когда его

вторая жена Раиса родила девочку. В 1942 году Михаил

Борисович Мессерер умер в эвакуации под Куйбышевом. Ему

было семьдесят шесть лет, Эрелле — два.

О далеких предках своих вестей до меня не дошло. Знаю только,

что жили они в Литве. Бабушка мамы, по материнской линии

Кревицкая или Кравицкая, теперь уже никто не помнит, большую

часть жизни провела в уездных судах. Она ходила пешком за

двадцать километров в город, чтобы попасть на судебное

заседание. Драмы судов заменяли ей театр. Семейное предание

гласит, что она жалела осужденных, носила им съестное,

калачики, сопереживала, вставляя реплики из зала. Это была ее

страсть. Ей не перечили.

Теперь об отце.

Внешность свою я унаследовала от него. Он был хорошего

роста, ладно сложенный. Худощав, поджарист, строен.

Ниспадавшие всегда на лоб чубоватые волосы отсвечивали

рыжезной. Его серо-зеленые глаза — мои их копия —

вглядывались в тебя пристально и настороженно. Даже на моей

памяти веселая искорка пробегала по ним все реже и реже —

время гряло страшное. А старые друзья по привычке все еще

величали его студенческим прозвищем «Веселовский». Они-то

помнили его весельчаком, заводилой всех розыгрышей,

картежником, азартным бильярдистом. Не одному ему

переломала советская система хребет, сломала судьбу,

поменяла характер, лишила жизни.

Отец был уроженцем тихого яблоневого, пропыленного города

Гомеля. Плисецкие берут истоки из тех щемящих душу

негромкой красотой краев белорусских криниц. Родился он в

самом начале века — 1901 году. А в восемнадцатом,

семнадцатилетним подростком, «записался в коммунисты»,

вступил в партию. Как и все донкихоты той лихой годины, он

исступленно верил в книжную затею — осчастливить все

человечество, сделать его бессребреным и дружелюбным. В

затею, абсурдность которой разумеет сегодня каждый юнец. За

десяток лет до развязавшей языки перестройки я как-то сказала

в запале одному старому музыканту, ненавидевшему все

- 17 -

сопряженное со словом «советский»: «А мой отец был честный

коммунист…» Каким же ледяным сожалением смерил меня его

долгий взгляд. Если честные коммунисты тогда и были, то они

были скудоумными, наивными донкихотами. За свое легковерие

и прожектерство отец заплатил сполна. В 1938 году чекисты

расстреляли его, тридцатисемилетнего, а в хрущевскую

«оттепель» посмертно реабилитировали «за отсутствием состава

преступления». Какая банальная заурядная история!..

Его старший брат (Лестер) в свои шестнадцать лет был куда

дальновиднее, не забивал себе башку кудрявыми марксистскими

теориями спасения человечества. За несколько лет до того, как

стал «гордо реять буревестник» кровавой революции, скопив

деньги на заграничный паспорт и пароходный билет усердным

сбором обильных гомельских яблок, он благополучно достиг

Нью-Йорка. Сколотил себе некоторый капиталец на ниве

американского общепита, обзавелся семьей и наградил меня в

далекой Америке двумя двоюродными братьями — Стенли и

Эмануэлем. Эта родственная связь ретиво шилась в строку

моему идейному отцу на ночных пытках и допросах в

подземельях Лубянки, моей растерянной матери с

семимесячным младенцем в забитой рыдающими и воющими

бабами камере Бутырской тюрьмы, мне, горемычной,

«невыездной», невыпускаемой за границу и тщащейся

достучаться в любую чиновную Дверь, чтобы просто спросить —

за что?.. Я тогда и не ведала, что Стенли (американский вариант

Плисецкого — PLESENT) очутился в самой верхушке команды

президента Джона Кеннеди, в должности советника по

юридическим вопросам… Ну есть ли еще более прямой путь у

спрута американского империализма выведать через меня все

тайны артистических уборных Большого, лукавого

предназначения каждого подъезда, норму износа балетных

туфель на спектакли, план и время текущих репетиций?..

Это сейчас легко шутить. А тогда не до шуток было.

Старший брат отца, сам того не ведая, взял на свою

американскую душу еще один тяжкий грех перед российскими

родичами. В тридцать четвертом году, за несколько месяцев

до_иезуитского убийства Сталиным Кирова, он прибыл в Москву

с визитом. Роль богатого заокеанского дядюшки доставляла ему

откровенное наслаждение. Убогость нашей московской жизни

- 18 -

сочила снисходительный скепсис. Отец, чтобы не ударить в

грязь лицом, повез вояжера в наше кооперативное

дачевладение в подмосковном поселке Загорянка.

Двухкомнатный дощатый домик под сенью дурманящих

свежестью лип казался нашему семейству царственной

роскошью. Какие-то насупленные серолицые люди внимательно

вслушивались в переполненном дачном поезде в обрывки фраз

разговора двух братьев. Папа, как я сегодня ясно понимаю, не

мог не представлять себе надвигающейся беды «за связь с

иностранцами», но не хотел проявить себя трусом. Это было в

его характере.

«Родственники за границей», так они именовались в вопросниках

бесчисленных анкет, были великой провинностью. Все

стремились скрыть их существование; замешкавшихся да

смельчаков ждала жестокая кара. Лишь когда пришли годы

хрущевской «оттепели», далекие родственники стали возникать

как грибы после дождя. Дирижер Файер, успешно выдававший

себя своим партийным сотоварищам за круглого пролетарского

сироту, нежданно обрел за океаном родного брата Мирона.

Актриса Алла Тарасова, верная дщерь коммунистической

партии, припомнила о брате в Париже.

Таких забывчивых оказалась целая куча. Слово это пишу

намеренно. А тут в яви в 1934 году ходит по Москве, не таясь,

единоутробный американец. Да еще после своего отъезда, когда

Плисецкие только-только вздохнули с облегчением — пришло

таки избавление, — наивный брат, ничегошеньки не понявший,

не услышавший, не увидевший, обуреваемый внезапной

ностальгией, стал слать отцу и сестрам любвеобильные письма.

Вот была забава цензуре.

У OTija жили тогда в Ленинграде мать, две сестры — Лиза и

Маня да младший брат Володя. И их судьбы были нелегки и

печальны.

Володю я очень любила. Он был красив, безрассудно смел и

замечательно спортивен. Профессиональный акробат и лицедей.

Участвовавший в антрепризе знаменитой эстрадной певицы

Клавдии Шульженко. Номер его назывался «трио кастелио», и

трюки Володиного трио стали классическими. С первых же дней

войны Володя оказался на фронте. Как спортсмена, Владимира

Плисецкого определили в парашютный десантный полк. 31

- 19 -

декабря 1941 года, точно в день своего рождения (он был на два

года моложе отца), Володю в упор расстреляли немцы при

приземлении на парашюте…

Две сестры, Елизавета и Мария, более страдали от судеб своих

близких. Муж Мани, как я ее звала, Илья Левицкий, крупный

ленинградский инженер, по политическим доносам дважды

подолгу сидел в тюрьме. И, выйдя оттуда, на чудо свое, живым

во второй раз, первым же делом отправился в баню. Тут его и

настигла смерть. В первый же счастливый день избавления.

Погиб в начале войны и двадцатилетний сын Лизы Марк

Езерский. Погиб, как позже выяснилось, геройской смертью.

После победы на месте гибели ему воздвигли обелиск. Лизу

долго не пускали на могилу сына. Она была сердечница. Когда

Лиза с материнским упрямством, втайне от домашних, все же

добралась туда, — сердце ее не выдержало…

Так отозвалась сталинская эпоха на судьбах моих родичей с

отцовской стороны. Хотя в коммунисты они не записывались.

Без сомнения, что и российское путешествие старшего брата, и

его любовь к эпистолярию были взяты НКВД на карандаш и

много раз извлекались из пухлых «личных дел» в каждый

переломный момент их жизней.

Масштаб вызова властям, если иметь в виду туристический

приезд на родину старшего брата из Америки, яснее

представится несведущему читателю, коли вспомню, как бежали

врассыпную дети да внуки моих ленинградских теток от

наведавшегося в Россию по стопам своего путешественника

отца моего американского кузена уже в брежневское застойное

время… (Один свет в окошке — моя ленинградская двоюродная

сестра Эра Езерская, дочь Лизы. Красивое, бесстрашное,

участливое, чистое существо.)

После всех трагических исчезновений отрезвевшие со страху

Плисецкие оставляли без ответа родственные письма с

броскими американскими марками и потеряли из виду историю

жизни семьи Плезентов в Нью-Йорке.

Лишь в пятьдесят девятом году, после моего письма Хрущеву,

наконец-то достигшего своего адресата, председатель КГБ

А.Н.Шелепин вальяжно принял меня в грозном, холодном

кабинете на Лубянке.

— Ваш дядя умер 7 апреля 1955 года в Нью-Йорке. Два его сына

- 20 -

с семьями живут там же. Если они захотят встретиться с Вами,

что ж, мы запрещать не будем. Это уж Ваше дело. Не бойтесь.

«Как они все это узнали? — стрельнуло у меня в мозгу. —

Неужто следили, побывали на похоронах?»

Но я вовсе не хочу сводить всю трагедию моей семьи к родному

дяде с американским паспортом в кармане клетчатого твидового

пиджака.

Это был целый клубок стечений обстоятельств и грязной

политики. Ниже я расскажу подробнее об аресте и убийстве

моего отца.

А сейчас пойду дальше к следующей главе.

 

Глава 4

ШПИЦБЕРГЕН

 

Отец работал в «Арктикугле». В 1932 году Отто Юльевич Шмидт

— типаж большевистского просветителя — с бородой похлеще

Марксовой, «великий путаник», как обозвал его Ленин, чем спас

от кровожадных лап Сталина, — назначил отца генеральным

консулом и начальником угольных рудников на Шпицбергене.

Мы отправились на край света всей семьей. Отец, матц^я и

восьмимесячный брат Александр. Путь предстоял длинный

предлинный, с остановками и громоздкими пересадками в

разных странах. Самолетами тогда обычные люди еще не

летали. Поезд шел на Берлин через Варшаву, где на перроне мы

с матерью встретились с сестрой бабушки, приехавшей из

дальней литовской провинции специально повидать нас. Отец с

маленьким сыном остался в вагоне. «Как Вы похудели», —

громко и бестактно прокомментировала я ее внешность, приняв

мамину тетку за бабушку.

Неизбывная любовь мамы ко всяким родственникам

выплеснулась опять так горячо, что наш поезд благополучно

ушел. Мы трое кудахтали и метались по перрону. На нашу удачу

с соседнего пути отбывал местный поезд в нужном нам

направлении. Мы с мамой вскочили на подножку в последний

миг. Поезд уже двигался.

Вагон был красного едкого цвета с желтой загадочной для меня

латинской надписью посередине. Рядом с нами — вагон был

неплацкартный — во множестве сидели расфуфыренные

- 21 -

полукрасивые дамы с надменным и змеиным видом. Мне

казалось обидным, что блондинки злятся. Учтивостью они вовсе

не отличались. И когда мы с мамой вышли на минуту в туалет,

то, вернувшись, обнаружили на доставшейся нам скамейке

распластавшуюся в сонной неге дебелую леди, и ухом не

поведшую на наши робкие мольбы. Так и простояли мы возле

нее весь перегон.

Отца мы догнали. Он был взъярен, но тихо сдерживался. Кругом

заграница, а мы… Черт знает что!

Потом был Берлин. Через два года — в 1934 году — я еще раз

проделала этот дальний путь, и вторично на несколько дней мы

останавливались в Берлине. Это уже во второе путешествие

рябило в глазах от нарукавных свастик на мундирах

штурмовиков. Конечно, детские берлинские впечатления засели

в меня крепко. И серые глыбы домов, и кричащая аккуратность

газонов, и моющиеся большими пенящимися швабрами строгие

улицы, и чужеземные тумбы высоких тротуаров, и юбки-штаны

на холеных модницах… Все было в диковину. Позже я

насмотрелась фильмов, тиражировавших Берлин той поры. Все

было так, да не этак. Чего-то мне всегда недоставало. А в моих

глазах эти документальные кадры отпечатались навечно.

Обжигающим контрастом была моя новая встреча с Берлином в

1951 году на молодежном фестивале. Кругом зияли уродливые

развалины. Города не было. И мне остро припомнилась его

былая мощь и устрашающее величие.

Из Берлина комфортным поездом мы отправились через Данию

в Норвегию. Гигантский паром проглотил наш состав как ни в чем

не бывало. Это было похоже на ершовскую сказку, где Чудо-юдо

Рыба-кит заглатывает пароходы с пассажирами и затем

возвращает их по волшебному требованию Ивана-дурака

целыми и невредимыми.

В Осло мы вышли на чистенькую привокзальную площадь в

яркий, брызжущий слепящим светом пригожий день. Так и

осталась в моей памяти норвежская столица веселым

многокрасочным солнечным городом. У одной из витрин

маленького симпатичного магазина мы остановились.

Пышнотелая хозяйка, видя наш неподдельный интерес, увлекла

нас с мамой в его звенящие крохотным колокольцем двери..

За дверями лежали несметные богатства. Все они были из

- 22 -

шерсти. Цветастые теплые платья, широкие юбки, игривые

рукавицы, костюмчики, прошитые золотой и серебряной нитью,

пушистые кофты, связанные диковинной вязью сумки. У меня

захватило дух. Мама долго комкала измятые бумажки,

пересчитывая свое валютное убожество. На один детский

костюмчик денег-таки хватило. Себе она ничего не купила.

Хозяйка, растроганная нашей бедностью, сделала мне подарок

— крошечный фарфоровый чайный сервизик, предназначенный

маленьким девочкам для кукол. Бог весть, какими судьбами, но

он у меня сохранился. И до сих пор стоит в столовой нашей

московской квартиры.

Из Осло путь лежал пароходом в Баренцбург. Посмотри по

глобусу, читатель, как долго нам нужно было плыть. Вез нас

советский ледокол «Красин», два раза в год совершавший этот

полярный марафон. По календарю было лето. Но все две

недели плавания безбожно штормило. Сколько там было баллов

— девять, десять, одиннадцать, двенадцать, — я не знаю. Но

душу вывернуло наизнанку. Наш немудреный скарб, уложенный

в несколько потертых чемоданов, ни минуты не стоял на месте.

Если у Гоголя летали гробы, то у нас с крыльями были

чемоданы.

Из кают нос никто не высовывал. Я все время тщилась что

нибудь да увидеть в окошке круглого мутного иллюминатора. Но

кроме бесконечных высоченных волн, ничего ни разу не

разглядела. Капитан парохода ссудил отца древним патефоном с

ввинчивающейся заводной ручкой, чтобы скоротать время.

Пластинка у капитана нашлась лишь одна — отрывки из оперы

«Кармен». Придерживая постоянно стремящийся улететь

патефон рукой, мы сотни раз прослушали гениальные мелодии

Бизе.

Десятками лет позже, на репетихрлях «Кармен-сюиты», память

моя добавляла к нотам завывание штормового ветра и удары

свирепых волн о корпус корабля…

Первое, что я увидела, когда ледокол причаливал к пристани, —

бесконечно длинную, совершенно отвесно поднимающуюся в

гору деревянную лестницу. Лестница вела к стоявшему на

вершине большому бело-голубому дому. Там жили норвежцы.

Нам выделили помещение в доме советской колонии. Он

располагался на самом краю поселка. Дальше сразу начинались

- 23 -

горы.

У нас были две комнаты. В одной в зимнее время постоянно

горела сильная электрическая лампа, изображавшая небесное

светило. В бесконечные черные полярные ночи человеку так не

хватает солнца. Я пишу сейчас эти строки в Нерхе, в Андалузии,

на сказочном юге Испании, где в феврале пьяняще цветет

миндаль и белое солнце застит глаза. Щедрин пишет

фортепианный концерт по заказу «Стенвея». Меня опять

отовсюду окружают горы, но такие иные. Как прекрасна твоя

земля, Господь!

У лета в Заполярье совсем другая цена. Всему радуешься

вдвое, втрое. Когда на мох выползали карликовые сиреневые

цветы, от умиленности схватывало дыхание. В этом моховом

цветнике я как-то нашла раненого альбатроса. Он не мог лететь.

Пять дней кряду я носила ему еду, а на шестой застала

мертвым. Все было особенным. Радуга через горы. Ее хотелось

трогать, ласкать, касаться, так она была близка, нарядна,

определенна, в красках: воистину, синий, как василек, красный,

как кровь, оранжевый, как апельсин, зеленый, как июньская

трава в Подмосковье. И роскошь северного сияния. Шесть

месяцев тьмы — тяжко. Но полярный день — радость

неизбывная. Шесть месяцев света.

Чего было на Шпицбергене в переизбытке, так это снега. Чистый,

белый, хрустальный, светящийся снег. С лыж я не слезала. Не

чувствуя времени, до середины ночи я слетала, карабкалась

ввысь, вновь слетала с причудливых извилистых гор. Зазвать

меня домой не было никакой возможности. Часто склоняемое в

разговорах слово «Грумант-Сити» — это был второй после

Баренцбурга город на острове — захватило мое детское

воображение. Я намерилась дойти до него на лыжах. И пошла.

Шла я долго. Валом повалил снег. Стена снега. Впереди видно

ничего не было. Сплошное снежное месиво. Меня хватились.

Мама работала на Шпицбергене телефонисткой и ей быстро

удалось поднять тревогу. Послали лыжников с натренированной

собакой. Я же, устав, решила передохнуть, села на лыжи. Снег

стал превращать меня в андерсеновскую деву. Начала засыпать,

впала в сладкую дрему. Моя спасительниц умниц-овчарка Як

(имя ее вспомню, если разбудить среди ночи) — раскопала меня

из снежного сугроба и поволокла за шиворот к людям. Так я

- 24 -

родилась во второй раз.

Еще помню шпицбергенские ветры. За минуту они сбивали

человека с ног, и его заносило снегом. В такие шквальные дни

люди ходили цепями, держась за руки, человек по двадцать

двадцать пять. Шли медленно, словно через снежное болото.

Природа запомнилась мне отчетливее, чем люди Они казались

все на одно лицо из-за одинаковой многослойной теплой

одежды, да и ветры дубили их лица на один манер. Работать в

полярных шахтах приезжали те, кому нужен был хороший

заработок. Как принято говорить — длинный рубль. Не всякий

согласится ехать за тридевять земель в студеные края,

проводить день за днем под землей при свете карбидки, дышать

угольной пылью. Приезжали с женами, кое-кто брал и детей.

Потому «живого материала» хватало на целые самодеятельные

спектакли. Без привлечения со стороны — да со стороны, кроме

медведей да альбатросов, никого не привлечешь —

баренцбурговцы даже осилили постановку оперы Даргомыжского

«Русалка». На роль Русалочки, произносившей знаменитый

пушкинский текст «а что такое деньги, я не знаю», определили

меня. То ли из нашего махрового советского подхалимажа —

отец, как-никак, консул, то ли я и впрямь была артистична.

Нескромно скажу, была. Если и подхалимничали, то не

промахнулись. Я с шиком сыграла свою крошечную роль. Чудом

сохранилась выцветшая фотография, где сняты участники

оперы. И я в их числе. Пьер Карден, готовя для издания мой

фотоальбом, остановил свой выбор и на этой любительской

карточке, невзирая на ужасающее ее качество. А вкусу Кардена

верить можно. Это было мое первое выступление с театральных

подмостков перед публикой.

Столкнулась я в Баренцбурге и с людской бессмысленной

жестокостью. По весне к пристани приплыл на льдине

симпатичный белый медведь. Вблизи открывшейся воды на

деревянной платформе стояло несколько бочек с мочеными

яблоками. Словно в краснопресненском зоопарке, медведь

деловито стал лапой вынимать из бочки лакомства. С вершины

лестницы я с оравой сверстников, как в гипнозе, не

шелохнувшись, пристально наблюдала за ним. Медведь был

изящный, с длинным розовым языком, красными глазенками,

совсем небольшой, похоже, не взрослый. Внезапно прозвенел

- 25 -

выстрел — и медведь замертво плюхнулся в воду, очерчивая

бездвижным телом своим кровавый круг. Откуда возник злой

человек с ружьем, зачем он застрелил медвежонка в упор? За

что? Пожалел яблок?..

Коли я вспомнила про яблоки, расскажу о том, как под

Рождество норвежские власти прислали отцу подарок. Фанерный

ящик, полный апельсинов. Отец, не дав мне насладиться редким

для северных мест фруктом, распорядился тотчас же снести

посылку в шахтерскую столовую. Мама причитала. Свой ребенок

без витаминов, а ты скармливаешь их по столовой. Отец так

жестко посмотрел на мать, что она замолкла на полуслове.

В большей из наших двух комнат стояла застекленная буфетная

горка, заставленная красивыми палехскими шкатулками. Все два

года я попрошайничала у отца одну из них для своих детских

игр. «Они не мои, — терпеливо осаживал папа, — они

государственные». Я пишу эти две крохотные детали вовсе не

для того, чтобы представить своего отца неким героем и

альтруистом. Просто поведение его так разнилось от поведения

нынешних партийцев, тащащих, волокущих в свои барские

хоромы все без разбору. Государственное, кооперативное,

подарочное, все, что пожирнее, послаще, подороже. Он, к

сожалению, к моему очень большому, великому сожалению,

верил в коммунистическую утопию. Верил, что можно поставить

знак равенства между словами «мое» и «наше». Не хотел или не

мог увидеть, что между «мое» и «наше» миллионы световых лет.

Что коммунистическая затея враждебна и противна

человеческой натуре. Что она вопиюще антибиолог ич на!..

…В начале нестерпимого морозного декабря тридцать чет-?

вертого года на заднике сцены шахтерского клуба,

затерявшегося во льдах Шпицбергена, висел в черном крепе

намалеванный шахтерской рукой портрет Кирова. Его убили в

Ленинграде. Был митинг всей советской колонии, положенный по

такому случаю.

Гневную речь хриплым от волнения голосом держал заместитель

отца Пикель. Он слыл первым оратором в Баренцбурге. В 1937

году Пикель был одним из главных участников очередного

звериного сталинского процесса. И был расстрелян.

Только сейчас, к склону прожитой жизни, стала высвечиваться

мне некая страшная связь имен. Пикель был секретарем у

- 26 -

Tpoipxoro. Все, что хоть краем, хоть косвенно было связано со

словом «Троцкий», выжигалось Сталиным каленым кровавым

огнем. Отец всю жизнь дружил с Пикелем. И мать часто

повторяла мне, что отец был верным в дружбе. Когда Пикель

остался не у дел, без работы, в политической опале, отец взял

старого друга в свою команду на Шпицберген заместителем. До

Шпицбергена Пикель директорствовал в Камерном театре

Таирова. Разгром, учиненный талантливому театру, был,

выскажу свою мрачную догадку, связан и с политической

родословной Пикеля. Как гибель Мейерхольда всегда кроваво

отсвечивает во мне все тем же именем — Троцкий: посвящение

Мейерхольдом одного из своих спектаклей Троцкому упорно

засело в коварной, мстительной, палаческой памяти Сталина.

Знал ли отец, предчувствовал, брала ли его жуть, отодвигал ли

он обреченные мысли, что ценой верности в дружбе будет его

жизнь? Брать Пикеля на Шпицберген было смертельным риском.

Так все, увы, и произошло. Следующим рейсом, когда началась

навигация, приплыли на «Красине» два персональных — для

отца — сыщика-осведомителя. Те, кто снаряжал их, чувством

юмора не обладали. Ибо фамилии их звучали, как в

провинциальном водевиле. Рогожин и Рогожан. Потом их имена

присутствовали в деле oтца в качестве карающих свидетелей. И

я сама наткнулась на два этих имени во второй бумаге с

реабилитацией М.Э.Плисецкого — «расстрелян по ложному

доносу». Но это был уже 1989 год. А тогда, в Баренцбурге, я

дружила с их милыми дочерьми-пионерками…

И еще я помню Пикеля в Москве. До Шпицбергена. У него дома,

в кругу веселящейся семьи. Его полноватую хохотушку жену,

повторившую позже мученический конец мужа. Помню

ослепительную, разряженную в пух и прах новогоднюю елку.

Еловые ветки клонились к полу под тяжестью тьмы сверкающих

игрушек. Лучились огромные разноцветные шары. Я спросила в

экстазе: «А можно шарики кокать?» — «Можно», — беззаботно

ответил Пикель. Я с визгом восторга кокнула об пол большой

серебряный шар.

А в тридцать седьмом-тридцать восьмом и Пикеля, и моего отца

кокнул Сталин.

 

 

- 27 -

Глава 5

Я УЧУСЬ БАЛЕТУ

 

Вернусь к лету 1934 года. После двухлетнего зимовья на

Шпицбергене отцу дали отпуск. Длинным, утомительным путем,

опять через всю Европу, мы всем семейством вернулись в

Москву. Тут подоспел и ностальгический родственный визит

заокеанского дядюшки, о котором я уже повествовала. Но одна

из главных забот семьи состояла в том, что меня порешили

определить в Московское хореографическое училище. Если

пройду экзамены. Мой успех в «Русалке» сыграл в решении

родителей не последнюю роль. Да и изводила я их каждый

божий день нещадно, танцуя, изображая, шумя, лицедействуя,

словно наша баренцбургская квартирка была подмостками

театральной сцены.

Дождливым июньским утром (не был ли это конец мая?) Мита

привела меня на балетный экзамен. Меня обрядили по такому

торжественному случаю во все белое: белое вискозное

платьице, белые носочки, пришпилили к моим рыжим косичкам

тщательно отутюженный большой белый бант. Увы,

приличествующей случаю обуви в моем гардеробе не оказалось

— плоские каждодневные коричневые сандалии чуть-таки

подпортили мой подвенечный вид…

В то время страну еще не успел обуять балетный бум. Это

теперь все хотят учиться «на Анну Павлову» у музы Терпсихоры,

танцевать «Лебединое» на сцене Большого для американского

президента, гастролировать по миру. Вот бы записаться на

Трехгорную мануфактуру или Завод Ильича. Так нет тебе,

подавай им Рампу.

А в те «стахановские» годы все мечтали парить

краснозвездными сталинскими соколами в поднебесьи,

дрейфовать к полюсу, ставить рекорды перелетов, начертанных

сухой, параличной рукой вождя, сидеть на расколовшейся

льдине, тонуть с челюскинцами, рапортовать «задание Родины

выполнено, дорогой товарищ Сталин»…

Судите сами. Все дети партийных вождей были летчиками.

Участвовали во всех воздушных парадах в Тушине. Были в

самых первых рядах бойцов за классовую ленинскую галиматью.

Оба сына Сталина — Яков и Василий — профессионально

летали. Дети Микояна — летали. Дети Фрунзе — летали. Слава

- 28 -

летчика Чкалова затмила Александра Македонского, Наполеона

и Тамерлана.

Начала подбираться аж к божественному лику самого Иосифа

Виссарионовича. Впрочем, по новейшим, недавно раскрытым

документам это стоило талантливому асу жизни. Возносить до

небес Сталин предпочитал мертвых. Это я пишу для западного

читателя, так как мои соотечественники знают все еще до

первого чтения букваря.

По тому, куда определяют своих отпрысков наши диктаторы,

можно безошибочно судить о времени, его направленности,

шкале почитаний. То-то толпятся вереницей бронированные

«ЗИЛы» и «Чайки» вдоль Фрунзенской улицы, обретшей

тренировочные зеркальные залы нынешнего хореографического

училища. Зудит крамольная мысль. А не перенесли ли балетное

училище с угла Пушечной и Неглинной на Фрунзенскую, чтобы

громоздким государственным машинам было комфортабельней

парковаться на замысленных еще до проекта самого здания

просторных стоянках? И крошечные дочки да внучки сильных

мира сего, выскальзывающие из лимузинов, могли бы ловчей

достичь личного кабинета улыбчивой, руки простершей

директрисы и там скинуть свои господские шубки…

Но что был мой экзамен. В тридцать четвертом году заявлений

было мало. Что-то около тридцати, если меня не подводит

память. Но уж никак не тыща, как теперь. От по ступавшего

требовались лишь годные физические данные, крепкое

здоровье, музыкальность — непременно! — чувство ритма. Мы

дансантно ходили под музыку, темпы которой намеренно часто

ломали, чтобы определить — слышит ли тело эти перемены. В

особой цене была природная артистичность. Мою судьбу решил

незатейливый реверанс, отпущенный мною приемной комиссии.

Перекинусь — в скобках — совсем в сегодня. В июле 1991 года

испанский король Хуан Карлос I вручал мне высший орден

Испании. Теперь я exsima donna Майя… Вышколенные

придворные, следящие за этикетом двора, загодя пытали меня

вопросами — буду ли я держать в ответ благодарную речь? Я

пообещала:

— Моей речью будет реверанс…

Они недоверчиво согласились. Я сдержала свое слово. Все

программы телевизионных новостей несколько дней кряду

- 29 -

«цитировали» благодарный спич, все показывали и показывали

мой танцевальный поклон Королю, Королеве Софии, высшему

свету.

…Приемную комиссию возглавлял тогдашний директор школы

Виктор Александрович Семенов, бывший танцовщик — премьер

Мариинского театра. Он женился на юной звезде первого

выпуска Вагановой Марине Семеновой (своей однофамилице) и

переехал с ней в Москву.

В семьдесят шестом году я была в Америке и нанесла визит

легендарной Ольге Спесивцевой в доме для престарелых

артистов под Нью-Йорком (все такие визиты свершались под

покровом тревожной тайны, чтобы не стать темой рапорта

соглядатаев КГБ, сопровождавших нас каждый раз в

переизбытке).

Спесивцева стыдливо отмалчивалась, стесняясь своего

полуневольного положения. И задала мне чистым не старческим

голосом, вовсе без акцента, лишь один вопрос: «А Витя Семенов

жив?» Что-то сокровенное тенью прошло по ее благородному

лицу, окаймленному аккуратным укладом седых волос,

расчесанных, как на всех ее артистических фото, на прямой

пробор.

Так вот «Витя Семенов» после моего реверанса единолично

принял волевое, как теперь говорят волюнтаристское, решение:

— Эту девочку мы возьмем.

Судьба моя была решена. Я стала учиться балету.

Сейчас мы многое утеряли из естества выбора своей

профессии, в том числе танцевальной. По ребячьему телу

опытным глазом можно прочесть и потенции танцевальной

формы, и будущие перемены детского тела лукавой натурой, и

просто углядеть ответ на гамлетовский вопрос: быть или не быть

танцором. Ныне до школьного экзамена родители проводят с

телом ребенка гуинпленовские истязания, заставляя дитё

продемонстрировать сраженной в самое сердце комиссии

сверхвыворотность, сверхгибкость, сверхраздир. Для этого

нанимаются частные наставники, тренеры, посещаются

гимнастические залы, водные бассейны. Ребенок является на

экзамен подготовленным, но изможденным, очумелым. Все

насилия над организмом, да еще в детстве, потом выходят

боком. К сорока годам «вымученные танцовщики» становятся

- 30 -

хромыми инвалидами, ходят с палками.

Может быть, я старомодна. Но я предпочитаю отбор природы

усердию и старательности.

Меня определили в класс к Евгении Ивановне Долинской.

Я выписываю ее имя с добрым душевным теплом. Это удача,

когда самый первый педагог вызывает в ребенке любопытство,

заинтересованность. В отличие от детей нынешних мы

совершенно ничего не знали, никаких азов. Ни первой-пятой

позиций, ни плие, ни препарасьон. Все терпеливо вкладывала в

нас Долинская. Все упражнения мы делали лицом к балетной

палке. Весь первый срок. Конечно, это было скучно, нудно. Сразу

хотелось танцевать. Вовсе не учиться. Но… не сразу Москва

строилась.

Долинская хорошо играла на рояле. И позже, когда она ставила

для нас маленькие балеты, часто садилась к инструменту и

складно, внятно доносила до нас музыкальные фразы. В

прошлом она солировала на сцене Большого в характерных

партиях. Была артистична, привлекательна, но чуть громоздка.

Терпением ее Господь наделил сполна. Не помню случая, чтобы

она сорвалась, вспылила, среагировала на чью-либо

заторможенность, непонятливость. И это отношу к ее

достоинствам.

Мне она симпатизировала. Каждый раз занимала в своих милых,

непретенциозных хореографических миниатюрах. Я станцевала у

нее русскую бабенку на музыку книпперовского «Полюшко-поле».

На мне был длинный расписной сарафан, рябоватый платочек

клинышком, матерчатые подсафьяновые сапожки. Я в охотцу

отбивала незатейливые дроби, жестикулировала, кокетничала,

подмигивала, чем немало потешила нашу училищную публику.

Другой номер Долинской был на «Серенаду» Чайковского. Позже

я услышала эту музыку в знаменитом творении Баланчина, и она

дохнула на меня балетным детством, доброй душой Евгении

Ивановны. В этом номере Долинская заняла четырех девочек, в

том числе и меня, и мы в царстве некой абстрактной пасторали,

в обликах грациозных, мифологических пастушек купались в

лучах солнца, неба, ловили упархивающих бабочек…

Долинская тянулась к хореографическому творчеству. Ее

школьные постановки помогли ей в осуществлении и более

серьезных замыслов. Полнометражного балета поставить Е.И.

- 31 -

так и не дали, попросту говоря, не допустили. Хотя долгие,

долгие годы на сцене Большого шло «Лебединое» (старое

«Лебединое», как мы называли), первый акт которого был

поставлен Долинской. Участвовала она и в оперных премьерах.

Ставила танцы, пантомимы. До нынешнего времени

благополучно продержалась ее пастораль в «Пиковой даме».

Ставила она танцы и в «Русалке». Кстати, моя вторая «Русалка»

на сцене филиала, где я на дне реки теперь уже бессловесно

солировала среди кордебалетных водорослей, была поставлена

Евгенией Ивановной.

Но главный успех в хореографии Долинской я разделила с Леней

Швачкиным в действительно пикантном номере а lа russe «В

селе Малом Ванька жил, Ванька Таньку полюбил». Швачкин

обладал недюжим артистическим даром, юмористической

пластикой, и мы с азартом, соревнуясь друг с другом,

отчебучивали занятные коленца, гримасничали, флиртовали,

ритмично лущили семечки, плевались, конфузились…

Но я чуть опередила события. Это было на третьем году

обучения.

Не могу не упомянуть и своей первой встречи в своем первом

классе с Леонидом Вениаминовичем Якобсоном. С ним я

проработала — отрывочно, увы, — всю свою жизнь. И отношу

это к дарам судьбы. Ниже я буду рассказывать о Якобсоне

подробнее. А сейчас лишь о нашей первой встрече.

Леонид Вениаминович занял меня в своем номере

«Конференция по разоружению». Что была за музыка, пытайте,

не вспомню. А номер был такой. Десять-двенадцать

исполнителей. Словно ООН тех лет. Каждый танцор изображает

представителя различных государств. Из участников вспоминаю

Володю Левашёва, танцевавшего глупого английского лорда в

цилиндре. Мне же досталась роль китайца. Я была меньше всех

ростом. Появлялась из-за кулис в соломенной остроконечной

шляпе на угловатых якобсоновских глиссадах. Чего-то все время

боялась, крутила головой по сторонам, кося глазами. Пряталась

в итоге под стул. Все это должно было изображать никуда не

годящегося правителя Китая генералиссимуса Чан Кайши. Какой

он маленький, смешной и никчемный. С тех пор воды утекло

много, но мир все разоружается и разоружается, конференции

собираются, распускаются и так, видимо, до тех пор, пока наша

- 32 -

планета не взорвется…

Кроме балета нас учили обычному уму-разуму. Русский язык,

арифметика, география, история, музыка, французский язык.

Написала, и дрогнула рука. Это надо же так учить ц так учиться,

чтобы совершенно ничего не мочь. Ни сказать* ни понять. Хотя

вся профессиональная балетная терминология основана на

французском. И давая класс хоть на Марсе, я обойдусь 15–20

французскими выражениями. А по музыке пиком моего познания

была миниатюра Бетховена «K Элизе». Это я заучила накрепко.

Могу сыграть и сегодня.

Первый год был для меня совсем кратким. Отпуск отца кончился,

он и так задержался дольше положенного. Надо было

возвращаться на Шпицберген. Дома вслух долго дискутировался

вопрос, как быть со мной. В итоге порешили. Мы вновь всей

семьей до конца навигации едем в Баренцбург. В Москве

оставить меня было не с кем. Мита и Асаф — в

продолжительном концертном турне. Общежития в училище

тогда не было.

Вновь чемоданы, поезда, Берлин, немецкие газоны, паром,

качка, безбрежные высокие волны, снег, дощатая лестница,

альбатросы, стужа, ветер.

 

Глава 6

ОПЯТЬ В ШКОЛЕ И АРЕСТ ОТЦА

 

Живописать Шпицберген во второй раз не буду. Хватит. Ничего

там не поменялось. Только снегу стало больше да перебрались

в квартиру попросторнее.

Полярная ночь в этот раз длилась тягуче долго. Я вновь

носилась на лыжах. Сердила родителей. Отец становился все

раздражительней и угрюмей. Что-то его гнело.

В ночных сновидениях иногда мерещилось мне тесное, но

приветное здание хореографического на Пушечной. Размытыми

тенями являлись мои новые балетные подружки. Голубоглазая

Муза Федяева, хохотушка Аточка Иванова, сосредоточенная на

арабесках Таня Ланковиц, раскосая полукровка Надя

Мальцева… Я везла им в громоздкой банке заспиртованных

шпицбергенских морских чудищ. То-то подивятся. Словно у

щенка, подергивались во сне мускулы ног. Тело упомнило уроки

- 33 -

Долинской.

Я скучала по танцу. По струганому, тщательно отмытому полу

классного зала, по волглой от пота репетиционной палке, по

старинному, потрескавшемуся углами зеркалу, в котором можно

было судить-рядить свои первые позы, по горьковатому запаху

переполненного разгоряченными людьми зала…

По весне, видя мое томление, отец решил с первым же

ледоколом отправить меня с оказией на Большую землю, в

Москву. Я и открыла новый путь со Шпицбергена на материк

через Мурманск.

Моим сопровождающим оказался заболевший цингою бухгалтер,

досчитавшийся с шахтерскими нормами до полного нервного

истощения. И фамилия у него была приличествующая

клиническому случаю — Золотой. То ли моя зловредность да

ирония, то ли он и взаправду свихнулся. Все время бухгалтер

все и вся пересчитывал. Губы складывались в вереницу цифр.

На пароходе я его жестоко изводила. Пряталась, пропадала,

находилась и опять исчезала. Он окончательно порастерял со

мной свое и без того хлипкое здоровье…

К концу учебного года я уже, по существу, не поспела. А во

втором классе педагог сменился. Вместо Долинской класс взяла

Елизавета Павловна Гердт. У нее я прозанималась шесть лет.

Елизавета Павловна была дочерью Павла Андреевича Гердта,

солиста Его Императорского Величества. Такое звание в

Мариинском театре, если верить Е.П., носил только он. Это что

то в пересчете на советские регалии вроде Героя

Социалистического Труда. Но при государе императоре

всероссийском, который положил ему вольготную пенсию — 800

рублей золотом в год. Неплохо. Нынешние властелины переняли

у царствующей фамилии меценатство к балетному люду. Но без

пенсий. И имеют свое собственное разумение о балетных

тонкостях.

Молва приписывает Александре Федоровне Романовой,

императрице Российской, шумный и гневный уход из ложи, когда

Вацлав Нижинский предстал перед публикой Мариинского театра

в туго обтянувшем мужские чресла шелковом трико. В таких

сегодня каждая вторая модница разгуливает по центру города.

Эту эстафету понимания, что хорошо да что плохо в балете, что

положено, что нет, императрицы дней нынешних перехватили

- 34 -

твердою рукой!..

…Итак, моя учительница Е.П.Гердт.

Матерью ее была балерина Мариинки Шапошникова. «Вышла я

вся из балету…» Советскую власть люто, но тихо ненавидела.

На мой перманентный, каверзный вопрос: «Почему Вы не уехали

в 1917 году?» — однообразно, таясь, ответствовала: «У Зилоти в

санях мне не хватило места…»

Мужем Е.П. долгое время был дирижер Гаук. С ним она и

подвиглась из Ленинграда в Москву. Тихие были оба,

благородные, вежливые. Но в один прекрасный день Гаук_воь_

пылал страстью к Улановой и даже оказался ненароком на

некоторое время ее жильцом. Е.П., недолго думая, вскрыла себе

вены. Ее откачали. И трусоватый Гаук быстрехонько вернулся

восвояси. В старое стойло. При Сталине не очень-то

разгуляешься со своими фрейдистскими склонностями.

Но я все отдаляюсь. Какой она была учительницей? Ломаю

голову. Обойти острые углы, отговориться или исповедаться, в

коий раз обрушив на свою голову громы и молнии?..

Человек она была славный. Ровная, незлобивая,

доброрасположенная. С людьми крупномасштабными, яркими

сводила ее жизнь. Рахманинов, Зилоти, Глазунов, Куприн,

Карсавина, Коровин, Клемперер, Блок. Куда более. И общение с

ней всегда было интересным, увлекательным. Но в балете она

разбиралась слабо, скажу мягче, не до конца. Так мне

показалось это после того, как я вкусила острого ясновидения

вагановской школы. Обе вышли из недр Мариинки. Обе прошли

одну муштру. Обе учились у одного педагога, обе дышали одним

колдовским воздухом северной столицы. Обе жили только

балетом. Но аналитической мудрости, профессионального

ясновидения природа Гердт не отпустила. Она видела, что это

правильно, а это нет, но объяснить, научить, что, как, почему,

«выписать рецепт» не могла. Диагноз она ставила верно, но как

лечить — ведать не ведала…

«Ты висишь на палке, как белье на веревке», — а что надо

сделать, чтоб не висеть?

Ваганова сказала бы прозаично — «переложи руку вперед». И

балерина, как по мановению волшебства, обретала равновесие.

Это называется школой. Простецкой, для постороннего

загадочной фразой можно все поставить на свои места. Вот

- 35 -

крохотный пример. Ваганова любила говорить:

— На весь урок зажми задницей воображаемый пятиалтынный,

чтобы он не вывалился…

И балерина на всю жизнь училась держать зад собранным,

сгруппированным, нерасхлябанным. А отсюда идут правильность

осанки, верность положения вертлутов, спины. У Вагановой был

глаз ястребиной точности. У Гердт этого не было.

До меня дошел рассказ, как впервые в России, в самом конце

прошлого века, итальянская балерина Пьерина Леньяни

заключила коду «Золушки» тридцатью двумя фуэте. Глазевшие

из-за кулис господа петербургские артисты раскрыли рты. Этого

трюка еще не видели.

Следующим утром на классных занятиях все тщились,

разогревшись, исполнить хоть три-четыре. И падали. Кстати,

рассказала мне этот случай сама Е.П со слов отца, Павла

Андреевича, бывшего одним из действующих лиц тех далеких

конфузных для государства российского событий. И тут

Ваганова, выйдя на середину, став в четвертую позицию, про

шепелявя при этом себе под нос «она делала так», — с ходу, без

срывов, прокрутила все тридцать два. Один к одному…

Всю мою жизнь меня поедом ела тоска по профессиональной

классической школе, которую мне толком-то с детства не

преподали. Что-то я знала, что-то подсмотрела, до чего-то

дошла своим умом, послушалась совета, набила шишек. И все

урывками, от случая к случаю. Вот бы в 10–12 лет объяснили

тебе все разом!..

Несколько лет назад, к моей очень круглой дате, японское

телевидение подготовило милый красочный фильм из моих

последних выступлений в Токио. Прислали мне в Москву

видеокассету. Проглядев ее, я удовлетворенно крякнула и

сказала в сердцах Щедрину:

— Кажется, только теперь я научилась танцевать…

И сказала правду. Но поздновато, черт возьми.

Я знаю, что что-то подобное было у Щедрина и с композиторской

школой. С его консерваторским профессором Шапориным. Тоже

утерял он немало времени на изобретение велосипеда. Но уж

судьбы назад не вернешь.

И еще один курьез, связанный с Елизаветой Павловной. О нем

мало кто знает. Будучи как-то с Щедриным на даче у

- 36 -

Шостаковича в Жуковке, уже прощаясь, влезая в пальто, я

внезапно услышала ироничный вопрос Дмитрия Дмитриевича:

— Как там моя дорогая Елизавета Павловна?

— Хорошо.

— Вы знаете, я оставил им с Гауком на хранение рукописи моих

симфоний — Четвертой, Пятой, Шестой, а Гердт их потеряла.

— Как так?

— Так уж, видите ли, так сказать, получилось… Следующим

утром я уже атаковала Елизавету Павловну.

— Правда ли, что сказал Шостакович?

— Да, — пролепетала Е.П. своим инфантильным намеренно

девственным голоском. — Мы с Александром Васильевичем

эвакуировались в начале войны на Кавказ. Я положила Митины

ноты в самый крепкий чемодан вместе со своими лучшими

туфлями. Туфли были замечательные, неношеные. На Курском

вокзале в суете, чуть я отвернулась, какой-то разбойник унес

чемодан с моей обувью. Такая досада. Там были и Митины

рукописи…

Оригиналы симфоний Шостаковича были безвозвратно утеряны.

Так Елизавета Павловна провинилась перед историей музыки.

Кто учился вместе со мной, сколько нас было?

Было нас человек 25–30. И мальчики, и девочки. Вместе. Сейчас

вспоминаю. К подругам моим, доперечислю. Нелли Шабурова,

Лида Меньшова, Вера Логвина, Тата Черемшанская, Ида

Сонина, Прушинская, Холщевникова, Эрик Володин, Май

Власов, Юра Соболев, Малышев, Беркович, Вдовченко, Павел

Гетлинг, Герман Мюнстер…

Каждое имя — своя судьба. Большая толика моих однокашниц

пошла в кордебалет Большого. Мальчишек многих поубивали на

войне, а обладатели немецких фамилий были сосланы. Не

вышло из них танцоров. Эрик Володин стал солистом, переиграл

уйму характерных ролей. Лида Меньшова с красивой,

породистой внешностью подвизалась на ролях королев,

владетельных принцесс, матрон. Муза Федяева танцевала и

сольные партии. Делала это достойно. Но «школы» нам не

хватило всем…

Судьбы педагогов наших тоже были невеселы. Мои дорогие

«несчастливцевы», по Островскому. Учителя географии, физики

— Альтгаузен и Хейстер — погибли. Борис Алексеевич Нурик,

- 37 -

вдалбливавший в нас четыре правила арифметики, умер на

улице при странных обстоятельствах…

А теперь я перейду к страницам печальным и страшным.

Летом 1935 года отца внезапно вызвали в Москву. Я встречала

мать с отцом и четырехгодовалым братом Алой на забитом

озлобленными мрачными людьми Казанском вокзале. Сколько

же горя, слез перевидала за те кошмарные годы привокзальная

площадь, кощунственно названная по-бодрому: Комсомольская.

На ней издревле расположились три главных вокзала Москвы.

Казанский, Ярославский, Ленинградский. Зодчие Тон, Щусев и

Шехтель, проектировавшие архитектуру зданий, и в малой

толике не полагали, сколько неисповедимых людских российских

судеб будет сломано под сенью их творений, на открытых небу

перронах…

Отец был рассеян, серого цвета, весь погружен во что-то, чего я

не знала. Мне не хочется сегодня изображать из себя

вундеркинда, понимавшего, что происходит в моей каторжной

стране. Этого не понимали и самые прозорливые из взрослых.

Понимал лишь параноик Сталин, творивший кровавое зло.

Спектакль разыгрывался по нотам. Нежданно вызвали. Но не

для того, чтобы казнить. Напротив. Дали новую квартиру.

Определили на солидную должность в управлении «Арктикугля».

Выделили персональную машину. Черную «эмку». При ней

завсегда аккуратно одетый, внимательный, очень внимательный

шофер. Отметили в приказе наркома угольной промышленности.

Но почему же так невесел отец? Какие предчувствия его

одолевают?

Новая квартира показалась мне странною, даже после богемной

многолюдной жизни на Сретенке. Располагалась она в

Гагаринском переулке, 3/8, в двухэтажном деревянном

старинном особнячке. На втором этаже, со скрипучей лестницей.

О каждом приходе гостя лестница оповещала задолго до стука в

дверь.

Квартира была как бы отдельная, но и общая — одновременно.

Мы заняли две комнаты. Одна изображала столовую, другая —

спальню. Но из нашей столовой путь вел и в две другие

«отдельные» квартиры. Чтобы попасть в них, надо было пройти

через нашу столовую. Все друг за другом наблюдали. Блюли.

Вольно-невольно. По сто раз на дню здоровались. Кстати, обе

- 38 -

соседские семьи последовали чуть позднее трагическим путем

отца…

Отец пропадал сутками на работе. Мать нянчилась с братом. Я

каждый день проделывала путь на Пушечную, в школу.

Гагаринский переулок как раз напротив метро «Дворец Советов».

Ездить было удобно. А из замысленного большевиками Дворца с

Лениным на самой макушке, как известно, тоже ничего не

вышло. Одно название да почтовые марки. Только попусту

взорвали старинный красавец-храм Христа Спасителя… Опять

погорячились. Почва не та. Теперь на этом месте полощут свои

дебелые телеса в бассейне «Москва» труженики Москвы и

Московской области. Но водные испарения открытого,

масштабного, подогревающегося круглый год бассейна здорово,

кстати, всем Рембрандтам и Рубенсам, хранящимся как раз

насупротив бассейна в уникальном Пушкинском музее (сколько

же во мне яда, сама дивлюсь).

В один из вечеров отец вернулся раньше обычного. И, не

поужинав, лег прямо в одежде на постель. Лежал бездвижно,

целую вечность, заложив за голову свои длинные руки,

уставившись в потолок. Стылая, гнетущая тишина. Я подошла,

села на край постели.

— Тебе нездоровится, папа? ' — Меня выгнали из партии,

дочка…

I Кто выгнал? За что? Почему? Что за партия такая? Отчего

{ отца мучают? Он же хороший человек.

\ Ночью отец с матерью глухо шептались. Вслух ничего не

скажешь — кругом уши.

Тут подоспело светопреставление с великой сталинской

конституцией, которую, люди знают, сочинял убиенный Бухарин.

Мы слушали речь вождя из Большого театра всем семейством

плюс братья-соседи (никуда от Большого театра не уйдешь). Это

был уже декабрь 1936 года. Сталин говорил неторопливо, цедил

— ему-то спешить вовсе было некуда, — с криминальным

грузинским акцентом, почти по слогам. Зал, ликуя, подолгу

аплодировал. Рукоплескания наша черная картонная

радиотарелка воспринимала с трудом. Что-то безбожно трещало,

трыкало, искрило. Никто не проронил ни слова. Ни соседи, ни

мы.

Машина с чистеньким шофером перестала приезжать за отцом

- 39 -

по утрам. Отец отсиживался дома. Стал бриться от случая к

случаю. Часами пролеживал на кровати. Не отвечал на вопросы.

Ничего не ел. Весь осунулся, почернел. С работы его уволили.

Телефон, ранее трезвонивший без умолку, особенно в ночи,

замолк. Никто к нам больше не приходил. Отец стал

зачумленным. Его боялись.

За несколько дней до Первомая отца куда-то вызвали. Он

пришел воспрявший, помолодевший:

— Мне дали гостевые билеты на кремлевскую трибуну. Мы идем

с тобой, Майечка, 1 мая на Красную площадь, на демонстрацию.

Я затрубила в трубу, превратив в таковую свои ладони. Ура!!

Какое платье надо надеть? Мать принялась мастерить что-то

эклектичное, но торжественное…

Это было 30 апреля 1937 года. На рассвете, за несколько часов

до Первомая, под самое утро, часов в пять, лестница заскрипела

под чугунной тяжестью внезапных шагов. Отца пришли

арестовывать. Эти аресты на рассвете теперь уж многократно

описаны в литературе, сыграны в кино, на театральной сцене.

Но прожить это самой, поверьте, очень страшно. Незнакомые

люди. Грубость. Обыск. Весь дом вверх дном. Ревущая,

цепляющаяся, беременная — с пузом, растрепанная мать.

Надрывно кричащий, разбуженный, спросонья, маленький

братец. Одевающийся дрожащими руками, белый как снег отец.

Ему неловко. Отрешенные лица соседей. Разухабистая понятая

с зажженной папиросой в зубах дворничиха Варвара, не

упускающая случая подольстить властям («скорее бы вас всех

перестреляли, сволочи проклятые, враги народа!»). И я,

одиннадцатилетняя, худосочная, напуганная, плохо

понимающая, что, собственно, происходит, с арабесками и

аттитюдами в детской башке. С десяток раз примерившая перед

зеркалом свой новый первомайский наряд на Красную площадь,

который предстояло надеть на себя через каких-то три-четыре

часа. Надеющаяся, что это ненадолго, каких-то несколько дней,

и жизнь вернется в привычное русло. И отец, старающийся меня

утешить — все образуется…

И последнее, что я слышу из уст отца, перед тем как дверь за

ним захлопнется навсегда:

— Слава Богу, наконец-то разберутся…

Сейчас, когда, бывает, я проезжаю мимо злосчастного углового

- 40 -

дома на Гагаринском, я холодею. Меня не оставляет чувство

жути. Сам-то дом, в отличие от своих жильцов, благополучно

сохранился.

 

Глава 7

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ МАТЕРИ

 

Квартиру в Гагаринском и дощатый домик в Загорянке у нас

сразу не конфисковали. Это сделали позднее. Мать мытарилась

просительницей по приемным НКВД. Родственники причитали.

Но в тряпочку. Соседи перестали нас замечать. Дворничиха

Варвара гневно молчала. Я же исправно ездила метрополитеном

имени еще одного сталинского бандита Кагановича в свою

балетную школу. Утром — туда, вечером — обратно.

В школе отношение ко мне, к счастью моему, не поменялось. Не

на одну меня обрушилось горе. Многие в классе тоже лишились

родителей. На тот же милый сталинский манер.

Отец Аточки (ласкательно от Артемии) Ивановой расстался с

жизнью прилюдно. Он был участником — жертвой — процесса

над Зиновьевым. Его фамилия — Иванов, самая

распространенная в России, — мелькала в газетных перечнях

мнимых заговорщиков в самом конце черного списка. Не без

умысла, думаю. Как бы намекая, что заговор массовый и тем

особо опасный. Будьте бдительны, советские люди.

Отец тезки моей Майи Холщевниковой просто исчез, канул в

воду. Тоже ранним предрассветным утром.

Отец Гали Прушинской повторил Дантов круг моего отца. Был

тоже вызван в Москву, обласкан. «10 лет без права переписки».

Так и отвечали матери моей на все ее настырные безнадежные

вопросы…

Но были в классе ученики, чьи близкие стояли и по другую

сторону баррикад. Не те, кого судили, а те, кто судил, кто

исполнял приговоры «чрезвычайных троек». Моя однокашница

Валя Болотова горделиво оповестила класс, что дядюшка ее

прошлой ночью сидел в кузове грузовика на мертвом Пятакове.

Поделом ему!.. Трупы расстрелянных под покровом ночи свозили

в потаенные кладбищенские ямы.

Дочему нас оставили в школе? Не выгнали? Отчего позднее

приняли в Большой театр, театр императорский? Этот вопрос я

- 41 -

не раз задавала самой себе, близким своим. Сверстники мои

хорошо помнят, как Сталин в одной из речей возвестил миру, что

«сын за отца не отвечает», ^ети отвечали, да как! Воспоминания

младших Якиров, Тухачевских, Рыковых, Бухариных,

Уборевичей, Косиоров теперь известны. Кое от кого из

уцелевших я услышала о пережитых муках изустно. Нс^ детей

фигур не столь заметных оставляли в покое. Не трогали.

Т1оглядывали попристальнее, но не трогали. Все мы были как

на ладони. В отделе кадров каждый год, а то и дважды, триж-ды

«освежали» твою анкету. А в анкете уж не спрячешься. Где твой

отец, где твоя мать, когда родился, где служит, по какой статье

репрессирован, в каком году. Этих анкет я заполнила за свою

жизнь — тысячи. Перед каждой поездкой. Перед каждой,

читатель. А вопросы все те же — твои отец, твоя мать, когда

родился, где служит, по какой статье репрессирован.

Но все-таки я благодарна судьбе. Я училась любимому делу.

Участвовала во взрослых спектаклях. Выходила на сказочную

сцену Большого. Под звуки великолепного оркестра. На меня

ставили танцы. У меня была чистая постель. Не голодала.

Клеймо дочери «врага народа» не погубило моего жизненного

призвания. Я избежала преисподней советского детского дома,

куда меня хотели было забрать. Это взаправду заслуга Миты. Я

не попала в Воркуту, Освенцим, Магадан. Меня мучили, но не

убили. Не сожгли в Дахау…

Познание балета шло дальше.

Стараюсь вспомнить. Но что было? Каждый день класс, каждый

день плие, тандю, рон де жамб, большие батманы, фондю,

дребезга пианино, пот, стертые в кровь пальцы… ариф метика,

география, заколдованный злыми духами французский,

зоология. Будни, будни, будни.

На третьем году появились новые предметы, которые пришлись

по душе. Характерный танец и исторический танец. Их вели две

писаные красавицы — балерины Большого. Надя Капустина и

Маргарита Васильевна Васильева. В характерный танец входили

испанский, мазурка, цыганский, русский, венгерский. Цыганский у

меня получался плохо, а испанский пошел. Вот аж откуда берут

истоки моя Кармен, «Дон Кихот», Лауренсия, нынешнее

испанское привольное житье. А исторический танец был так

далек от всего окружавшего нас, словно отдохновение от сует.

- 42 -

Усердно посещала я все генеральные новых спектаклей

Большого — и балетных, и оперных. Хорошая была традиция.

Одну генеральную сыграть для своих, для училища, для

костюмерных мастерских, для пенсионеров. Артисты знали, что в

театре коллеги, были раскованны, играли в радость,

вдохновенно.

Тогда было принято, что и дети участвуют в текущем репертуаре.

С этого опыта мы набирались великого. Я танцевала фею

крошку в «Спящей», цветы в «Снегурочке» Римского, кошку в

«Аистенке».

Летом нас свозили в пионерский лагерь, всей кучей. А там —

утренняя зарядка, линейка, подъем флага, надсадные горны,

бравые вожатые, рапорты, вечерние костры. Словом — мы

пионеры. Это как гитлерюгенд. Дисциплину соблюдать, верность

Родине множить…

Мать, чтобы было на что жить, начала распродавать вещи. Одну

за одной. Она была на седьмом месяце беременности, когда

отца забрали. Пока я маршировала под зазывную музыку

Дунаевского в летнем пионерском лагере, мать родила в июле

моего младшего брата. Молоко у нее пропало. В деньгах

постоянно была большая нужда.

В начале марта 1938 года, точную цифру дня не могу

вспомнить,^Мита танцевала «Спящую». В театральном архиве

нетрудно отыскать программку того вечера. На все спектакли

тетки я не ходила, но на этот мы собрались пойти с мамой.

Решили купить цветов. Правильнее сказать — достать, дело

было непростым, особенно по московской весне.

И вот цветы у нас в руках, дома, в проходной квартире в

Гагаринском. Сейчас я мучительно напрягаюсь, чтобы

вспомнить, как получилось, что вечером в театре я внезапно

оказалась совсем одна. Без мамы. С большим букетом крымских

мимоз. Просто выпадение памяти. Есть у меня в характере и

поныне дурацкая способность погрузиться целиком в свои

мысли, отрешиться от мира, ничего не замечать кругом. Я не

люблю этой своей черты. Так было и в тот мартовский вечер.

Спектакль заканчивается, поклоны, аплодисменты. А где мама?

Ведь мы были вместе.

Я иду с цветами к Мите домой. С поздравлениями. Она живет

рядышком с театром, сзади, в Щепкинском проезде, в доме

- 43 -

Большого театра. Там, где потом в большой коммунальной

квартире долгие годы буду жить и я. Взяв цветы, Мита

внимательно, пристально всматривается в меня серьезными

темными глазами. И внезапно предлагает остаться ночевать. При

этом она плетет какую-то чепуху, что маму срочно вызвали к отцу

и она тут же, прямо из театра, не досмотрев спектакля, вечерним

поездом куда-то умчалась. Я ей, естественно, верю. Я и сейчас

легковерна. А в 12 лет поверишь в любую несуразицу.

Так я поселилась у Миты. Я не понимала, что мать в тюрьме.

Что ее тоже арестовали. Тоже в самый неожиданный,

неподходящий час. А разве люди уже придумали подходящий

час для арестов? Для казней, кажется, да.

Я долго не понимала, что телеграммы «как бы от мамы» слала

сама же Мита с главного почтамта на Мясницкой (тогда еще

улица того же самого Кирова, совсем как Кировский театр, все

перекрещено). Клянусь, что только много позже поняла, что

отвратительные стриженые женщины, пахнущие потом так

сильно, что после их визита надо было открывать все форточки,

приходившие к нам и придирчиво, подозрительно

выспрашивавшие меня про маму и Миту, были из детского дома.

Куда меня, бездомную сироту, отпрыска «врага народа»,

надлежало отправить.

Квартира в Гагаринском была опечатана, а затем конфискована

со всем немудреным нашим скарбом. Пропали мои подвенечные

уборы — платьица, носочки, банты, сандалики. Как они, эти

убийцы, делили между собой вещи, мебель, посуду, обувь,

утварь жертв своих? Ночами, или на рассвете, или посеред дня?

Пялили ли на себя их жирные жены чужие ношеные одежды или

таскали на базарную толкучку?..

Несколько долгих лет я не знала всей правды про мать и отца. У

других все было ясно, дело плохо. Но у себя самой все должно

было обойтись, кончиться хорошо. И мать с отцом, в

праздничных костюмах, здоровые, красивые, смеющиеся,

внезапно войдут в тесную Митину комнату на Щепкинском,

обнимут меня, порадуются.

Бабуля, мать моего отца, тоже получала подложные письма,

которые в этом разе слали ей ее дочери, сестры моего отца.

Письма были как бы от сына Миши, с обращениями: «Дорогая

мамочка, у меня все хорошо, я скоро вернусь и приеду навестить

- 44 -

тебя в Ленинград. Как ты?..»

Сколько таких святых обманов свершалось тогда на этой

несчастной, забытой, проклятой Богом, залитой кровью

Российской земле…

 

Глава 8

ЧИМКЕНТ

 

Хотелось бы мне рассказывать про «Спящие», «Лебединые», как

я кидала большие батманы, про красивых партнеров. Но с какого

конца ни взглянешь на свое детство, все оборачивается к

политике, к сталинскому террору.

Горестная одиссея матери стала известна мне позже. Она

сидела в Бутырской тюрьме с грудным ребенком. Бутырка

высилась возле самого центра Москвы. Люди обходили мрачное

здание стороною. И поныне тюрьму не снесли, и она узкими

решетчатыми окнами грозно косится на прохожих — ой,

спонадоблюсь еще, от сумы да тюрьмы не зарекайтесь,

православные люди. На века не изгладится из людской памяти

это страшное слово «Бутырка»…

Отца уже не было в живых. Его расстреляли 7 января 1938 года.

Семья узнает этот день лишь в 1989 году по тексту справки,

пришпиленной скоросшивателем к немногословному казенному

документу о реабилитации.

Но допросы матери следователи вели так, словно папа был жив.

Все в настоящем времени. Мать стояла твердо на своем. Не

дрогнула, не впала в панику, упрямилась. Характер для этого у

нее был подходящий. Я уже писала об этом. Ничего не

признала, не подписала, ни в чем не созналась. Ей зачитали:

восемь лет тюрьмы.

Из тюрьмы жен «врагов народа» отправляли этапом в Сибирь.

«Этапом» означает — теплушка для скота, с одним крохотным, с

ладонь, решетчатым оконцем для воздуха. Заключенных

сортировали. Мать оказалась в многолюдной компании

«преступниц» с грудными детьми. Могу себе представить и без

ее рассказов — детские плачи, запахи, ад кромешный. Вагон

забит до отказа, ни присесть, ни повернуться. Поезд шел

черепашьим шагом, сутками. Останавливался на всех

полустанках. Стража лязгала запорами. Прошел, шепотом, слух,

- 45 -

что везут в Акмолинскую область, в Казахстан. Но то, что все

жены уже вдовы, в голове не умещалось.

Мать притулилась у самого окошка. В кулачке ее мусолилась

крохотная записка на обрывке газеты, где серой от спички был

нацарапан адрес Миты да еще уместились четыре слова: «Везут

лагерь Акмолинскую область». На пустынном переезде, где

поезд опять ненадолго приостановился, мать разглядела в

окошко молодую строгую женщину в телогрейке с

железнодорожным флажком в руке. Их взгляды встретились. И

мать щелчком пробросила под ноги женщине комочек своей

записки. Стрелочница не среагировала. Словно и не заметила.

Поезд тронулся…

Слава вам, добрые люди. Вы всегда находились в моей стране в

тяжкие годины. Неисповедимыми путями это письмо-крик за

тридевять земель дошло до адресата. Сама ли эта простая

женщина, кто-то из близких ее, чистых людей, задушевных

товарок, но из рук в руки — поверьте мне, в 1938 году это был

сущий подвиг — вручили родным слезные материны каракули.

Значит, не верили-таки люди во вредителей, агентов

иностранных разведок, убийц. А верили в добросердие,

вспомоществование, участие.

…Эти страницы я опять же пишу в Испании. Я сейчас здесь

живу. Пишу на пляже, в маленьком местечке Херрадура, что в 60

километрах от Малаги. Рядом Африка. Я сижу в уютном кафе

«Виепо», на набережной Андрее Сеговиа, прямо на берегу моря,

только что уплетя за обе щеки с Щедриным нежного кальмара.

Утром этот деликатес целехонький плавал рядышком в

Средиземном море, ничего не подозревая дурного. Как же

извилиста, непредсказуема жизнь. Как далека, безмерно далека

дистанция от маминой тюремной теплушки до прокаленного

южным солнцем андалузского пляжа. Но вернусь в осеннюю

Москву 1938 года…

В России всегда был в почете человек с орденом. Это известно

по рассказам моего любимого писателя Николая Семеновича

Лескова. В «Продукте природы» Лесков произнес вещие слова

— будь у меня заместо пряжки настоящий орден, я бы один всю

Россию перепорол (цитирую по памяти, в Херраду ре Лескова с

огнем не сыщешь). А Асафу и Мите как раз подбросили по

орденишку. За творческие достижения. К двадцатилетию

- 46 -

бессмертного Октября. Асафу — Трудового Красного Знамени, а

Мите — «Знак почета». В те годы орденов было мало. Не то что

теперь — все орденоносцы, у всех иконостас до пупа. И оба,

навинтив награды на грудь, ринулись на выручку сестры. Обили

пороги всех приемных, исписали прошениями тонны бумаги. И

добились-таки своего. Маму из лагеря перевели на «вольное

поселение». Это послабление пришлось ой как кстати. В ГУЛАГе

мать заставляли таскать тяжести, двигать неподъемные тачки, и

она получила жестокую грыжу.

Мита явилась за мамой к начальнику лагеря со своим орденом

выручалкой в петлице. Очаровала его, влюбила в себя. Так, по

крайней мере, она вела рассказ о своем спасительном визите.

За колючей проволокой мучились шесть тысяч «врагинь народа»

— это был женский лагерь жен арестованных мужей. И запася с

ь выписками из судебных протоколов, перевезла маму с дитем в

близлежащий затрапезный казахский городишко Чимкент.

Тут уж я могу вести эту «печальную повесть» дальше от первого

лица. В конце лета 1939 года — у меня шли каникулы — я

получила разрешение от властей навестить маму.

Мита по своей орденской книжке купила железнодорожный

билет. И я отправилась одна в путешествие. Теперь в южном

направлении.

В те годы вся страна была на колесах. Вокзалы, поезда были

переполнены людьми. К кассе не подойдешь. Марафонские,

многодневные железнодорожные моционы — скажем, Москва —

Владивосток и обратно Владивосток — Москва — сохранили

немало жизней. Старший брат еще одной моей подружки,

комсомольский активист, ездил так почти два года. На деньги

родителей. И уцелел. Волна ежовских казней чуть откатилась

назад, и он вернулся домой невредимым. Но не всем так

потрафило счастье. Щупальца чекистов были цепкие, и в

большинстве случаев поездки были лишь оттяжкой неминуемого,

гибельного конца.

Я села в поезд с тощим узлом белья и кой-каким съестным

провиантом для мамы. Дорога предстояла длинная. Снабдила

меня родня и деньжатами. Деньги были зашиты в полотняный

мешочек, который скрытно висел под одеждой на шее на тесьме.

Опасайся жулья, наставляла тетка. Поезд был не скорый,

почтовый. Подолгу стоял на каждой захудалой станции.

- 47 -

Показалось странным, но везде и всем торговали. Ведрами

стояли яблоки. На выцветших газетах лежали жареные куры,

брикеты свиного сала, теснились бурые крынки топленого

молока, грудились мешками семечки подсолнухов, топорщились

тыквы. Как въехали в Казахстан, в руках торговцев появились

верблюжья шерсть, урюк, изюм, горками были сложены

великанские дыни, арбузы. Куда это все сейчас подевалось? Как

же обнищала моя страна теперь, до чего довели долгие годы

безрассудного большевистского эксперимента. Сохлого

бутерброда не сыщешь…

Мама встречала меня на вокзале. Я сразу углядела ее большие,

смятенные глаза, просчитывавшие череду тормозящих вагонов.

Она осунулась, постарела, волос подернулся сединою,

пережитое отразилось на ее облике. Мы не виделись без малого

полтора года… Спрыгнув с подножки еще на ходу, я бросилась к

ней на шею. И повисла всем телом. Обе мы плакали.

Вокзальный люд обратил на нас внимание.

Что являл собой город Чимкент? Пыль до небес, до самого

солнца, одноэтажные мазанки, вьючные ослы — главный

городской транспорт.

Мать нашла пристанище в крохотном сарайчике для кур с

земляным полом, попросту курятнике, который, по доброте

душевной и за недорогую цену, сдал ей тщедушный говорливый

бухарский еврей по имени Исаак. Он был обладателем

однокомнатного белого домика, куцего огорода, толстенной,

молчаливой, словно немой, жены Иофы и крошечного дитяти

Якова, всегда почему-то бывшего по уши в говне.

Исаак, как и надлежит ученому еврею, всех и обо всем

выспрашивал. В этом случае, думаю, без инициативы НКВД,

просто из генетического любопытства. Где папа, за что его

арестовали, сколько лет мама замужем, почему я такая

худющая, ем ли фрукты, сколько суток ехала от Москвы, душно

ли в вагоне, что везли проводники, подсел ли кто по пути, была

ли в Мавзолее, что можно купить в московских магазинах,

видела ли Сталина?..

Мама, чтобы жить, давала уроки танца в каком-то клубе.

Показала танец четырех лебедей. Ее опыт в немых узбекских

фильмах пригодился. В вольной жизни она танцу не училась, но

часто посещала спектакли Большого и что-то запомнила.

- 48 -

Малолетний брат уже начал ходить и стал совсем похож на

карликового казахченка. Тюбетейка шла к его чернявому лицу.

Мухи, захватившие город Чимкент в полон, доставляли ему

нестерпимые неудобства. И он мокрым полотенцем вершил

смертную расправу, каждый раз роняя на земляной пол с

невысокой полки жестяную кружку с зубными принадлежностями.

Трехметровое помещение не располагало к подобным баталиям.

Я ходила с матерью отмечаться в отделение милиции, куда ей

надлежало являться два раза в месяц. Она должна была быть

на глазах блюстителей порядка. Неровен час, убежит.

В городе обосновались многие сосланные интеллигенты. Врачи,

инженеры, писатели, учителя. Все было перемешано. Какая-то

абракадабра. И вроде все в порядке вещей, и так и быть

должно. Я до конца не понимала, почему мама здесь, ссыльная

она или вольная, зачем отмечаться, почему не вернуться в

Москву, когда к нам приедет отец…

В одну из нестерпимо знойных ночей мне не спалось. Совсем

зажрали мухи. Я засыпала, просыпалась вновь, погружалась в

тревожную полудрему. Маленький брат начал плакать. Мать

вскочила с лежанки и стала его укачивать, что-то бессловесное

напевая. Я опять погрузилась в сон. Сколько прошло времени —

не знаю. Но, резко очнувшись, я увидела в проеме оконца ясно

очерченный силуэт моей матери, грозившей кому-то кулаком.

При этом она бормотала что-то.

Что с тобой, мама?

Спи, доченька, спи…

В летнем саду устраивали самодеятельные концерты. Поздними

вечерами. Жара в тот год стояла совершенно нестерпимая. И на

сцене, и в зале были ссыльные. Развлекали друг друга. В одном

из концертов танцевала и я. Мама настояла, чтобы я явилась на

публику. Ты выходишь из формы, будешь бояться зала. Не

забывай, ты должна стать хорошей танцовщицей. У тебя есть

талант.

Какой-то понурый ссыльный играл мне на аккордеоне попурри из

балетов Чайковского. Я импровизировала, вставала на пальцы,

ломала торс, чередовала арабески. Туманное предвосхищение

будущего «Умирающего лебедя», но в ссыльном чимкентском

варианте, под аккордеон. Успех сорвала. Некая пышная дама в

момент аплодисментов внезапно истошно закричала из первого

- 49 -

ряда. Я расслышала:

— Она приезжая. Не пускайте ее танцевать. Это

профессиональная балерина.

В этом концерте участвовала ее дочь. Тоже с поломанной

судьбой, исчезнувшим отцом, и дама, ревнуя, желала успеха

лишь ей одной. Люди остаются людьми. Завсегда. Поэтому-то

коммунизм — абстрактная чушь.

Отпущенные мне властями 20 дней подошли к концу. Надо было

возвращаться в Москву. Расстроенная, потухшая мать,

посерьезневший малютка-брат, вся семья добродушного Исаака,

толстая Иофа, набравшая в рот воды, не проронившая вновь ни

единого слова, мамины никудышные балетные ученики

провожали меня на пропыленном, грязном, оккупированном

озверевшими мухами чимкентском вокзале. Обратно я ехала

нагруженная среднеазиатскими гостинцами. Везла дыни, арбузы,

шерсть, румяные яблоки. Не удалось вождю всех народов

оборвать ни родственные связи, ни тягу людей друг к другу, ни

прекрасную обыденность человеческого общения. Я опять ехала

к балету.

 

Глава 9

КОНЦЕРТ В ЧК

 

Москва встретила меня осенними тоскливыми заморозками.

Поезд пришел на белесом рассвете, и мамин брат Нодя, так и не

добившийся помощи от сонных носильщиков, тащил все свертки,

короба, чудеса казахской флоры на своем горбу.

Я опять жила у Миты. А брат Александр у Асафа. По

понедельникам — традиционный выходной в Большом и

хореографическом — я ходила навещать восьмилетнего

среднего брата. Он рос вместе с сыном Асафа и Анель

Судакевич — Борисом. Борис Мессерер сейчас известный

театральный художник. Это он сделал отличные декорации к

«Кармен-сюите», которые были успешно протиражированы во

множестве постановок по миру. А тогда Анель, опасавшаяся

зловредных простуд больше всего на свете, рядила обоих

мальчишек в добрую сотню одежонок, и оба, взмокшие,

неповоротливые, шли со мной в кинотеатр «Центральный» на

Пушкинской площади. Там тогда шел американский фильм

- 50 -

«Большой вальс» о творце классического венского вальса

Иоганне Штраусе. Фильм шел долго. И каждый понедельник я с

Аликом или втроем с Борисом в двадцатый раз безотрывно

глазели на смеющееся счастливое белоснежное лицо

голливудской звезды певицы Милицы Корьюс. Субтитры,

сопровождавшие фильм, мы знали наизусть. Фильм казался

верхом совершенства. У каждого в детстве был свой фильм. Мой

фильм был «Большой вальс».

В шестьдесят шестом году во время выступлений в «Шрайн

аудиториум» в Лос-Анджелесе ко мне за кулисы зашла полная

высокая женщина, чье лицо что-то остро мне напомнило. Боже

мой, это Милица Корьюс. Идол моего детства. И идол бросается

ко мне и на хорошем русском языке обрушивает шквал

комплиментов. Я ей в ответ свой шквал. Так и стоим мы,

прославляя друг друга, добрую четверть часа.

Милица не знала, что Сталин, всю свою диктаторскую жизнь

неравнодушный к полным поющим женщинам, был покорен

«Большим вальсом» не меньше меня. Вот те раз. Наши вкусы

сошлись. Вождь дал указ кинопрокату выпустить «Большой

вальс» широким экраном. Пусть подданные его империи

потешатся в коем разе голливудской продукцией, отвлекутся на

мгновение от заговорщицких козней империалистов да заодно

полюбуются на женские прелести его заморской пассии под

звуки штраусовских мелодий.

Мы подружились с М плицей. Она родилась в Киеве и там

провела свое детство. Кровей в ней, видимо, намешано было

много, но истоки культуры были славянские Странный мир. Пол

Голливуда говорит по-русски. В следующие мои приезды, вплоть

до ее внезапной смерти, она старалась не пропустить ни одного

моего спектакля. Реагировала бурно, кричала «браво» — ее

серебряный голос я всегда различала в гомоне возгласов толпы

балетоманов, сгрудившихся у рампы. Последней уходила из

зала. Так она мне до конца и не поверила, что была

непостижимой богиней для целой нации, прекрасной

инопланетянкой, лучиком счастья в самые тяжелейшие годы

истории рабского государства. Вижу сейчас ее недоверчивое,

добрейшее, тронутое распроклятым возрастом прекрасное лицо.

Я взаправду грезила тобой, Милица!..

Но сеанс длился лишь полтора часа. За дверями кинотеатра уже

- 51 -

сгущались ранние московские сумерки. Советская жизнь

продолжалась.

В училище начались репетиции к важному концерту. Концерт и в

самом деле грозил стать необыкновенным. На сцене клуба

НКВД. Вот какая чертовщина, читатель. Где хореографическое

училище — где клуб НКВД. Почему чекисты воспылали

желанием увидеть юную балетную поросль, посмотреть 6–7

классы педагога Е.П.Гердт? Можно только предполагать. Тогда я

об этом не задумывалась. Но готовились все участники с

превеликим старанием.

Е.П. в мои способности всегда верила. И поручила мне с Маем

Власовым исполнить главные партии в III акте «Пахиты». То есть

станцевать саму Пахиту. Это было первое отделение вечера.

Второе составляли сольные номера отовсюду. Помимо

собственной «Мелодии» Рахманинова, которую поставил мне со

старшеклассником Славой Голубиным Алексей Чичинадзе (он

был потом хороших два десятка лет худруком театра

Станиславского и танцевал со мной «Лебединое озеро»

Владимира Бурмейстера), припоминается эффектнейший вальс

Равеля в постановке Леонида Якобсона. Его танцевала, и

танцевала замечательно, моя одноклассница Муза Федяева.

НКВД — организация могучая и совсем не бедная. Одних вещиц

сколько понаграбили, конфисковали у люда. Но на оркестр денег

не хватило. И все мы танцевали под рояль, за которым

восседала худая, как музейный скелет, наша лучшая училищная

пианистка Екатерина Шлихтинг.

Все лезли из кожи, чтобы отличиться перед морозящей кожу

аудиторией. На поклонах я силилась разглядеть лица сидевших

в зале людей. Люди ли? Нет ли среди них тех, кто топал по

скрипучей лестнице в Гагаринском, рылся в нашем бельевом

шкафу, листал папины книги на полках, заталкивал отца в

«черный ворон»? Или тех, кто конвоировал мать в Казахстан и

сегодня, по два раза в месяц, отмечает ее в районном отделении

милиции пыльного Чимкента?..

 

Глава 10

«ЭКСПРОМТ» ЧАЙКОВСКОГО

 

Мать освободили в апреле 1941 года, и она с моим младшим

- 52 -

братишкой наконец-то вернулась в Москву. До начала войны

оставалось два месяца. Вся родня встречала ее на перроне того

же Казанского вокзала. Пролили море слез. Тискали друг друга

до одури. Радости не было конца. Освободили досрочно.

Помогли хлопоты!..

Я готовилась к следующему концерту. Хотелось показать матери,

что времени зря не теряла. Продвинулась вперед. Мать прямо с

корабля на бал стала расспрашивать меня о балетных занятиях.

Что выучила нового…

Последний чимкентский год был для нее нелегким. В один из

визитов в милицию, чтобы отметиться, ее направили за какой-то

никчемной формальностью в дальнюю комнату. Там восседал

представительный и приветливый мужчина. Справился о

здоровье, о детях, как учится навещавшая ее дочь. Мать

почувствовала недоброе. Ощетинилась, словно еж. Дальше

разговор был банальный. Вы нам должны помочь, это важно,

сообщать о настроениях, разговорах окружающих, что думают

ссыльные родители ваших балетных учеников в клубе, кто ходит

к домовладельцу Исааку. Делать это надо в письменном виде,

химическими чернилами, разборчиво, аккуратно. Попросту

говоря, стучать надо.

Уж если в Бутырке мать не сломали, не учли природного

упрямства ее характера, то уж приветливому гражданину она

наотрез отказала. Как ни запугивал он ее, категорически

объявила — можете расстрелять меня и моих детей, но я этого

делать не буду. Когда вербовщики сталкивались с подобной

твердостью, то либо по-скорому сживали со свету, либо

«отцеплялись» (люди даже слово на этот случай подобрали). Но

длилось это не один месяц, и нервов ей потрепали много.

Объявился у нее и ухажер. Задним числом мать положила, что

он тоже был из органов. И это был заход с другого котра, другой

сценарий. Новоиспеченный Ромео, естественно, тоже ссыльный,

был пылок и словоохотлив. Приносил цветы (не за казенный ли

счет?). Хотел жениться и усыновить всех нас троих. «Мужа

Вашего, к сожалению, уже нет в живых, я Вас люблю страстно,

пересмотрел когда-то на воле все Ваши фильмы, Вы — любовь

моей жизни, детям нужен отец». Мать его резко прогнала. Она

верить не хотела, что отца убили. И ждала его и в Чимкенте, и

потом в Москве. Ждала всю жизнь. Как Сольвейг. Вздрагивала на

- 53 -

каждый нежданный звонок в дверь, трель телефона, незнакомый

голос в передней. Не дождалась…

Я спрашиваю себя, не усугубляю ли драму своей семьи? Не

злоупотребляю ли черной краской в повествовании? Но все это

было. Все правда. Так было прожито. Выстрадано. Оставило

рубцы на сердце. Я не хочу сглаживать острые углы, утаивать

гадливые подробности. Так жило мое поколение. Я его дитя. Не

лучше, не хуже. Судите тех, кто «посеял» такие нравы.

Школа готовилась к выпускному вечеру. Первый раз он должен

был состояться в сопровождении оркестра Большого на сцене

филиала. Раньше такие вечера практиковались лишь в стенах

училища. Нововведение удачное. Была определена и дата — 21

июня 1941 года, суббота. Главными участниками были те, кто

заканчивал в этот год учение. Выпускники сильные: красавица

Инна Зубковская, будущая прима Кировского театра, Виолетта

Прохорова — в замужестве Элвин, Неля Кузнецова, Голубин,

Левашёв. Не хочу отвлекаться от рассказа о том памятном

концерте, но чуть забегу вперед. Виолетта Прохорова была

умнее всех (ее фамилия исходила от знаменитой в России

прохоровской мануфактуры). Сразу после войны, в сорок пятом

году, она вышла замуж за англичанина и перебралась на Запад.

Неля Кузнецова последовала ее путем, но замешкалась:

железный занавес захлопнулся. Из Большого ей пришлось

перейти в театр Станиславского, а ее мать, работавшая

билетершей, тотчас лишилась места в Государственном

академическом. Нелин американец уехал на Запад один.

Влюбляйся в верный момент, не мешкай.

Концерт был в трех отделениях. Ученики младших классов

участвовали тоже, для антуража. Я танцевала в атом концерте

«Экспромт» Чайковского в постановке Якобсона. Это было чудно

удавшееся хореографу па-де-труа. Партнерами моими были

Швачкин и Евдокимов.

Танец описывать безнадежно. Но попытаюсь. Все было

якобсоновское. И классика, и — нет. Швачкин и Евдокимов —

сатиры. А я — нимфа. Сатиры, как им и положено,

передвигались на воображаемых «копытцах». В руках у них

были опять же воображаемые флейты-пан. Они играли на них,

чуть касаясь губ. И это был танец. Нимфа шалила, дергала

сатиров за бородки, скользила по изгибам их рук, качалась в

- 54 -

ломких наклонах. Поверьте, поэтичный номер.

Я оторвалась сейчас от бумаги и силюсь, закрыв глаза,

припомнить тот малый балет. Что-то всплывает в сознании, что

то ушло навечно. Как чуден механизм человеческой памяти.

Часто меня спрашивают: как Вы запоминаете движения, их

чередность? А как чтецы, актеры запоминают поэмы, стихи,

сотни страниц прозаического текста, роли, монологи? Как

музыканты запоминают целые симфонии, сонаты? Как физики

держат в голове вереницы головоломных формул,

десятизначные цифры? Я не смогу объяснить, как тело

запоминает временами труднейший пластический текст.

Зачастую весь балет за всех исполнителей годами держишь в

голове. А другой раз мучаешься, напрягаясь вспомнить, куда

идет нога, левая рука, локоть в вариации, которую танцевала

вчера. Это как номер телефона, набранного тобою сотню раз,

который внезапно стерся в памяти, выветрился, хоть убей.

Объясните нам, умные мужи, что такое есть наша память…

Мы все трое упивались тем якобсоновским номером, совсем не

ленились в репетициях. Когда был прогон в училище под рояль и

аудиторией были лишь педагоги да заглянувшие ненароком

ученики, мы и то сорвали аплодисменты. Мой терпеливый

педагог по фортепиано, добрейшая Юрченко, простив мне всю

мою неизбывную лень, подошла с влажными глазами и

поцеловала, так искренне… Жена Касьяна Ярославича

Голейзовского, великого хореографа, великого страдальца (о

моих встречах с ним я расскажу позже и подробней), Вера

Васильева расчувствовалась не на шутку. Она была, к слову

говоря, прелестной танцовщицей и прожила с Голейзовским

долгую мученическую жизнь. Трогательно танцевала первой в

Москве Марию в «Бахчисарайском фонтане». Была утонченно

музыкальна. И внешность ее запоминалась: форма ног — копия

Анны Павловой, лицо — двойник Греты Гарбо. Так вот, много,

много лет позже на моем юбилейном вечере она к

поздравлениям прибавила: «Лучше всего в жизни ты станцевала

в школе «Экспромт» Якобсона. Ты никогда мне так не

нравилась…»

Широко известна поставленная Лавровским «Вальпургиева

ночь» на музыку Гуно. И по праву, это удачная работа. Но не

было бы ее, не будь поставлен Якобсоном «Экспромт»

- 55 -

Чайковского. Я просматриваю это влияние со всей

очевидностью.

Московская публика приняла номер восторженно. Может быть,

это был — смело говорить — пик концерта. Мы кланялись без

конца. Мать была в зале, и я сумела разглядеть ее счастливые

глаза, лучившиеся из ложи бенуара. Она видела меня на сцене

филиала после долгой разлуки под звуки оркестра, которым

вдохновенно дирижировал Файер. Он делал это взаправду

бесподобно. Публика без удержу аплодировала, мы все

кланялись и кланялись, выходили за занавес на рампу. Она

была счастлива. Асаф, поздравляя, язвительно покривился: «Ты

кланялась как любимица публики, надо быть поскромнее».

Но поздно быть поскромнее, когда зал тебя принял, вознаградил

за удавшуюся работу. Может быть, с того вечера я и поняла

высшую цену поклонам. Как важен этот ритуал. Я исповедую и

поныне, что поклоны — составная часть спектакля. Публика

должна унести с собой не только впечатление от танца, но и

весь имидж танцовщика, как виньеткой обрамленный

пластическим благодарным ответом публике за приятие. От

кометы в руках зрителя должен остаться хвост. Простите за

дерзкое сравнение.

В «Экспромте» Якобсона я впервые полно вкусила и

расположенность публики, и радость успеха, пьянящий рокот

аплодирующих ладоней, и азарт первопрочтения, но и вняла в

некоторых глазах недобрые прищуры зависти. Со всем этим я

прошла всю свою жизнь.

Теперь, из дали прожитых лет, я вижу, что тот памятный

предвоенный вечер на сцене филиала Большого нес для меня

особое значение. В тот день я шагнула из робкого балетного

детства в самостоятельную, взрослую, рисковую, но прекрасную

профессиональную балетную жизнь.

На рассвете следующего дня началась война.

 

Глава 11

ВОЙНА

 

Я хорошо запомнила первый день войны. На улицах люди

грудились возле громкоговорителей, транслировавших

героическую музыку и сообщавших свежие новости. Кое-где

- 56 -

трамваи прекратили свои маршруты, так как большие группы

людей шли по путям к центру города. Лица несли тревогу и

напряжение. Кое-кто был подвыпивши. Даже беспечные

понимали, что дело войны — убивать людей. И кто уцелеет, кто

погибнет — дело судьбы. Только сейчас опубликованы истинные

цифры жертв страшного столкновения двух мощных народов.

Вот лишь одна, меня потрясшая. 97 процентов моих

соотечественников, родившихся в 1923 году, на два года прежде

меня, — были убиты, пропали без вести. Уцелело лишь три

процента.

Я была наивна, хотя где-то глубоко под ложечкой тоже холодело.

Мы успокаивали себя, что война кончится скоро. Через два-три

месяца. Ну, не дольше, чем с финнами. Муж Миты Борис

Кузнецов был мрачнее мрачного. Он предсказывал наихудшее.

Но делал это лишь дома, среди своих. Своими, помимо меня и

Миты, была еще мама. Я забыла сказать, что после Чимкента

она тоже поселилась у тетки, устанавливая на ночь раскладушку

возле самой двери. Младший брат спал на ней вместе с

матерью. Средний — Алик — по-прежнему жил у Асафа.

Начались воздушные тревоги, звук воющей сирены ворвался в

нашу жизнь. Немцы ночами бомбили Москву. Весь город

погрузился в кромешную темень. Размалевали Кремль, Красную

площадь, Большой театр. Маскировка. В небе плавали

заградительные цеппелины — ловушки для германских

бомбардировщиков. Окна заклеили крест-накрест бумагой.

Впрочем, зачем я все это живопишу. Документальных кадров

хроника сохранила во множестве…

Весь театр и школа склоняли новое для ушей слово

«эвакуация». Куда будут отправлять, когда, с семьей ли, без.

Мита трудилась в поте лица, чтобы первой выведать

сокровенный секрет маршрута. Она всегда была «впереди

прогресса» и не хотела изменять своим принципам и в этом

разе.

В один из сентябрьских вечеров вошла в дом, торжествуя:

«Театр едет в Свердловск. Мне сказал по секрету такой-то, —

голос был пригашен до шепота, — а уж он-то все знает».

Какими путями удалось ей достать четыре билета (два детских) в

общий вагон поезда Москва-Свердловск, узнать мне было не

суждено. Но она их достала. И мама, я, два брата вновь

- 57 -

отправились в путь… Все с того же Казанского вокзала. Нам

удалось выехать из Москвы в конце сентября, задолго — по

счету тех дней — до панического 17 октября 1941 года, когда

немцы уже вплотную подошли к Москве.

И путешествие поездом, и житье в Свердловске были

сплошными мытарствами. Но так мучилась вся страна, и я не

ропщу.

В Свердловске мы разместились в квартире инженера Падуче

ва. Его фамилию я запомнила. В тесную трехкомнатную обитель,

помимо нас, исполком поселил еще одну семью с Украины.

Четыре женщины, четыре поколения. Прабабушка, бабушка,

мать и семилетняя дочь. Сам инженер — человек добрый и

безответный — с пятью домочадцами остался ютиться в дальней

третьей комнате. Так и жили мы: 4x4x6, почти как схема

футбольного построения.

Но и это не оказалось пределом. В одно прекрасное утро в

падуче векую квартиру сумели втиснуться еще двое. Родной

дядя инженера с десятипудовой женой. Они тоже были из

Москвы и тоже эвакуировались «по счастливому случаю». Вы

будете сомневаться, но жили мы мирно, подсобляли друг другу,

занимали места в километровых очередях, ссужали кирпичиком

хлеба в долг или трешницей до получки…

Мать с превеликим трудом устроилась регистраторшей в

поликлинику. Помню ее в деревянном некрашеном окошечке в

белом халате. Оттуда она давала мне «стратегические»

команды, в какую очередь встать и какой талон иждивенческой

продовольственной карточки следует «отоварить».

Я долгими часами стояла в очередях, наслушалась печальных и

трогательных военных повестей, замысловатых судеб.

Сдружилась с такими же эвакуированными горемыками, как и я.

Обуглившимися черными истуканами с впавшими глазами немо

стояли уже и вдовы, получившие похоронки военкоматов.

Очереди были за всем. Без исключения. Люди стояли, стояли,

стояли, отпрашивались уйти ненадолго, возвращались, вновь

стояли, судачили, жалобились, тревожились на перекличках.

Самая голосистая, бедовая прокрикивала порядковые трех

четырехзначные цифры. Очередь откликалась хриплыми,

продрогшими голосами: двести семьдесят шестой — тут, двести

семьдесят седьмой — здесь… Девятьсот шестьдесят пятый —

- 58 -

ушла куда-то. Вычеркивай!..

Писали номера на руках, слюнявя огрызок химического

карандаша. Отмыть цифру не удавалось неделями. Что-что, а

химический карандаш делали отменно едким. Цифры разных

очередей путались на ладони — какая вчерашняя, какая

теперешняя…

Так и стоят по сию пору в очередях мои терпеливые, покорные

соотечественницы и соотечественники в больших и малых

городах некогда богатейшей, а ныне разграбленной, разоренной

страны.

Одну очередь запомнила я остро. В середине лета во дворе

продуктового магазина с грузовика с довоенным еще прозвищем

полуторка сгрузили ящики с яблоками. Яблоки были зеленые,

карликовые. Но толпа собралась мгновенно. Яблок с начала

войны не выдавали. Под грубые окрики толпа образовала

замысловатую рисунком длиннющую очередь, километров пять

длиною. Я оказалась сравнительно недалеко от начала очереди.

Но яблок мне не досталось. Не хватило. Никогда больше в жизни

мне так не хотелось съесть яблоко. Каких я только не

перевидала потом лакомых сортов. Но тех свердловских,

«военных» яблок я забыть не могу.

Зима в Свердловске лютая. После шпицбергенских метелей

организм и не думал принимать стужу пообвычнее. Кто-то из

полярных путешественников сказал, что человек может

привыкнуть ко всему — кроме холода. Это правда. Да и как

привыкнешь. Пальтецо драповое — чуть коленки прикрывает.

Ноги в часовых стояниях зябли отчаянно. О балете было забыто.

Поддерживали меня посещения театров. В Свердловске в тот

военный год подобралась неплохая команда в театре оперы и

балета. Из постановок упомнила «Гугеноты» Меербера и нигде,

кроме Свердловска, не шедший балет Асафьева «Суламифь» по

Куприну. Саму Суламифь танцевала аристократичная,

совершенно сложенная с головы до пят, привлекательная

вагановская ученица Нина Младзинская. Муж ее тоже стал

жертвой террора 1937 года, а сама Младзинская, пройдя тюрьму,

лагерь и сибирскую ссылку, чудом провидения оказалась в

свердловском театре. На сей раз дивная красота ей помогла.

Она замечательно начинала в Ленинграде, и мне не приходится

сомневаться, что была бы примой в своей родной Мариинке. Но

- 59 -

судьба ее была сломана.

Полюбилась мне и свердловская оперетта, считающаяся и

поныне лучшей в Союзе. Весь кальмановский репертуар —

«Сильва», «Марица»…

Вы спросите, как я попадала в театр. Опять же понурая очередь

и — самый дешевый билет на галерку. А билеты были дешевые

баснословно. Да и до самого недавнего времени билет в первом

ряду партера Большого театра стоил лишь 3 рубля 50 копеек.

Это при том, что килограмм помидоров в те же дни на рынке —

10–15 рублей. Вот и выбирай. Съесть салат из рыночных

помидоров — или четыре раза сходить в Большой. В

Свердловске я выбирала пищу духовную.

В своих прогнозах Мита промахнулась. Большой эвакуировали в

Куйбышев, а балетную школу в маленький городишко

Васильсурск на Волге. Эта нечаянная промашка мне обошлась

втридорога. Ровно год, с пятнадцати с половиной до

шестнадцати с половиной лет, я балетом не занималась. Это

был для меня год стояния в очередях.

Мало-помалу меня охватила паника. Еще такой год — и с

балетом надо распрощаться.

В попавшейся на глаза газетной заметке было написано, что

остававшаяся в Москве часть труппы показала премьеру на

сцене филиала Большого. Сам Большой был закрыт. Потом

дошли вести, что и часть училища не уехала. Занятия

продолжаются. Меня как током ударило. Надо ехать в Москву. И,

словно чеховские три сестры, я стала твердить себе: «В Москву,

в Москву, в Москву…» Но как? Нужен специальный пропуск.

Влиятельных знакомых — никого. Идти по учреждениям да

объяснять почему и зачем — трата времени. Кто будет слушать

девчонку про балет, тренировки, физические кондиции,

учителей?..

Я решилась на отчаянный шаг — пробраться в Москву

нелегально. Мать паниковала, отговаривала: «Тебя заберут,

арестуют». «Пускай, — горячилась я, — время уходит, я

истомилась, задеревенела, заскорузла…»

Купить билет на поезд было нелегко. Он стоил дорого, денег — в

обрез. Да и без пропуска билет не продадут. Рукою провидения

оказался шахматист Рохлин, взявшийся мне помочь. Он был

мужем балерины Валентины Лопухиной, которая через

- 60 -

несколько лет тоже протянет мне руку помощи. Их обоих уже нет

в живых. Но я помню добро вашей семьи, отзывчивые, славные

люди.

Из Свердловска поезд шел пятеро суток. Весь путь я решала,

сойти ли перед Москвой на последней остановке и дальше идти

пешком? Или сыграть ва-банк — в многолюдье вокзала скорее

проскочишь? Повторю, пропуска на въезд в Москву у меня не

было. Решила рискнуть. И выиграла. Пристроившись к хромому

старцу и поднеся его саквояж, чему он сердечно обрадовался,

подыграв мне со всей искренностью, я проскользнула через

военный патруль у дверей вокзала. Роль подростка при старом

инвалиде мне удалась на славу. Я — в Москве.

На трамвае, с пересадками, я добралась до Митиной квартиры

на Щепкинском. Я знала, что Мита не поехала с театром и

осталась в Москве. Но сообщить ей о своей попытке пробраться

в столицу возможности не было никакой. Я свалилась как снег

на голову. На мою удачу, Мита сама открыла мне дверь и

всплеснула руками. Ты откуда? После приветствий и объятий

мой взгляд упал на белую булку, которую почему-то именуют у

нас французской, лежавшую на круглом обеденном столе. Есть

хотелось отчаянно. Подводило живот, тошнило. А французскую

булку я видела так давно, что забыла о ее существовании на

свете.

— А можно ее кушать?.. Мита прослезилась.

Проговорив целую ночь напролет, поутру мы вдвоем пошли в

помещение училища на Пушечной. Сердце мое колотилось, как

после трудной сольной вариации. Вот-вот выскочит. Моему

приходу обрадовались. Никто и не стал допытываться, как я

добралась в закрытый город. Был ли у меня пропуск, с мамой

или без.

Последний, выпускной класс вела Мария Михайловна Леонтьева

(Е.П.Гердт была в эвакуации), тоже бывшая танцовщица

Мариинского театра. Пишу и дивлюсь сама — все мои истоки из

Петербурга. Хотя и по рождению, и по складу характера я сущая

москвичка. Мария Михайловна согласилась меня взять, не

страшась пропущенного мною года.

— Ты должна будешь лезть из кожи, чтобы наверстать

упущенное. Твои данные — тебе в помощь. Я в тебя верю.

Восстанавливайся…

- 61 -

На работу я набросилась с ожесточением. Мне нравилось опять

стоять у станка, выполнять задаваемые комбинации, видеть себя

в зеркале. За свердловский год я вытянулась, но исхудала

изрядно. Больше четырнадцати лет дать мне было нельзя.

Леонтьева оказалась покладистой, внимательной учительницей.

Она знала историю моей семьи и проявляла ко мне тепло и

участливость. На мариинской сцене М.М. перетанцевала все

партии солисток — двойки, тройки, всевозможных солирующих

фей. Она понимала в балете и цепким глазом ухватывала наши

промахи. Особенно заботилась, чтобы спина была

профессионально прямой. Говорила М.М. басом, так как была

заядлой курильщицей. Всегда аккуратно, гладко причесанная,

подтянутая, спокойная. С Леонтьевой я прозанималась чуть

более полугода. Подходил срок выпускного экзамена. Ни о какой

сцене, оркестре речи быть не могло. Мы должны станцевать в

шестом — самом просторном — зале училища по сольной

вариации, а до нее проявить себя в общем классе. Я

приготовила с М.М. вариацию повелительницы дриад из «Дон

Кихота».

Настал день экзамена. Это был конец марта 1943 года. Война

продолжалась. Мама была еще в Свердловске. Все ждали

открытия второго фронта. Ругали союзников за затяжку.

Радовались сообщениям Информбюро об отбитых обратно у

немцев городах. Слушали звенящий голос Левитана,

зачитывающего по радио приказы Верховного

Главнокомандующего.

В шестой зал набилось много народу. Но специального ничего не

было. Комиссия за узким столом, знакомые лица, тандю,

батманы, середина, прыжки, пальцы… Все было сугубо по

деловому, без цветов и оваций. Все мы знали, что в театр нас

зачислят. Оставшаяся в Москве часть труппы нуждалась в

пополнении. Но волнение было, как без него…

Настал мой черед. Моя вариация. Я вся натянулась, как тетива

лука. Изготовилась. И вдруг слышу чужую музыку. Наш пианист

перепутал порядок вариаций. Я не шелохнулась. Со старанием и

темпераментом звучит «не моя» музыка. Я стою. Легкий шум в

шестом зале. Леонтьева властным окриком останавливает

концертмейстера.

— Играйте Дриаду. Плисецкая танцует повелительницу…

- 62 -

Все проходит гладко. Экзамен сдан. Мне ставят пятерку. Школа

позади. Война продолжается. Но теперь впереди моя

собственная война. За место в жизни.

 

Глава 12

ПЕРВЫЙ ГОД В ТЕАТРЕ

 

Когда меня приняли в труппу, театр только вернулся из

эвакуации из Куйбышева, теперь уже обратно переименованного

в Самару, — на сцене царствовали Марина Семенова и Ольга

Лепешинская. Великими княгинями были Суламифь Мессерер,

Софья Головкина, Ирина Тихомирнова. Между ними и делился

балетный репертуар. На закате своих карьер уже дотанцовывали

Викторина Кригер, Любовь Банк, Анастасия Абрамова, Любовь

Подгорецкая. Им премьеры не доставались.

Ведущими танцовщиками были Алексей Ермолаев, Асаф

Мессерер, Михаил Габович, Александр Руденко, Юрий

Кондратов.

Репертуар составляли обычные для всего мира названия. Вам

перечислить? «Лебединое озеро*', «Щелкунчик», «Спящая

красавица», «Дон Кихот», «Коппелия»…

Знаменитый российский писатель прошлого столетия заметил

однажды в сердцах — вот за что я люблю балет, так за

постоянство (вспоминаю по памяти). Скоро я без малого

пятьдесят лет на сцене, а репертуар тот же: «Щелкунчик», «Дон

Кихот», «Лебединое озеро», «Спящая красавица»…

Зарплату мне положили самую низкую: 600 рублей. Что после

первой послевоенной девальвации потеряла ноль и

превратилась в 60.

Приход новой балерины всегда дело тревожное. Потес ниться

никто не хочет. К тому же художественным руководителем балета

в военное время был мой дядя Асаф Мессерер, совмещавший

трон руководителя с танцем. Он человек щепетильный и

выдвигать племянницу считал недостойным. Щепетильный,

щепетильный, но жену свою Ирину Тихомирнову двигал

энергично — дома его ожидали «штурмы Измаила». Так я сразу

попала в родственный переплет. В последнем классе

хореографического училища, когда каждый артист был на счету

— напомню, что главная часть труппы была в эвакуации, — меня

- 63 -

ставили на сцене филиала в сольные партии. Я танцевала па

де-труа и невест в «Лебедином озере», три фрески в старом

«Коньке-Горбунке» АТорского, двух подруг Китри в «Дон

Кихоте»…

Первый раз — уже как артистка Большого театра — я увидела

свою фамилию «Плисецкая», перечисленную в числе других,

синими чернилами на замусоленной всяческими объявлениями

доске расписаний возле балетной канцелярии, где мне

надлежало исполнить одну из восьми нимф в польском акте

оперы «Иван Сусанин». Доска эта оповещала артистов не только

о занятости в репертуаре, но и о делах более внушительных:

политическом часе, куда явка была обязательна, выдаче

талонов на обувь и съестные продукты, распределении подарков

от Рузвельта, времени сбора на ноябрьскую демонстрацию,

примерке костюмов в мастерских Большого театра, заседаниях

месткома… Я огорчилась. Мой разговор с Асафом был краток.

Я раньше не танцевала в кордебалете…

А теперь будешь.

Так началась моя театральная жизнь.

Ослушаться я не могла, но протестовать — протестовала.

Вставала вместо пальцев на полупальцы, танцевала без грима,

перед началом не грелась. Сам Асаф танцевал с Лепешинской

сатира. Наша восьмерка прямо на спектакле не громко, но

слышно, ритмично подпевала на мотив глинкинского вальса:

«Асафчик мой, красавчик мой». Я не одна творила акт мщения.

Для того чтобы не разучиться танцевать, я стала брать много

концертов и «обтанцевала» все концертные и клубные сцены

Москвы. Там уж я отвела душу. «Умирающий лебедь»,

«Мелодия» Глюка, «Элегия» Рахманинова. Моими партнерами

были Вячеслав Голубин и Юрий Кондратов. Деньги платили

малые, и ждать их через филармоническую кассу приходилось

месяцами. Но надо было одеваться, кормиться, помогать

братьям.

Концерты были главной статьей дохода и всего артистического

мира. Там участвовали рядом с начинающими звезды первой

величины. Козловский, Максакова, Лемешев, Норцов, мхатовцы

— Качалов, Андровская, Яншин, Москвин, Жаров из Малого

театра, Хенкин из Театра сатиры, Татьяна Бах — прима

московской оперетты.

- 64 -

Из моих коллег хорошо помню Екатерину Гельцер. В театре она

уже не танцевала, но в концертах участвовала лет до

восьмидесяти. Колоритна она была необычайна Шляпы ее были

вызывающи, носила она их совершенно набекрень, так что

увидеть, есть ли у нее второй глаз, не было никакой

возможности. Орден Ленина прикручивала на лацкан серой

каракулевой шубы, чтобы мальчишки, по ее же словам, с

меньшим гиканьем носились за ней по улице. В паспортный

отдел милиции сдавала свое фото из «Лебединого озера» — в

пачке и перьях. Меня она спрашивала терпким низким голосом:

«Дитя мое, где ты достаешь красный стрептоцид, которым

красишь волосы?» На мой ответ: «Я не крашусь, Екатерина

Васильевна, я правда рыжая, это мои собственные» — она

неизменно сердилась: «Ты знаешь, кому ты врешь?»

Концерты были поспешные, суетные, но милые. Все прибегали

впопыхах, взмыленные, нервно торопили конферансье — надо

было поспеть на следующий концерт. Я была никому не

известна, и мой номер передвигали и передвигали к концу. Ноги

остывали. На одном из самых первых подобных выступлений

конферансье, уже не помню, кто это был, все переспрашивал за

кулисами наши имена.

— Значит, Майя Плисецкая и Вячеслав Голубин в «Мелодии»

Рахманинова. Все правильно?

Конечно, как в старом театральном анекдоте, он объявил нас

Майей Голубиной и Вячеславом Плисецким.

Сцены бывали тесные, узкие, без всякой глубины, с тусклым

освещением, скользким неровным полом. В «Мелодии» Глюка,

где балерина то и дело парит в высоких поддержках партнера, я

скрывалась от удивленных глаз публики, которая теряла меня из

виду, так как увечные софиты, прикрытые стыдливо тряпьем,

спускавшимся с планшета, проглатывали меня целиком.

А публика была замечательная. Плохо одетая,

«отоваривавшаяся», евшая по карточкам, недоумытая, но

жадная до малейшего проявления искусства, шедшего с убогой

доморощенной сцены. В этих концертах и были мои первые

«бисы» Лебедя. Публике я нравилась. Успех всегда был

большой, хлопали долго и дружно. И вскоре от устроителей

концертов приглашений было множество. Я тоже начала

спешить, беря по 3–4 концерта в свободный от театра вечер.

- 65 -

Успевала после сцены снять лишь свою белую пышную пачку, на

балетное трико обувала валенки. Дело было зимой, а на

лебединые перья повязывала теплый платок из грубой шерсти и

сломя голову устремлялась на следующий концерт. По

спортивному говоря, я набрала на концертах немало очков, не

говоря о некотором опыте.

Но вернусь к театру. На моем небосклоне блеснул лучик света. К

какому-то очередному юбилею комсомола (кажется, ему

стукнуло двадцать пять) — от этих цифр и тогда была в голове

каша — по всей стране развернули шумную кампанию «по

выдвижению молодежи». Трещали, пустозвонили во всю

ивановскую. Разве мог театр остаться в стороне? Выдвинули и

меня.

С репетитором А.Монаховым, бывшим танцовщиком из

Ленинграда, строгим густобровым господином (он набил себе

осанку на балетных королях и влиятельных вассалах), я за две

репетиции слёта выучила прыжковую мазурку в «Шопе-ниане» и

станцевала ее с громовым успехом. Прыжком меня природа не

обделила, и я перелетала сцену за три жете. Так поставлено у

Фокина, и это делают все балерины. Но я намеренно старалась

в пике каждого прыжка на мгновение задержаться в воздухе, что

вызывало у аудитории энтузиазм. Каждый прыжок

сопровождался крещендо аплодисментов. Я и сама не

предполагала, что этот маленький трюк придется так по душе

зрительному залу. Успех был взаправду большой. На следующие

«Шопенианы» кое-кто из балетоманов уже шел на «Плисецкую».

Можно было и нос задрать.

На втором или третьем спектакле, раскланиваясь, я углядела в

темноте свода директорской ложи Агриппину Яковлевну

Ваганову. Она только-только приехала в Москву и

присматривалась к «трудоустройству» в Большом. Встречи и

кратковременная, увы, работа с Вагановой перевернули все

представления мои о технологии и законах танца! Прекращение

наших занятий с ней, ибо, не отличаясь сговорчивым

характером, она вскоре вернулась в Пермь (тьфу ты, пропасть,

опять зарапортовалась: Пермь-Молотов-Пермь, с переменами

названий старинных городов на имена усопших или еще

«беззаветно трудившихся» вождей), — незаживающая рана моя.

И, как всякая рана, ноющая к непогоде, я во всякий

- 66 -

затруднительный подходящий и неподходящий момент моей

профессиональной жизни, да и просто бессонными ночами корю

и корю себя, что не нашлось у меня решимости последовать за

ней, приготовить с ней «Лебединое озеро». Я помню ее слова с

точностью: «Приезжай, мы сделаем «Лебединое» так, что чертям

тошно станет».

Марина Семенова, когда бывала в благорасположении, твердила

мне с укоризною: «Поезжай, ведь она умрет, и ты себе никогда

этого не простишь». Так я себе этого и не простила по сей день.

Теперь все по порядку. После «Шопенианы» Агриппина

Яковлевна пришла на сцену. Я ей явно приглянулась. На

следующий день она назначила со мной репетицию. Мы прошли

всю мазурку от первого движения до самого конца. Несколько

комбинаций она буквально «позолотила», поменяв ракурсы

поворотов тела, положения головы и абрисы рук. Она связала

логикой переход из движения в движение, сделав ой как удобной

всю вязь комбинаций. Она обратила мое внимание на

определяющую важность толчкового мгновения. Толчок должен

быть красив и неприметен, говорила она, помнится, мне.

Впрочем, не говорила, а показывала, жестикулируя на

интернациональном «балетном языке», понятном лишь нашей

танцующей гильдии. Она сфокусировала внимание как раз на

тех местах, которые были для меня заминкой. Все было по делу,

в самое яблочко. Непосвященному читателю очень трудно

втолковать, как тремя-четырьмя словами, скупым жестом можно

достичь поразительного результата. После репетиции с

Вагановой я преобразилась, меня не узнали…

Монахов обиделся. Началась привычная для театральных кулис

борьба самолюбий. А тут еще я не там и не так расписалась в

явочном на спектакль листе, и помреж Коновалов, услужливый к

сильным мира человечек, написал на меня рапорт. Я —

нарушительница дисциплины. Объяснения не помогли:

комсомольское бюро тоже вознамерилось «искоренить

безответственность», потерзать жертву для наглядности

примера. Вот я и попала еще раз на ту облезлую доску

объявлений возле балетной канцелярии. Балетная канцелярия

располагалась тогда на первом этаже, и все проходящие мимо

видели мой позор, мой первый конфликт с начальством. Это

«висение» на доске лишило меня подарка от Рузвельта, так

- 67 -

карали тогда провинившихся балерин. Я говорю о малой каре.

Но в тот момент свиная тушенка и шерстяная юбка были мне

здорово нужны. С этого объявления и пошла моя политическая

неблагонадежность.

В театре царила строгая субординация. Место под солнцем, то

есть маленькие артистические трюмо с запирающимися

ящичками для хранения балетных туфель, трико, хитонов,

тесемок, теплых гетр, грима, распределялось с превеликой

тщательностью. Если ты первый год в театре, «катись» на

четвертый этаж. В бенуаре, вровень со сценой, в тесных

артистических уборных располагались почтенные этуали.

Носиться по этажам, по ступенькам высоких лестниц, на

сквозняках — вреднее вредного. К тому же от этих скаканий мне

разбередило колено. Тут я смекнула, что всеми правдами

неправдами надо обосноваться в бенуаре. Замечу в скобках, что

на весь театр было два узких ненадежных лифта — вместо

положенных шести человек в него втискивались девять-десять

одиннадцать, и он со скрежетом застревал, а потом бесконечно

чинился.

Добрая душа нашлась — не стоит село без праведника. Наша

солистка Валя Лопухина, светловолосая приветливая женщина с

красивыми, хорошо выработанными той же Вагановой ногами, с

большим, дугою выгнутым подъемом (кстати, знаменитое на весь

балетный мир «па-де-Диан» было поставлено Вагановой на

Лопухину), предложила мне воспользоваться двумя правыми

ящиками своего стола. Пишу об этом с такой подробностью и

потому, что за этим трельяжем я просидела сорок шесть лет, и

потому, что с этим связаны курьезные детали.

На каждое подобное место ежемесячно полагался один кусок

дурно пахнущего псиной хозяйственного мыла и шелковое

розовое трико, рвущееся, как паутина. На спектакль же

вручалось крохотное вафельное белесое полотенце с порцией

лигнина для снятия грима. На полотенце едко-оранжевыми

нитками были вышиты нетвердой рукой две пузатые буквы Б. и

Ж. Мы, ерничая, расшифровывали их: Большая Жопа. На деле

они означали что-то совсем маловразумительное — Большой

Женский.

К концу моего первого театрального сезона Асаф стал добрее.

Для концертов он поставил мне с Руденко вальс на музыку

- 68 -

Годара. Это был добротный, истинно концертный номер,

нравившийся публике.

Так бывает в череде театральных будней, что одна за другой

приболели все балерины и некому было танцевать

«Щелкунчика», которого Вайнонен поставил первоначально для

сцены филиала.

Асаф предложил выучить роль Маши в кратчайшие сроки. Я,

пылая счастьем, согласилась. Музыка Чайковского к

«Щелкунчику» нравилась мне и нравится по сей день

несказанно. От нее брызжет красотой, лукавой улыбкой, светом

театральной рампы… Ваганова на репетициях бывать не могла,

так как, простуженная, сидела дома. Мы только обсудили с ней

план предполагаемой работы по телефону.

Репетировала я с Елизаветой Павловной Гердт. Я уже знала па

де-де второго акта, так как танцевала его в выпускном классе

школы в филиале. Остальная партия пришлась мне по душе, и я

запомнила ее молниеносно.

Лишь на самую последнюю репетицию в зал вошла Ваганова.

Взаимной приязни у Вагановой с Гердт никогда не было. А.Я.

просидела всю репетицию почти до самого конца. Но после

какого-то ничтожного замечания Гердт она не выдержала и

вставила тихую, но, видимо, недобрую реплику. Е.П. залилась

краской. Так и не получилось ничего из нашего совместного

репетирования. Но «Щелкунчика» таки я станцевала. (Партнером

моим был Александр Царман, танцовщик опытный и

уникальный. Он танцевал в «Лебедином», к примеру, чередуясь

от спектакля к спектаклю, — па-де-труа, Зиг фрида и шута.

Царман хорошо играл на рояле и, уйдя на пенсию, долгие годы

был режиссером, ведущим спектакли. И делал это очень

надежно.)

Коли я вспомнила о Екатерине Васильевне Гельцер, грех не

вспомнить мои впечатления о тогдашних примадоннах Большого

балета.

На Марину Семенову я бегала еще девчонкой. Наш класс

числился ее поклонниками. Но это была любовь на расстоянии.

При близком рассмотрении она являла собой довольно

пышнотелую, с маленькой, складно посаженной головой,

сильным торсом женщину времен крепостного театра Параши

Жемчуговой. Ни крепостного театра, ни самой Параши

- 69 -

Жемчуговой я, конечно, отродясь не видела. Не видела даже

литографий. Но воображение мое всегда соотносило внешность

Семеновой с той давней страницей русского театра. Она была

крепостной, но с царственной статью. Вот кому бы сыграть

Екатерину Великую, проспали наши режиссеры, проспали. В

лице ее было что-то лисье, недоброе, она редко улыбалась, ее

наградой был брезгливый прищур глаз. Тень на ее лице я читала

как отзвук недавних мрачных событий ее жизни — в 1938 году

арестовали и расстреляли ее тогдашнего мужа Карахана, нашего

посла в Турции, а ее саму держали под домашним арестом.

Танцевала она ослепительно.

Стальные ладные ножищи, безукоризненно выученные

Вагановой, крутили, держали, вертели ее лепное тело на славу.

Семенова была первым выпуском Вагановой, и та открыла

Марине первой все ведомые ей технические законы танца.

Много позже Семенова как-то спросила у меня: «Ты замечала

когда-нибудь, что у меня нет плие и коротковаты руки?» Я

удивилась. «Это работа Агриппины». В Семеновой был гипноз

присутствия на сцене. Когда она выходила, никого больше не

существовало. Но характер ее был вздорный, коварный, не

кроткий. Она рано стала лениться, манкировала класс, грелась

перед спектаклем душем вместо станка и потяжелела. Но я

застала ее волшебные спектакли.

Лепешинская, напротив, вовсе не была моим идеалом. Роста

она была скверного, руки и ноги короткие, голова всегда

напоминала мне маску ряженого на масленичном гулянии.

Пальцы-крохи никак не улучшали пропорций тела. Отлично

понимая это сама, она непременно держала в руках на сцене

какой-либо театральный атрибут. Зонтик, веер, платочки,

цветочки. Короче, ее физические данные расходились с моими

представлениями о красоте женского тела в балете. Но у нее

был азарт, напор, бесстрашие, динамичное вращение. Она без

оглядки кидалась с далекого разбега «на рыбку» — в руки

партнеру. Гусев и Кондратов, поочередно исполнявшие с ней

эффектный вальс Мошковского, были как раз партнерами

сильными, надежными и ловили ее без единого промаха.

Публике была по душе авантажность Лепешинской, ее

жизнерадостность. Хотя не скрою, последнее было для меня

ненатуральным.

- 70 -

Она была шумная общественница, энергичнейший неутомимый

член партии, входивший во все бюро, комитеты, президиумы.

Ольга Васильевна не пропустила ни одного случая, чтобы не

взобраться на трибуну и громогласно не высказать в тысячный

раз свою принадлежность к партии большевиков и поучить уму

разуму всех и вся «в свете последних партийных решений».

И еще она была генеральская жена. Ее мужем был

устрашающий чекистский генерал Райхман, входивший в

ближайшее окружение Берии. Кончил он, как и положено, плохо,

его посадили. Но в соломенных вдовах она не ходила долго.

Следующим владельцем генеральского кителя был седовласый,

барственный генерал армии Антонов, начальник генерального

штаба СССР. В театре ее справедливо боялись и, несмотря на

улыбки, которые она расточала, без преувеличения, каждому,

замолкали на полуслове, при ее появлении стишали голос.

Особенно когда в заполненной людьми директорской ложе она

снимала телефонную трубку и отчетливо, звонко спрашивала

невидимого на другом конце провода абонента: «Алло, это

Кремль?»

Другая любительница влиятельных генералов была Софья

Николаевна Головкина. Она тоже громогласно занималась

общественной работой и тоже обогатила партию большевиков

своим членством.

Танцевать она совсем не умела. Пируэты и шене крутила криво,

но не падала. Как Пизанская башня. В ней не было ни

темперамента, ни блеска. Во время танца она помогала себе

пухлым ртом, словно жуя резинку, — хотя в те времена

американцы еще не изобрели «чуингам». От ее спектаклей

веяло скукой и серостью. Публика томилась и аплодировала

скудно. В солистки она выдвинулась, деля в юности своей

супружеское ложе с маститым балетмейстером Федором

Лопуховым, бывшим краткое время до войны руководителем

балета ГАБТа. Женитьба эта была непродолжительной, но

оставила некий след в истории московского балета пикантными

пояснениями Головкиной на комсомольском собрании…

Если забежать чуть вперед, то, закончив свою танцевальную

карьеру провальным «Дон Кихотом» (ах, как сладко потом

повторять несведущим, что я ушла вовремя), она с головой

погрузилась в педагогическую деятельность. Тут уж имя ее

- 71 -

замелькало и замелькало в газетах. Знаменитая в прошлом

балерина передает свой опыт, молодежь учится у

прославленных танцовщиц, зеленая улица молодым…

Но молодежь была не простая, не с улицы. Особыми талантами

к балету, о боги, оказывается, были наделены с рождения дети

да внуки сильных мира сего. Прок от них был большой. Нужно

новое помещение — пожалуйста, в нем зимний сад — извольте,

гимнастические залы и бассейн — разумеется. Но уж и, конечно,

удобные подъезды для черных бронированных «ЗИЛов» и

«Чаек».

Фамилиями вождей наших, да министров, да замов я могла бы

заполнить две-три страницы. Вот самые звучные. Фурцева,

Андропов, Устинов, Громыко, Рыжков, Косыгин, Председатель

Совмина Тихонов, прокурор страны Рекунков, не смею

произнести — Горбачев… Сама Раиса Максимовна своим

высоким попечительством освещала этот образцово

показательный храм советской Терпсихоры да подсобила мигом

с училищным театром.

Но не подумайте, наивные, что быть директором

хореографического училища лишь радости да лучезарные

встречи с заморскими басурман ными правителями. А как быть с

отпрысками тех, кого система наша вышвырнула без жалости на

очередном историческом пленуме ЦК с кремлевских вершин на

задворки пенсионного прозябания? Вот тут не упусти момент, не

подведи меня, нюх мой, ни минутой позже захлопнуть перед

носом зазнавшегося дитяти, возомнившего себя Павловой и

Нижинским (под умильными взглядами дружного педагогического

коллектива!), дубовую дверь моего директорского кабинета,

который зарвавшиеся родители превратили в затрапезную

раздевалку. Но это очень уж впереди…

Викторина Кригер жила только балетом. Сухая, поджарая,

угловатая, словно наэлектризованная. Тоже, впрочем, не

любившая пропускать всяческих собраний, ибо и она была

держательницей краснокожего партийного билета. Можно

предположить, что в коммунистки она записалась со страху,

чтобы как-то уравновесить свою, сквозящую во всем, набожность

да немецкое происхождение предков. Они обе с Гельцер, так же

как и моя учительница Гердт, вышли из обрусевших немецких

фамилий.

- 72 -

В мой первый сезон она исступленно танцевала фею Карабос,

не щадя своих пальцев. И на репетициях она ничего не делала

вполноги — все танцевала в полную силу. Между собой мы ее

величали «Викторина стальной носок». Возраста она была

самого неопределенного, но всегда пахуче надушенная,

аккуратно причесанная, будто только вставшая с кресла

парикмахера. Я беззлобно конфликтовала с ней, по своей же

задирчивости, но она была редкостно незлопамятна и с первых

шагов моих выказывала мне свое профессиональное

расположение.

Ее религиозность множилась паническим суеверием.

Доморощенная гадалка предсказала ей смерть в лифте. С тех

пор она обходила каждый лифт далеко стороной, поднимаясь по

всем высоченным лестницам только пешком, чем здорово

подкрепила, по сегодняшним ученым данным, свое здоровье.

Если услышишь где-то на пятом ярусе стук каблучков, гулко

доносившийся из лестничного пролета, — не ошибешься, это

Кригер.

Квалификация гадалки была посрамлена. Викторина

Владимировна дожила до восьмидесяти пяти лет и умерла в

постели. Я отношу к ее высшим достижениям Мачеху в

прокофьевской «Золушке». Роль эту она воплотила с блеском и

юмором.

Туся Абрамова (ласковое от Анастасии) была женственна и

смешлива до крайности. Миловидна, большеглаза, лучезарна.

Когда я сейчас перебираю в памяти своей балерин того времени,

то вижу, что многие из них были просто красавицами Любовь

Банк, к примеру, словно мраморная камея. Не хочу сказать, что

сейчас извелись ладные, привлекательные балерины. Может

быть, и во мне звенит ностальгическая нота. Но какая-то порода,

кажется мне, ушла из стен театра…

Иные солистки почти не оставили в моей памяти

художественного следа, да и судьбы наши перекрещивались

редко.

В сорок четвертом году в балет пришел новый руководитель. Он

правил нами без малого четверть века. Леонид Михайлович

Лавровский, как и многие, приехал в Москву из Ленинграда. С

ним вместе прибыла его жена, темпераментная балерина Елена

Чикваидзе, — «Не пой, красавица, при мне ты песен Грузии

- 73 -

печальной…»

Почти одновременно в театр вошла и Уланова. Ее мужем был

московский режиссер Юрий Завадский. Вместе с его театром —

Театром Моссовета — она эвакуировалась в Алма-Ату.

Близился конец войны. На одном из балетных спектаклей в

темноте бронированной правительственной ложи шевельнулись

рыжие усы Сталина. О том, что это не пригрезилось, можно

было судить по наводнившим весь театр, все кулисы охранникам

в штатском, похожим друг на друга как две капли воды,

топтавшимся и бдительно озиравшим всех с ног до головы…

Столица собирала муз.

 

Глава 13

КВАРТИРА НА ЩЕПКИНСКОМ

 

Итак, в 1943 году я окончила хореографическое училище, была

принята в Большой театр, станцевала несколько заметных

партий и получила свою первую награду. Мне дали

десятиметровую комнату в коммунальной квартире, в доме

Большого театра в Щепкинском проезде, 8. Название

«Щепкинский» не от слова «щепка», а по фамилии знаменитого

в прошлом веке актера Малого театра Михаила Щепкина. На

Театральной площади в самом центре Москвы стоят три театра

— Большой, Малый и Центральный детский.

Я не знаю, где еще в мире есть три театра на одной площади.

Так она и называлась, Театральная, пока не стала имени

Свердлова, так же нелепо, как кировский балет.

С обратной стороны знаменитой квадриги коней с колесницей

Аполлона и располагался тот достопамятный дом. Ночами,

после спектаклей, в этот тесный проезд выносились и вносились

громоздкие, пыльные, зловонные декорации с гулким грохотом,

помноженным ночной тишиной. Урчали грузовики. Летели,

швырялись кресла, столы, деревья, двери, стены, окна,

лестницы, вазы, люстры, балконы, сфинксы… Сочно звенел

непременный мат. Так было каждонощно до трех-четырех утра.

Вот когда меня отучили спать!

Комната моя ютилась в большой, нескончаемой общей квартире,

расположившейся на втором этаже этого трехэтаж ного здания

(первый этаж занимала строительная контора, второй и третий

- 74 -

отдали артистам. Теперь там театральная столовая). В длинный,

несуразный коридор выходило семь дверей. Но комнат было

девять. Жили в квартире 22 человека. На всех был один туалет,

запиравшийся на кривой крючок, сделанный из простого гвоздя.

И одна кухня, где притулились друг к другу разновысокие

горбатые столы из шершавых досок — каждая семья владела

одним столом. Газовых конфорок было четыре, и приходилось

покорно ждать своей очереди, чтобы сварить суп или вскипятить

чайник. Ванная была тоже одна. Пользовались ею по строгому

расписанию. Хорошо, что театр был напротив, в полминуты хода.

Кое-кто из нетерпеливых жильцов бегал в Большой театр по

малой нужде.

За первой дверью затаились две комнаты. Там жила певица

Боровская, первоклассное колоратурное сопрано. У нее был

муж, работница Катя и чеховский шпиц по имени Умка. По утрам

она распевалась, и вся квартира наизусть выучила ее вокальные

экзерсисы.

Боровские жили богато. Петербургская мебель, старинная

люстра с канделябрами, строгие портреты в толстых рамах

красного дерева, карточный столик, над которым навис

большущий кружевной розовый абажур. Это мне казалось уже

пределом шика. Раньше она пела в Мариинском театре, потом

ее пригласили в Москву. Правительственная столица магнитом

стягивала лучшие силы. Особенно хорошо она пела

вердиевскую Джильду, но вид ее, увы, подкачал, что-то в ней

мне напоминало таксу.

В следующей комнате жили трое Челноковых. Как они попали в

дом Большого театра, одному Богу известно. Глава семьи был

летчиком и в конце войны летал бомбить Берлин. Над ним, в

глазах моих балетных подружек, витал ореол героя. Жена его

томилась ожиданием, охала да ахала, а сын Сережка

безмятежно пил, и пил сильно.

Третью комнату занимала Нина Черкасская, артистка

кордебалета. Все ее физические данные противились балету —

толстые кривые ноги, жидкое тело, горбатый нос попугая, но она

там проработала всю жизнь. В те времена в балете всякое

бывало. Ее муж Вася тоже пил, и тоже пил сильно. Он любил в

подпитии на кухне шепотком жаловаться соседям на

несправедливости жизни. Что-де прошел всю войну, а вместо

- 75 -

благодарности его заставляли где-то не там работать, в особом

благорасположении даже намекал, что «стучать» отказался…

Еще у Нины была рябая работница Нюра и три вялых, жирных

кастрированных кота. Все спали в одной комнате. В следующей

— четвертой — жил Петр Андреевич Гусев, известный артист

балета, педагог, бывший когда-то директором нашей балетной

школы, хореограф (на склоне лет он даже сыграл в кино

Мариуса Петипа). Был он позже и художественным

руководителем Большого балета. Я вспоминаю его добром — это

он пригласил тогда Вахтанга Чабукиани поставить «Лауренсию».

Были и у меня светлые дни. Существует фильм «Мастера

русского балета», где Гусев исполняет Гирея в «Бахчисарайском

фонтане», а я танцую Зарему. Его жена Варя Волкова танцевала

в кордебалете, была красива, но подслеповата и глуховата. На

нашей полутемной, задымленной жареной картошкой кухне она

постоянно всех обо всем переспрашивала, чем вносила еще

большую сумятицу в нашу коллективную жизнь. К Гусевым