+
Книга рассказов старинного московского интеллигента Владимира Найдина - это попытка возродить классический жанр "врачебных записок" на современном материале. Так писали Булгаков и Чехов. Скольких легендарных людей он лечил? Бахтина и Шкловского, Аксенова и Костолевского. Военных, политиков, спортсменов, артистов. Перед глазами Найдина развернулась настоящая человеческая комедия недугов и выздоровлений. Кто-то из его пациентов снова прыгает с парашютом после серьезнейшей спинномозговой травмы, кто-то стал теннисистом после энцефалита. Кто-то, пройдя через болезнь, поменял семью, веру и страну проживания. Найдина передавали из рук в руки как волшебную панацею. Искра этого волшебства вспыхнула и в этой книге.
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

Владимир Найдин

 

 

 

Реанимация

Записки врача

 

 

Владимир Найдин

 

 

 

Реанимация

Записки врача

 

 

- 2 -

Записки врача

 

Антонина

 

«Не входить». «Реанимация» — в любой приличной больнице

есть такое отделение. Святая святых. Место, где пытаются

задержать человека на этом свете. Иногда — получается, а

иногда — не очень. То есть не получается. Почему не входить?

Чтоб не мешались, не морочили голову идиотскими советами, не

разносили инфекцию на своих сапожищах и одеждах, на

немытых волосах. Но главное — чтоб не падали в обморок при

виде беспомощных людей, опутанных проводами и трубками,

хрипящих, стонущих, борющихся за жизнь. Ведь среди них, вон

там, за стеклянной перегородкой второй слева, тот самый или,

что еще тяжелее, та самая, из-за которой ты приперся, проник,

«просочился» в этот жуткий, всегда освещенный мертвенным

светом зал.

Ну и, конечно, не слушали то, что им слышать абсолютно ни к

чему. Хлопающие вздохи дыхательных аппаратов, тиканье

мониторов, душераздирающие крики: «Танька, подруга, ты куда

мой лоток со шприцами подевала? Поставь, где взяла! И не

имей привычки цапать!»…

Там персонал особый. Энергичный, беспокойный и

малосентиментальный. Привыкли к стрессам: то давление

падает, то рвота кровью, а то и вообще сердце остановилось к

чертовой матери. Извините за выражение. Но ведь так и есть!

Только вроде наладили — человек свободно задышал, кривульки

на мониторе нормализовались, можно отойти чайку попить с

коллегами, и вдруг — раз! Остановка сердца, будь она неладна!

Надо бегом нестись, электроды волочить, подключать,

отключать, капельницы заменять. В общем, аврал. Как на

корабле во время шторма. Боцман орет, матросы суетятся.

Капитан мужественно грызет потухшую трубку. Морской волк.

С некоторыми поправками здесь то же самое. Наша Антонина

реаниматолог, конечно, не волк. Зато была четко волчица.

Оскалит зубы, отбросит сигаретку, вцепится в помирающего

пациента и, глядишь, вернет его из небытия.

 

Он уже там, светящийся тоннель видел, несся по нему как бы к

- 3 -

Богу, а она его бац — и обратно возвернула. «Не знаю, нужно ли

это? Не уверена. Может, ему там гораздо лучше будет? Но у

меня работа такая. Вот я ее и исполняю», — задумчиво говорила

Антонина, сбрасывая пепел на чайное блюдце. Она много

курила. Голос поэтому хрипловатый, прокуренный. Но лицо

милое. Простое русское лицо. Привлекательное. Фигура

замечательная. Держала форму. У нее и дочка была взрослая, и

куча мужей побывала (они у нее всегда моложе были. Гораздо).

А она все равно в молодежной форме. Кроме того, за словом в

карман не лезла.

Как-то раз оживляла одного временно усопшего адмирала. Не

старый еще, боевой, но сердечко в подводных походах

поизношено. Вот он однажды под капельницами и «дал дуба».

Сердце замерцало, затрепетало, задергалось и, зараза,

остановилось. Антонина, к счастью, была рядом. Ругнулась

непечатно и полезла оживлять его. В прямом смысле полезла.

Села на него верхом и давай непрямой массаж сердца делать.

Пока дефибриллятор принесут.

Но вместо этого устройства прибыл сам директор института,

знаменитый нейрохирург и весьма неординарный человек.

Академик. Постоял, понаблюдал за ее действиями. Она уже

подышала «рот в рот» и «рот в нос» (небольшое удовольствие) и

снова подпрыгивала на больном, толкая энергично грудную

клетку. Директор постоял, покачался с пятки на носок, засунув

руки за пояс хирургического халата, привычная позиция. И

спросил серьезно, но с сомнением в голосе: «Что, Тонька,

надеешься, адмирал тебя вые. т?» — «А вдруг, — отвечает

растрепавшаяся и потная Антонина, продолжая на нем

подпрыгивать, — моряки они такие, заеб…ие. Я знаю». — «Ну

ну, старайся, авось получится», — сказал директор и важно

удалился, так и не вынимая рук из-за пояска халата.

Получилось, однако. Запустила она его «движок». Человек еще

пожил. Когда выписывался — шел своими ногами.

У Антонины с директором были свои отношения. Она его

несколько раз вытаскивала с того света.

После сокрушительных инфарктов — этого бича всех активных

хирургов. Опасная специальность. Слишком большое нервное

напряжение. Сердце не выдерживает. Во-первых, нагрузка на

сам «мотор», а во-вторых, на то, что в нем хранится. Есть

- 4 -

мнение, что душа, Она ведь живая и тоже не выдерживает. Бред

какой-то, но так говорят и верят в это. Я тоже, кстати, склоняюсь

к этой ненаучной гипотезе.

Квартира директора была в институтском доме, то есть рядом,

даже выход в общий двор. Прошел тридцать шагов, и ты уже

дома. Но наш академик был трудоголиком и все свои сердечные

атаки схватывал на работе. Домой не доносил. Как почувствует

характерную боль за грудиной, бросит пару таблеток

нитроглицерина под язык, пососет, подумает и жмет на кнопку

вызова. Под столом. Как в сберкассе, если ее собираются

ограбить.

Только вместо охраны вбегает кто-нибудь из реаниматологов:

или Виталик Саладыгин (странная фамилия), или наша

Антонина. Всплеснет по-бабьи руками: «Опять!» И давай

шуровать. Кислородный баллон прикатит, масочку, закись азота

(чтобы болевой приступ снять), инъекции туда-сюда вкатит. И

глядишь — отпустило, глаза просветлели, муть из них исчезла,

пересохшие губы зашевелились, водичку запросил. Антонина все

устроит, попоит, вызовет нужных помощников. Быстро, умело,

толково, без лишних «мерехлюндий». Хороший врач, по

призванию. Своей уверенностью успокоит любого человека, а

этому цены нет. И шутку понимала с лета.

«Я у тебя как за пазухой», — говорил просветлевший директор.

«Эх, — отвечала Антонина, — не бывали вы за моей пазухой.

Там еще лучше». И смеялись оба.

Насчет ее пазухи ходили разные слухи. Весьма романтичные.

Однажды в середине рабочего дня она устроилась «отдохнуть» в

кабинете заведующего отделением. Тот был где-то в

командировке, и помещение пропадало зря. К ней прилепился

молодой симпатичный ординатор. Он приехал откуда-то из

Сибири набираться хирургического опыта и столичных знаний.

Вот он с Антониной и набирался. Но забыл запереть дверь.

В самый сокровенный момент дверь распахнулась, и вошла одна

гранд-дама. Зина. «Гранд» — это только ростом. Но не умом.

Зато была еще и членом партийного бюро. Бессменным. Зачем

то ее всегда переизбирали. Черт его знает (извините) зачем! Она

обязательно выступала на всех собраниях, волнуясь и

покрываясь багровыми красными пятнами. Несла абсолютную

чепуху. Когда-то она служила военным врачом, носила черную

- 5 -

косу вокруг головы и на фото была привлекательной. Но личная

жизнь не сложилась, она ударилась в партийное строительство

— надо же заниматься чем-то серьезным и полезным. Кроме

медицины.

Так вот она и вошла в тот славный чертог, как бы нарушив

романтическое свидание. Но оно не нарушилось. В ответ на

возмущенный, даже ошеломленный возглас: «Что это значит?»

Антонина выглянула из-под сибиряка и хриплым от страсти

голосом сообщила: «У меня обеденный перерыв, я тут е…сь и

прошу закрыть за собой дверь». Мужик захрюкал, затрясся,

застонал неизвестно из-за чего, но головы не повернул, не хотел

расшифроваться. Дама поглядела на всю эту картину, на его

могучие ягодицы, позавидовала и выскочила как ошпаренная.

Помчалась в партийное бюро жаловаться. Но секретарь, ее

подружка, только гораздо умнее, выслушала, тонко улыбаясь

анемичными губками, потрясла седой челкой и сказала:

— Угомонись, Зина, над тобой все смеяться будут. А ты член

партбюро, лицо, облеченное высоким партийным доверием!

Значит, над кем будут смеяться? Вот то-то же. А в реанимации

надо усилить политико-воспитательную работу. Может, тебя туда

послать?

— Только не туда! — завопила с ужасом дама. — Лучше

Саладыкина, он там и так работает.

 

Саладыкин, крепкий мордовский мужичок с фельдфебельскими

складками на щеках, сидел в уголочке партбюро и делал вид,

что читает брошюру «Материалы икс, икс, три палки съезда

партии». Он так всегда называл римские цифры. Читать он не

любил и, по-моему, не умел. Родился в семье лагерного врача (а

какие еще врачи в Мордовии?) и впитал с молоком матери,

вернее, с молоками отца гигантский интерес к женским

задницам. Желательно тоже гигантским. Когда он встречал в

коридоре нашу «кадриху» с привлекательными габаритами (у

нее грудь, талия и зад составляли неразделимое целое), то

сразу пристраивался следом и шел совсем не туда, куда ему

надо было идти. В его голубых глазах светился восторг и

уважение. Кстати, он был прекрасным анестезиологом, наркоз

давал виртуозно, осечек почти не имел, но когда что-то не

ладилось и больной шел в штопор, горестно говорил: «Имеем

- 6 -

большие трудности». Хороший был мужик.

Он с интересом выслушал взволнованный рассказ гранд-дамы,

гыкнул, углубил в улыбке носогубные складки и охотно

отправился проводить политико-воспитательную работу. Ему не

терпелось выяснить все подробности. От него мы их потом и

узнали. Славное было время! Партийное.

Партийное-то партийное, но очень непростое. Однажды

приключилась такая история. Это была середина семидесятых. К

нам поступил некий пациент с тяжелой черепно-мозговой

травмой. Его жестоко избили бутылкой с кефиром. Прямо на

лестничной площадке перед дверью его квартиры. Кошмар!

Голову расколотили вдребезги, чуть не убили. Спасло то, что он

был изрядно выпивший. Алкоголь играет роль наркотизатора.

Это его и спасло.

Я сам устроил этого человека к нам в институт. Позвонила моя

сестра, соединила со своей подругой, известной переводчицей с

болгарского, и та слезно попросила перевести ее друга из

Боткинской к нам. Человек она была сверхделикатный, по

пустякам бы просить не стала, и я активно включился в процесс

перевода. Позвонил в Боткинскую, в реанимацию.

Лечащий врач измученным усталым голосом (работа там адская)

сказал, что если хотите забрать, то пожалуйста, но поскорее, а

то вот-вот помрет. Очень плох. На вопрос, транспортабелен ли,

получил ответ: «Терять нечего, на реанимобиле выдержит, да и

ехать близко, десять минут».

Я пошел к главному врачу, фамилия больного никому не

знакома, мало ли травматиков, которым по башке звезданули.

Перевели, трахеостому сделали, аппаратом провентилировали.

Антонина с ним повозилась изрядно. Он и оклемался. Дня через

три вышел из комы. Глазами лупает, что-то сказать пытается.

Белобрысенький, ногти обкусаны, щетина пегая. Антонина ему

что-то в вену капает, то одно, то другое. Щетину побрила

электробритвой, обихаживает. Хороший доктор своего больного

пестует как родственника. Но через несколько дней вдруг сама

приходит ко мне:

— А вы его откуда знаете?

— Да ниоткуда. Знакомые попросили. А что?

— Какая-то вокруг пациента возня. Неизвестные люди на меня

выходят, звонят, расспрашивают. Я, конечно, в несознанку. А тут

- 7 -

по «Голосам» («Голос Америки», Би-би-си, «Немецкая волна»)

стали про него вещать. Он, оказывается, переводчик с немецкого

(может, поэтому белобрысый?). Рильке переводил (А кто это

такой, не знаете?), теперь Белля переводит. Вот писатель Белль

и поднял кипеж. Мужик еще и диссидентствовал, чего-то

подписывал, выступал. В общем, выражал несогласие. Вот его и

огрели. Ну, мне-то что? Мое дело лечить да на ноги ставить, а

там уже пусть разбираются сами. Нам, татарам, все равно.

 

Прошло еще несколько дней, я зашел в реанимацию.

Белобрысый улыбается, что-то бормочет, ногти отросли, щетины

нет, лежит гладкий, перспективный. Я порадовался. На другой

день я туда опять попал на обход. Смотрю, а его кровать пустая,

аккуратно заправлена. Спрашиваю:

— Антонина, а где переводчик наш?

— Не наш, а ваш. Умер ночью.

— Как это?

— Так это. Я после дежурства, ухожу домой. Устала как собака.

Чао!

Не хотела говорить и глаза прятала. На нее это не похоже.

Несколько дней не появлялась. Отгулы были за переработку. В

этом горячем цеху всегда перерабатывают. Потом вышла, но со

мной не общалась. Переводчика похоронили, панихида была,

народу набралось много, милиция в отдалении мелькала. Я туда

не пошел. Мы к своим бывшим пациентам не ходим в финале.

Не принято. Да и компания это не моя. Я — сочувствующий, не

более того.

Жизнь дальше крутила свое колесо: работа, семья, дети.

Изредка посиделки с друзьями на чьей-то кухне. Пытались меня

расспрашивать про погибшего переводчика, но я не знал ничего

нового. Поэтому интерес к этому случаю гас на корню.

А вот Антонина проявилась. Я к ней обратился с просьбой

съездить посмотреть мать Александра Владимировича Меня,

тогда еще не такого знаменитого священника, но человека

замечательного: светлого, умного, красивого. Мы тогда только

познакомились. Его мать была тяжело больна, он ее обожал и

трепетно ухаживал.

Антонина как-то удивленно хмыкнула, когда я упомянул

священника, и спросила: «А почему меня зовете, а не

- 8 -

Саладыкина, вы вроде с ним общаетесь на партийном

поприще?» Я объяснил, что очень доверяю ей как врачу, а с

Виталиком мы общаемся сугубо формально, с некоторым

эротическим уклоном.

 

У меня с ним конфуз даже приключился один раз. Нас

направили в райком на утверждение какими-то чинами на

выборах в Верховный Совет. Меня — на завагитколлективом, а

его — завагитпунктом. Или наоборот. Забыл. В райком народу

набилось тьма-тьмущая. Со всех предприятий. Вызывают по

алфавиту. Наша буква «н» — нейрохирургия, где-то в середине

списка, ждать долго. Мы пристроились в уголке и стали мирно

беседовать.

Про погоду, про футбол, потом он перешел на любимую тему

«женщины и особенности их строения» и так увлекся, что мы

прослушали, когда подошла наша буква. К тому времени, когда

он закончил рассказ о том, как он несколько раз (?) терял

невинность, а я утер слезы смеха, зал опустел. Выяснилось, что

мы опоздали. Нас не утвердили. Были большие неприятности.

Мы не могли разумно объяснить свое опоздание и тему так

отвлекшей нас беседы.

Так что сотрудничать с ним на медицинском поприще я

остерегался. Антонина посмеялась, и мы поехали. Случай

оказался крайне тяжелым, предсмертным. Антонина

подтвердила мою мысль о кишечном кровотечении в результате

цирроза печени (старый гепатит, еще в военные годы).

Объяснила отцу Александру, что нужно уповать только на Бога,

он согласно кивнул головой, и мы уехали. По дороге она еще раз

сказала, что старушка не жилец, а сын ее, конечно, супер, она

такого никогда не встречала, весь светится. И перекрестилась.

Да, когда мы уходили, она ему руку поцеловала, а он ее

благословил.

И вдруг под влиянием минуты и доверия ко мне она рассказала

о том странном случае с переводчиком-вольнолюбцем. Вернее,

о его странной смерти. Оказывается, поздно вечером, во время

ее дежурства в отделении появились два молодых и очень

серьезных человека. Они были в халатах и шапочках. Правда,

шапочки были какие-то мятые и надеты косо. Видно, что они их

раньше никогда не надевали. Их привел в реанимацию старший

- 9 -

дежурный по институту, неопределенно помахал Антонине рукой

и быстренько смылся.

 

Они строго спросили Тоню, в каком отсеке лежит «имярек». И не

менее строго, даже с несколько скучающей интонацией

посоветовали ей сходить в ординаторскую. Попить чайку с

коллегами, посудачить о чем-то своем, девичьем. Сказано это

было так уверенно и настойчиво, хотя и с определенной долей

ерничества, что Антонина неожиданно для себя послушалась и

пошла куда велели.

Там никого, кстати, не было. Она тяпнула большую мензурку

спирта, закусила мятной жвачкой, выплюнула, матюгнулась и

стала заполнять истории болезни. Буквально через десять минут

заглянули смятые шапочки, одобрительно кивнули головами и

исчезли навсегда. Она еще посидела, ощущая тревогу и

переваривая спиртягу. Даже вспомнила его формулу —

СН3СН2ОН. Удивилась ее логичности и пошла к пациентам.

Настала ночь, больные дремали, стонали в забытьи, хрипели.

Все как обычно. Белобрысый как будто тоже спал. Тоня

успокоилась. Но на рассвете он умер. Внезапно. Сестра даже не

успела ее позвать. Сказала, что перестал дышать. Остановилось

сердце. Бросилась реанимировать, но поняла, что бесполезно, и

отпустила его с богом. Я больше ни о чем не стал

расспрашивать. Чего ее тревожить?

С этого времени я стал ей доверять еще больше. Честная

потому что.

Однажды попросил ее поехать со мной к одной пожилой

женщине с непонятным диагнозом. Она была матерью моего

приятеля-художника. Он иллюстрировал детские книжки: «Гуси

лебеди» и другие сказки. Он казался мне человеком свободным,

раскованным, хотя и довольно богемным. Жена его была тоже

художницей, очень талантливой. И вот они «намылились» за

кордон.

С маленьким сыном. Совсем, с концами. Надоела им советская

власть, да и просто хотелось повидать мир. Уфицци, Лувр,

Прадо — они же художники.

Но вот богема богемой — Фред Астор, чечетка на столе (он

обожал чечетку, в ней был для него особый шик), а мать

оставить не мог. Совесть не позволяла. Молодец! Тем более он

- 10 -

был единственный сын.

 

Она была безропотной простой русской женщиной. Очень

славной.

И вдруг она заболевает. Температура под сорок, бредит, упало

давление. Диагноз непонятен. Грипп? Нет ни кашля, ни

насморка. Инсульт? Ноги-руки шевелятся, глотание нормальное,

речь — тоже, слова в бреду произносит, вспоминает какую-то

речку и лужок.

Сын считал, что это про свою родину, он уже когда-то слышал

этот текст. Жаропонижающие — аспирин, парацетамол — не

помогают нисколько. Я привез Антонину в помощь. Она

покрутила пациентку, повертела, пожала своими плечами:

«Непонятное кино». Велела кислородный баллон прикатить,

чтобы подышать качественным воздухом. Прикатили, подышали.

Никакого результата. Решили подождать до утра. Разъехались.

Сын остался дежурить. А ночью она умерла. Сгорела. Что это

было? «Чего тут непонятного, — резюмировала Антонина, —

освободила она сына, отпустила с Богом. Видно, хорошая была

женщина. Любила его. Не хотела ему кислород перекрывать. Я

уже встречала такие случаи». Тонкое, однако, наблюдение.

Антонина вообще была очень чутким человеком. А почему

была? Она и сейчас есть где-то. Просто я давно ее не встречал.

Наверняка движемся параллельными курсами. Мы же доктора.

Оба.

 

- 11 -

Грустный клоун

 

Так называется картина, нарисованная моей девятилетней

внучкой Машей. В семье — Манечкой. На выставках и в

каталогах — Марией. Она настоящая художница. Может быть,

ген такой, а может, просто Бог поцеловал в макушку, что, в

общем, одно и то же.

Я одного такого клоуна знал, любил и очень жалею, что его уже

не стало. Переместился в другое измерение — время подошло.

Мое тоже подходит, и я тороплюсь зачем-то рассказать о том,

что я видел, чувствовал, знал. Была такая чудная детская

книжка Бориса Житкова «Что я видел?» Там маленький мальчик

захлебывается от разных впечатлений и радостно их описывает.

Очень хорошая книжка. Я часто чувствую себя этим мальчиком.

Только так хорошо, как он (Житков), рассказать не могу. Но

стараюсь.

Звали его Лев, но по контрасту с именем он был совершенно не

царственен и прайд (семья львов) рыканьем не сдерживал. Его

окружение было совершенно необычным — акробаты, дети,

инвалиды. Странный перечень, но что было, то было.

Лев Соломонович был детским врачом-невропатологом.

Хорошим и очень знающим. Читал специальные книжки, статьи в

научных журналах, думал над каждым новым пациентом. Ездил

на бесконечные специализации — то по детскому параличу, то

по водянке мозга. На этом поприще мы и познакомились много

лет назад. Он был совершенно незлобив, врагов не имел, детей

любил, свою жену вообще обожал, фанатично собирал

библиотеку: фантастику, поэзию, научпоп. Читал и запоминал.

Окончил Саратовский мединститут, работал на эпидемиях

трахомы где-то на Урале, а потом переместился в маленькую

абхазскую Гудауту и остался там навсегда врачом детской

больницы для парализованных.

А еще у него была страсть — цирк и акробатика. Казалось, ну

какой из Соломоновича акробат? Прекрасный! Мастер спорта

СССР, чемпион Абхазии. Еще в юности, на песчаных пляжах

Саратова, еврейский мальчишка-сирота (отец погиб на войне)

научился стоять на руках как вкопанный, прыгать заднее,

переднее, боковое (арабское) и еще черт знает какое сальто, не

замечать насмешек, вытирать кровь с разбитых губ, ободранных

- 12 -

коленок и делать цирковой «комплимент» — «Оп-ля-ля» с

наклоном и так изящно шаркнуть ножкой.

У меня сохранилась фотография — Левка прыгает боковое

сальто через райкомовскую «Волгу». «Это первого мая, —

пояснял Лев. — В будние дни я через любые машины прыгаю, но

в праздники — только через партийные. Народу и начальству

нравится. Каждый понимает по-своему. А один раз прыгнул через

автоцистерну с вином. Сухим. Но с подкидного мостика. Так

взлетел, что еле поймали. Вчетвером ловили. Одному палец

вывихнули. Об меня. Вино было «Изабелла». Очень хорошее.

Пили долго».

Он открыл акробатическую школу. Потянулись мальчишки и

девчонки со всего побережья. Приезжали на электричке, на

попутках. Одного пацанчика на ослике привезли. Очень

способный оказался. Колесо делал идеально. Постепенно

появились свои звезды. Был армянский красивый парнишка,

Ашотик, крутил подряд три или четыре сальто и при этом смешно

кривлялся. Глаза черные, с вечной армянской печалью. Но с

лукавыми искрами. У матери еще пятеро мал мала меньше, а

отец сгинул где-то в России. Ни слуху ни духу. Наклепал

шестерых и смылся. Мать была счастлива, что хоть этого

пристроила. Он как собачонка около Льва Соломоновича

крутился. Даже ночевать у него оставался, когда Левина жена

Тамуся на дежурство уходила. Она была акушером-гинекологом

и в маленьком городке пользовалась огромной славой. Вторая

мать всего поселка! Или роды, или аборт — никто мимо не

проскакивал.

Ашотик вырос и превратился в Париса — с тонкой талией,

мускулистыми ногами-руками и со всеми остальными

необходимыми частями, которые у греков прикрывались

виноградным листиком или умышленно изображались

недоразвитыми. Чтоб не отвлекать внимания от общей красоты.

Ашотик не был древним греком и носил красные трусы с

черными лампасами.

Лева повез его в Москву поступать в цирковое училище. Я помог

им устроиться в гостиницу «Алтай» с удобствами на этаже, и они

были довольны. Конкурс был не то триста, не то шестьсот

человек на место. Там уже учились его крестники. Когда

оценивали экстерьер соискателей (половина сразу отсеялась),

- 13 -

обратили внимание на фигуру Ашота. А когда попросили

пройтись в образе и он, нацепив детскую панамку в виде модной

шляпки, изобразил проход Софи Лорен, его сразу перевели в

четвертый финальный тур. В стойке он стоял как свеча, прыгал

рондат-фляк — сальто по десять раз без остановки по кругу

манежа, жонглировал сразу пятью сухумскими мандаринами и в

конце положил перед каждым членом жюри слегка очищенный

плод.

В общем, Левку поздравили, Ашота приняли и дали место в

общаге. Лева его обнял, сказал какое-то слово, поместился в

поезд Москва — Сухуми на боковую полку и отбыл в Гудауту

малой скоростью. Денег было негусто.

Потом он сотворил еще одно благое, необычное дело. В

больнице-санатории лечились юноши, девушки и дети,

перенесшие полиомиелит. Несчастье, которое их настигло,

оставило им сухие параличные ноги. При полном благополучии

всех остальных органов и членов. Включая голову. Умные были

ребята. Лева, начитавшись каких-то переводных английских

авторов, решил из них сделать рукоходов. Так раскачать и

укрепить верхнюю часть туловища и рук, чтобы они смогли как

то возместить, скомпенсировать свою ножную убогость. И ведь

получилось! Ребята фанатично занимались и превратились в

настоящих атлетов. Мощные торсы, мышцы, как канаты, шеи, как

колонны. Если не смотреть на ноги. А что на них смотреть? Ну,

не повезло с ногами.

Один из парней, Нерсик, так накачался, что делал стойки на

одной руке, поднимался на руках по лестнице-стремянке,

спрыгивал с этой стремянки опять же на руки. Цирковой номер!

Настоящий рукоход! Лев и его повез в Москву, да не в училище,

а прямо в цирк. И ведь приняли! И номер поставили. И Нерсик

срывал шквал аплодисментов, забираясь на руках на какую-то

поднебесно-купольную лестницу, и сотворял там всякие чудеса

эквилибра, демонстрировал потрясающей красоты торс, могучие

руки и невозмутимо-равнодушное лицо с могучим же армянским

носом.

Думаете, легко новичку в цирке получить номер? Но тут уж

действовали Левкины связи и знакомства. Дело в том, что по

всем циркам страны тогда гремела группа акробатов

Замоткиных. Он и сейчас жив, скромный и даже застенчивый

- 14 -

Володя Замоткин, и его милая жена и ассистентка Элечка.

Только ходить ему мучительно тяжело — коленки раздолбаны,

как буфера у старого вагона. Болят, скрипят и не держат.

Этот Володя, кстати, тоже саратовский сопляжник Льва,

исполнял единственный в мире номер — сальто-мортале на

ходулях. Акробат становился на двухметровые ходули,

превращаясь в сказочного монстра-кузнечика, и с подкидной

доски крутил сумасшедшее сальто, приземляясь на опилки без

всякой страховки. Простенько так взлетал на высоту

двухэтажного дома, переворачивался там через голову на 360

градусов и грохался с этой высоты на палки — ходули-ноги, чуть

приседая для амортизации. Больно! Но улыбка была абсолютно

радостной, до ушей. Оп-ля-ля. И публика, конечно, не видела

ссадин, синяков, растяжений и опухолей, которые сопровождали

каждого прыгуна на утренних тренировках в пустом цирке.

Иногда со страховочной лонжей, а иногда и без. Невидимые

миру слезы.

Но цирк — как наркотик. Кто вкусил, не может выплюнуть или

завязать совсем. Левку уберегла врачебная стезя — ему

хотелось лечить людей, а не только удивлять и развлекать.

Ведь цирк — это удивление. Надо уметь делать то, что другие не

умеют и никогда не научатся. Завязывать удава вокруг шеи.

Совать голову в пасть бегемоту. Стоять вниз головой на одной

руке, а другой рукой играть серенаду Шуберта на гуслях или,

еще лучше, на двуручной пиле. Надо, чтобы зритель понял — он

этого сделать не сумеет. Это его очень удивит и озадачит

Больше всех Лева уважал клоунов, просто благоговел и

преклонялся. Клоун должен уметь делать все, что другие

артисты делают, но делать это смешно и нелепо. У него

дурацкий костюм. Короткие рукава и штанины, огромные

башмаки и рыжий лохматый парик. Настолько огненно-рыжий,

что клоунов и называли рыжим. Он должен спотыкаться на

ровном месте и падать в какую-то неподходящую среду — лужу,

известку, на бревно.

Сам клоун почти никогда не смеется. Он — не весел. Плакать —

плачет, заливая слезами своего визави в двух метрах от него.

Горюет, страдает, боится, несчастливо влюбляется — и делает

это все таким образом, чтобы над ним смеялись другие.

Труднейшая роль! С нею справлялись только великие. Чарли

- 15 -

Чаплин — великий, например.

Лева и сам был по натуре таким клоуном. Печальным, веселым и

удивительным.

Его авторитет в цирковой среде был огромным. Когда приезжал в

Москву, то звал всех друзей в цирк. Нас пропускали без билетов,

сажали в директорскую ложу и почтительно говорили: «Сам

Мильман приехал». Такая неарийская фамилия никого не

смущала. Человек умел делать дело. В маленьком приморском

городке клепать кадры для Его Величества Цирка. И делать это

абсолютно бескорыстно, из интереса.

Один раз и для него наступил час «икс». Этот час встречается в

жизни у любого человека, иногда раз, иногда два, редко — три.

После чего биография делает резкий поворот, ее рельсы идут в

новом направлении — иногда к счастью, иногда наоборот. В

прославленной акробатической группе заболел центровой. Без

него ансамбль рассыпался. А через две недели надо ехать на

гастроли в Австралию. А оттуда в Сингапур, Гонконг и Малайзию.

Одним словом, на Борнео. Само слово-то какое — Бор-не-о.

Романтика! Левке предложили войти в эту элитную труппу, чуть

потренироваться и вылететь на сказочные гастроли. Каков

соблазн! Вот страдание! С одной стороны — Борнео, Австралия,

аборигены, утконосы, здесь зима, там лето. Лихая и совершенно

новая жизнь, а с другой — семья, обожаемые жена и дети, а еще

и парализованные ребятишки в больнице, которые спят и видят

себя акробатами, силачами, ловкачами! Левка мучился-мучился

и… остался. Если бы поехал, то больше в медицину не вернулся

бы. Он знал, что цирк засасывает, как очаровательная зеленая

травка на коварном болоте. Наступил… и привет. С концами.

Даже булькнуть не успеешь. Друзья-циркачи рассказывали.

Я подозреваю, что и жена Тамуся внесла свою лепту.

Вспоминается чудесный фильм «Тридцать три», когда Травкин

Леонов на «Чайке» перед полетом на Марс едет посоветоваться

с женой. Получает мокрым полотенцем по морде и обреченно

(облегченно) докладывает: «Семья согласна!» Думаю, что здесь

было что-то похожее.

В общем, он остался. Но начал писать стихи. Они у него

получались совершенно цирковыми и очень искренними — с

нелепыми выкрутасами. Левку обвиняли в графоманстве,

отмахивались (я, увы, в том числе), а он писал их и писал.

- 16 -

Ночью. У него была бессонница. Тематика стихов была широкая

и разнообразная — на смерть Листьева и футбол одноногих

инвалидов, события у Белого дома и нежность к жене. Вот

послушайте:

 

«Нет болей в суставах,

Когда снимаешь платье.—

Снимают усталость

Крепкие объятья,

Жена и осьминог…

Какие глупости!! У каждого своя судьба.

Но мне от осьминога еще б

четыре щупальца,

Чтоб всю покрепче обнимать тебя».

 

Немного коряво и нескладно, но чувства, чувства каковы! А еще

в своих стихах он устраивал всякие цирковые штучки: акростих,

монорим, омфоним, слова-перевертыши. От этой словесной

акробатики сама поэзия абсолютно увядала, но он этого не

замечал и радовался вообще всякому словесному

разнообразию.

Еще он любил делать из пластилина различные акробатические

пирамиды. Сначала из проволочек мастерил каркас, а потом

одевал его желтым, синим, красным пластилином. Его

персонажи делали стойки на руках и голове, горизонтальные

висы — «крокодилы», мостики и арабески. Иногда целыми

ночами лепил. Чтоб не страдать от бессонницы. Сейчас в

Гудаутах есть целый музей этих фигурок. Их более ста. Как

музей мадам Тюссо. Он фотографировал эти композиции, а на

обороте писал «стишата» (его выражение):

 

Скепсис свой побереги,

Перо поэта здесь бессильно.

Ну и что, что нет ноги —

Им костыли, как крылья.

 

Хоть это звучит банально, но он действительно приносил

увечным детям радость, крылья, надежду. Это дорогого стоит.

Сам он был сказочно бескорыстен и непрактичен. Целый вечер

- 17 -

трясся на «уазике» по горным дорогам, старика-инсультника

консультировал. «Устал как собака, но хорошо заработал!

Подарили пятьдесят рублей». Увидев на моем лице крайнее

удивление, оправдывался: «Мы же в Абхазии. У нас на эти

деньги можно курицу купить, сулугуни, зелень и еще на

домашнее вино останется. Мы люди не гордые, на целую неделю

еды хватит». Иной уровень жизни.

Они с Тамусей вырастили двоих детей. Сын — инженер, уехал в

Москву. Живет трудной жизнью. Дочь стала врачом

невропатологом. Очень работящая и живучая. В маленьком

городке под Саратовом скооперировалась еще с двумя врачами

и кормят поросенка. Осенью забивают его и имеют на зиму мясо.

На три врачебные семьи. Саратовским депутатам в Думе и

Совете Федерации, включая губернатора, забыл его фамилию,

такое и не снилось. Там миллионы и защита чести и достоинства

от журналюг. А здесь задашь болтушку поросенку между

утренним и вечерним обходом — и порядок. Все сыты. Доктор

еще успевает смотаться в Саратов, на курсы

усовершенствования врачей. На специализацию — эпилепсия.

Или — Альцгеймер. В самый раз. Смеется, когда рассказывает.

Левка часто к ней приезжал. Внучат обучал акробатике.

А потом начались удары судьбы. Жестокие и несправедливые.

Лев был к ним не готов. А кто к ним может быть готов? Я? Вы,

мой читатель? Не знаю, не знаю. Нелепо, трагически погиб

старший внук. Семья у сына распалась. Он записался в

Чернобыль. Ликвидатором. Облучился. Вторая группа

инвалидности. Согнулся, но не сломался.

Левины гены, наверно, помогли. Ремонтирует машины, пестует

огород, доит коз, молоко отдает двум-трем подшефным

ребятишкам. Увечным, бедным, но веселым и обнадеженным. Он

их тоже акробатикой потчует. Как и отец, считает ее

универсальным лекарством.

Однако это «универсальное» лекарство имело и обратную

сторону медали. У Левки начали разрушаться и болеть коленные

суставы. Это участь всех акробатов-прыгунов. Человеческие

коленки рассчитаны на многие тысячи сгибаний-разгибаний,

даже на сотни тысяч. Сколько раз человек встанет-сядет,

сделает шаги вперед, вверх и вниз по лестницам и пригоркам,

прокатится на лыжах и коньках-роликах и тому подобное. Ну,

- 18 -

еще немного попрыгает через лужу или вверх — от избытка

чувств. Но когда он прыгает через райкомовский лимузин или

вертит сальто на ходулях, то, извините, скромный и простой

коленный сустав долго не вытерпит, он хочет смягчить эти

зверские жесткие удары и начинает страдать. Сохнет в нем

смазка, откладываются соли, истончаются хрящи и связки.

Сустав скрипит, болит и распухает. Болит так, как будто в него

насыпали толченое стекло, как будто налили кипятку.

Леве пришлось взять палочку, а потом и два костыля. Чтоб хоть

как-то разгрузить многострадальные коленки. Акробат и клоун —

и вдруг на костылях. Станешь тут печальным.

Я пытался его немного подлечить, придумал специальную

физиотерапию. Она помогла, боли уменьшились, он стал

опираться только на один костыль. И тут же увлекся… футболом

для инвалидов. Для одноногих: «Мяч ведь бьют одной ногой…

Только вместо белых крыльев мы имеем костыли…»

 

Мы движения ускорим,

С Марадоною поспорим,

Мы имеем три опоры,

А у них ведь только две.

 

Он ездил на разные футбольные баталии, кричал до хрипоты,

когда мяч влетал в чьи-то ворота, забитый то ли ногой, то ли

костылем. Привозил и дарил треугольные памятные вымпелы. В

общем, как-то забылся и отвлекся. И тут — на тебе: внезапно

умирает жена. Он в Саратове, она в Гудаутах, жаркий июльский

день. Она оперирует — «кесарит», потом трудные роды, одни,

вторые. Становится нехорошо, давление, капельница, инфаркт.

Все.

«И для меня вдруг ночь настала/ в разгаре солнечного дня…»

Стихотворение так и называется: «Я не могу никак очнуться…».

Ему стало скучно жить. Даже цирк его больше не радовал.

Произошло смещение «удельного веса жизни». То, что казалось

ценным и важным, стало легковесным и незначительным, шутки

и цирковой смех ощущались плоскими и несмешными.

 

Как Дон Кихот, порой мы продолжаем

с жизнью биться,

- 19 -

И ничего я не могу забыть.

Ах, как мне хочется с выводами ошибиться,

Ах, как мне хочется так людям нужным быть.

 

Он был чистый, хороший человек. Грустный клоун.

 

- 20 -

Сгущение крови

 

Леван Александрович был худощавым и подтянутым. Щеточка

седых усов лежала точно посередине верхней губы. Пряжка

брючного ремня точно по центру, ни на миллиметр влево или

вправо. Он и оперировал так же — ровно и аккуратно, избегая

рисковых ситуаций и необдуманных действий. «Эх, была не

была» к нему совершенно не относилось.

Хороший нейрохирург и, несмотря на выраженную осторожность,

— очень удачливый. Все- то у него складывалось как надо. Одно

дело плотно прилегало к другому, без зазоров и перекосов. И

лишнего тоже ничего не делал, а это в хирургии очень важно —

не делать лишнего, непродуманного. А главное —

воздерживаться от тех операций, которых можно избежать. Это

безусловный признак очень хорошего врача-хирурга. Как у

больших писателей — можешь не писать? Ну и не пиши.

Он был учеником знаменитого грузинского «бриллианта» —

Бондо Чиковани, к сожалению, рано умершего от

профессиональной болезни хирургов всего мира — стенокардии

и инфаркта миокарда. Однако все самое лучшее — знания,

взвешенность, высокую технику — Леван успел взять у своего

учителя. Раннюю стенокардию, к счастью, не взял. Приобрел

позже, но об этом дальше. Зато вскоре стал главным

нейрохирургом республики, потеснив без особых усилий очень

серьезных и весомых конкурентов.

Он оперировал не так уж часто — два-три раза в неделю.

Больше не удавалось. Слишком много побочных обязанностей

— комиссии, консилиумы, обучение молодых. Но главное,

бесконечные торжества — веселые и печальные, юбилейные и

похоронные. Что поделаешь? Грузины, как все кавказские

народы, обязаны крестить, хоронить, женить, отмечать памятные

даты всех близких, далеких и даже очень далеких родичей и

друзей, а также родичей друзей и друзей родичей. Это отнимает

массу времени и сил, но избежать этого нельзя. Это обида. Не

принято здесь!

Вот на крестинах внука своего соседа по даче Леван и

почувствовал заметный непорядок в организме, рука неуверенно

держала стаканчик вина, какой-то этот стаканчик был тяжелый и

неуклюжий. «Переутомился, — решил Леван, — надо

- 21 -

отоспаться». Собственно, никакой дачи там еще и не было, так,

развалюха в деревне, досталась жене от тетки. Он собирался ее

перестраивать. В Кахетии любят все переделывать на свой лад.

Но на другой день за рулем своей «Волги» он удивленно

обнаружил, что левая нога плохо выжимает педаль сцепления,

какими-то рывками, толчками. «Странно, — подумал он, —

машина только из ремонта».

Дальше — больше: стал заметно хромать, нога цеплялась за

любую неровность, любой кустик. А из руки стали выпадать

простые предметы — кружка, зубная щетка, да и вакуум-отсос

(это такая трубочка со шлангом) однажды на операции потянуло

куда-то в сторону, хорошо, что ассистент перехватил.

Пришлось дальнейшие операции отменить и выехать для

обследования в Москву. Он категорически не хотел заниматься

диагностикой в родных стенах. Ведь Тбилиси хоть и столица, но

большая деревня. Все друг друга знают и готовы обсуждать

чужие проблемы с утра до вечера, комментируя по-своему

любой шаг и любое слово. Только не это. Такая болтовня не для

него.

Положили в отдельную палату в Институте им. Бурденко —

главном нейрохирургическом центре тогдашнего еще Советского

Союза. Вообще-то одиночных палат там и не было, но

заведующий отделением любезно предложил свой кабинет,

перебравшись в ординаторскую к прочему врачебному народу,

поближе к массам. Кроме того, срабатывало и коллегиальное

чувство, свой брат-хирург пострадал. Да еще в памяти было

ярко отпечатано фантастическое грузинское гостеприимство,

хлеб-соль на свежем воздухе, когда научные семинары и

коллоквиумы служили лишь легким туманным орнаментом в

непреходящей картине застолий на Мтацминде, на фуникулере,

во Мцхетах и еще в десятках живописных и хорошо

приспособленных для этого мест.

Но это все мемории, воспоминания. А действительность была

невеселой. Подозревалась опухоль, причем быстро растущая, в

правой лобно-височной области. Магнитного резонанса в те годы

еще не было, а компьютерный томограф показывал какую-то

странную тень — то ли формирующуюся опухоль, то ли

опухолеподобный инсульт. Такое тоже известно.

Я навещал его, но в суть болезни не вникал — уж очень

- 22 -

авторитетные доктора им занимались. Но потом ко мне пришла

его жена Нана, сначала говорила какие-то общие слова и вдруг

горько заплакала. Мы, когда бывали в Грузии, с женой и дочкой

любовались этой красивой и властной женщиной — и как она

управлялась с детьми, невестками, внуками и руководила

домом, да и Левана держала в обходительной строгости. Она

нас научила сворачивать вокруг пальца в кольцо лук-порей (в

Москве тогда мало известный), окунать в солонку и прикусывать

с мягким лавашом. Вкусно! А тут она, высокая, гордая, с черной

копной волос, в которых уже серебрятся нити, плачет навзрыд,

закрыв лицо ладонями. У меня мороз по коже.

Потом как-то успокоилась и стала рассказывать.

— Ему становится хуже, а ничего кардинального не делается.

Только обследования и обсуждения. На ноге флебит

образовался, капают в вену электролиты и все неудачно — вены

быстро тромбируются. Я ведь тоже врач, хоть и биохимик, и

понимаю, что идет какая-то пробуксовка, а время уходит, и он

слабеет на моих глазах. Что мне делать?

Как ни странно, я кое-что придумал. Отвлекся от авторитета

коллег.

В те годы я только узнал о ДВС — синдроме, когда у человека

изменяется (по разным причинам) текучесть крови по сосудам.

Еще из курса гистологии известно, что внутренняя поверхность

артерий должна быть гладкой, как идеально отполированное

зеркало. Такой гладкой, что, если искусственно отполированную

поверхность посмотреть в микроскоп, она покажется лунным

перекореженным пейзажем по сравнению с идеальной

гладкостью человеческого сосуда. Если бы можно было в них

заглянуть, то предстала бы фантастически гладкая и

завораживающая взгляд трубка, втягивающая вас прямо в себя,

как тоннель. Конечно, некоторая гипербола, но красиво.

Так вот кровь прямо катится, не останавливаясь и ни за что не

цепляясь, по этому тоннелю, который разветвляется на все

более мелкие, но такие же гладкие сосудики вплоть до

крошечных капилляров. Такая механика у здорового человека.

Но вот бывает, что кровь — а это тоже сложная и совершенно

неоднородная река, начинает прилипать по краям этой

полированной трубки, по ее основанию, по стенкам. Это

называется «внутрисосудистое свертывание». Просвет сосуда

- 23 -

сужается, кровь уже не «катится», как ртутный шарик, а с трудом

продирается через дебри свернувшихся собственных телец. Как

жидкое молоко превращается в густую простоквашу, а легкий

морсик становится тягучим киселем. Повторюсь, что эти

сравнения для непосвященных, а на самом деле картина

намного сложнее.

 

В результате кровь не попадает туда, куда надо, а если и

добирается до нужного органа, то совершенно не в том

количестве и качестве, которое необходимо для нормальной

жизни этого самого органа. Кровь туда не «текет» или «текет»

недостаточно. Ну, натурально, этот орган или его участок хиреет,

чахнет и вызывает массу неприятностей у живого (пока еще)

человека.

Вот такую «неприятность» я и заподозрил у моего коллеги.

Однако банальные анализы на свертываемость крови были

вполне благопристойны и у лечащих врачей не вызывали

никакой озабоченности. Меня же смущала клиника: быстрое

тромбирование вен под капельницами, жалобы процедурных

сестер на трудности внутривенных инъекций (я дважды

присутствовал при этих неудачных манипуляциях), наконец,

тромбофлебит (воспаление) на одной ноге. Нога распухла и

была постоянно закутана плотной повязкой, от которой исходил

могучий запах мази Вишневского — дегтя и рыбьего жира в

чудном сочетании. Эта мазь, кстати, спасла жизнь тысячам

раненых, это отдельная поэма, но ее бронебойный аромат не

забывается никогда. Как сыр у Джерома — в сорок лошадиных

сил.

Но это так, по ходу дела.

Подобную ситуацию со свертыванием крови я встречал в своей

практике не раз и не два, а все сто двадцать два. Даже, увы, у

собственного отца. Много лет назад. Банальные анализы как

будто нормальные, а «счастья нет».

И всегда в этих случаях меня выручала одна лаборатория,

находящаяся в недрах Института акушерства и гинекологии на

самой окраине нашей гигантской Москвы. Добираться туда было

сущей пыткой, на машине через «пробки» вообще невозможно, а

на метро и автобусе — достижимо, но с помятыми боками и

оторванными пуговицами. Кстати, название у лаборатории

- 24 -

благозвучное — гемостазиологии, или коагулографии. Коротко и

ясно.

Создатель этой лаборатории (о нем отдельный разговор) завел

непреложное правило: заполнять все клеточки-показатели,

которые существуют в стандартном бланке свертываемости. Не

отдельные выборочные и даже не большинство, а все без

исключения. Просто? Просто-то просто, да не хочется. Лень и

халтура преследуют человека на всем его трудовом пути.

Бороться трудно. Бывают, конечно, исключения. Вот порядок в

этой лаборатории и был таким приятным исключением. В

результате подробного заполнения рисовалась довольно полная

картина свертывающей системы крови, а выводы были почти

всегда безошибочны. Если даже не было четких указаний, то

отмечалась хотя бы тенденция, а это тоже пища для

размышлений и действий.

Да, кстати, о создателе и вдохновителе этой не по-русски

педантичной лаборатории. Поучительная история. Много лет

назад, лет за десять, а то и пятнадцать до этого, в Москву

приехал юноша поступать в Первый медицинский. Поступил. Его

отец был тоже врачом, популярным и преуспевающим в

масштабе маленького приморского городка на юге Грузии. Он

был не только авторитетным и удачливым акушером

гинекологом, что почетно в любой местности, но и весьма умным

и проницательным человеком, что встречается гораздо реже

также в любой местности.

Навестив сына в Москве после первой же сессии и увидев все

соблазны, которые как-то плотно окружают красивого и мягкого

грузинского юношу, и с трудом, как он шутил, сам избежав этих

соблазнов, он принял совершенно кардинальное решение.

Поднатужившись морально и, главное, материально, он нашел

нужных людей в министерстве (коррупция тогда только

зачиналась и была доступна для относительно простых людей) и

добился, чтобы сына Гурама отправили учиться в Париж, в

Сорбонну, по обмену. Была такая форма. Гурама туда, а Пьера

(условно) — нефтянника — сюда. Абсолютная идиллия. Тем

более что грузин учился во французской школе и преуспевал в

языке, а Пьер ходил зачем-то на курсы славистики. Сначала в

качестве чудачества, а потом пригодилось. Все и устроилось.

Прошло пять или шесть лет, а может, и все восемь. Что стало с

- 25 -

Пьером, мне неведомо, а вот Гурам появился в Москве

совершенно в умопомрачительном виде: синий блейзер,

блестящие пуговицы, кремовые брюки в стрелочку, начищенные

ботинки и свободный французский с парижским прононсом.

Каково? А еще, кроме того, за спиной аспирантура и прекрасная

диссертация по свертывающим системам крови. Глубокие знания

и желание заниматься наукой.

Заодно прихвачена лаборатория и методика работы в этом

направлении. Точная и педантичная.

Шутки шутками, а результаты, которые выдавал Гурам, а потом и

обученные им милые женщины-гематологи, позволяли серьезно

корректировать лечение многих больных. Полезное дело.

Офранцуженный Гурам спас чисто кахетинского Левана. У него в

крови оказался тот самый «синдром внутрисосудистого

свертывания», что привело к нарастающему ишемическому

инсульту. В мозгу образовалась зона, куда из-за тромбоза кровь

почти не попадала. И функция мозговых клеток в этой области

неуклонно гасла. Отсюда и парализация руки и ноги, головные

боли, снижение памяти, медленное угасание мышления,

концентрации внимания и прочих важнейших функций, которые и

определяют суть человека. Медленный, но неуклонный конец. Б

р-р-р!

 

Но здесь все оказалось оптимистичней. Получив такой важный

ориентир, доктора (по совету тех же моих знакомых гематологов)

назначили нашему пациенту больше дозы гепарина. Два раза в

день уколы подкожно прямо в живот. Как колют инсулин. Гепарин

— пиявочный продукт. Этот малоприятный на вид червячок —

великий целитель. Известен еще с времен Древней Греции.

Греки любили оттягивать лишнюю кровь. Когда долго не было

войны. Потом этим полезным делом занимался известный

Дуримар.

Давно известно, что пиявка присасывается к теплому телу

(холодное ее не волнует), анестезирует место укуса и сразу

вводит в ранку противосвертывающее вещество — гирудин. Для

комфортного поглощения слишком густой крови, как мы

разводим молоком кашу или поглощаем коктейль через трубочку.

На этом принципе и основано лечебное действие гепарина —

производное гирудина. Кровь умеренно разжижается, и

- 26 -

кровообращение в пострадавшем органе налаживается. Это,

конечно, примитивная схема, все гораздо сложней, но для

понимания ситуации вполне достаточно.

Вскоре я торжествовал. Моя идея материализовалась. Леван

начал выздоравливать — прояснился вздор, ушло общее

«обалдение» и онемение, задвигалась вначале нога, а потом и

рука. Вокруг народ удивленно пожимал плечами и благосклонно

радовался — никто не ожидал такого исхода. Про Нану и

говорить нечего, она вся светилась.

Вот почти и вся история. Леван Александрович вернулся не

только в Тбилиси, но и к операционному столу и помог

выскочить, «выкрутиться» из смертельного тупика не одному

десятку пациентов. Еще пять или шесть лет он активно работал,

растил внуков и, к сожалению, перестраивал дачу.

Она же его в конце концов и погубила. Лихо оседлав конек

крыши и что-то там прилаживая, он не обеспечил себя хорошими

лесами. Понадеявшись на хилые ступеньки самодельной

лестницы, свалился с самой верхотуры и ударился грудью.

Охая и стеная, поднялся и принялся за верстаком выправлять

согнутые гвозди. Труженик! Вечером поднялась температура,

одышка, его с трудом довезли до клиники и через несколько

дней он умер от гнойного перикардита — воспаления

околосердечной сумки. Остановить это злостное воспаление не

удалось никакими антибиотиками. Вот так судьба и «косая» за

ним следили, и на этот раз шанса на спасение не оставили. А

человек был замечательный.

 

Письмо из Грузии

 

Уважаемый Владимир Львович, ко мне в руки попала Ваша книга

«Один день и вся жизнь», где Вы выражаете симпатию к

грузинскому (мингрельскому) народу, описываете наш обряд

гостеприимства.

Наша деревня Анаклия Зугдидского района расположена там,

где река Ингури впадает в море, где Вы когда-то один день

находились в гостях и выходили на катере. Среди

сопровождающих Вас находился человек, который рассказывал,

как в начале войны его захватила немецкая подлодка. Этот

человек был наш односельчанин Варлам Кикинадзе, он умер

- 27 -

несколько лет назад.

После прогулки по морю Вас пригласили на обед в дом, где жили

специалисты Анаклийского Животноводческого совхоза, муж и

жена: он — ветврач, она — зоотехник. Эти добрые люди уже

здесь не живут. Что касается остальных, кто Вас сердечно

принимал: Тотоша, Дато, Котэ, — царствие им небесное!

Ваша книга «Один день и вся жизнь» — большая награда для

нашего народа, я сравниваю ее с орденом чести, которым Вы

наградили грузин.

Эта книга явилась маленькой частицей истории нашего народа,

и скажу больше — Ваша книга есть учение Христа,

призывающего любить и уважать друг друга!

Хотелось бы, чтоб «Один день и вся жизнь» стала настольной

книгой в каждой грузинской семье, чтобы люди знали, что есть в

мире здравомыслящие творцы, умеющие ценить совесть, честь

и моральный уровень грузинского народа. Я не собираюсь Вам

льстить, нет… я высказал свои мысли, возникшие после чтения

книги.

Дорогой Владимир Львович! После Вашего приезда у нас кое-что

изменилось, но верьте, грузинское гостеприимство осталось

прежним.

Приезжайте в гости и убедитесь в этом. Крепко жму Вашу руку и

молю Бога о Вашем здоровье.

Суважением, Ваш почитатель, Важа Александрович Салия.

5.05.2007 г.

 

- 28 -

Свой крест

 

Меня всегда привлекала Грузия и сами грузины. Вот передо

мной цитата из книги малоизвестного немецкого искусствоведа

Винкельмана (XVIII век — 250 лет назад): «…Существуют целые

народы, у которых красота вовсе не считается преимуществом,

так как все красивы. Путешественники единодушно говорят это о

грузинах».

А откуда на моих полках этот Винкельман? Иоганн, Иоахим.

Издательство «Академия», 1935 год. Почти год моего рождения.

Чуть позже. Давно. Откуда? Читаю надпись: «С глубоким

уважением Владимиру Львовичу от Темура. 8.IX, пятница — 1972

г.», и сбоку нарисован маленький крестик. Над этой надписью

наискосок — другая, поблекшая: «Дорогой Ламаре от Нины». Без

числа. Друг другу передаривали. По пятницам. Мне тоже

подарили. В пятницу.

Но грузины действительно красивы. И очень мне нравятся.

Хочется о них писать.

Темур, надо произносить «Тэмур», — очень импозантный юноша.

Прекрасный. Но больной! Психически. У него есть список — кого

надо убить в первую очередь, а кого во вторую. Первым стоит

отец. Но в скобках приписка: «Не убивать, пока дает деньги».

Очень толковое добавление.

Его отец — Дато — маленького росточка. Сильно хромой. Ходит

быстро, валится на одну сторону. Неудачно сросшийся перелом

шейки бедра: было приключение. Ехал в поезде Тбилиси —

Кутаиси. Медленный поезд. Идет двенадцать часов всего триста

километров. Скорость — четыре километра в час.

Останавливается не просто у каждого полустанка, но и у любой

лежащей на путях коровы. Те же любят полежать на

остывающих рельсах, послушать их гудение, при случае

почесаться о светофор. Хорошо проводят время. Я сам бы так

хотел. Дато был слегка выпивши и гнался вдоль всех вагонов за

хорошенькой девушкой. Она смеялась и не давалась.

Спряталась за тамбурной дверью. Дато так стремительно ее

догонял, что не заметил открытую дверь из этого вагона. Шагнул

туда, прямо в кусты. Под треск ночных цикад и потрясающие

ароматы грузинского лета. Пролежал до утра. Даже вздремнул.

До следующего поезда. Никто его не искал. Оперировать

- 29 -

перелом не решился, срослось криво. Однако это его мало

беспокоило.

Преподавал биологию в педагогическом вузе. Он любил

биологию и женщин. На первых же занятиях по биологии он

взвешивал девушек. «Надо знать собственный вес, — убеждал

он удивленных девиц, — вес влияет на все ваши биологические

характеристики: темперамент, ум, эмоции, цвет волос, качество

кожи. Что может быть лучше гладкой полной блондинки? Только

очень полная гладкая брюнетка. Ха-ха-ха. Сейчас я помогу вам

встать на весы, вы многое поймете и лучше узнаете себя». Это

была ключевая фраза — «помогу встать на весы». Он

поддерживал их под локоток, касался талии. Ниже не касался,

только оглядывал с удовольствием. Очень он любил этот отряд

млекопитающих. Конкретное — Из чего происходит

млекопитание — его тоже интересовало:

— Форма груди и ее консистенция (он выражался научно) тоже

влияют на общий вес. И наоборот.

— То есть как — наоборот? — спрашивали некоторые наивные

взвешиваемые.

— Вот будете ходить на мои лекции, узнаете много интересного.

Я и мужчинам (мальчикам) расскажу весьма полезные сведения.

По биологии, разумеется.

Студенты улыбались, но на лекции ходили охотно. Он там,

правда, больше сбивался на физиологическую разницу полов,

размножение, оплодотворение и прочие увлекательные

биологические штучки. Но это и давало ему заполненную

аудиторию. Начальство хвалило и ставило в пример другим

кафедралам. Те возмущенно передергивали плечами и

саркастически улыбались.

Зачеты и экзамены он принимал тоже с определенным уклоном.

В одной из групп студенты пошли даже на смелый эксперимент.

Прислали ему в качестве коллективного сдающего одну

студентку. Очень аппетитную: гладкую, полную и весьма

опытную, без ненужных комплексов. Как он там в кабинете ее

экзаменовал — осталось неизвестным, но через полчаса

студентка высунула в дверь белую руку с ярко-красным

маникюром и часть растрепанной головы и хрипло сказала:

«Давайте зачетки! Все!» Группа ликовала. Девица потом сияла

как именинница.

- 30 -

В деканате насторожились и вызвали к ректору для объяснения.

Но как раз в это время он выпал из поезда и сломал ногу. Пока

лечился, дело заглохло. Лихой был мужик.

Очень опекал свою семью. Жена у него была тоже

профессорша. Патологоанатом. Специфическая профессия. На

большого любителя. Кончилось тем, что ее хватил инсульт. В

старину говорили — «кондрашка хватил». Странно было бы,

если бы не хватил: сын — шизофреник, муж — женолюб, и

вокруг — одни покойники. Вскрытые и не очень. Очумеешь тут!

Я приехал ее консультировать. Лежала тихая, как мышка. Рука и

нога не двигались. Но речь сохранилась. Сказала еле слышно

«спасибо» и отвернулась к окну. Дато ковылял возбужденно.

Потирал руки. «Надо ей помочь, она справится, она молодец»,

— говорил он, утешая сам себя. Она, не поворачивая головы,

сжав здоровую руку в кулак, погрозила ему, а потом построила

выразительный кукиш. «Вот, видите, — смеялся Дато, — все

понимает и верно оценивает. У нее вообще ум аналитический.

Как у меня», — сказал он серьезно и обидчиво поджал губы. Как

будто я собирался с ним спорить.

Я сделал назначения, выпил чаю, который подала «племянница

из Зугдиди». В таких культурных семьях домработницу

обязательно обозначают как родственницу. Молодая девушка с

тревожным взглядом и перекрученным на боку передником. Ей

было явно не по себе. Вскоре стала понятна причина.

В комнату быстро вошел, почти вбежал юноша. Это и был

«Тэмури». Белая рубашка, бархатная черная жилетка (какой-то

народный промысел — орнамент цветочками по краям). Русая

эспаньолка, мягкие спадающие волосы, пробор не сбоку, а по

центру головы. Пристальный, чересчур пристальный взгляд.

Эффектный молодой человек. Мельком взглянул на меня и сразу

бросился к книжному шкафу, нашел Винкельмана, надписал и

подал мне, настойчиво глядя в глаза: «Вы добрый человек, и

такая книга вам пригодится».

«Спасибо, спасибо», — забормотал я, стараясь не встречаться с

ним глазами. Он крепко пожал мне руку, а потом приложил ее к

своей груди, явно подражая какому-то фильму. Потом ласково и

широко улыбнулся. Как осветился. Эти метаморфозы очень

пугали. Сердце у него колотилось. «Тахикардия, — сказал Темур,

прочитав что-то интуитивно в моем взгляде. — Я все их

- 31 -

дурацкие термины выучил, а как лечить, они не знают». И кивнул

в сторону родителей.

— Тэмурик, пойди в свою комнату, доктор будет осматривать

маму, — сказал отец.

— Не пудри, батоно, мне мозги. Он ее уже осмотрел, иначе не

стал бы пить чай. Я его уважаю, поэтому и дарю такую важную

книгу. Ладно, если вы настаиваете, я уйду, но буду поблизости.

— Он поклонился в пояс, так, что его мягкие длинные волосы

закрыли лицо, потом резко выпрямился, и волосы взметнулись

густой волной. Очень картинно. На это и был расчет. Когда Темур

вышел, повисло смущенное молчание.

— Так, так, так, — забарабанил пальцами Дато, — он долго

лежал в больнице, стал спокойнее. Они не хотели его

выписывать. Пусть, говорили, полежит, подлечится. Да и

опасность обострения велика. Я настоял на выписке, забрал

домой. Я сам обязан за него отвечать. Это мой крест, и я должен

его нести.

Я спросил:

— Разве это не опасно? Все-таки перечень врагов существует,

вы сами мне сказали о нем. Какой-то принцип составления

подобного списка существует в его мозгу?

— Да нет, обычный бред. Соседи, родственники, случайные

прохожие. Даже артисты и политики, которых он видел по

телевизору. Лечащий врач-психиатр (очень, кстати, милая

женщина) сказала, что у таких больных зачастую имеется список

как любимых, так и ненавидимых ими людей. Персонажи

перекочевывают из одного списка в другой. Его врач сама

присутствует там — то в левом, то в правом столбце. Темур

делит страницу пополам вертикальной чертой. Слева — кого

убить, справа — наградить. Там чуть не по десять человек с

каждой стороны. Видно, вы сразу попали в правую сторону, вот

он книгу и подарил.

Он как-то быстро на меня глянул, и мы наверняка подумали о

том, как я перемещаюсь из правой стороны в левую и что из

этого может получиться. В общем, я засобирался уходить, но

чтоб сохранить лицо, не спеша повторил назначения несчастной

матери, жене очень непростого человека, профессорше,

инсультнице и так далее. Она лежала с безучастным видом, как

будто нас не слушала.

- 32 -

Я еще раз приходил. Она стала чуть получше. Начала сидеть в

глубоком кресле. Рассматривала гравюры в большой книге:

Леонардо да Винчи, Дюрер. Анатомические рисунки. Она же

сама анатом. Патологический. Наклоняла голову, и густые мягкие

волосы спадали на лицо. Красиво. Сын, оказывается, был на нее

похож.

Дато сказал, что у Темура весеннее обострение и его приходится

запирать в комнате. «Веселое кино!»

Но «веселье» переросло в драму. Я об этом узнал уже в Москве,

через месяц или два после возвращения из Тбилиси.

Весеннее обострение у Темура не только не уменьшилось к лету,

но и приобрело уже совершенно агрессивный характер. Он

вернулся к «окончательному» принятию решения и стал целыми

днями изучать свой список плохих и хороших людей. Плохие

явно преобладали. Он горестно качал головой и цокал языком.

Что-то бормотал себе под нос. Совсем слетел с катушек.

Отец с беспокойством следил за его нарастающим

возбуждением. И когда он поздним вечером стал надевать

длинный плащ, застегиваясь на все пуговицы, и

прихорашиваться, а потом встал перед зеркалом, чтобы

проверить, насколько у него решительный вид (он так и сказал),

Дато совсем испугался. И даже пытался его остановить.

Но у шизарей в момент обострения развивается исключительная

сила. Одной рукой он легко смел с дороги отца, небрежно

отодвинул ногой племянницу и, выскочив на улицу, зашагал куда

то решительной походкой. Отец бросился в комнату Темура,

чтобы по черному списку определить — куда и, главное, к кому

отправился больной сын. Список лежал на столе аккуратно

придавленный по краям разными тяжелыми предметами:

плоскогубцами, неизвестным минералом (сын когда-то в давние

счастливые времена учился на геологическом факультете

политеха), даже маленькой гантелей. Аккуратно, ровно, как по

линеечке, была подчеркнута фамилия постоянного лечащего

врача — Георгадзе Софико. Один из лучших психиатров Грузии,

внимательный, добросердечный человек, очаровательная

женщина.

Дато похолодел, лысина покрылась испариной. Дрожащей рукой,

пальцы так тряслись, что он с трудом набрал номер (это было

давно, телефоны были со скрипящим диском). Несчастный отец

- 33 -

дозвонился до психиатра. Время было позднее и, к счастью,

вернее, к несчастью, она была дома.

Еле ворочая пересохшим от волнения языком, Дато прохрипел в

трубку: «Калбатоно, Софико! Беда! Тэмури очень возбужден и,

как мне кажется, пошел к вам выяснять отношения. Я очень

волнуюсь, как бы беды не было. Он последнее время не хотел

принимать никаких таблеток».

«Почему вы мне раньше не сообщили о его состоянии? Надо

было его отправить в стационар. Ну да ладно. Если он

действительно придет ко мне, я сумею ребенка успокоить. Мы

столько лет знакомы, он хороший мальчик. Я вам, батоно,

перезвоню, не волнуйтесь», — вот что сказала напоследок эта

милая женщина, профессиональный психиатр.

Но она не перезвонила. Переоценила свои силы. «Хороший

мальчик» позвонил в дверь, и, когда она смело ее распахнула,

успев только ласково сказать: «Это ты, Тэмурик?»,

зажмурившись, ударил кухонным ножом в грудь. Прямо в сердце.

Она умерла мгновенно. Темур жутко закричал, прибежали

родичи. Дальше — тишина. Его отправили в психушку. Навсегда.

Больше он оттуда не вышел.

Как потом складывалась жизнь его родителей, я почти не знаю.

Краем уха слышал, что мать поднялась, стала ходить, даже себя

обслуживала. Но всегда молчала, хотя у нее не было афазии.

Один лишь раз сказала: «Не о чем больше говорить». Ее можно

понять. Дато долго болел, но потом вернулся на кафедру.

Сникший, увядший. Девушек взвешивал рефлекторно,

исключительно по привычке. Дорого ему стоила роковая ошибка

— «нести свой крест». Слишком пышно было обозначено. А вот

теперь он действительно нес свой крест. До конца жизни. Такой

вот жизнелюб.

А грузинская жизнь продолжалась. Менялись президенты и

министры, лозунги и глобальные цели, «отпадали» целые

области и соседские народы. Но грузины оставались красивыми,

добрыми и очень деликатными. «Нация воинов и поэтов» — так

сказал «белый лис» Э. Шеварднадзе. Тоже хороший гусь. Как и

все политики. Но мое отношение к грузинам не меняется. И это

хорошо.

 

- 34 -

Цена шаблона

 

Она работала в нейрохирургии и была хорошим

нейроофтальмологом. По глазному дну определяла состояние

сосудов всего мозга, оценивала внутричерепное давление,

выясняла степень сдавления зрительных нервов. Крепкая

профессионалка.

Была работящей, добродушной и смешливой. В коллективе ее

любили и подсмеивались над мелко закрученным

перманентиком и яркими нелепыми шляпами. В свободное

время она их примеривала — красные и желтые, но больше

всего любила зеленые, цвета молодой травы. Она от них не

могла оторвать глаз.

Защитила диссертацию. Родила сына — без мужа. Мальчишка

получился очень красивый, с романтичными глазами, густой

шевелюрой и ярким румянцем. Чересчур ярким. Выпадал из

образа, но ничего. Все гадали, кто отец, а она загадочно

улыбалась, сохраняла инкогнито и совершенно не переживала

из-за этого.

Ездила на конференции и семинары общества офтальмологов.

Пошла на курсы иридодиагностики — когда по радужке глаза

определяют все болезни и даже характер человека. Очень была

увлечена этой наукой. С сыном сидела мама —

самоотверженная, преданная и с такими же букельками

перманентиком. Но без шляпы. В платочке.

Так мирно и жили втроем. Растили парня, снимали дачу,

принимали гостей с тортиком, раскладывали пасьянс. Она

совмещала работу с консультациями в хозрасчетной

поликлинике, больные ее любили за конкретность и

сопереживание. Зарабатывала вполне прилично. Покупала

парню костюмчики, велосипед, потом компьютер и турпоездки.

Была хорошим товарищем. Один раз мне тоже очень помогла.

Младший сын, катаясь на санках, упал, перевернулся и серьезно

повредил глаз. Она по первому же моему звонку вызвала такси и

примчалась, несмотря на воскресный вечер. Обезболила,

наложила повязку, успокоила, как могла. На другой день

устроила нас в Глазной институт к известному детскому

офтальмологу. Последствия, увы, остались, но она была на

высоте. Мы с женой всегда это помнили и были благодарны.

- 35 -

Такое не забывается.

Вышла на пенсию. Помимо платной поликлиники,

подрабатывала и дома. Купила специальную щелевую лампу

(где-то уже списанную), повесила таблицу зоркости, принесла

грузики для измерения глазного давления (при глаукоме).

Бывшие коллеги охотно присылали ей больных, да и пациенты

передавали о ней хорошую молву. Смотрела медленно,

внимательно, все объясняла и всегда обнадеживала. Писала

подробные заключения. Очень толковые.

Шло время, она продолжала работать. Сын вырос и стал

врачом. В страховой компании. Мама состарилась и умерла. Это

было для нее большим ударом, но она не поддавалась. Правда,

ее стали мучить периодические головные боли. Она считала, что

от переутомления. Но, несмотря на это, пошла и закончила

курсы иглотерапевтов. Увлекалась вначале, но потом вернулась

к привычным ей осмотрам.

Однако со временем ее заключения стали слишком

стандартными и одинаковыми, даже для разных больных:

ангиопатия сетчатки (расширение сосудов глазного дна), шейный

остеохондроз — отложение солей в шейных позвонках,

воспаление тройничного нерва. Последние она определяла так:

нажимала большим пальцем в ямочку над бровью и, увидев

болезненную гримасу, радостно говорила: «Ага! Вот он где

попался!» Гримасничали или вскрикивали все — она давила

очень больно. Так всегда и появлялось заключение: неврит

первой ветви тройничного нерва.

Я часто присылал ей больных, но постепенно эти штампы стали

мне надоедать. Я стал реже направлять сложных больных. Она

огорчалась и обещала исправиться.

Но вот как-то позвонил ее сын и сказал, что у матери подозрение

на инсульт, удалось поместить в Кремлевскую больницу. Он

устроил ее туда по страховке, но все равно сверху взяли

приличные деньги. Пришлось даже продать компьютер.

Но ей не лучше, а хуже — онемела правая рука и ослабла

правая же нога, появились затруднения в речи, с трудом

добирается до туалета. И с каждым днем становится хуже. Что

делать?

Я пошел к начальству, немного похлопотал, и ее перевели к нам,

в сосудистое отделение, в хорошую двухместную палату. Вид у

- 36 -

нее был ужасный — глаза выпучены, волосы, как пакля,

свалялись, углы рта запеклись.

«Во-ло-дичка, — хрипло шептала она, — я тебя сразу узнала. Я

совсем пло-ха. Такой у меня ползучий инсульт».

Старший невропатолог отделения Николай Иванович, человек

крепко за семьдесят, уставший от медицины и безразлично

ласковый ко всем пациентам, посмотрел на нее, постучал

молоточком по сухожилиям, невнятно пробормотал что-то

успокоительное и, прочитав заключение Кремлевки, назначил

очередные сосудистые и обменные лекарства.

«Мозг надо освежить, — сказал он мне, поглядывая с интересом

на закипавший чайник на отдельном аккуратном столике, — но

сосуды надо поддержать».

Назначил ультразвуковое исследование сосудов мозга. Оно

показало, что есть затруднение кровотока в левой теменной

доле.

«Ползучий инсульт, я такой описывал еще сорок лет назад, —

сказал Николай Иванович, — со знаменитым профессором

Коноваловым». Действительно был такой авторитетный

невролог. Мы все у него учились. Но это было очень давно.

Больше Николай Иванович нашей пациенткой не занимался,

только заглядывал мельком на утренних обходах, одобрительно

поднимал брови и махал ей рукой. «Лечение получает

адекватное», — докладывал он начальству.

Молодой ординатор, который вел больную, бредил только

нейрохирургией, мечтал об оперативной деятельности —

виртуозной и нескончаемой. Отвлекаться на больную, которую

не надо оперировать, ему совершенно не хотелось, и он, уже

уходя домой, переодевшись из романтичного хирургического

зеленого костюма в свой «штатский» пиджак, даже не

присаживаясь к столу, писал знаменитое: «Status idem», по

латыни, то есть — все по-прежнему. Но это была халтура и

безобразие с его стороны. Потому что она на глазах ухудшалась,

уже не присаживалась в постели и, показывая здоровой рукой на

голову, жалобно бормотала: «Бо-бо». Очевидно, голова сильно

болела, она плакала, два раза была рвота. Это отметили в

своем журнале дежурные сестры, но не этот поганец, который

упорно и легкомысленно писал St. id.

Я не был у нее целую неделю, хворал. А когда пришел — не

- 37 -

узнал: глаза мутные, нос заострился, щека «парусит» при

выдохе (кстати, типично для инсульта). На меня поглядела и

скрестила на левой руке указательный и средний палец. Сын

Алешка печально пояснил: «Это она могилу показывает, она мне

раньше это поясняла». Он сидел на низенькой скамеечке около

изголовья, и она запускала свои пальцы в шевелюру сына,

медленно перебирая его густые каштановые волосы. Очень его

любила.

В ординаторской все были заняты важными делами —

обсуждали прошедшую сложную операцию, покупку

Абрамовичем футбольной команды «Челси», общее потепление

климата. Николай Иванович в своем кабинете по-прежнему пил

чай с маленькими сушками, обгрызая их своими еще крепкими

зубами. «Пока еще все свои», — гордо показывал на свой рот и

смеялся. До нее никому не было дела. Все понятно — инсульт.

— Надо ее выписать, чего ее мучить? — сказал Николай

Иванович.

— Дома она сразу помрет! — ответил я.

— Она и здесь скоро… того, — заключил Николай Иванович

деликатно и поглядел через дырочку сушки на меня. Как в

монокль.

— Подожди ее хоронить. А что показала компьютерная

томография? Там отек? Почему болит голова?

— Болит потому, что оболочки напряжены, плохое

кровоснабжение. А томографию мы не делали. Незачем, и так

все ясно, да у нашего отделения и лимит на бесплатные

исследования в этом месяце закончился.

— Но это же наша сотрудница, нехорошо как-то.

— А ты пойди, голубь, сам и договорись с рентгенологами, авось

повезет.

Он уже начал сердиться, даже хрумкать сушками стал

раздраженно. А я пошел и договорился. Они даже не очень

сопротивлялись, только требовали визу заведующего.

Профессор, мой давний приятель, человек хозяйственный и

справедливый, задумчиво выслушал мои аргументы и спросил,

подвергаясь совсем другим сомнениям: «Как ты думаешь, вон та

дубовая старая балка поместится на моем багажнике?». Он

тогда фанатично строил дачу и грузил на машину все, что

бесхозно валялось во дворе. «Запросто», — ответил я искренне,

- 38 -

и он тут же подписал заявку.

Прошло почти два дня. По коридору шел молодой, очень

красивый рентгенолог и держал за уголок еще мокрый снимок.

Он шел мне навстречу и весело ухмылялся: «А вы оказались

правы, что на компьютер послали, — глядите, какая

«туморяга» (опухоль на сленге) нарисовалась». Я посмотрел и

ахнул. Вся левая теменная доля была придавлена плотной

опухолью. «Старая менингеома, доброкачественная, лет

пятнадцать росла и процветала, — веселился рентгенолог

Виталий, — там, в отделении, все забегали, засуетились —

такую «бандуру» проворонили. Николай Иванович чуть сушкой

не поперхнулся».

Я пошел в отделение. Никто там не забегал, так, немного

сконфузились, и то старые опытные врачи. Заведующий

отделением помотал головой, как конь, фыркнул и сказал, что на

такую опухоль лезть опасно, очень сильное смещение

(дислокация), последствия удаления непредсказуемы. Он не

берется при всем своем опыте. Надо обращаться к директору.

Я и обратился. Мы многие годы вместе работали, еще с юных

лет. Он долго рассматривал томограмму, кряхтел, цокал языком

и потом сказал своим глухим голосом: «Я так устал оперировать

своих однокашников, каждый месяц попадается кто-то. (Она

тоже сорок лет назад училась с ним в одной группе и даже была

старостой — аккуратно отмечала, кто ходит на лекции, а кто

сачкует.) «Ладно, передай, пожалуйста, чтоб ее готовили на

следующей неделе, я потом скажу точный день».

Стали ее готовить — уменьшать отек мозга гормонами, капать в

вену электролиты, и тому подобные дела. Она очень удивилась

предстоящей операции: «Зачем?» Я как мог объяснил. А она

выговорить слово «менингеома» не могла, слишком сложно.

Хотя в своей трудовой жизни касалась многократно этой

проблемы, клиника менингеомы ей была хорошо известна. Вот

так эта самая доброкачественная опухоль «добивала» ее.

Однако в мозгу еще оставались какие-то социальные вопросы:

она потерла большим пальцем по указательному — «деньги,

мани». «Какие же деньги? Ты ведь будешь оперироваться в

своем институте, здесь проработала всю жизнь. И оперировать

будет директор — ни о каких деньгах и речи быть не может,

успокойся». Она закрыла глаза, полежала, потом всхлипнула.

- 39 -

Крупные слезы скатились вбок, к ушам, и там застряли. Я их

утер салфеткой и пошел к себе.

Директор оперировал блестяще — быстро, аккуратно,

изобретательно обходя крупные сосуды, прижигая лишь мелкие,

не травмируя никаких важных тканей. Одно слово, виртуоз. Ни

возраст пациентки, ни тем более возраст опухоли его не смутили

нисколько. Он с ними разобрался лихо и уверенно. Мастер! Во

время такой операции получаешь эстетическое наслаждение.

Помогал ему тоже профессор, заведующий отделением, тот,

который мотал головой, старый товарищ, он предугадывал

каждое его движение. Молодец. А того юнца, который только

бредил операциями, а сам писал: «Статус идем», не взяли.

Директор просмотрел историю болезни, наткнулся на его

«вдумчивые» записи, шмыгнул носом, пожал плечами и ничего

не сказал.

Все стало ясно, и молодца отослали в «почтенный публикум»,

наблюдать и учиться. Я тоже там занимал наблюдательный пост

и волновался: как она потом будет приходить в себя,

«оклемываться»?

После удаления опухоли осталась настоящая яма, величиной с

«трехрублевый мандарин», как в давние годы находчиво описал

доктор объем операции. Такой фольклор.

Она на удивление быстро вышла из послеоперационного

периода и через три дня сидела в постели, левой рукой

размазывая по тарелке кашу (а что с такой кашей еще делать?),

а правой, раньше парализованной, достаточно крепко держала

сушку, отгрызая от нее мелкие кусочки.

«Чтоб не подавиться», — серьезно сообщала она еще хриплым

после интубации голосом. Сушку, конечно, принес Николай

Иванович. Угостил, в качестве компенсации.

Потом началась обычная реабилитация — гимнастика, массаж,

занятия с логопедом. Это уже моя епархия. Восстанавливать ее

было сплошным удовольствием — функции быстро

возвращались, она пребывала в отличном настроении, шутила,

беспокоилась, что много ест и станет слишком толстой. «Полные

офтальмологи нынче в цене», — шутил я нелепо. Но эти вполне

глупые слова ее несказанно веселили. Наверно, за ними она

видела какие-то свои радужные перспективы. «Ты меня спас, и

теперь я стану снова полным офтальмологом», — она даже

- 40 -

хохотала. Ну, и поглупела она, конечно. Не без этого. Что же тут

удивляться? Мозг медленно сдавливался опухолью, привыкая к

ней, приспосабливался годами, а тут — раз! — и в полчаса

освободился от пресса. Он и «обалдел» слегка от этой свободы.

От нее, свободы-то, кстати, почти все балдеют с непривычки. Ну,

это уже политика.

Через две недели она уже была дома, а через месяц стала

наращивать прическу, отдавая предпочтение куделькам и

завитушкам. Шляпы пока только мерила, на улицу выходить в

них стеснялась. Сначала сын ее выгуливал, а потом она стала

выходить сама и даже посещать булочную и ближний

супермаркет.

Прошло полгода, и она приняла первого больного, написав

привычное: ангиопатия сетчатки и «обратить внимание» на

вертебробазилярный синдром (то есть на сосуды шеи и

затылка). Пациент остался доволен и прислал свою тещу,

страдающую косоглазием. Богатый человек — хотел тещу

улучшить, сделать покрасивее. А та привела сестру мужа,

золовку, с глаукомой. И пошло-поехало.

Она вскоре выкупила сыновий компьютер, а в ломбарде —

мамины колечки и браслетик.

Когда пациенты истощались, она звонила и жалобным голосом

сообщала: «На мели». Стараясь ей помочь, я предупреждал,

чтобы избегала шаблона: «Вспомни, к чему тебя шаблон чуть не

привел!» «К могиле», — весело отвечала она и обещала

исправиться. Иногда исправлялась, а иногда нет. «Что

поделаешь, — говорила она — если у него (нее) действительно

плохие сосуды сетчатки!»

Действительно, ничего не поделаешь.

 

- 41 -

Парашют раскрылся

 

«У вас новенькая, — сообщила строгая старшая сестра, —

заполняйте историю болезни. О ней уже сам директор

справлялся, кажется, она дочка его украинских друзей».

Хорошие сестры все знают о больном. Раньше всех.

Она сидела на краю кровати и болтала ногами в теплых

пушистых тапках. Тапки розовые, а помпончики на них — ярко

красные. Как нос у клоуна. Брюки тоже были розовыми и

пушистыми. Она сама была румяная, полненькая и на вид очень

здоровая. Только взгляд иногда вдруг тяжелел, как будто там

опускали шторку.

Меня она встретила весело: «Я как раз таким и представляла

своего доктора». «Каким же именно?» — польщенно спросил я.

«Молодым, не очень опытным, но положительным. И худеньким.

Даже тощеньким!» И она засмеялась переливчатым смехом. Как

будто горошину в горле катала. Симпатичная дамочка. Волосы

светлые, коротко острижены под мальчишку, с пробором. Сама

плотная, прямо литая. Вот уж не тощенькая! Как украинская

клецка!

Когда я начал ее осматривать — давление мерять, простукивать,

пальпировать, она только покрикивала: «Смелей стучите,

сильней давите, не бойтесь. Меня трудно продавить! Очень

упругая, как теннисный мячик. Или хоккейная шайба».

Веселилась.

Оказалась знаменитой спортсменкой. Чемпионкой мира в таком

экстриме, как парашютный спорт, мастер спорта. Прыгала

простыми и затяжными, одна и в большой компании, с самолета

и вертолета. По-моему, собиралась с ракеты спрыгнуть. Из

космоса. Готовилась поступать в отряд космонавтов, вернее,

космонавток. Вот тут-то ее и тормознули.

Обнаружились серьезные проблемы со зрением. И не только. Ее

давно мучили головные боли. Она терпела и в них не

признавалась. Вот отсюда и была шторка перед глазами — когда

простреливала боль где-то позади лобной кости. У нее был

красивый выпуклый лоб без малейших морщинок. Да и возраст

был «доморщинистый». Лет тридцать пять — тридцать шесть.

Уже сейчас не помню.

Провел ее по диагностическим службам — биотоки мозга,

- 42 -

рентген, нейроокулисты. Пришлось сделать спинномозговую

пункцию. Она легла на бок, коленки подтянула к груди, прямо в

колобок превратилась. Плотный такой колобочек. «Колите

быстрей, пока я не испугалась. Я не боли боюсь, а щекотки», —

и опять засмеялась.

Я осторожно ввел пункционную иглу. Во что- то плотное уперся,

остановился. Чуть влево, вправо, вниз. Никак. Лоб в испарине.

Всегда так легко пунктировал, а тут не получается, шмыгаю

носом.

«Ну что, доктор, скоро? Надоело лежать в плотной

группировочке». Спортсменка. Терпеливая.

«Крепче нажимайте! Сильнее!» — голос за моей спиной. Это моя

наставница Нина Николаевна. Она хирург еще с фронтовых

времен. Видала виды. Надавливаю. «Трэк!» Прошел. «Ой!» —

вскрикивает пациентка. Ее зовут Люда. Людмила Терещенко.

Хохлушка. Действительно терпеливая. Все хорошо. Ликвор

получен. Прямо струйкой в пробирку набрался. Давление

ликвора измерил, здорово повышено. Где-то давит. Заклеил

прокол, повернул на спину: «Отдыхай».

Выхожу из процедурной. Нина Николаевна с ехидцей: «Что-то

вы, доктор, уж очень миндальничаете с пациенткой, сюсю-мусю

разводите. Нельзя так. И ручку поглаживаете якобы для

успокоения. Смотрите, доктор! Это все во вред больной». Я густо

краснею. Даже уши светятся. У меня таких мыслей и не было.

Просто пожалел симпатичного человека. Однако женщину, не

мужчину. Я же его не гладил бы. Хотя почему ей во вред?

Непонятно. Ну да ладно. Замнем для ясности.

Иду по коридору в ординаторскую, размышляю. Люду на каталке

отправили в палату. Каталки тогда были старые, погромыхивают.

Она мне рукой помахала. Я кисло улыбнулся. Под контролем

неусыпного ока наставницы, как еще можно улыбнуться?

Навстречу какой-то высокий большой человек. Халат накинут на

плечи. Явно посетитель. Заговорил басом: «Володя, ты? Сто лет,

сто зим! Как тут оказался?» Всматриваюсь, но не узнаю. Что-то

знакомое, а вспомнить не могу. Витька Богданов! Вместе учились

в физкультурном институте. Легендарная личность, тоже

парашютист. Заматерел, плечи — косая сажень, лицо

обветренное, бас откуда-то из глубины поднимается. Настоящий

мужчина.

- 43 -

В те ранние пятидесятые он прославился на всю страну. Во

время прыжка — спас товарища. Уже не помню деталей, у того

что-то случилось со стропами, зацепились и перекрутились, в

общем, человек был на волосок от гибели. Витька, рискуя

жизнью, его распутал и вместе приземлился. Герой! Его

наградили боевым орденом Красной Звезды. Представляете? На

втором курсе советского вуза получить орден? Эта история в те

времена нас очень всех взбодрила. А над Витькиной головой

просто ореол светился. Вот какие у нас были однокашники!

Обнялись, похлопали друг друга по спинам. Я только до лопаток

дотянулся. «А я здесь жену навещаю, у нее должна быть

операция. Часом не знаешь Люду Терещенко?» — «Я как раз ее

лечащий врач, только что пунктировал. Вон ее на каталке

повезли». — «Вот здорово! Ты уж за нее похлопочи. Она девка

хорошая, чемпионка мира. Только очень уж шебутная, непоседа.

С хирургического стола может спрыгнуть. Ей все равно с чего

спрыгивать, чемпионка мира. Ты уж за ней приглядывай». Он

пожал мне руку своей огромной пятерней и пошел в палату к

жене.

Обследование закончилось диагнозом: опухоль лобной доли

мозга. Опухоль абсолютно доброкачественная, но большая и

давняя. Значит, она жила, рожала детей (у нее семилетняя

дочка), прыгала с немыслимых высот, а опухоль тем временем

росла. Они ужасно коварные — эти «добрые» опухоли. Растут

медленно, постепенно раздвигают ткани. Мозг успевает

приспособиться к этому давлению. И функционирует без

заметных потерь. Но потом «терпежка» заканчивается,

количество переходит в качество — начинаются головные боли,

снижается зрение. Может наступить и полная слепота. Надо

оперировать.

Доложили директору, он решил оперировать сам. Стали ее

готовить. Она держалась стойко. Не ныла, не скулила, даже

пошучивала: «То-то я чувствую в голове лишние мысли, надо их

урезать». Наступил день операции. Ей обрили голову. Так

полагалось. «Без прически я даже интереснее», —

комментировала Люда, потирая ладошками гладкий лоб и

темечко. По часовой стрелке. Обтирала, как бильярдный шар, и

балагурила: «Приятное ощущение, надо и с других мест сбрить.

Вот Витька обрадуется!» (В те незапамятные времена женщины

- 44 -

еще не брили чего надо.)

Но вот наступил день операции. С самого начала мне потрепал

нервы наш анестезиолог Петя Саладыкин. Я уже не раз о нем

писал, про его ерничество, цинизм и хладнокровие. Здесь он

тоже отличился. Увидев, что я как-то усиленно хлопочу около

хорошенькой пациентки, он разыграл свой обычный спектакль.

Усыпил, ввел ей в вену релаксант, чтоб на время парализовать

дыхательные мышцы и ввести трубку в трахею. Стандартная

манипуляция. Весь фокус состоял в том, чтобы быстрей ввести

трубку, заинтубировать, пока больной не дышит. А дальше —

подключить дыхательный аппарат. Просто и ясно. Саладыкин

производил это действо ежедневно, с девяти утра и до девяти

вечера — с перерывом на обед и трепотню о толстых женщинах.

Большой зад был его неотвязной мечтой, идеей фикс.

Оставшееся время он шутил. По-своему.

Когда он увидел, что у Людмилы прекратилось дыхание и пора

вводить в трахею бронхоскоп, он мельком взглянул на меня и как

бы в задумчивости пробормотал: «Большие трудности. Ничего не

получается». — «Это еще почему?» — «Шея очень короткая и

назад плохо разгибается. Бронхоскоп не войдет». — «Чего же ты

раньше молчал, трепло!» — «Не рассчитал. И на старушку

бывает прорушка. Дело житейское, как говорил Карлсон». —

«Сам ты Карлсон. Она уже синеет без кислорода. Вводи

быстрей!» — «Ладно, попробую».

Он ловко и быстро ввел бронхоскоп, заинтубировал, подключил

аппарат, который бодро зачмокал, гоня воздух в легкие. Больная

порозовела и вошла в операционный сон. «А ты, дурочка,

боялась», — беззлобно пробормотал анестезиолог и

отодвинулся в угол операционной, чтобы уступить передний план

нейрохирургам.

Я как второй ассистент уже мыкался около обритой головы

Людмилы, вошла строгая Нина Николаевна, и мы начали

готовить операционное поле — обрабатывать йодом, размечать

линии разреза, делать из простыней требуемое окошко. Наконец

распахнулись обе двери-качалки, и важно вошел наш директор,

прославленный академик и настоящий Мастер. С большой

буквы.

«Ну-с, что наша красавица-парашютистка?» — «Спит, Александр

Иванович», — почтительно вынырнул откуда-то сбоку

- 45 -

анестезиолог-озорник. «Тогда приступим», — отозвался маэстро

и сделал уверенный разрез чуть выше лба. Чтобы потом

отросшие волосы прикрыли операционный шрам. Разрез был

мастерский, изящный. В виде бабочки или летящей птицы. Он

сразу расцвел кровью, которую мы остановили. Операция

началась. Она длилась больше двух часов и благополучно

закончилась. Когда потом мы по традиции пили чай в

директорском кабинете, Александр Иванович красочно

комментировал ход операции: «У нее лобная кость оказалась

толще, чем у медведя, я такого у женщин не встречал. Даже

мышцы на руке занемели, пока кусачками раскусывал». И он с

удовольствием продемонстрировал нам свою небольшую, но

мускулистую и при этом изящную руку. Ему нравились

собственные руки. И было чем гордиться. Он этими руками

прооперировал и спас тысячи людей — население города

средней величины. Мы, естественно, преданно вздыхали и

поддакивали — Нина Николаевна более сдержанно, а я более

пылко. Я действительно им восхищался. Он мог делать то, что

мне было недоступно. И, замечу честно, таковым и осталось.

Потом Александр Иванович помолчал, подумал и сказал

неожиданно: «Вот интересный вопрос. А зачем человеку лобные

доли? (Он так шутил, прекрасно зная, что с этой областью мозга

связан интеллект.) Этой милой девушке пришлось резецировать

чуть не весь полюс лобной доли, чтоб добраться до опухоли. И

что? Вот посмотрите, она очухается и будет жить припеваючи.

Как будто ей ничего не убирали. Вот ты, Володя, с психологами

вожжаешься, спроси у своего Александра Романовича Лурии,

для чего лобные доли? Скажи, Арутюнов спрашивал. Вот он

повеселится! И лекцию прочтет, часа на три-четыре. На разных

языках. Но доказать ничего не сможет. А я этих лобников

пачками видел. На фронте, например. И сам их делал

лобниками, как сегодня. Не нужны им были лобные доли. Жили

как прежде. Ладно, благодарю за помощь». Это означало, что

чаепитие закончилось, пора расходиться. Опытный доктор, он

оказался прав. Через несколько дней Люда уже стояла,

держалась за спинку кровати и весело рассказывала соседкам

по палате, как ее пытались обмануть на одесском Привозе.

«Пытались мне втюрить вискозную кофточку под видом шелка. А

у нас, парашютистов, на шелк особое чутье. От него зависит

- 46 -

наша жизнь. Я его по запаху чую».

Увидев меня, она обрадовалась: «Вот, доктор, все хорошо, но

что-то у меня с чутьем случилось. Запахов не слышу. Муж

принес духи, одеколон, а они для меня что вода». Я уклончиво

отвечал, что это последствие операции, надо подождать. Хотя

совсем не был уверен в результате. Обонятельный путь в мозгу

как раз лежит под лобными долями. Он мог пострадать.

Еще через пару дней Люда уже гуляла по коридору под ручку с

навещавшим ее мужем и сообщала знакомым (а у нее уже пол

отделения были в знакомцах), что обоняние у нее пропало, но

обаяние наверняка осталось. И поглядывала многозначительно

на мужа Виктора. Тот сдержанно улыбался, чуть углубляя

вертикальные складки по углам рта. Суровый мужчина. Его

трудно развеселить, но Людмиле это удавалось с успехом.

Скоро она поправилась полностью и даже вышла на работу.

Трудилась спортивным врачом в клубе военных — не то

летчиков, не то моряков. Работа — не бей лежачего. Что

летчики, что моряки имели исключительное здоровье. И ни в

какой врачебной помощи абсолютно не нуждались. Они были

такими здоровыми, что у них даже травм не было. Рассказывали

про одного заслуженного парашютиста. Воздушным потоком его

бросило на ЛЭП. И мачта этого ЛЭП погнулась. А ему — хоть бы

хны. Шутили, конечно. Но конструкция действительно слегка

покосилась.

Люба приходила к нам как-то на контроль. Такая же круглолицая

и веселая. Осталось только углубление — ямка — чуть повыше

лба. «Это у меня родничок, как у грудного. Видите, прямо

дышит? А если засмеюсь — даже вибрирует. Мне это не мешает.

Вообще, чувствую себя отлично. Прошусь опять прыгать, но

никто даже слушать не хочет. Считают, что я поглупела, раз у

меня из головы что-то вынули. Дураки! У меня лишнее убрали, а

у них это лишнее осталось». Так она витийствовала, развлекала

себя и нас, докторов.

Но вот как-то позвонила и сказала совершенно не своим, а

чужим тусклым голосом: «Витька пропал, неизвестно, что

случилось, но, по-моему, что-то очень плохое. Сердце так и

колотится, каких попить капель? Валокордин не помогает, слаб

для меня».

Через какое-то время, не скоро, месяца через два-три, она

- 47 -

приехала и рассказала трагическую историю. Оказывается,

Виктор был в составе парашютного десанта, который должен

был приземлиться на какую-то памирскую вершину. Редкостный

идиотизм. В честь энского праздника — не то 1 Мая, не то 7

Ноября — наши советские спортсмены на ярких парашютах

спрыгнут на горы Памира и побьют все мировые рекорды. Это

будет уникальный прыжок, потому что никому в мире это не

пришло в голову. Гиннесс тогда только обдумывал свои

нелепости — сколько сосисок можно проглотить за единицу

времени или сколько тысяч пчел уместится на голове пчеловода.

Так вот, какой-то чудак на букву «М» из идеологического отдела

ЦК, радостно поддержанный такими же кретинами, придумал это

шоу. Вопрос о возврате с вершин они решили просто —

спустятся как смогут. Кто умеет — на лыжах, а кто не обучен —

на пятой точке.

Прошло много лет, и деталей я не помню. Инструктор из ЦК явно

имел дефектные лобные доли. Но парашютистам от этого было

не легче. Существовал и такой фактор, как кислородное

голодание. Памирские вершины, на которые выбрасывали

бедолаг, если уж не семитысячники, то шеститысячники точно.

Там воздух разрежен до нижнего предела допустимого. Сухой,

холодный, разреженный воздух. Шикарно! Как с ним быть?

«Наденете кислородные маски», — ответили мудрецы-идеологи.

«А баллоны куда?» — «За спину!» — с улыбкой советовали на

Старой площади, удивляясь простодушию спортсменов. «Но это

утяжелит нас, скорость спуска повысится. Приземление будет

сверхжестким, как на боевом парашюте». (Оказывается, нагрузка

на парашютиста при этих условиях равна прыжку со второго

этажа, не слабо? Номер для каскадеров.) «А вы и призваны

нами, чтобы боевым прыжком еще более укрепить славу нашей

Родины. Хотя дальше ее укреплять как бы и некуда».

В общем, демагогия в чистом виде, здесь они были опытными

мастерами, и переубедить их смог бы только совсем большой

начальник. Но он, к несчастью, был занят другими важными

государственными делами. Впрочем, с таким же коэффициентом

полезного действия.

Подхалимы из парашютной федерации сделали «под козырек»,

и ребят, вернее, сильных опытных мужиков, повезли на

заклание. Люда сказала, что видела любительский фильм,

- 48 -

снятый перед прыжком, и поразилась Витькиному взгляду. Он

смотрел в иллюминатор тоскливо-безнадежным взглядом.

Оказывается, он следил за парашютиком-маркером, который

предварительно сбрасывают для определения направления и

скорости ветра. Очевидно, движение этого парашютика не

предвещало ничего хорошего. Так и оказалось. Сильнейший

ветер и разреженная атмосфера изменили все параметры

спуска. Даже выпускающий член экипажа покрутил пальцем у

виска, досадливо махнул рукой и скрылся за дверью пилотской

кабины. Да еще на экране можно было легко прочитать по его

губам то, что он сказал напоследок. Но это явно непечатно.

Ребят разбросало шквалистым ветром. Только Виктор и его

боевой товарищ Серега приземлились рядом. Но если Серега

упал в огромный снежный завал — сугроб, то Витьке жутко не

повезло: несмотря на умелое управление стропами, его в

последний момент рвануло ветром, сильно ударив о скалистый

выступ. Он, очевидно, потерял сознание, и тогда неуправляемый

парашют намертво зацепился за этот злосчастный выступ.

Виктор повис над пропастью — без кислородного аппарата,

специальной утепленной одежды, с разбитой головой и… без

шансов на спасение.

Его единственно возможный спаситель Серега лежал в глубоком

снегу и тоже еле телепался.

Он слышал стоны Виктора. Они потом преследовали его многие

годы.

Теоретически он мог бы Виктора спасти — забраться на скалу и

втащить на нее тело обездвиженного товарища. Но это сугубо

теоретически. Практически это было явно невозможно.

Кончались запасы кислорода в организме, наступало

смертельное кислородное голодание. Надо было спасаться

самому. Хрипя и стеная, он выбрался из сугроба и пополз вниз.

Прочь от скалы, на которой умирал его товарищ. Такая ему

выпала доля.

Его нашли обмороженного, но живого много ниже места

приземления. Шансов спасти Виктора уже не было. К тому же

начиналась непогода — пурга, мороз, ветер. Надо было самим

уносить ноги.

Виктора сняли через год. В особой высотной атмосфере тело

мумифицировалось, и лицо совершенно не изменилось.

- 49 -

Похоронили на окраине Москвы, в Братцево, недалеко от

Тушинского аэродрома, где он провел самые счастливые,

звездные часы своей жизни.

Люда достойно перенесла этот удар. Ходила на работу,

обследовала спортсменов, растила дочку. Спортивное ведомство

устроило ей приличную квартиру около работы. Головные боли

больше не тревожили, однако обоняние так и не восстановилось.

Про обаяние она больше не упоминала, но за собой следила,

делала макияж, обильно душилась. Вкусными духами от нее

пахло за десять метров. «Самцов привлекаю, но все попадаются

редкостные идиоты. Мне таких даром не надо, не годны ни на

что».

Потом как-то резко затосковала, взяла отпуск и с дочкой уехала

в Киев, к родителям. Осмотрелась и решила остаться.

Атмосфера там ей показалась гораздо теплей, чем в Москве. Во

всех смыслах. Приезжала прощаться.

Парашют в этот раз удачно раскрылся. Она приземлилась.

 

- 50 -

Пункция

 

Его звали Волей. Не Валей, а Волей. Воля Гиршин. Правда, по

паспорту он числился как Вольт Григорьевич. У него папа был

учителем физики и очень уважал великих предшественников. А

заодно единицы измерения физических величин — ампер,

джоуль, ом. Сына назвал Вольтом — «напряжение тока». И не

ошибся. Воля напряженно любил женщин. Он их любил

многогранно, объемно, всецело. Как Королев был влюблен в

ракеты, Пеле — в футбольный мяч, а Флеминг — в пенициллин,

так он любил женщин. Как таковых. Профессионально любил.

Такие особи редко встречаются, но женщины их чувствуют

мгновенно и отдаются без колебаний. Почти.

Но в одном случае даже он растерялся. Дело было в приличной

общаге для врачей, приехавших на повышение квалификации.

Он там часто кантовался. Потому что сам был врачом. Как

прилетит из Караганды, а позже из Новосибирска на семинар

или симпозиум, так сразу там поселялся. Настоящий цветник.

Доктора и, главное, докторицы, вырвавшись из домашнего и

больничного хомута, скинув с шеи кучу нудных обязанностей:

дежурств, политзанятий, воспитания детей, охламона мужа —

расцветали как розы, орошенные утренней росой.

В тот раз он молниеносно познакомился с миловидной, но на

вид очень строгой докторшей. Он даже не успел спросить про ее

специальность, место жительства и, кажется, имя. Она только

глянула строго сквозь очки в тонкой золоченой оправе и сразу

пошла в его номер. На ней было строгое синее платье с

благонравным отложным воротничком, туфли-лодочки и

маленькие сережки с топазиками. Волосы аккуратно заколоты

гребнем сзади, показывая очень симпатичную шейку.

Он по привычке заливался соловьем, а она молча сняла платье,

повесила в шкаф на плечики, комбинашку сложила вчетверо,

очки осторожно устроила на тумбочку и распустила чудные

густые волосы. Готова. Воля стал быстро раздеваться, но она

целомудренно даже не смотрела в его сторону. Потом, когда он

забрался под одеяло, она как-то напряженно замерла и вдруг

выхватила из-под головы подушку, изогнулась дугой и, страстно

заорав, выбросила подушку в окно. Только крепкие ее груди

вздрогнули. Дело было летом, окна открыты. Воля, услышав, что

- 51 -

подушка шлепнулась на козырек входа, слегка удивился такому

страстному началу. Но положение обязывало, и он старался

соответствовать своему напряженному имени. Потом Воля

жаловался, что какая-то тревожная мыслишка его буравила. И

не напрасно. Вскоре раздался деликатный стук в дверь, и голос

коменданта, известного своей «голубизной», спросил: «Это не

ваша подушечка из окна свалилась? Что-то она далеконько

отлетела!» И хихикнул. Видно, Волины гормоны и на него

действовали. Они очень чуткие, эти «голубые». Но Воля ими не

интересовался и сдавленным голосом, не прерывая

увлекательного процесса, прохрипел: «Она тут лишняя».

Комендант на цыпочках благоговейно удалился, и через час вся

общага обсуждала не только летающие тарелки (тогда они

занимали ученые умы), но и летающие подушки. Популярность

Воли так возросла, что, когда он шел утром по коридору, люди,

побросав кефир, выглядывали из буфета. Женщины с живым

интересом, а мужики — с плохо скрытой завистью. Пришлось

переехать к брату в коммуналку. В Банный переулок. Хорошее

было время!

Человек он был легкий, необременительный. На какую-то

серьезную любовь не претендовал, но и сам ее никому не давал.

Так уж был устроен. Свою жену (она успешно делала вид, что

ничего не знает) и детей опекал по-настоящему. Но они как бы

находились в другом измерении, ином пространстве. Семья — в

одном участке его души, сердца, головы, а женщины — в

абсолютно другом, не соприкасаемом с первым. У него в округе

были две или три постоянные любовницы.

Он их подбирал по именам: чтобы были одинаковыми, а главное

— совпадали с именем жены. Таким образом, исключались все

оговорки и накладки. А то бахнешь в порыве страсти не то имя

— она может обидеться, насторожиться, будет задавать

вопросы. Ему это надо? Так он умело все устроил и жил

припеваючи.

Многочисленные ученики — аспиранты, ординаторы (он же был

зав. кафедрой, профессором) — его боготворили. Подражали как

могли: крутили на пальце тощую связочку ключей от съемной

квартиры, мурлыкали по телефону, высоко поднимая удивленные

брови: «Как, есть какие-то затруднения? Мы их разрулим в два

счета!» Посылали женщинам улыбки и перебирали от

- 52 -

нетерпения ногами. Помогало это им слабо — Волиного шарма и

напора не хватало.

Удивительно, но это его пристрастие сыграло добрую службу

большому количеству простых тружеников, преимущественно

шахтеров. «Каким образом, — спросите вы, — где уголь, забой,

штреки, грязь, темнота и вдруг милые дамы?!» Ребус!

А вот и не ребус. Воля трудился в районах, где добывали уголь.

А где уголь — там шахты, где шахты — там производственный

травматизм. Даже небольшой обвал в штреке, просто мизерный

обвальчик часто заканчивался трагически — переломом

позвоночника. Плохой некачественный крепеж, халатная его

установка, смещенные породы, неправильное прохождение

трека — и пожалуйста: «А молодого коногона несут с пробитой

головой…» — пелось в популярной шахтерской ленте «Большая

жизнь», где были сплошь все герои и вредители. Хорошее было

кино — с Андреевым и Петром Алейниковым. Вот, шахтера

привозят в приличную районную или даже областную больничку

не столько с головой, сколько со спиной. А разбитая спина — это

совершенно не подарок: парализованы и бесчувственны ноги,

нарушено мочеиспускание и прочие интимные тазовые функции.

Вот эти-то функции, вернее их отсутствие, и привлекли внимание

Гиршина. «Рыбак рыбака видит издалека».

Готовя докторскую диссертацию (он все успевал, и здесь его

продвигал вперед могучий гормон), он разослал спинальникам

чуть ли не по всему тогдашнему Союзу специальный опросник:

«Если из всех ваших проблем я мог бы вначале решить только

одну, какую из них вы бы предпочли первой?» И чуть ли не 75

процентов опрошенных ответили: «Секс. Семья распадается,

депрессия глушит». А один респондент так и написал: «Верните

мой стоячий член — без него я как без рук!» Простой человек,

шахтер, что с него взять? Но сказано четко.

И Воля решил помочь собратьям-мужчинам. Не всем конкретно,

но хотя бы некоторым. У кого травма напрямик не поразила

нужный центр, а только его заблокировала. В литературе смутно

упоминалась какая-то английская методика стимуляции этих

центров. И Воля приступил к разработке гениально простой

методики. Двухходовке. Мат в два хода.

Нефункционирующего мужчину укладывали на бочок, подтянув

колени к груди, и делали элементарную спинальную пункцию.

- 53 -

Убедившись, что игла там, где надо (по струйке или каплям

ликвора спинномозговой жидкости), медленно вводили коктейль

из двух стимуляторов — стрихнина и прозерина. По «кубику»

того и другого. Просто и ясно, затем мужика переворачивали на

спину. Он глядел вниз и не верил своим глазам — член стоял,

иногда чуть покачиваясь от длительного бездействия. Но это был

только первый этап.

Немедленно приступали ко второму. Подгоняли машину «Скорой

помощи», запихивали туда страдальца на носилках, стараясь не

ушибить об потолок стоячий член, и, включив сирену, мчали его

домой. Там находилась уже не первый месяц тоскующая жена

или близкая подруга. Они прошли курс специальной подготовки

(об этом отдельный опус — эти шахтерские жены и подруги были

очень туги для популярных объяснений. Они твердо знали, что в

СССР секса нет, а есть один только разврат. Но в конце концов

соглашались им заняться. И только в интересах науки).

Так вот, с той или иной степенью успеха происходило простое

человеческое соитие, укрытое от нескромных глаз. Строго по

инструкции крупного специалиста Вольта Гиршина — он снизу,

она сверху. «Прости меня, грешную», — плевались и каялись

целомудренные дамы. Но потом входили во вкус и смущенно

замолкали. Только громко стонали и тихо вскрикивали. Об этом

уж подробно рассказывали товарищам на досуге возрожденные

мужчины. Ибо после трех-четырех таких романтических поездок

рефлекс эрекции закреплялся, и древнейшее изобретение

природы начинало вполне прилично «фурычить» (в смысле —

функционировать).

Можете себе представить популярность Воли среди тоскующих и

действительно глубоко несчастных мужиков? Слава его была

почти легендарной. Больше, чем у Стаханова и Паши Ангелиной,

и лишь чуть меньше, чем у Гагарина. Ненамного. А где слава,

там и зависть. Был даже такой знаменитый роман прекрасного

писателя Юрия Олеши: «Зависть». А где зависть, там и

завистники. Они, подлые, это роскошное мероприятие и

загубили. Написали донос в обком нашей партии. Мол,

неприкрытый разврат с псевдонаучной подоплекой.

Идеологическая диверсия. Использование служебной

автомашины и расходование дефицитного бензина на

внеплановые цели. А цели как раз были плановые — у Воли

- 54 -

целая очередь выстроилась из страждущих. Они даже слегка

ссорились: «Я раньше тебя записался на е…лю. Твоя баба еще

не прошла инструктаж, а моя прошла, мне Вольт Григорьевич так

и сказал. Хвалил ее!»

До этого доноса-анонимки все шло успешно. Более чем. И

научный материал набирался. А потом полностью вошел в

блестящую докторскую диссертацию и монографию Гиршина.

Но! Донос испортил всю песню. Потянулись проверочные

комиссии из райкомов-обкомов-горздравов. Неискушенные

шахтеры радостно ржали и подробно описывали волнующий их

процесс всем комиссиям подряд. Мужики в комиссиях (их

меньшинство) слушали внимательно и даже сочувственно

покряхтывали. А вот женщины — их было подавляющее

большинство, причем пенсионного возраста, сплошь

общественные инструктора (была такая стукаческая должность)

— они густо краснели, трясли партийными прическами- коками и

мелко семенили ногами в фильдеперсовых чулках, убегая от,

правды жизни. Вслед им несся совершенно гусиный гогот и

жеребячье ржание. Я думаю, они чувствовали себя в «капричос»

Гойи или химерах Брейгеля. Ну, это как посмотреть. Тем более

что этих художников на выставках соцреализма они не

встречали.

Одним словом, последовали суровые выводы. Объявить строгий

выговор члену партии Исааку Израилевичу Либману, главному

врачу областной больницы, предупредить его о неполном

служебном соответствии, эксперименты над живыми людьми

прекратить, на кафедре неврологии провести тщательную

проверку научной тематики.

Ну и при чем здесь Изя Либман, дружок Воли Гиршина? Только

потому, что дружок развратителя?

Изя Либман был плотным жизнерадостным мужчиной, который

бегал трусцой, регулярно купался в проруби, соблюдал строгую

диету, ничего не пил крепче кваса, был верен жене и строго

руководил больницей. У него всюду была образцовая чистота и

порядок. А в коридорах на цепях под потолком висели

электрические транспаранты с загадочными буквами «УТ».

После обеда в них загорались зеленые лампочки, посетители

изгонялись, больные заползали под одеяла, потому что УТ

означало: «Уважайте тишину!». Вечером после десяти их тоже

- 55 -

зажигали. Порядок.

Так при чем здесь Изя? И где Воля? При том, что Изя был

членом КПСС, а Воля благоразумно им не был. Партийная

комиссия хотела наказать Гиршина, но он беспартийный,

поэтому наказывали Либмана. За что? За все! Беда с этими

евреями. Да еще в нашем Казахстане.

Какой-то доброхот еще прислал в адрес комиссии сексуальный

компромат — случайно «залетевший» в казахскую глушь номер

«Плейбоя». На обложке которого как раз в условной, но

высокохудожественной форме обозначалась любимая Волина

позиция — всадница сверху. Журнал действительно

использовался доктором как учебное пособие и был зачитан до

дыр. Комиссия его тоже изучала с глубоким интересом, а один

почтенный член из идеологического отдела райкома брал его

домой. И неоднократно! Потом приобщил к выводам комиссии.

Короче говоря, эту сексуальную лавочку прикрыли. А с нею

развалили всю важную социальную структуру реабилитации

инвалидов.

Дело в том, что Воля был спец не только по проблемам «ниже

пояса». Как замечательно писал Губерман: «Я живу теперь

спокойно, так как власти не мешаю, лишь проблемы ниже пояса

я и ставлю, и решаю». А Воля решал и другие проблемы,

связанные с несчастными спинальниками. Он добился факта

профессиональной переориентации инвалидов. То есть, когда

становилось ясно, что потерпевший не встанет на свои ноги (а

это прояснялось уже через 2–3 недели), к нему приходил мастер

по переобучению: часовое дело и ювелирка, переплетное и

портняжное мастерство, машинопись (тогда компьютеров еще не

было). И языковые курсы — для тех, кто чуть пообразованней.

Медленно, но терпеливо они начинали обучать обезноженных (а

иногда и обезрученных) людей основам какого-либо дела. В

будущем оно могло их прокормить и тем самым хоть как-то

утешить и приспособить к невеселой жизни. Это полезнейшее

дело, которое Воля подсмотрел в Англии (мы туда ездили на

конгресс), тоже развалили.

А вскоре выяснилось — жена горздравовского начальника из

национальных кадров хочет заведовать отделением. А так как по

специальности она гастроэнтеролог, то и отделение надо

перепрофилировать. Что и было сделано. Так что

- 56 -

антисексуальная кампания увенчалась полной победой. Изя с

инфарктом отправился на инвалидность, а Гиршин отправился в

Сибирь, в большой шахтерский город. Собрал вещички,

расцеловался с одноименными любовницами, посетив и

порадовав каждую персонально, взял в охапку детей, жену, двух

трех верных ассистентов и отбыл.

А по прибытии организовал такое же образцовое спинальное

отделение, завел новых любовниц, подготовил докторскую и

написал монографию. «Наш пострел» — так любовно звали его

ассистенты.

Излеченные (сексуально) больные писали ему благодарственные

письма, передавая искренние приветы от возрожденных подруг.

В Сибири он тоже наладил методику, и очередь на е…лю

удлинилась до Урала. В нее стремились попасть не только

спинальники. Теперь Воля стал умнее — он определил в

начальники этого отдела родную сестру местного шахтерского

босса: человека властного, богатого и сурового. Когда сестра с

восторгом рассказывала ему про успехи на сексуальном фронте,

он расклеивал стальные ниточки губ, что означало

поощрительную улыбку, и говорил: «Ну-ну». Весь город знал об

этом красноречивом высказывании, и Гиршин стал фигурой

неприкасаемой.

Он защитил докторскую, написал вторую серьезную

монографию, по ней стали учиться другие врачи. Но резвился он

по-прежнему. Такая у него была карма. Своими впечатлениями

он щедро делился. Не хвастался, а просто описывал процесс,

подробно останавливаясь на трудностях. Все-таки научный

работник! Профессор. «Понимаешь, — говорил он задумчиво,

теребя нос, предварительно глубоко засунув в него палец (такая

была у него дурная привычка), — пришли мы к ней на новую

квартиру, а там только что ремонт закончился. Абсолютная

чистота и пустота. Шаром покати — ни дивана, ни креслица

какого-либо завалящего, даже табуреток нету. Ведь есть такой

«табуреточный» способ (тут он меня заинтриговал). А на дворе

лето, на мне бобочка, а на ней легкое платьице, подстелить

нечего. Что делать? А на голом полу очень жестко, она женщина

нежная. Пришлось подоконник использовать, благо в новых

домах они пошире. Чуть стекло не выдавили».

Я тоже попробовал применить эту методику. Нет-нет, не

- 57 -

подумайте чего такого! Это касалось исключительно медицины.

У нас в клинике тоже бывали спинальные больные и среди них

много молодежи. Автомобильные травмы, падения, а в разгар

лета — ныряльщики. Жарко, разбежался, бултых вниз головой, а

там мелко, воробью по колено. Идиот. Удар лбом, шейные

позвонки ломаются, паралич рук и ног. Трагедия! У нас был такой

парнишка из Калининграда, физмат заканчивал, но ума не

прибавилось. Нырнул в Балтийское море здоровым долговязым

юношей, а вынырнул оттуда инвалидом. Но ему повезло —

спинной мозг после ушиба оклемался, и функции

восстановились, мы его одной гимнастикой и массажем

поднимали на ноги. Теперь он профессор, математический

анализ читает студентам. Поумнел.

А вот другой случай, где я гиршинскую методу применил. Тот

гораздо печальнее, даже драматичней. У нас в приемном покое

работала немолодая медсестра. Войну в госпитале отвоевала. С

ранеными была добра и приветлива. Сама высокая, статная,

породистая. Родила дочку, та выросла и породу подтвердила.

Встретила красивого парня, вышла замуж. Парень —

загляденье: сероглазый, с волнистыми волосами, твердым

подбородком, рослый, накачанный. Летчик. Второй пилот.

Готовился в первые. В прошлом истребитель-перехватчик.

Перешел на гражданку. Казался умным, но оказалось — не

совсем.

Во время шумной свадьбы бодро пронес довольно увесистую

невесту (порода!) до пятого этажа, возбудился, выпил водки,

потом натурально шампанского, потом опять водки, сел на

перила и покатил лихо вниз — встречать очередных дорогих

гостей: сорвался в пролет старинной лестницы (в прежде

барских домах тогда лифтовой шахты не было), сломал

позвоночник. Паралич ног, тазовые расстройства, секс, понятно,

на нуле. Тушите свет, приехали! «Летал как сокол, упал как

блин», — он еще находил силы горько шутить. Постепенно

научился ходить, опираясь на палочки, кое-как наладилось

писание, а вот секс — хоть плачь. «Ты у нас целкой остался», —

деликатно отмечали сердобольные сопалатники. Жалели его.

Вот этого героя я и решил подлечить. Сделал первую пункцию.

Получилось удачно. Вернулся со свиданки окрыленный. Пел,

шутил. Подробности рассказывать отказался, хотя коллектив

- 58 -

очень просил. «Сглазите», — отбивался Ромуальд. Это так

заковыристо его назвали романтичные родители-учителя. Вторая

пункция — еще удачней. Приехал обратно только на другой

день, загадочно улыбнулся и завалился спать. Все вокруг ходили

на цыпочках. Меня искренне зауважали.

На третьей пункции — «прокол». Как обычно, преспокойненько

его пропунктировал, ввел лекарства (стрихнин с прозерином),

осторожно пересадил в кресло-каталку и пошел поторопить

машину «Скорой помощи». Домой ехать побыстрей. Ковать

железо, пока горячо. А он, дуралей, наклонился — ботинки

зашнуровать, аккуратист, кресло опрокинулось вперед, голова

оказалась ниже поясницы, сильное лекарство переместилось из

крестца в голову, из спинного мозга в головной, а у него совсем

другая функция. И стоять там нечему, если только ушам!

Ромуальд мгновенно густо покраснел и потерял сознание. Я

растерялся. Что делать со стрихниновым ударом? Это в

Средние века знали, чем яды выводить. Лягушку полночную

устраивали на темечко или пепел сожженного паука растворяли

в моче девственницы. Веселое было время! А сейчас, в наш

цивилизованный век что делать? Хорошо, что через приемный

покой, где Ромуальд хрипел на кушетке, проходил анестезиолог

Петя Саладыкин. Он меня часто выручал. Я был

завагитколлективом, а он — моим замом. Тогда все участвовали

во всенародных выборах. Я к нему кинулся: «Петя, спасай,

больной отключился!» Петя взял стетоскоп, он у него всегда

висел на шее, как в современных сериалах показывают. Он его

даже поверх пальто надевал. Послушал сердце, умелым

пальцем поднял веко Ромы, покачал головой и с мрачным видом

сказал:

— Большие трудности. Он спит.

— Как спит?

— Крепко. Слышишь, как храпит? Это в науке означает крепкий

сон. Сейчас будет пробуждение. — И довольно сильно ударил

его сначала по одной щеке, потом подругой.

Ромуальд открыл один глаз и сказал: «Я — сейчас!» И снова

захрапел. Отдыхал от моего лечения. Я трепыхался поблизости

и нервничал. Хотел как лучше, а получилось… Ничего не

получилось. Член крепко спал вместе с хозяином. Только что не

храпел. Натерпелся я страху. Он, конечно, скоро оклемался.

- 59 -

Глазами хлопает: «Где я? Уже вернулся? Или еще не ездил?».

«С того света ты вернулся!» — весело ответил ему Саладыкин,

потрепал меня по плечу и пошел куда-то вдаль, в прежнем

направлении. И, пожалуйста, пока я предавался печальным, но

глубоко научным размышлениям, кто-то «настучал» начальству.

Меня пригласили «на ковер» к главному врачу, и методика

Гиршина прекратила свое существование в нашей клинике.

Однако мы — люди упорные. Ромуальд выписался домой, и я

ему еще дважды повторял «уколы возрождения». Благо не надо

было доставать машину «Скорой помощи». Невеста в халатике

крутилась поблизости и подавала ценные советы. Рефлекс

восстановился. Хеппи-энд! Через годик даже дитя появилось.

Достижение! Но методику запретили. Велик риск, щекотливая

тема, и год неподходящий — не то 73-й, не то 75-й. Не помню.

Но время явно застойное.

А у самого Воли сын вырос абсолютно с обратным знаком:

примерный семьянин, европейски лощеный джентльмен и

спокойный, уравновешенный человек. К тому же настоящий

ученый — молекулярный химик. Полиглот — знает не то десять,

не то пятнадцать языков. Женился на иностранке и сразу уехал к

ней. Там и живет. В Россию не приезжает. За исключением

одного случая. И то — не по своей воле. Ну, это другая история.

Он вообще-то был вундеркиндом. Я с ним познакомился, когда

ему было двенадцать лет. Ходячая энциклопедия. Знал все, до

чего мог дотянуться. Учился шутя и на одни пятерки. Я решил

подразвить его физически. Привез из Москвы боксерские

перчатки и показал несколько приемов. Он надел перчатки,

внимательно меня выслушал, немного подумал и двинул отца в

челюсть. Да так удачно, что тот упал на спину и сломал дверцу

шкафа. «Ты мне его испортишь, — сказал Воля, потирая

ушибленный бок, — пусть лучше будет ученым».

Он и стал им. Школу окончил с золотой медалью в четырнадцать

лет. За год проходил по два класса.

Выпускное сочинение написал в стихах. В РОНО удивились и

поставили двойку — в стихах не положено. Воля ринулся в

ГОРОНО. Там тоже удивились, но исправили на пятерку. Потом

поступил в МГУ без репетиторов и окончил в девятнадцать лет.

Гиршин очень им гордился, рассказывал о нем всем друзьям и

даже некоторым женщинам, если они задерживались дольше,

- 60 -

чем на пятнадцать минут.

С заграничной родней поддерживал чудные отношения.

Объяснялся преимущественно жестами, но так красноречиво,

что они его понимали хорошо.

Потом сам уехал жить за рубеж. Начал новую жизнь. Со старыми

привычками. Флаг ему в руки.

 

- 61 -

Муха на потолке

 

Во время большого медицинского конгресса английский

докладчик начал свое выступление с показа одного

единственного слайда — беловатый мутный квадрат, а в

середине лампа. Рядом — муха. На потолке. Известный всем

плафон с лампочкой и мухой, который встречается в Лондоне и

Вязьме, Нью-Йорке и Туле, в Мытищах и Санкт-Петербурге.

Тогда еще в Ленинграде. Потому что дело происходило лет

тридцать, а то и сорок назад. Именно этот слайд с анонимным

потолком докладчик отбросил на экран и… замолчал. Сказал

вначале что-то вроде: «Дамы и джентльмены!», включил прибор

и замолк.

Все уставились на картинку, ждали продолжения или

объяснения. Но докладчик спокойно стоял, дружелюбно

поглядывая на аудиторию, и… не говорил ни слова. Прошла

минута, потом две, в зале послышался ропот, вежливое

недоумение, переглядывание… Потом — три минуты, четыре…

Покашливание. Наконец, чутко уловив приближение «перебора»,

лектор сказал: «Вы смотрите на эту картинку всего три минуты, и

она уже вам надоела. Она примитивна и не несет никакой

информации. Скучно и тоскливо. Но парализованный

спинальный больной вынужден смотреть на этот «пейзаж»

часами, днями, годами. До смерти. Каково ему? Разве так можно

жить?». Зал сочувственно зашумел…

Валя Перов, мой пациент, ставший почти другом, был именно

шейным спинальником. И эта осточертевшая картинка была

наименьшим злом среди всех бед, настигших его в одночасье

теплым сентябрьским днем 196… какого-то года.

Валентин был штатным летчиком-испытателем в очень солидной

«конторе». Успешный, удачливый, грамотный. Окончил МАИ —

авиационный институт. Фактически — инженер-испытатель.

Находился в резерве отряда космонавтов. Прошел все комиссии.

Характер твердый, нордический, хотя родом из Бишкека (тогда

Фрунзе). От тесного общения с коренным населением — глаза

чуть припухшие и раскосые, самую малость. Неизменная любовь

к мантам (это такие гигантские пельмени). Валя мог съесть

одномоментно десять мантов, что равно пятидесяти хорошим

сибирским пельменям.

- 62 -

Серьезный мужчина.

Так вот, день был теплый, сентябрьский. Бабье лето, плавала

легкая паутина, прилипала то к щеке, то ко лбу. Валентина она

не раздражала. У него была очень устойчивая нервная система.

Тогдашняя жена Мара повела дочку Олю в садик. Торопилась.

Она тоже летчица, только спортивная, акробат (или

«акробатутка», как шутил Валя). Ежедневные тренировки.

Летная семейка.

У Вали — выходной. Основных испытательных полетов не было.

Но по общественной линии нарисовалась нагрузочка — надо

испытать планер, который уже через месяц отправится на

чемпионат мира. Не его это дело, да и серьезное начальство из

«конторы» наверняка было бы против. Если б знало. Но оно

узнает, увы, позже. А пока Валя надел легкий комбинезон,

ботинки на толстой подошве, белый подшлемник и старый

кожаный шлем — испытанный товарищ, в молодые буйные годы

частенько «планерил». Увлекался этими бесшумными полетами

— свистом ветра, невесомой послушной «фанерой»,

подхватыванием воздушных потоков, которые мощно влекли

вверх и вдаль, передавая как бы из рук в руки другим потокам.

Такая увлекательная игра! Эх, молодость! Ветер в… заду.

Он и сейчас не старик, всего тридцать пять, самый смак, но

копилка переживаний почти полная. Почти… И горел, и садился

аварийно, и катапультировался. Много чего было. Ладно…

Пошел в диспетчерскую, получил полетный лист для испытаний.

Знакомый такой желтый листок, разделенный пополам

вертикальной линией: слева — название фигуры пилотажа,

справа — оценка выполнения. Спрятал его в наколенный

прозрачный карман. Кто составил полетное задание —

неизвестно, подпись неразборчива. Обратил на это внимание,

коротко ругнулся. И правильно сделал. Убить его мало. Ну, это

потом.

Взял дежурный парашют — такой плоский ранец. В кабине

положил его под голову. Больше некуда. Очень неудобная

кабинка — узкая, тесная, и лететь надо почти лежа, ноги где-то

под приборной доской. Тьфу на вас! Это все, чтобы уменьшить

фюзеляжное сопротивление. Мудрецы! Размах крыльев —

огромный. Кончиков крыльев не видно. Вот конструкция —

фюзеляж узенький, как осиная талия, а крылья длинные,

- 63 -

стрекозиные. Не планер, а сказочное насекомое.

Полетели. На заданной высоте, где-то около двух тысяч,

отцепился от буксира, покачали друг другу крыльями. Пока, мол,

до встречи. Воспитанные люди. До встречи… Ирония судьбы.

Стал выполнять летные задания: первое, второе, третье…

Планер слушался вполне прилично — горка, свечка, развороты.

А на следующую фигуру он не был рассчитан… Безымянный

деятель-мудак ошибся — вписал в полетный лист не ту фигуру.

Под ухом раздался зловещий сухой треск, как будто расщепили

сосну, и плоскость (крыло) отвалилась. «Привет Шишкину из

«Мотора», как говорилось в популярной «Первой перчатке».

Планер на мгновение завис и стал падать по принципу

«кленового листа», скользя по кругу.

Началась борьба за жизнь. Валя пытался отодвинуть назад

фонарь-колпак, чтобы вылезти из планера законным путем. Но

кабину перекосило, колпак заклинило, и он не сдвигался ни на

миллиметр. В таком случае его можно было выбить ногами.

Такие ножищи, да еще в могучих башмаках — вполне

подходящий инструмент для такого вышибания. Но и тут

незадача — ноги зажаты глубоко под приборной доской. Чтобы

их подтянуть и достать оттуда, надо сесть в кабине. А кабина-то

как раз закрыта чудным плексигласовым колпаком, крепким, как

броня танка, и нависает почти над самой головой. Упс!

Мышеловка захлопнулась. Молодцы конструкторы. Сэкономили.

Уютный планерок. Могила.

Еще немного пошебаршился, попытался повернуться на бок,

кулаком выбить фонарь. Все тщетно. Передал по радио.

Попрощался — и словами и мыслями.

Ударился спиной. Сознание потерял, но ненадолго — все-таки

падал плавно и медленно, но достаточно, чтобы на том уровне,

где лежал край парашюта, получился перелом шейных

позвонков. Паралич рук и ног. И всего остального.

Вообще, треснулся «знатно», аж гул пошел по аэродрому.

Хорошо еще, что на поле упал, а не в лес или на поселок.

Вытащили из кабины довольно быстро, но Валя все это помнил

смутно, отрывочно. Какие-то эпизоды ярко всплывали перед

глазами, потом расплывались, исчезали, появлялись другие

картинки и образы. Мелькнуло перекошенное от страха лицо

жены. Исчезло…

- 64 -

Уже в санитарной машине появилось странное чувство

невесомости, есть только голова, правда, какая-то

подозрительно тяжелая, а тела — нет. Оно не то чтобы легкое,

невесомое, а как бы отсутствующее. Нет его, тела-то, некая

голова профессора Доуэля. Руки не поднимаются, ноги не

шевелятся.

Так началась его новая «спинальная» жизнь. Жизнь-борьба,

жизнь-приспособление, жизнь- мучение. Но жизнь! Черт бы ее

побрал!

Перевезли в Институт имени Бурденко, подключили к

дыхательному аппарату. В эти дни, кстати, мы с ним и

познакомились. Тут как раз освободился шведский аппарат,

которым спасали знаменитого Льва Давидовича Ландау. К этому

аппарату Валентина и подключили. Без него он бы пропал.

Перелом верхних шейных позвонков вызвал отек спинного мозга,

пострадали дыхательные центры, да и дыхательные мышцы —

межреберные и диафрагма, мощный насос, оказались

парализованными. «Полный, братцы, ататуй — панихида с

танцами», — как тогда замечательно сочинил мужественно

смелый Галич.

Аппарат довольно противно «чмокал», утомляя Валентина, но

воздух гнал исправно. Машина, что с нее взять!

Друзья соорудили противопролежневый матрас из трубок,

которые, надувались воздухом. Каждые пять минут воздух

перетекал через ряд в соседние трубки. Получалось, что тело

касалось матраса, попеременно опираясь на эти трубки — то на

одни, то на другие. Поэтому кожа спины, ног и рук не успевала

«замлеть», прижаться к опоре, омертветь. Мертвая кожа и есть

пролежень. Многие парализованные люди от них погибали.

Валентин был защищен от этой напасти. Каждые пять минут

щелкал автомат-реле, и он покачивался на воздушном матрасе,

как на волнах.

Сейчас эти устройства есть в любом магазине «Медтехники», но

тогда, лет сорок назад, были редкостью. Его приятель,

конструктор Сережка, рассчитал эту «релюшку», а ребята из

экспериментального цеха склеили трубки из велосипедных

камер. Молодцы!

Но, конечно, главное было то, что через несколько дней

прилетела мать — Ольга Афанасьевна. Собрала вещички,

- 65 -

бросила свой Фрунзе — Бишкек, повесила замок и появилась в

Валиной палате. Спокойная, приветливая, с глубоко

запрятанным в глазах ужасом.

Она ловко поворачивала на бок своего огромного беспомощного

сына, протирала спиртом все опасные точки — на лопатках, на

крестце, на пятках, шутила сквозь слезы, что может опять

понянчить свое непутевое дите, подбадривала и убеждала его

чуть-чуть подождать — и все наладится, устроится. Он ее

слушал и ждал.

Шло время, его прооперировали относительно удачно: он не

умер. Обломки шейного позвонка убрали, остатки скрепили

косточкой из его же таза. Все тип-топ. Толку никакого. Движения

в руках-ногах не появлялись, моча сама не выделялась, только

через трубочку-катетер.

С этими операциями на шейных позвонках — длинная история.

В Англии жил известнейший нейрохирург — сэр Людвиг Гутман.

Ему там сейчас даже памятник поставили — перед входом в

госпиталь, где он работал.

Он вообще-то родом был из Германии и там процветал. Но у

него был изъян — он оказался евреем. С приходом Гитлера не

только процветание, но и жизнь оказались под вопросом. А он,

что интересно, дружил с нашим Бурденко и обратился к нему за

советом: не эмигрировать ли ему в CССP — самую передовую и

демократическую страну мира? Что ответил Николай Нилович и

ответил ли вообще, неизвестно, но Гутман прямиком направился

в Лондон, где прославился настолько, что получил из рук короля

(или королевы) звание пэра и стал сэром.

Вот он как раз и занимался спинальными больными — всеми

аспектами этого несчастья, постигающего тысячи старых,

молодых и совсем молодых людей. Когда полные сил, надежд,

стремлений мужчины, женщины и даже дети в одну минуту, в

одночасье превращаются в инвалидов, и жизнь их течет по

совсем другим законам и направлениям. В одну минуту, даже в

одну секунду. Трэк! — и ветка надломлена. И неизвестно,

срастется ли, чаще — нет. Называется гематомиэлия —

кровоизлияние в спинной мозг. Оно бывает крохотным, с

булавочную головку, но этого достаточно, чтобы человек

оказался обездвижен, зависим… и несчастен. Спинной мозг в

шейном отделе тоненький, толщиной с обычный карандаш, и

- 66 -

любое кровоизлияние внутри его — фатально.

Так вот, сэр Гутман установил, что операция при такой травме

почти бессмысленна, «кровяной блок» остается, и потому

незачем мучить больного. Это было революционное

утверждение. Хирурги до сих пор спорят. Единого мнения нет.

Уже давно умер Гутман, он давно — памятник, а споры идут. Он

был невысокого роста, со щеточкой усов, с пузиком и лукавыми

темными глазами. Улыбчивый. Я с ним познакомился в 60-е годы

на конгрессе в Англии. Узнав, что мы из советской делегации, он

подошел, рассказал о дружбе с Бурденко и пригласил в свой

спинальный центр в пригороде Лондона. Это впечатляло.

Палаты были большими, на восемь-десять человек, но каждая

кровать закрывалась полукруглой ширмой-занавеской, и больной

мог изолироваться от окружающего мира. «Мой дом — моя

крепость».

Старшие сестры, поджарые, как борзые, в темных строгих

платьях, подчеркнутых по узкой талии широким красным поясом

кушаком, энергично скользили по коридорам и палатам, крутым

орлиным взором замечали все недостатки, сквозь сжатые губы

делали регулярные «втыки» сестрам помладше. Дисциплина,

чистота и порядок. Увы нам. Удобные туалеты, ванны с

держалками-поручнями, подвесная дорога для тренировки

ходьбы парализованных, в зале — вертикальные столы, на

которых выставляли совсем обездвиженных — чтоб они видели

весь мир вокруг, а не ту знаменитую муху на потолке. В общем,

добротный лечебный комбинат. Фабрика здоровья.

Но это еще не все, самое главное — Гутман придумал

олимпийские игры для спинальников — параолимпиады. Они и

теперь проводятся. Чуть позже больших Олимпиад, более чем

по двадцати видам спорта.

Сначала эта картина спортсменов-инвалидов коробит, вызывает

странное чувство: что это за соревнование убогих? Но потом

привыкаешь. И азарт, даже кураж, с которым соревнуются люди

на колясках, так заразителен, что перестаешь замечать их

изъяны.

Сидя на колесах-каталках, они фехтуют на рапирах и вопят, как

оглашенные, при удачной флеш-атаке, носятся, как юркие

автомобильчики, по баскетбольной площадке и метко атакуют

кольцо, грубят и бьют друг друга по башке якобы случайно,

- 67 -

колотят пластмассовый шарик с такой силой, что он отлетает от

стола пинг-понга в другой зал и даже в иное измерение.

Интересно, что знаменитый эфиопский стайер Абебе Бикила,

двухкратный победитель Олимпиады в марафонском беге, позже

стал параолимпийским чемпионом. После звездной Олимпиады

попал в аварию, сломал позвоночник, парализовало ноги. Не

сдался, научился стрелять из спортивного лука сидя в кресле.

Опять стал чемпионом. Стрелял, как Вильгельм Телль. Всех

обыграл. Все это придумал сэр Людвиг Гутман. Молодец, сэр!

Моему Валентину до Олимпиады было далеко. Но все-таки

бойцовский характер сказывался: тренировал собственное

дыхание и добился отмены аппаратного дыхания. Научился

самостоятельно садиться в постели. Тренировался по 7–8 часов,

полный рабочий день, уставал как собака, но не сдавался. Мать

была и ассистентом, и тренером, и кухаркой. И, "конечно,

прачкой. В те уже далекие времена памперсов еще не изобрели

(вот уж за что можно было свободно давать Нобелевскую,

Ленинскую и даже Букеровскую премии — все вместе). Поэтому

она беспрерывно стирала, гладила и опять стирала. На Валином

теле не было ни одного пятнышка, ни одной потертости, тем

более пролежней. Редчайший случай! Это все мать следила,

милая и скромная Ольга Афанасьевна.

А жена, Мара, вскоре ушла. Забрала дочку и отчалила.

Попросила не обижаться, потому что ей надо тренироваться и

летать. «Первым делом самолеты», без них — жизнь не в жизнь.

Валя ругнулся и успокоился. Тем более что дочку Олю (ее

назвали в честь бабушки) часто привозила бывшая свекровь. Он

с девчонкой шутил, загадывал хитрые загадки, придумывал

смешные речевки. Смеялись.

Но вот с тазовыми функциями были настоящие проблемы. Моча

то стопорилась наглухо, то лилась широкой рекой. Просто

бедствие какое-то. Чувствительности ведь не было в пузыре. И

что подло — все это происходило неожиданно. Раз! И потекло.

Очень мешало жить и работать.

Постепенно организм приспособился: когда мочевой пузырь

наполнялся, какой-то боковой нервный путь относил эту

радостную весть куда-то наверх, и у Валентина вставали дыбом

коротельнькие волосы на голове. Как ежик. Очень быстро

поседевший ежик. Валентин кричал: «Мама, «утку»! Быстро!»

- 68 -

Между вставанием волос и мочеизлиянием был четкий

временной промежуток — двадцать секунд. Как часы. Валя

замерял время на огромном хронометре, висевшем на шее.

Друзья позаимствовали в какой-то секретной лаборатории.

С кишечником тоже были немалые проблемы. Но там мама как

то справлялась. Ставила высокую сифонную клизму и вымывала

все к чертовой матери. Когда Валентин уставал от этого

«говенного водопада», он кричал матери: «Все! Ольга

Афанасьевна, хватит. Остальное — Гитлеру!» Скучать им было

некогда.

А бывшая жена Мара вдруг неожиданно умерла. И нет чтоб

героически разбилась на своей авиаакробатике. Ведь нет —

мгновенно сгорела от рака всевозможных женских органов. Всех

сразу. Вот как бывает! Валя очень переживал. За дочку Олю, что

осталась сиротой.

Его выписали из клиники, и он поехал домой, осваивать новую

жизнь. Конечно, перед этим съездил в Крым, на курорт с

неблагозвучным названием Саки. Старинное татарское название.

Что-то очень романтичное, но не для русского уха. Там были

лечебные грязи, ванны, специальная гимнастика. Но в основном

— народный университет. Опытные спинальники учили новичков

всем премудростям незнакомого и ужасного существования — от

подбора удобной обуви до развода с прежней женой и

приобретения новой, более приспособленной и морально, и

физически к ущербной жизни.

Как раз после Крыма в доме появилась Валентина. Шел такой

спектакль в Москве, «Валентин и Валентина», с высоким,

мужественным и кривоногим Киндиновым в главной роли. Все

усматривали аналогию с этой парой. Новая Валентина была

молчаливой, крепкой и абсолютно невозмутимой. На призыв:

«Утку!» — спокойно отвечала: — «Летит». Научилась

пересаживать Валю из коляски в автомашину и обратно. Он

купил себе 21-ю «Волгу», с ручным управлением, механики

переделали рукоятки газа таким необычным образом, чтобы

можно было давить пальцами от себя, разгибать — все, что

сохранилось в правой руке. Живучее существо — человек.

Был еще один немаловажный аспект в Валиной жизни. Он

получил редкостно большую пенсию — пятьсот рублей.

Профессор, доктор любых наук получал четыреста. А он —

- 69 -

пятьсот. Все-таки производственная травма, да и «контора», от

которой он летал, была суперсерьезной.

Эти деньги существенно скрасили жизнь и отделили его от

основной массы спинальных инвалидов, людей не просто

небогатых, а откровенно бедных. Ему отремонтировали дом,

сделали пандус с перилами, он по нему въезжал и съезжал на

коляске. А иногда в протезах-туторах, как сказочный Голем или

Статуя Командора, вышагивал на прямых ногах, громыхая

могучими башмаками. Они остались от того рокового полета. А

грохот, как он говорил, внушал ему надежду, что он, возможно,

поправится. Он долго не хотел верить в иллюзорность своих

надежд.

Вот где он себя превосходно чувствовал, так это за рулем

машины. Там он творил просто чудеса. Все-таки летчик, бывший

истребитель, он обожал бешеную скорость во всех ее

проявлениях: внезапно ускорялся на поворотах и на подъемах,

не снижая хода, вписывался в любые виражи на сложных

участках дороги. На скорости он как бы переходил в другое

состояние, в другое измерение. Из-за этого измерения очень

уважал товарища Эйнштейна: «Умный был мужик, соображал,

что к чему. Скорость и время. Мог стать приличным летчиком

или даже космонавтом». Шутил.

Один раз я сел к нему в машину и уже через полчаса вышел на

дрожащих ногах, с мокрой спиной, укачавшись вусмерть. Он

веселился: «Что, доктор, скапустился?» При этом надо учесть,

что и газ, «рычаг скорости» и, главное, тормоза управлялись

рукой, где пальцы только разгибались, но сгибаться не могли, а

ноги были вообще неподвижными. Не слабо?

Невозмутимая жена, сидя на заднем сиденье, меня успокаивала:

«Не волнуйтесь! Главное, чтоб он гастроном не проскочил, а то

опять мне за молоком топать два квартала. В прошлый раз

вообще в другой город уехал, промахнулся». Это, конечно,

скрашивало жизнь.

Стал учить французский. Шло плохо. Только начнет дифтонги

проговаривать, сразу волосы дыбом вставали, и требовалась

«утка». Очевидно, звуковая волна в чужом языке совпадала с

волной настройки мочевого пузыря. Он любил пошутить на эту

тему. Мол, какой-нибудь французский кирасир 1812 года

галантно огулял русскую красотку. Небось, говорил: «Лямур,

- 70 -

лямур», а сам циститом болел. Или еще чем похуже. Вот

генетически связь и закрепилась. Отсюда и неприятие

французского языка.

Договорился в одном из отделов своей фирмы, что ему будут

привозить на рецензию всякие технические задания, он с

удовольствием их изучал, писал замечания. Но потом первый

отдел «забурлил» — как это секреты вывозятся за пределы

фирмы? Запретили. Валя ругался малоприличными словами.

Помогли опять же друзья — стали присылать технические

разработки без грифа «секретно». А по содержанию еще более

интересные. Эта работа ему очень нравилась, тем более что

уводила из мира болезней, хотя бы на время забывались

парализованные ноги, слабые руки, капризный, даже

психопатский мочевой пузырь. Да и деньги еще платили.

Он по-прежнему делал многочасовую гимнастику, стоял и ходил

по пандусу, стараясь почти не опираться на перила, «ловил»

равновесие. Как сейчас помню его огромную фигуру с поднятыми

вверх или раскинутыми в сторону руками, крупный бисер пота на

лбу, гримасу отчаянного напряжения на лице, иногда даже оскал

зубов — когда стоять было особенно тяжело.

Переписывался с такими же спинальниками, с которыми лечился

в Крыму, в Саках. Я читал эту переписку. Это особая форма

эпистолярного жанра — смесь детального описания своего

состояния, всех болячек и неприятностей с едкими шутками по

поводу окружающей их жизни. Особенно их возмущали так

называемые «спинальники-самозванцы». Была (и сейчас есть)

такая категория пострадавших, у которых травма вызывала лишь

частичное и, главное, обратимое повреждение спинального

мозга. Этим людям сказочно повезло — в результате лечения, а

иногда спонтанно, без всякой помощи извне, а просто в силу

самовыздоравливания (есть такой чудесный термин) эти

больные поправляются. Некоторые — полностью (такие, как

суперсилач Валентин Дикуль), другие — частично, но с высоким

процентом восстановления. Они упорно занимаются

гимнастикой, проливая «пуды пота» (выражение знаменитого

одно время спинальника Красова). Преодолевая болевые

мучения, придумывают хитроумные упражнения, незнакомые ни

гимнастам, ни йогам. Конструируют приспособления, в которых

стоять, приседать и ходить не только гораздо легче больному

- 71 -

человеку, но и полезней, потому что снимается часть веса тела и

амплитуда движения увеличивается. Вообще делают полезное

дело, это так. Этого у них не отнимешь.

Но есть в их поведении одна «закавыка», одна особенность.

Получив хороший уровень восстановления, они начинают

считать, что эти достижения есть результат только их

тренировок, гениальных приспособлений, терпения и даже

таланта. И уверовав в собственную одаренность и этот самый

выдающийся талант, они пытаются убедить других пострадавших

людей следовать только их путем. И никак не иначе. А у тех —

совсем другая история поражения, гораздо более тяжелая и

сложная. Иногда вообще ничего общего.

И посмотрев на лихие взмахивания ног и смелые кульбиты

«умельцев» (Красов, лежа на спине, даже выделывал нечто

похожее на брейк-данс), они прекрасно понимают, что повторить

эти движения невозможно по определению. А когда эти показы

еще сопровождаются нравоучениями типа: «Делай как я и не

иначе!.. Вы — лентяи, охламоны, бездельники, берите пример с

меня!» — становится совсем нестерпимо.

Конечно, среди спинальников, как и среди обычных людей, есть

и лентяи, и охламоны, но их не больше и не меньше, чем среди

остальных. Хотя, безусловно, есть и просто сломленные люди.

Сломленные своим несчастьем, тоской, необратимостью

ситуации. Но много и очень сильных, упорных и мужественных.

И сейчас они есть. Они работают как одержимые, преодолевают

боль, слабость, неудачи. Однако глубина поражения так велика,

что успехи ничтожны, а прибавка в здоровье почти незаметна.

Проходят дни, месяцы и годы, а «воз и ныне там». Тут любой

дрогнет. Попробуйте так неистово заниматься, тратить море сил,

пота, слез, эмоций и времени — а результата почти не видно.

И еще одна сложность — родственники, и в первую очередь

жена (или муж, если она спинальница). Мать и отец — с ними

все понятно. Они не выдадут и не смоются аккуратненько. За

редким исключением. А вот мужья и жены — большая проблема.

Но вот у Валентина она благополучно разрешилась, у него был

крепкий тыл. Мать и новая жена вполне прилично ладили и

дружно помогали ему сражаться с судьбой. Он был накормлен,

чист, опрятен. Все механизмы — коляска, тутора, машина —

содержались отлично. За этим следила жена, она тоже была

- 72 -

каким-то технарем. И еще — педантом.

Помню такую картину: Валентина в летном комбинезоне мужа

возится с мотором «Волги». Комбинезон ей велик, пузырится на

коленках и на попе. Капот машины поднят, она продувает

насосом карбюратор. Валентин из кабины покрикивает: «Резче,

шибче качай! Пах, пах! Напирай!» Жена молча наваливается на

рукоятку насоса и страстно его дергает своей могучей рукой.

Крупная женщина. Поршень вообще вылетает из насоса,

рукоятка надламывается. «Вот бог дал силенку, — восхищается

Валентин, — тащи другой агрегат!»

Жена смущенно улыбается, сопит, вытирает руки, нос ветошью и

идет в гараж за другим насосом. Красота!

Потом меня зовут обедать. Подают те знаменитые киргизские

манты. Ольга Афанасьевна приготовила по всем правилам.

Душистые, ароматные, держу их за пупочку сверху, аж слюни

текут. Валентин эдак с подковыркой спрашивает: «Рюмочку,

конечно, нельзя? Повредит здоровью?» На что я важно отвечаю

словами чеховского доктора: «При мне можно. Но без меня! Ни в

коем случае!» (Потом в рассказе доктор с племянником

напиваются в стельку.) У Чехова часто встречаются пьющие

доктора. Это жизненно и понятно. Мы выпиваем рюмашку —

одну, вторую, третью. И останавливаемся. Даже под прикрытием

сытных и могучих мантов — достаточно. Валя розовеет, мелкие

капли пота выступают на лбу, на крыльях носа. Чаще

поднимаются дыбом волосы — его прямо на кресле-коляске

жена отвозит в соседнюю комнату, «на свидание с уткой», шутит

горьковато Валентин.

Я тоже розовею и покрываюсь испариной, водка с мантами —

бодрящая смесь. Получается, что я «пьянствую водку» с

пациентом? Формально, конечно, нехорошо. Но по жизни, как

теперь говорят, нормально. Кроме того, человек он незаурядный

— сильный, волевой, могучий. Учиться и учиться его стойкости.

Вот я и учусь. В разных аспектах.

Потом пьем крепкий душистый чай и размышляем о Валиных

перспективах. Они, мягко говоря, туманны. Прошло уже три года

после травмы. Травматический процесс закончился, кровоиз-

лияние в спинной мозг преобразилось в кисту и рубец, с

которыми что-либо поделать практически невозможно. Остаются

какие-то компенсаторные возможности — тренировать те

- 73 -

мышцы, которые меньше всего пострадали и могут взять на себя

часть нагрузки.

Все это я объясняю Валентину, осторожно подбирая слова, чтоб

совсем не утопить его веру и надежду хоть в какое-то

улучшение. Однако сам в этот прогресс верю слабо. И он,

конечно, по интонации прекрасно чувствует мою неуверенность.

Улыбается и говорит: «Ладно, Львович, успокойся, замнем для

ясности. Лучше мне подскажи упражнения для равновесия. Это я

делаю с удовольствием».

С равновесием дело непростое. Не случайно в цирке жанр

эквилибра очень ценится. Люди стоят на руках, на голове, даже

на ушах — лишь бы не на ногах. А если уж встают на ноги, то

обязательно на что-нибудь эдакое узкое и крайне неудобное —

проволоку, острие шашки, спинку стула, голову партнера. Канат

считается широким и шикарным удобством. Это для

начинающих. Так вот, для спинальника, да еще шейного, у

которого параличи не только ног и рук, но и туловища, всякого

рода вертикальная позиция превращается в цирковой номер.

Даже сидеть без опоры — и то трудно, опрокидываешься на

спину или на бок. Как ослабленный или недоношенный

младенец. Которого обкладывают подушками. Представили? А

вставать? Теперь вообразите, такого человека, закованного в

мощный корсет и высокие тутора-протезы наподобие

средневекового рыцаря, которого ставят вертикально, как

говорится, «на попа». Он должен «ловить» баланс, чуть

придерживаясь за опору руками. Почему чуть? Да потому, что

руки у него тоже «не люкс», ослаблены.

При этом надо учесть еще одну проблему — глубокую

чувствительность ног, вернее, полное отсутствие этой самой

чувствительности. Спинальник, если не смотрит на ноги,

зачастую даже не знает, где они находятся, согнуты они или

разогнуты, в каком положении стопы и пальцы. Бывает, что они

подворачиваются и травмируются, а он об этом ничего не знает.

И только вечером, снимая с себя всю амуницию, он с

удивлением разглядывает посиневшие пальцы и распухшие

лодыжки. С этой чувствительностью вообще все время какие

нибудь неприятности, и чаще всего — температурные.

Жгучий холод или крутой кипяток для больного неотличимы, вот

он и напарывается на проблемы. Даже Валентин, за которым

- 74 -

был идеальный уход, пару раз ошпаривал ноги, сидя в ванне.

Горячая вода тоненькой струйкой льется на стопу, а он ничего не

чувствует. В результате — настоящий ожог: покраснение,

водяной пузырь, кожа слезает как перчатка. Еще лежа у нас в

клинике, он однажды так ошпарил ногу, что на ней образовались

глубокие ожоговые язвы. Ольга Афанасьевна терпеливо

обрабатывала эти ужасные раны — облепихой, мумие,

прополисом. Народными средствами. Залечивала неплохо.

Но вернемся к тренировкам равновесия. Сидеть ровно он

научился сравнительно быстро.

Использовал вес головы как балансир. Сидел и покачивал

головой, как «китайский болванчик». Потом по моему совету

«утяжелял» голову: устраивал на темечко какой-нибудь груз —

мешочек с песком, грелку с теплой водой, а на эту грелку

водружал толстую тяжелую книгу. У него был томик знаменитой

энциклопедии «Мужчина и женщина». «Как Васисуалий

Лоханкин, — смеялся Валя, — осталось только на голову класть

эту тематику». Жена, насмотревшись «Вокруг света», советовала

ему ставить швейную машинку, как корзинку с фруктами.

Шутили, шутили, но сидеть он научился довольно быстро и

хорошо.

Стал учиться стоять и ходить. Это было гораздо труднее —

задача со многими неизвестными. Ноги парализованы и

абсолютно ничего не чувствуют, мышцы спины и брюшной пресс

— еле-еле «фурыкают» (Валино выражение), руки, особенно

кисти — тоже слабенькие, опираться на них трудно и ненадежно.

Закованный в протезы-тутора и корсет, он стоял, покачиваясь и

«ловя» баланс, в параллельных брусьях. Время от времени,

потеряв равновесие, с грохотом обрушивался вперед на эти

брусья и провисал на них, закапывая перед собой пол крупными

каплями пота. Они ручьем сбегали со лба и шеи. Гримаса

напряжения и отчаяния изменяла его обычно спокойное лицо.

Эффект от этих тренировок был невелик — самостоятельно

ходить он все равно не мог. Я посоветовал прекратить эти

изнурительные «болтанки». Он послушался и окончательно стал

«колясочником». Однако попытки «накачать» мышцы рук-ног

туловища не оставил и по многу часов упражнялся.

В это время появились в специальных журналах статьи о

спинальниках, которые изнуряют себя подобными тренировками.

- 75 -

В результате возникает опаснейший синдром — миокардиодист-

рофия, а проще говоря, по-русски — истощение сердечной

мышцы. Это очень опасно для жизни. В моей практике тоже

появились подобные случаи. Я стал его попугивать. Он

хмурился, но продолжал свои самоистязания. Надеялся

подняться еще хоть на одну ступеньку. «На ступень прогресса,

мать его за ногу!» — возглашал Валентин, утираясь огромным

махровым полотенцем, которое жена несколько раз за день

заменяла на сухое.

Часто приходила дочка, она жила неподалеку с бабушкой и

дедушкой. Ее кормили чем-нибудь вкусным, а потом они с отцом

занимались арифметикой. Она ловко решала задачки,

раскалывала «как орешки», Валя радовался и гордился. Потом

они играли в «угадайку» — Валя закрывал глаза, а Оля сгибала

и разгибала отцовские пальцы на ноге и требовала ответа.

«Вверх или вниз?» — строго вопрошала она. Его умиляла

строгость тона, но он почти всегда ошибался: чувствительность

так и не восстанавливалась. А главное, гасла надежда на

восстановление. Время-то уходило!

По своему характеру он был человеком упорным, настойчивым,

даже жестким, но с большой долей самокритичности и

абсолютно лишенным чувства какой-то своей исключительности.

Трезво смотрел на всю ситуацию и на свои ограниченные

возможности.

Это его выгодно отличало от «птичников-отличников», о которых

уже была речь. Те умельцы бодро и неистощимо упражняли те

мышцы, которые уже и так восстановились. А слабые,

полупарализованные мускулы оставались заброшенными. Я

однажды с таким спинальником поговорил — откровенно и

нелицеприятно: «Упражняйте те мышцы, которые ослаблены, а

восстановленные мускулы и так достаточно хороши. Поменяйте

акцент и вектор занятий!» Научно так поговорил. Он когда-то был

врачом, правда, санитарным. Однажды неудачно прыгнул с

доморощенного трамплина, приземлился попой на пенек и стал

спинальником, но повреждение было не фатальным, и он быстро

выбился в отличники. Хотел всех остальных дураков учить

жизни. На мои слова окрысился: «Это я — я сам вылечил себя.

Постепенно подтяну и остальные участки. Что же я, зря столько

мучился?» Такому человеку доказывать, что мышцы и так бы

- 76 -

восстановились? Ревизовать все эти месяцы и годы

напряженных упражнений? На это я не решился. И он тоже

всячески избегал продолжения неприятного «ревизионного»

разбирательства.

С Валей можно было все это легко обсуждать, он был открыт

для «конструктивной критики» (как модно говорилось). Но вот

остановить его многочасовой изнурительный труд я никак не мог.

Он гнул свою, только ему ведомую линию. «Он не отступит, —

говорила Ольга Афанасьевна, — с детства упертый, как грецкий

орех. Скорее расколется, чем сомнется. Отец у нас такой был.

Из-за этого много неприятностей терпел. Да и я тоже особа

неуступчивая. Но за его здоровье волнуюсь… Очень он бледный

становится после занятий. И голова болит. Давление скачет».

Я назначил ему какие-то сердечные лекарства. Но он их

принимал нерегулярно, от случая к случаю. Я его поругивал, но

сам точно так же лечился — безалаберно. Хотя «сердечные»

проблемы у меня уже тоже появились — время-то шло, а

здоровья не прибавлялось. Я и сейчас так же лечусь, по той же

системе. Как попало.

Я ему был уже не очень нужен и стал бывать гораздо реже —

работа, заботы, дети, другие больные. Изредка перезванивались,

но говорили чаще на отвлеченные темы.

Потом как-то внезапно умерла Ольга Афанасьевна. Сердце не

выдержало. Для него это был смертельный удар. И вскоре он

тоже умер. Тоже сердце. И тоже не выдержало этого

изнурительного и беспощадного самоистязания. Незадолго до

смерти он мне сказал: «Эх, Львович, если бы я тогда знал, как

пройдут эти годы, я бы попросил друзей отключить этот чертов

дыхательный аппарат. Чик — и все, готово, и все мучения,

которые меня ждали впереди, остались бы позади или вообще

бы не состоялись!» Что я ему мог ответить? Как возразить?

Сильный он был человек, трагическая личность. Незаурядная.

Достойная подражания. Во мне он глубоко живет, и память моя к

нему часто возвращается. Особенно когда мне трудно.

 

- 77 -

Держи дистанцию

 

Он лежал в ванне, закрыв глаза, серьезный, как йог, натурально

голый, но в офицерской фуражке с высокой тульей. Фуражка

была с силой натянута на уши, которые изрядно посинели.

Правда, они могли посинеть и от холода: вода-то давно остыла.

«Вот, — с плачем объясняла жена Лидка, — пришел ночью

пьяный и который час уже так лежит. Соседям в ванную нужно, а

он не вылезает, всех отгоняет и ругается. Может, хоть вы его

образумите? Перед соседями стыдно».

Да-с, визит к моему подопечному Севке Володину получился

необычным. Понедельник, раннее утро, огромная коммуналка на

задворках Тверской, соседи ползают злые, как мухи. На работу

надо, а этот разлегся без трусов. Перед бабами неудобно, хотя

там смотреть-то особенно не на что: от холодной воды все

срамные части скукожились до нуля. Но он все-таки

подполковник танковых войск, да еще кандидат физико

математических наук, и в таком непотребном виде. Кошмар!

Я давно занимаюсь этим индивидом, уже несколько лет.

Однажды кто-то из моих коллег попросил приехать на

консультацию в госпиталь Бурденко, в Лефортово. Пациент

перенес клещевой энцефалит. Гадкая болезнь. Таежный клещ

кусает человека где-то на Урале, в тайге, на привале, в кустах,

например. Когда он присел покакать. Попа-то голая. В этот

момент клещ кусает и прямо ввинчивается в этот теплый

желанный объект. И привет. Несколько дней все нормально,

никаких признаков, и вдруг… Турист, геолог, охотник

возвращается на базу или даже домой, на радостях ничего не

замечает, только чуть температурит, думает, что слегка простыл.

Пьет водку, аспирин. Потом — и то, и другое. Но энцефалитный

вирус уже бурно размножается, крепнет от часа к часу, плюет и

на аспирин, и на водку, поселяется в мозгу и «выстреливает». Да

так, что мало не покажется.

Этот вирус такой же сноб, как и вирус полиомиелита,

развивается в своих излюбленных местах — в двигательных

центрах головного и спинного мозга, там он начинает свою

разрушительную работу.

У человека наступает паралич шеи, рук, верхней части грудной

клетки. Ноги и голова остаются сохранными, он может ходить,

- 78 -

думать, разговаривать. Но этой сохранной голове не на чем

держаться. Шея так слаба, что голова падает вперед, назад,

вбок. Куда угодно. Поэтому ее приходится держать на подушке

или в головодержателе. Руки — тоже не лучше. Пальцы еще кое

как шевелятся, но лопатки и мышцы спины совершенно не

держат, поднять руки вперед или вверх невозможно, нет опоры

для них. Лопатки, как два треугольных крыла, нелепо

оттопыриваются, и толку от них мало.

Человек становится инвалидом. Лечить это нечем, только

сложной специальной гимнастикой. Потому меня и пригласили.

Посчитали меня специалистом в этой области. Ну, раз

посчитали, я и поехал.

Смотрю, человек пытается сидеть, обложен подушками, перед

ним прикроватный столик, на нем тарелка супа. Он прикрепил

ложку к своим пальцам обычными канцелярскими резиночками и

пытается самостоятельно кушать. Получается плохо. Как только

он наклоняет голову ближе к тарелке, она плюхается в эту

тарелку. Кошмарное зрелище. Санитарка вынимает голову,

обтирает лицо и быстро впихивает в него несколько ложек супа.

Но он упорно мотает головой и снова пытается поесть

самостоятельно. «Упертый какой, — ворчит нянечка, — в

прошлый раз чуть в горячих щах не утоп».

Больной отвечает хриплым баском: «Главное, чтоб суп в уши не

заливался, а то тебя не услышу». Все соседи по палате смеются,

нянька взвизгивает громче всех. Полуживой человек, но с

юмором. Вызывает уважение.

На меня смотрит с недоверием. «И чем таким особенным будем

заниматься с вами? Я уже все перепробовал, но Нина Ивановна

— это инструктор по лечебной физкультуре — сказала, что вы в

гимнастике дока, корифей. Хотя я и сам корифей, но, может, вы

еще корифеестей?» Глаза очень колючие. Но мордочка

измученная, осунувшаяся, подбородок торчит утюжком, нос

острой морковкой, уши-лопухи, как радары. Но главное — шея.

Тонкий стебелек. Толщиной с мою руку, где предплечье, не выше.

На чем голова держится? Вот она и не держится. Кадык только

ходит вверх-вниз.

Я его внимательно осмотрел, покрутил — положил на живот,

перевернул на спину. Понятная картина. Избирательные

параличи различных мышц. Одни совсем парализованы, другие

- 79 -

наполовину, третьи — вообще не тронуты. Эдакая мышечная

мозаика. Интересная и сложная задачка. Но при таком упорном

пациенте может все получиться неплохо.

Перво-наперво надо применить подвесы. Сейчас это называется

модным словом «пелатес». На самом деле это давно известный

прием: движение руки, ноги, туловища в горизонтальной

плоскости на специальном матерчатом подвесе, типа длинного

бинта. Он не только уменьшает вес этой самой пострадавшей

человеческой детали, но и позволяет двигаться с большим

размахом, устраняя силу трения. В общем, подробности

интересны далеко не всем. Но больного-то это касается самым

непосредственным образом. Неподвижная рука вдруг начинает

свободно перемещаться, а по команде «Стоп!» — твердо

останавливаться. Это его радует.

Есть самые разные способы усиления этого размаха и тем

самым — тренировки пострадавших мышц. Придуманы и другие

приемы и приемчики, укрепляющие мускулы и облегчающие

жизнь пострадавшего индивида.

А индивид своими колючими голубыми глазками оценил

приносимую ему пользу и начал фанатично заниматься. День и

ночь. Иногда так уставал, что чуть в обморок не падал.

Побледнеет, вытянет посиневшие губы в ниточку и закатит глаза.

Похлопает его инструктор по впалым щекам, водичкой

взбрызнет, он, не открывая глаз, учтиво прошипит: «Благодарю

вас, вы очень любезны». Прямо английский лорд. Потом, правда,

матерился по-русски довольно виртуозно. Но не всегда — это

зависело от степени усталости.