+
«Любовь, вне игры» – история о любви женщины и мужчины, обремененных карьерным успехом, славой, светской жизнью, и при этом отчаянно одиноких. Героиня – известный федеральный политик.
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

Ирина Хакамада

 

 

 

Любовь вне игры: история

одного политического

самоубийства

- 2 -

 

 

 

 

 

 

«Хакамада И. Любовь, вне игры: история одного политического

самоубийства»: ACT, Астрель; М.; 2007

 

 

ISBN 978‑5‑17‑046960‑4, 978‑5‑271‑16839‑0

 

Аннотация

 

«Любовь, вне игры» – история о любви женщины и мужчины,

обремененных карьерным успехом, славой, светской жизнью, и

при этом отчаянно одиноких. Героиня – известный федеральный

политик.

В момент разочарования в профессии и семейной жизни она

встречает Его, не испугавшегося своего чувства и открывшего ей

совсем другой, восхитительный, мир – образов, чувственности и

бесконечной иронии над собой.

Герои пытаются замереть и сохранить свой хрупкий мир, мир

двоих, мечтая об Африке – символе абсолютного счастья.

В какой‑то момент героине кажется, что это возможно.

Но это не так.

Вокруг нее закручивается водоворот трагических событий,

который заставит их обоих сделать окончательный выбор.

Однажды, увидев себя в старинном венецианском зеркале, она

заглянет в бездну, и бездна ответит ей, и она почувствует свое

будущее.

Но – слишком поздно…

 

- 3 -

Ирина Хакамада

Любовь, вне игры:

история одного политического самоубийства

 

С благодарностью Тонино Гуэрре и Антону Ланге

 

Все имена, персонажи, события являются художественным

вымыслом автора и не имеют отношения к реальной

действительности

 

У меня нет принципов.

У меня есть только нервы.

Рюноскэ Акутагава

 

Пролог

 

Мобильный телефон – лучшее изобретение человечества. Так

полагает большинство. Этот маленький атрибут двадцать

первого века прочно обосновался в карманах бизнесменов,

сумочках домохозяек и портфелях детей. Он хранит в своей

памяти номера всех людей, с которыми мы встречались в

последние годы. Тех, с кем общаемся каждый день, и тех, кому

не позвоним уже никогда.

Мы больше не отключаем мобильник ночью и в выходные.

Находясь «вне зоны доступа», включаем автоответчик. Живем, в

любую секунду ожидая вызова. Нам кажется, так мы держим

жизнь под контролем. И редко задумываемся над тем, что

маленький аппарат – орудие управления нами.

Честолюбие и желание любой ценой оставаться в меинстриме

удовлетворяются частотой звонков. Мы боимся тишины и

длинных пауз. Мы ненавидим мобильник, если он подолгу

молчит. Теряемся, когда он ломается или находится «вне связи».

И нет сил самому по доброй воле остановить время.

 

- 4 -

Часть I

ЗВОНОК

 

Мой страх свободен и обнаруживает мою свободу.

Ж.‑П. Сартр. Бытие и ничто

Глава 1

 

Телефон звонил.

Упрямо, настойчиво, с досадой. Чуждый миру безмятежных дач,

он бесцеремонно ворвался в мерное течение загородного утра.

Игнорируя раздраженный лай собак, требовал принять вызов.

Телефон звонил.

Еще вчера его хозяйке казалось: если уехать на дачу, хоть

ненадолго вырваться из воронки будней – станет пусть не

спокойно, но все же легче. Не получилось. Вроде все хорошо:

вместе на даче, а покоя нет, и опять всплывает прошлая боль, и

ничего не помогает.

Телефон звонил.

Женщина сосредоточенно разглядывала последний цветок,

пробившийся сквозь желтые листья, явно не слыша звонка. Все

ее существо пыталось впитать в себя любимый запах поздней

осени – сырого дерева, травы и дождя. Хотелось забыться в

осенней усталости природы и – устать вместе с ней.

Наконец телефон умолк. В доме распахнулось окно.

– Мария!

Взволнованный окрик заставил поднять голову. По‑осеннему

красивая женщина удивленно посмотрела на мужа. Сергей

споткнулся об этот отрешенный взгляд. На мгновение

растерялся от некстати нахлынувшей нежности, смутился и уже

тише добавил:

– Кремль, спецсвязь…

Пока шла от беседки до крыльца – всего лишь десять шагов, –

четко осознала: новость будет отвратительной. Сердце зашлось

в бешеном ритме. Стремительно поднявшись по лестнице,

Мария распахнула дверь кабинета. С надеждой посмотрела на

телефон – может, просто рабочая ситуация?

Взяла трубку:

– Да.

В дверях замер Сергей. Не отрываясь, следил за ее

- 5 -

по‑мальчишески угловатой фигурой, за меняющимся

выражением лица. От него не ускользнули ни дрогнувшие плечи,

ни решительно сжавшиеся губы.

– Понятно, ясно, хорошо. До свидания… – попрощалась она и

медленно, как будто кто‑то включил другую скорость жизни,

очень медленно положила трубку на аппарат и застыла.

«Опять оказалась права. Новость действительно отвратная.

Больше того – катастрофа. Причем такого масштаба, что

коснется всех. Абсолютно всех…»

Голос мужа вырвал ее из оцепенения:

– Плохие новости?

Мария отвела взгляд и с досадой отметила: скрывать будет

трудно – уж больно хорошо они чувствуют друг друга.

– Надо ехать… Извини. Вызывают. Срочно.

– Ольгу поцелуешь? – Он вдруг переключился. Словно понял без

слов, в одну секунду, что лучше лишних вопросов не задавать.

– Нет. Не хочу будить. Опять расстроится, что уезжаю.

Ответила слишком поспешно, но была уверена – так и надо.

Сейчас нельзя видеть тех, кого любишь больше жизни.

Сергей поцеловал ее в щеку, только попросил, как просил

всегда, слегка отстраненно:

– Будь на связи, ладно?

В машине она закурила. Закрыла глаза. Так легче вспоминать и

думать: когда все началось? Когда она, Мария Гордеева, вдруг

проскочила на скоростном шоссе своей жизни последний

поворот, за которым уже не будет возврата?

Сигарета обожгла пальцы. Вздрогнув от боли, Мария очнулась. В

стекла забил равнодушный, как небо, дождь. Реверс несбыточен.

Отснятые кадры лежат в архиве прожитой жизни. А значит, кино

будет длиться, пока не закончится отмеренная кем‑то пленка. И

хоть замысел сценариста – невнятен, в ее, Марии, власти

попробовать сыграть свой финал.

А почему бы и нет?! Почему бы не стать режиссером?

Итак, сценарий – в сторону. Все будет по‑другому. Поехали.

Снимаем капли. Крупным планом выхватываем одну… Как она

падает на стекло. И – это важно – щетка уничтожает каплю.

Сквозь мерную работу дворников выхватываем лицо героини…

Камера‑два. Мотор… Автомобиль тихо съехал с гравия на

блестящий асфальт, выждал мгновение и рванул по

направлению к городу.

- 6 -

Глава 2

 

Здание парламента неприятно поразило Марию своим

абсолютным спокойствием. Впрочем, что с ним должно

произойти? Какие вообще события могли бы потрясти бывшее

Министерство экономики, стоящее здесь со сталинских времен,

чуждое сострадания и хотя бы налета современности?

В таких местах всегда теряешься – в пространстве и времени.

Повсюду – истертые бесчисленными спинами стены. До трещин

высиженная кожа кресел. У входа – сотрудник ФСО, сверлящий

взглядом до дна твоей совести: не ты ли в далеком детстве без

спросу съела банку варенья? Не мир, а фантом, рожденный

исторической памятью. Навсегда застывшее,

законсервированное для потомков безвкусное желе нетленной

бюрократии.

Один поворот бронзовой массивной ручки переносит тело не

только в другую эпоху – в другой мир, где суета и стремительный

бег – всего лишь желание остаться на месте. Здесь самая

нелепая фраза произносится с осознанием своей значимости.

Здесь верят лести, улыбаются врагам, аплодируют пошлости.

Мир кукол и кукловодов. А главное – уверенности, что дешевый

спектакль и есть реальная жизнь. Зазеркалье…

«Когда не знаешь, что говорить, говори по‑французски. Когда

идешь, носки ставь врозь. И помни, кто ты такая!» – Черная

Королева из сказки Льюиса Кэрролла мелькнула и тут же

растворилась в воздухе. Мария последовала ее совету.

Распрямив плечи, уверенным шагом прошла мимо прапорщика.

Укрывшись в своем кабинете от людских и столовских запахов,

безнадежно заплутавших в бесчисленных коридорах и

впитавшихся в стены, нажала кнопку телевизионного пульта,

словно не ящик включила, а инициировала запуск ракеты. До

взрыва – несколько часов, а мир продолжает жить, будто

впереди целая вечность. Кто сообщит об этом первым –

«Россия» или НТВ?

Остановившись на последнем, Мария скинула пальто и села за

стол. Итак, чем убивают вечность? Разговорами, планами,

чтением. Связалась с приемной:

– Лиза, будьте добры чашечку кофе. Константин на месте? Пусть

зайдет.

Пододвинула ближе ворох бумаг.

- 7 -

Сосредоточиться не удавалось. Текст превращался в ровные

черные линии. Она не слышала, как Лиза принесла ей кофе. Не

видела, как вошел Константин. Увидев, удивилась его

присутствию. Едва ли вспомнила, что вызывала, но спросила,

повинуясь привычке:

– Что у нас сегодня?

– Все по графику. Три интервью, встреча с группой экспертов по

пакету законов о борьбе с коррупцией. После провала пакета на

заседании правительства они подготовили другой план действий.

А вечером – встреча с избирателями в округе: отчет о

проделанной работе. К девяти надо успеть на посольский

прием…

– Все отменяется. – Мария потеряла нить перечислений и снова

отвернулась к экрану. – Сегодня трудный день.

– Они обидятся, если не придете, – заметил помощник, не

распознав в интонации ледяного оттенка. С укором добавил: –

Третье приглашение…

– Скоро узнаете. Я могу в любой момент уехать.

– Но это невозможно! – Костя проследил за ее взглядом: на

экране мелькали рекламные ролики. Повысил голос, требуя

внимания: – Невозможно отменить встречу с экспертами и

избирателями!

– Скоро узнаете, – монотонно повторила она. – Я не могу

говорить. Но все отменяется.

Помощник поднял руки: сдаюсь!

– Ну ладно, если так… – И уже без надежды встряхнуть,

заинтересовать эту новую, непривычно замкнутую Марию

попросил: – Может, хоть одно интервью дадите? Газета –

массовая, журналист – известный. Тема – реформа

правительства. В нынешних условиях это то, что нам очень надо.

Ведь борьба продолжается, правда? – Она кивнула. – Ну так что,

время еще есть?

А есть ли оно, это время? Мария автоматически взглянула на

часы: одиннадцать тридцать. Интересно, сколько еще? Хватит?

На что, собственно? На то, чтобы дать интервью? Или –

изменить жизнь? Очередной раз поверить, что ее идеи кому‑то

нужны? И снова разочароваться?

Помощник обиженно уставился в телевизор. Еще бы! Он так

старался! Пригласил известного журналиста, а теперь Мария

срывает ему все планы…

- 8 -

– Хорошо, я дам интервью, – кивнула она. – Зовите.

Журналист действительно оказался весьма известным и даже

знакомым.

К сожалению, предыдущая встреча не оставила у Марии

хороших воспоминаний. Вернее – не оставила никаких. Это в

начале политической карьеры она волновалась из‑за глупых,

никчемных вопросов, поражалась умению вывернуть ее слова

наизнанку, звонила, спорила, даже во сне продолжая что‑то

кому‑то доказывать…

С годами пришло умение забывать. Забывать бездарных

журналистов, а помнить талантливых. Но последних становилось

все меньше. Ну вот – забыла имя. Подобное случалось с

Марией не часто: у тех, кому политика заменяет жизнь, память

на имена и лица отточена, как у разведчиков.

И Константин хорош: хоть бы напомнил!

Вытащив из памяти желтоватую статью двухмесячной давности,

полную липкого словоблудия и самоутверждения автора за счет

своего визави, Мария вспомнила подпись: «Николай

Елистратов»… Справившись с подкатившей волной

раздражения, терпеливо поздоровалась:

– Здравствуйте, господин Елистратов, – и сразу определила

границы, даже не пытаясь выглядеть приветливой: – Надеюсь, в

этот раз мы поговорим быстро и содержательно – у меня совсем

нет времени.

С безусловной уверенностью в себе, подсмотренной в западных

фильмах и отработанной в московских клубах, журналист

развалился в кресле. Все так же, в манере американского

баловня судьбы ответил:

– Нет проблем. А закурить можно?

– Конечно, вот пепельница. – В противовес его хамоватости

Марии хотелось быть безупречно вежливой. – Вам чай, кофе?

– Спасибо, уже угостили в приемной. Каким временем я реально

располагаю? Я просил один час. Мы договорились с Костей…

Его тон и наглость все же задели: час времени!

Профессионалам хватает получаса! И в итоге они выстраивают

потрясающий материал. И только адепты «бумажных

блокбастеров» заставляют говорить долго и много, чтобы

поймать на оговорках.

– Не знаю, – стараясь держать себя в руках, ответила она. –

- 9 -

Может, его уже совсем и нет.

Наигранная заинтересованность на лице журналиста сменилась

профессиональным беспокойством:

– Что‑то случилось?

– Давайте начинать, – оборвала его Мария, пожалев о случайно

брошенной фразе.

– Хорошо. – Елистратов разочарованно прикурил сигарету,

включил диктофон, как будто передернул затвор автомата: – Вы

подготовили нашумевший пакет административной реформы,

включая законы о борьбе с коррупцией. Что ж, дело благородное

– кто только с нею не боролся! Столько воплей вокруг вашего

пакета, а вы продолжаете бороться. Ради чего? Чем он так

хорош? Это вы рейтинг себе поднимаете или серьезно?

– Я выполняю обещания, данные людям. Пакет реформы власти

– власти, а не общества! – часть моей предвыборной

программы, – напомнила она. – Я делаю свое дело. А вы уж

интерпретируете как угодно. Это ответ на один вопрос. А теперь

– самое интересное: чем моя идея принципиально отличается от

других…

Мария вдруг начала заводиться. Как будто не было позади

неудач и превратно истолкованных Елистратовым слов. Ей

отчаянно захотелось достучаться до этого в принципе умного

молодого человека. Наверняка способного к размышлениям,

иначе вряд ли ему удалось бы стать столь известным.

– В России создан миф, – продолжала она, – что у нас самый

наглый чиновник, самый вороватый бизнесмен, самый

продажный журналист… – Елистратов прижал к груди руку и

картинно поклонился, Мария через силу ему улыбнулась: – Но я

верю в людей. В их изначально нравственную природу. Если

создавать правила, при которых быть честным профессионалом

выгодно, а вором – не выгодно, то можно добиться успеха и в

борьбе с коррупцией, и неуплатой налогов и так далее. Все

предыдущие законы направлены на ужесточение наказания, а

мои – на стимулирование честности.

– Но это же романтический бред! – Единожды слизав образ

популярного ведущего политического ток‑шоу, Елистратов не

собирался пробоваться на другие роли. – Как можно заставить

чиновника, распределяющего миллиарды рублей, не воровать?!

Вы что, решили надеть на себя доспехи Дон‑Кихота? Власть –

- 10 -

не ветряные мельницы…

«Ему не хватает публики и табличек с надписью „аплодисменты»

для самых удачных реплик», – подумала Мария.

– Вы меня не только перебили, но и не поняли. – Немного

сбитая с толку журналистом, несомненно, готовящим

скандальные вопросы‑ответы заранее, Мария все же

попыталась ему объяснить: – Ваше ключевое слово:

«заставить», а я…

Динамичная зеленая заставка экстренного выпуска новостей

оборвала на полуслове. Немигающим взглядом Мария следила,

как заставка сменяется изображением ведущего, затем –

картинкой знакомого здания. Елистратов с интересом оглянулся

на экран. Первым отыскал на столе пульт, снял блокировку

громкости:

– …по предварительным данным, в кафе находятся десятки

заложников. Есть дети. Цифры уточняются…

Неожиданно появившийся звук показался Марии

оглушительным. «Десятки заложников». Информация ушла.

Свершилось. И что теперь? «Есть дети». Непроизвольно

дернувшаяся в поисках пульта рука задела кофейную чашку.

Фарфор жалобно звякнул.

В глазах Елистратова вспыхнул охотничий азарт:

– Вы знали что‑то заранее?

Мария пресекла попытку журналиста заполучить скандальный

материал:

– Вы же видите, мы не можем продолжать интервью. Ужас…

Просто ужас…

Она успела подумать, что кто‑то другой, оказавшись на ее

месте, составил бы фразу заранее. А она как всегда…

Мелькнувшая мысль затерялась в лавине других обрывочных

мыслей, потоке экстренных сообщений и телефонных звонков.

– …ждут комментариев! Ведущие каналы телевидения! – Голос

Константина вытащил Марию из какофонии мыслей и звуков.

– Никаких комментариев! – с удивлением услышала она

собственный, ровный и уверенный, голос. – Встречи отменяются.

Всем успокоиться и быть на рабочих местах.

Помощник обескураженно оставил кабинет. Мария бросила

взгляд на телефон правительственной связи. Единственный

аппарат, не издавший еще ни звука. Ну что же ты? Молчишь? Так

- 11 -

долго? Будто в ответ на ее мысли телефон зашелся, как ей

показалось, воем сирены.

Елистратов не сводил с Марии глаз. Почуявшим добычу

ястребом замер в кресле, фиксируя каждое движение. Вот она

берет трубку, внимательно слушает, нажимает отбой. Открывает

мобильник, задумчиво вертит в руках, выключает, кладет в

карман. Подхватывает сумочку. Машинально, не замечая

сидящего журналиста, берет пальто. Не прощаясь, выходит из

кабинета…

 

Глава 3

 

Звук шагов тонул в зелено‑красном ковре, змеей тянувшемся

вдоль коридора. Закрытые дубовые двери без табличек с

указанием хозяев.

Тишина… Тишина почти торжественная. Потусторонняя. И даже

воздух словно искусственный. И еще – холод. Он шел от стен и

откуда‑то изнутри, застряв в области солнечного сплетения.

Страх, влажный и противный, медленно поднимался все из той

же точки, подбираясь к горлу.

Пришлось остановиться, перевести дух, успокоиться и

решительно двинуться дальше. Тридцать два, тридцать четыре,

тридцать шесть… вот он: тридцать восьмой кабинет. Приемная.

Цепкий взгляд офицера, кивок головой, и, наконец открывается

дверь, но теперь уже с табличкой «И. И. Николаев».

«Черт, забыла спросить имя‑отчество – наверное, Иван

Иванович…»

Хозяин, чей облик в качестве главной черты помимо тучности

содержал какую‑то общую усталость – серовато‑холодного

взгляда, слишком четких, глубоких морщин, припыленных

сединой волос, – взмахнул рукой в приглашающем жесте. И рука

эта тут же легла на стол, мгновенно заняв привычное

положение, как будто даже одного взмаха ей было достаточно,

чтобы выбиться из сил.

Опустившись в кресло, Мария поймала взгляд обладателя

руки…

– Здравствуйте. Генерал ФСБ Иван Иванович Николаев. Нет

времени – поэтому сразу перехожу к делу…

«Угадала…»

- 12 -

– …Мне поручено передать вам следующую просьбу от

руководства: стать переговорщиком между террористами и

властью, – четко и ритмично проговаривал он. – Цели две.

Первое: уточнить их требования, по возможности смягчить.

Второе: выяснить обстановку внутри кафе, потянуть время.

Интересно все: сколько их, где заложена взрывчатка, можно ли

допустить врачей, вытащить детей… Просто все, что сможете…

– Голос Ивана Ивановича неожиданно сбился с ритма, зазвучал

сердито: – А главное – выйти оттуда и все рассказать. Вопросы

есть?

Да. – Мария кивнула. – Иван Иванович, они уже выдвинули

какие‑то требования? – Предательская точка страха

пульсировала и белила щеки. – И – почему я? Фамилию назвали

спецслужбы или террористы?

– Переговоры уже велись, по телефону. Сразу после захвата.

Пресса еще ничего не знала. Выдвинутые требования выглядят

невыполнимыми. Их ультиматум – ждут шесть часов. Фамилии

назвали заложники. Просили допустить политиков – бандиты

согласились. Из названных четверых трое – не в Москве.

Остались вы. Поэтому вас предупредили утром. И поэтому вот

такая вот просьба. – Иван Иванович надавил: – Просьба! Не

приказ. Вы можете отказаться…

Он пристально разглядывал Марию, пытаясь угадать ее

реакцию. Внешне спокойная, Мария замерла, стараясь сделать

вид, что размышляет, хотя все мысли просто исчезли. Пустота.

Выдержала паузу. И вздохнув, как‑то по детски горестно,

сказала:

– Я согласна. Что делать?

Генерал выдохнул – не то облегченно, не то обреченно – не

разобрать.

– Сейчас вас отвезут на место захвата. Никаких контактов с

внешним миром. Семью предупредим. Информация уйдет, но

позже – сейчас это лишнее. Я вас провожу…

И снова – мягкий ковер, паркет, ступени, но только в обратном

порядке, и – маленький внутренний дворик, где наконец‑то

можно глотнуть, схватить жадным ртом спасительный влажный

воздух.

– Не ходи туда, – доносился сквозь вязкую тишину чей‑то голос.

– Не ходи туда, слышишь? Ты, конечно, храбрая, взрослая.

- 13 -

Опытный политик. Но… В общем, таким, как ты, – не надо туда,

слышишь?

Мария с удивлением оглянулась на Ивана Ивановича. Его лицо

преобразилось – словно вдруг постарело на десять лет и стало

совсем другим – простым и неофициальным.

– Откажись, – настойчиво цедил генерал, замедляя шаги. – Я

давно за тобой слежу. Не пойму, как ты вообще в политике

существуешь – таких наша свора уничтожает. Но, может, время

поменялось, а может, нет… Не ходи, откажись – никого не

спасешь, сама только пропадешь с потрохами. Откажись, мы

закроем информацию. Откажись, и все…

Они остановились. Замерли друг напротив друга. Мария

продолжала изумленно смотреть на Николаева: к чему весь этот

монолог? Неужели он думает – она не понимает, что снова

неугодна кому‑то и снова кому‑то мешает? Понимает, конечно.

И то, что террористы могут не отпустить ее, к сожалению, тоже.

– Понятно…

«Надо же, – подумала она. – Вот она, ирония судьбы: ты так

много говорила об этом, дорогая, ты сумела убедить всех – и

людей, ставших сегодня заложниками, и даже террористов, что

переговоры – возможны, и как же ты поступишь сейчас? »

Помолчала…

– Я пойду. Там же люди… дети… Они ждут. Я ведь потом жить с

этим отказом не смогу… – и добавила, теперь уже вслух, то, что

твердила про себя, как мантру: – Все будет хорошо… а вы уж

постарайтесь…

Генерал кивнул, и лицо его вновь стало приобретать привычные

черты степенности, собранности, решительности. Только стало

как будто еще чуть более усталым.

– Ну, пока. – Мария пожала его большую ладонь. – То есть – до

свидания, Иван Иванович…

Снова мелко заморосил дождь… Нырнув в машину, на теплое

сиденье, закрыла глаза. Попыталась не думать. Страх вдруг

исчез – тот самый, липкий, – осталось только желание скорее

уйти туда, к заложникам. Бесконечные капли неслись все

сильнее, быстрее, заливая лобовое стекло. Где‑то уже были

такие капли… Когда‑то давно, словно в прошлой жизни…

 

***

- 14 -

15.00

Боец подразделения «Альфа» Евгений Тихомиров – Тихоня –

второй час лежал на брезентовой штормовке. С занятой позиции

четко просматривалась вылизанная дождем часть площади,

дверь кафе и основная витрина. Рядом шумел от помех

передатчик. Сквозь треск и шипение доносились невнятные

переговоры с командным пунктом.

– Парламентер! – вдруг прорезался четкий голос с раскатистым

«р». – Идет парламентер… Не открывать огонь.

Почти онемевшая под тремя килограммами винтореза рука

наконец‑то приятно напряглась. Плечо приготовилось к отдаче –

минимальной, но все равно ощутимой.

В оптическом прицеле появилась фигура, и Тихоня чуть не ахнул

от удивления – вот так парламентер! Хрупкая женщина уверенно

шла под взглядами затаивших дыхание снайперов. В эти

секунды несколько спецназовцев, с разных позиций и под

разными углами, вели ее в направлении двери. Она немного

сутулилась, выставляя плечи навстречу ветру. Руки – в

карманах. Четкий шаг.

– …цатый! Что наблюдаешь? – Начало фразы проглотили

помехи, но Тихоня седьмым чувством угадал, что это – ему.

– В секторе – женщина. До объекта – сто метров.

– Хорошо. Не зацепи…

Тихоня вел парламентера аккуратно и нежно, удерживая прицел

чуть выше и левее затылка. Волосы женщины промокли,

спутались, висели потемневшими прядями.

Шаг. Еще шаг.

Все внимание Тихомиров направил на движение двери, на

возможную тень за витринным стеклом. Пятьдесят метров до

входа.

Сорок метров.

Тридцать…

«Надо было взять сумочку… – проносилось тем временем в

голове Марии. – Там все необходимое – вдруг стану

заложницей? Ну что за глупости?! Главное – не забыть: следы

взрывчатки, сколько террористов, выпросить детей. Врачи!

Может, получится с врачами? И все‑таки зря не взяла сумку!!! А

впрочем – нельзя. Решат, что несу оружие… Да, надо вынуть из

карманов руки: пусть видят – руки свободны. Правильно, что не

- 15 -

взяла сумочку. Очень правильно… И не забыть: следы

заложенной взрывчатки…»

– Десять метров, – продолжал беззвучный отчет Тихоня. –

Семь… Пять, три, два, один… – Указательный палец напрягся на

спусковом крючке. – Ну же, открывай…

 

***

 

За дверью ждал полумрак.

Мария нерешительно остановилась. Никого – только тишина и

аккуратные чистенькие столики, словно ожидающие посетителей.

Стойка – итальянская кофеварка для эспрессо, в ряд

выстроились красивые жестяные банки с различными сортами

чая и стеклянные колбы, наполненные еще не молотым кофе.

Витрина – с печеньями, пирожными, фруктовыми десертами. Как

будто хозяева на минуту вышли и снова вернутся – в мир кофе с

корицей и взбитых сливок. И только два опрокинутых стула

нарушали гармонию и кажущееся спокойствие.

Никто так и не вышел встретить ее.

– Эй! Есть здесь кто?! Я пришла!

Действовать следовало быстро. Никакого томительного

ожидания! Сделала два шага вперед.

Испугаться Мария не успела: сильная рука зажала ей рот, и в то

же мгновение вторая дернула в сторону, дальше от прозрачной

двери. К бесшумно открывающимся в обе стороны створкам,

ведущим в подсобные помещения.

Как будто из стены появился второй человек – в маске и с

автоматом наперевес. Он приблизился и молниеносно ощупал

Марию: провел руками по спине, спустился ниже, к ногам и

карманам брюк…

Мария непроизвольно дернулась.

В руках террориста оказался выключенный мобильник.

– Чисто…

– Отпусти, – приказал голос у нее за спиной. Уверенный,

холодно‑равнодушный, вызывающий мурашки на коже.

Чужая ладонь исчезла. Другая – отпустила зажатое, как в тиски,

предплечье.

Мария обернулась.

За канцелярским столом, таким инородным здесь, возможно,

- 16 -

специально по такому случаю притащенным, восседал человек с

бородой. Без маски. И может быть, последнее испугало больше

всего: теперь точно не выпустят обратно.

– Зачем звали? – грубовато начала она, засовывая руки глубже в

обшаренные карманы. – Что от меня надо?

Нам от вас ничего не надо, – все так же холодно‑равнодушно

ответил ей собеседник. – Теперь ВАМ надо. Если не выполните

требований – всех перестреляем. Нам и своей жизни не жалко.

Мы за нее не держимся…

– Если есть требования, значит, вы пришли как политики, со

своими политическими целями. – Слова приходили сами,

времени на подготовку не было. – Если всех перестреляете, то

вы – убийцы, бандиты. Так с кем я говорю?

Непроницаемый взгляд террориста замер на ее лице.

– Нам нужна связь с Кремлем, – не соблюдая логики диалога

ответил он. – Ты будешь эта связь. Мы тебя забираем.

– Не пойдет. – Мария начала торговаться. Мысли всполохами

проносились в сознании.

Сколько террористов?

Пока – трое. Но их больше. Ведь кто‑то находится еще и с

заложниками. А впрочем, эта информация не пригодится. Так же,

как и не найденные до сих пор следы взрывчатки. Ведь уже все

понятно. Ее не выпустят по‑любому…

Так… ничего не сделала.

Ничего не узнала…

Ничего никому не расскажет…

От явственного понимания перспектив неожиданно успокоилась.

Ее оставляют, значит, надо попробовать назначить цену.

– Отпустите детей. Они‑то при чем? Господи, это ж – детки…

Говорила и чувствовала, как срывается голос, как

требовательный тон сбивается на уговоры…

– На жалость не дави. Нет таких!

– Есть! – безапелляционно заявила Мария. – Детей выпускайте,

плюс врач. Я иду вовнутрь и передаю в Кремль требования. Нет

– убивайте, но ничего не добьетесь.

Торг оказался уместен: террорист окинул ее высокомерным

взглядом, сузив глаза до двух узких щелей:

– Хорошо, женщина. Дети – да, врач – нет. Все здоровы…

 

- 17 -

15.15. ИТАР‑ТАСС

Как сообщил корреспонденту ИТАР‑ТАСС представитель

оперативного штаба, террористы дали согласие вступить в

прямые переговоры с официальными лицами. В настоящее

время в захваченном здании находится Мария Гордеева. По

предварительным расчетам, внутри здания – около пятидесяти

человек, включая персонал.

 

15.30. Интерфакс

Лица, удерживающие заложников в московском кафе, отпустили

троих подростков, сообщил официальный представитель

оперативного штаба по освобождению заложников.

Освобождение произошло в результате усилий переговорщиков

штаба при посредничестве депутата Федерального Собрания,

председателя Комитета по экономической политике

Государственной Думы Марии Гордеевой…

 

***

 

Когда‑то белый кафельный пол был заляпан следами грязных

ботинок. К стене жались не испуганные, нет, скорее –

изможденные нервным ожиданием люди. Они с надеждой

смотрели на Марию, пытались что‑то спросить, но человек в

маске жестко оборвал их попытки:

– Молчать! Кто слово скажет – убьем. Если в туалет – молча

поднять руку.

Мария присоединилась к группке заложников.

Опустилась на пол. Под тяжестью навалившейся вдруг усталости

прислонилась к стене.

Возникло абсурдное чувство удовлетворения – она хотела, она

это сделала.

«Все. Пока все. Теперь нужно ждать… Терпеть и ждать нужного

момента. Без агрессии. Лишь бы никто не дернулся – будь то

террористы, заложники, власть. Просто ждать… Еще бы

набраться терпения. Как же все это выдержать? Заменить.

Да‑да‑да‑да, заменить настоящее на прошлое. Убежать

отсюда, закрыть глаза и убежать… Туда. Где все по‑другому…»

 

 

- 18 -

Часть II

ГЛАМУР И БОЛЬШАЯ ПОЛИТИКА

 

Меня по‑настоящему трогают обычные человеческие истории.

Кто‑нибудь порежется листом бумаги, и меня пробирает, потому

что я могу это на себя примерить…

К. Тарантино

 

Глава 1

 

Двумя годами раньше

 

Мария сидела за столиком кафе и задумчиво смотрела в окно.

Украшенный гирляндами Арбат готовился к встрече Нового года.

В свете уличных фонарей кружились, падая, снежные хлопья.

Холодный вечер рассаживал припозднившихся прохожих в

многочисленные кафе. Изредка хлопала входная дверь,

заставляя вздрагивать – не он ли?

«Важные гости всегда приходят позже», – когда‑то внушал ей

Андрей. С тех пор она пришла вовремя один раз – сегодня. Во

все другие дни, месяцы, годы, как послушная ученица, Мария

следовала его советам: как ходить, во что одеваться, как

улыбаться и говорить.

Он контролировал ее первые шаги на политических тусовках:

учил не стоять одной, стискивая бокал в потной ладошке, не

зажимать в угол чиновника, вызывая у того приступы ненависти

предложениями по сокращению количества сотрудников Белого

дома, свободно общаться с госсекретарем Америки, плохо

владея английским языком.

А после – занимался «разбором полетов». Язвительно

высмеивал бижутерию и прическу «училки», ловил оброненные

глупости и неграмотные фразы, критиковал суждения, разбивал

иллюзии…

Иногда Марии казалось, что насмешки Андрея – плод личной

неприязни. Попытка растоптать ростки уверенности в себе.

Ненависть, прикрытая маской содействия. И лишь понимание,

что без его сарказма она обречена на провал, не позволяло

запустить в него чем‑нибудь тяжелым. Со временем пришло

понимание, что Андрей тайно восхищался ее смелостью. Роняя

- 19 -

колкости, помогал молодой, неопытной, но амбициозной девушке

стать профессионалом в мужском мире политики.

А потом Андрей исчез. Ссылаясь на срочные дела, важных

гостей, семейные обстоятельства, позволил самой решать, как

ходить, во что одеваться и как разговаривать. Именно тогда она

выкинула всю бижутерию и подстригла волосы. Научилась

устраивать себе «разбор полетов» и больше не нуждаться в его

помощи.

Вот только с иллюзиями вышла промашка. Иллюзий всегда

становилось жалко. Избавляться от них не хватало духа, с ними

было как‑то уютнее жить, хотя чуть ли не ежедневно они

разбивались, превращаясь не в осколки даже, а в мелкую пыль.

– Вы бы прошли в конец зала, – у нее за спиной возник

узнавший известного политика администратор, – там все же

спокойнее. Скажите, кого вы ждете, мы проведем…

– Спасибо, я останусь здесь…

Услужливый администратор незаметно исчез, прихватив с собой

опустевшую чашку.

Мысль по прошествии стольких лет позвонить Андрею пришла

неожиданно. В десятый раз прокручивая в телефонной трубке

список имен, в поисках того, чьему обладателю она смогла бы

пересказать хронологию семейных событий, Мария обнаружила,

что позвонить совершенно некому. Такое количество знакомых и

ни одного, перед кем она в состоянии предстать не политиком,

не железной бабой, а женщиной.

Возможно, ее выбор был ошибкой. Возможно, и вовсе не стоило

звонить. И его «Хорошо, я приеду» – просто дань

неожиданности, удивление, что она до сих пор помнит номер…

Вторая сигарета – Андрея нет. Глупо. Как глупо! Ведь уму

непостижимо, сколько лет прошло! На что она надеялась?..

Конечно. Сейчас позвонит, сообщит, что занят…

– Привет! Ты вовремя? Повторяешь ошибки молодости?! –

Андрей опустился в кресло напротив. Подозвал официанта,

сделал заказ. – Ну, рассказывай, что у тебя стряслось?

Мария с любопытством разглядывала Андрея сквозь дым

сигареты. Десятилетие как будто не затронуло его. Возможно,

прибавило несколько морщин, сделало чуть резче черты,

добавив лицу выразительности, а в остальном – все так же

подтянут, чертовски строен в своем безупречно сидящем

- 20 -

костюме и хорош собой.

– Почему обязательно «стряслось»?

Ей требовалось потянуть время. Найти, как в детских журналах,

десять отличий. А главное – вновь привыкнуть, приладить себя,

изменившуюся, к человеку из своего прошлого…

– Ну хорошо, не «стряслось»… – Он бросил на Марию

оценивающий взгляд. – Судя по виду, у тебя действительно все

классно. Из угловатой забавной девчонки все‑таки вышла

железная леди. Молодец.

– А ты не верил?

– Ни капли. – Андрей отпил немного кофе. – Такая наивная дура,

идеалистка и вдруг – политик? Глупо было надеяться…

В его темных глазах мелькнули и снова спрятались маленькие

золотые чертики… Мария поймала себя на мысли, что

привыкать ей в принципе не к чему. Всего две минуты в его

обществе, а она, как прежде, уже готова швыряться

пепельницами.

– Ах так?! – Она наконец расслабилась. – Зачем же ты тогда…

Что? Возился с тобой?.. – Андрей удивленно вскинул бровь,

вытащил пачку сигарет, задумчиво взял одну. – Ну… видишь

ли… Думал, пройдет ну этак лет десять, и, чем черт не шутит,

увижу перед собой стильную, умную стерву… Мечты

сбываются!.. Я, кстати, развелся. Свободный мужчина в расцвете

лет… Так что у тебя стряслось ? Ты ведь никогда не звонила,

значит, стряслось?

И столько сквозило в его последней фразе долгожданного

сочувствия, что стерлись прошедшие годы и нелепые сомнения.

Дала трещину непробиваемая стена, тщательно воздвигаемая в

целях самозащиты.

– Ты знаешь… у него родился ребенок…

Андрей крутанул колесико золотой зажигалки. Хлопнул крышкой,

забыв прикурить.

– Не понял. У кого родился ребенок?

– У мужа, у Сергея, не у меня же! – Мария взорвалась. Уже

неделю она прокручивала в голове одно и то же. И сейчас, не

стараясь быть понятой, выплескивала наружу забродившую

смесь обиды, несправедливости и глупых женских надежд… –

Все вроде хорошо. Он по‑прежнему заботится, гордится моими

успехами. Ольга вот у нас. На папу похожа. Ты знаешь, у меня

- 21 -

ведь дочка родилась еще… Ну конечно, знаешь! В общем,

отлично все. Идеальная жена, идеальный муж, прекрасные дети!

Но в этой совершенной машинке семейного гнезда что‑то

сломалось. Сначала появилась женщина. Я знала, но было…

нет, не безразлично… скорее некогда… Казалось, само

наладится или вообще – нормально все. А теперь вот –

ребенок…

Мария отвернулась к окну. Какая нелепость! Зачем? Зачем она

рассказывает этому успешному, красивому мужчине то, в чем не

признаются даже лучшим подругам? Ведь банальная же история!

Как у всех. Ну, у кого иначе? Но нет, она же, как всегда, была

уверена, что у нее все будет по‑другому! Нуда… Есть что‑то

идиотское в постоянном стремлении к перфекционизму.

– Да, дела… – Андрея смутила ее откровенность. Поразила

прежняя открытость, от которой он так старался Марию

избавить. Что ж, видимо, все было зря. Ни черта у него не

вышло. Не удалось доказать, что отсутствие толстой брони – ее

уязвимость. – Я, знаешь ли, не любитель мелодрам. Бизнес,

политика, элиты – это мое, да. А любовь… это для девочек.

Поэтому, что тебе делать со своей жизнью, не скажу. Но, с твоего

позволения, дам профессиональный совет… Вы идеальная

пара. Ты слышишь? Про вашу счастливую семью фильмы

снимать можно! Не вздумай с ним расставаться, поняла? Хочешь

продолжать карьеру – оставайся…

Мария протестующе взмахнула рукой:

– Остановись! Все советы знаю: терпи, все пройдет, он тебя

любит… Да, я могу терпеть. Я даже останусь. И кстати, я тоже

тепло к нему отношусь. Но пойми, Андрюш, ведь и у меня внутри

что‑то треснуло… Все силы куда‑то ушли, ничего не

получается. Да я, в общем‑то, не об этом. Ты мне лучше

скажи… ну, не удивляйся, ладно? Ответь как мужик… посмотрев

на меня со стороны. Ну да. Представь, что мы не знакомы. У

меня есть шанс? Я хочу сказать: мужчина, любовь – это

возможно? В большой политике…

Они смотрели друг на друга: он – оценивая профессиональным

взглядом бывшего дипломата, а ныне – эксперта, она –

выжидая, настороженно.

– Нет…

Это категоричное «нет» откинуло Марию, вжало в кресло. Не

- 22 -

доверять Андрею нет причин,

– Нет?.. Почему – «нет»? – позволила себя добить, с надеждой

зацепиться хоть за что‑нибудь, найти скрытый смысл.

– Еще лет пять назад я сказал бы «да». А сейчас… – с

циничностью хирурга Андрей обстоятельно расписывал причины

отказа: – Ты красивая, умная – последнее, кстати, минус, – но по

каким‑то невероятным, совершенно непонятным мне причинам

ты очень высоко взлетела. И стала звездой. Или, сказать иначе –

иконой. Тобой можно восхищаться, поклоняться тебе, но чтобы

приблизиться, полюбить… нет, невозможно… Слишком много

всего. Известности, характера, самостоятельности, стиля. Все –

слишком… И потом: на твоей позиции не до романтики. Это

действительно серьезная политическая карьера. Поэтому:

пахать, как мужику, а дома – привычный муж, который это все

терпит. Нормально! Так что не советую что‑то менять. Кстати,

если проблемы…

можно вечерок скоротать… Это я так, на правах старого друга…

Мария уже не слушала… Удар наотмашь. «Невозможно,

невозможно», – с упрямством эмоционального мазохиста

повторяла она… Превратиться в деловую стерву, отдающуюся

работе по причине комплекса брошенной жены, – ну нет.

Перебьются все!

 

***

 

С того вечера прошел месяц, а может, два. Лежащий на улицах

снег давно перестал дарить ощущение праздника. Он постарел и

раздражал своим тускло‑серым однообразием. Как, впрочем, и

вся ее жизнь…

Мария упорно старалась выкинуть из головы разговор с

Андреем. Но он засел в голове намертво, рождая двойственное

чувство: отчаяние и злость.

Стильная женщина. Ей немного за сорок. Впрочем, если не

знать, можно промахнуться лет на пять‑десять‑двенадцать.

Одета со вкусом и сдержанно. Отсутствие макияжа делает лицо

молодым и свежим. Когда‑то голубые глаза потемнели,

приобрели глубину и жесткий, стальной оттенок.

Она недоумевала: в чем проблема‑то? Почему так? Оказаться

на вершине и бесноваться от ощущения никомуненужности?

- 23 -

Иметь за плечами два красных диплома, иностранные

стажировки, головокружительные победы, почти невозможные

свершения и маяться от сумасшедшей тоски?

«Тобой можно восхищаться, поклоняться тебе, но чтобы

приблизиться, полюбить… нет, невозможно…»

То есть! Сверхженщина – уже не женщина. Потерявшая в глазах

окружающих принадлежность к полу, а вместе с ней – свою

сексуальность, она представляет интерес для интеллектуалов,

психиатров и карьеристов. Сверхженщина – селекционный вид,

разновидность homo sapiens, взращенный двадцать первым

веком, родственный существовавшим ранее андрогиням.

Попросту говоря – недоженщина.

Со своей недоделанной женственностью Мария банально

«упустила» мужа. Ну что ж, логично. Видимо, где‑то там, в

стороне от феерично‑успешной жены, с упоением

взбирающейся по лестнице власти, с уверенностью диктующей

правила и законы, он находит свое простое, мужское счастье. И

его можно понять: про него‑то забыли…

Иногда ей хотелось попросить: «Расскажи. Расскажи, что в ней

такого? Ну, какая она? Там, в постели…»

Но вызов на откровенность нарушил бы с трудом удерживаемое

равновесие. Негласные правила игры. Поэтому Мария

иронизировала, сколько могла: над собой, над всем женским

родом, шутливо прикрываясь последним фиговым листком, что

размножение почкованием для деловых женщин – не проблема,

и на время забывала об этом.

…Надоело кутаться в теплое пальто. Надоели сапоги и перчатки.

Надоел бесконечный полумрак. Хотелось пусть не тепла, но хотя

бы света. Может, именно поэтому и согласилась высвободить в

графике вечер для похода в Дом музыки на престижный концерт.

В антракте, в шумной толпе среди не по‑зимнему

экипированных «на выход» дам и молчаливых мужчин,

делающих умный вид, чтобы не так бросалась в глаза их

сопровождающая функция, сразу стало душно. Мария привычно

улыбалась знакомым лицам, когда над ней прогремел известный

на всю страну голос:

– Мария! Милочка! – Седовласый актер, счастливый

присутствием рядом с ним очаровательно‑молодой жены,

источал благодушие. – Как я рад вас видеть! В ваше отсутствие

- 24 -

складывается впечатление, что платья и костюмы нужны

политикам, чтобы протирать их на заседаниях… Как хорошо, что

вы не такая! В Дом музыки ходите, единственная наша…

Мария зарделась от его внимания:

– Так хочется чаще приходить, но времени катастрофически не

хватает…

– Да зачем же вы политикой занимаетесь? – Он скрестил руки на

груди и окинул ее наигранно‑оценивающим взглядом: – Вот

смотрю я на вас и думаю: такая потрясающая женщина! Ваше

место совсем в других кругах…

Мария рассмеялась. Уж она‑то точно знает, где ее место и в

каких кругах! По залу дефилировал знакомый чиновник из

Министерства юстиции. Вот он – ее круг! Воспользовавшись

ситуацией, Мария подхватила мужа под локоть и сделала

несколько быстрых шагов к чиновнику:

– Здравствуйте, Юрий Владимирович.

– Вечер добрый, Мария. Прекрасный концерт, вы не находите?..

– Прекрасный, – согласилась она. И без перехода добавила,

сорвав чиновнику попытку ограничиться культурной темой: –

Кстати, как там Минюст? Завизирует нам закон о Пенсионном

фонде?

Ошарашенный вопросом в лоб, он растерялся:

– Ну… Смотрим. Проверяем…

– Там столько споров было! – Мария перешла на шепот. – С

таким трудом нашли компромисс… Но отчего‑то мне кажется,

там полно, назовем их, «юридических ошибок»… Не так ли?

– Да‑да. – Чиновник отер лоб платочком, автоматически

огляделся: отступать некуда. Понизил голос. – Действительно

есть несколько позиций… Достаточно спорных.

– Ну а в принципе? – не отставала она. – По большому счету?

Чего можно ожидать?

– Э‑э‑э… я не знаю…

Да ладно вам! – Ей было легко кокетничать. Прекрасное

настроение, желание узнать все заранее и явная растерянность

оппонента – все‑таки не Джеймса Бонда – позволяли

воспользоваться своим обаянием в деловых целях. – Скажите по

секрету‑то: будет подписан? Или нет?

– Ну… – Чиновник шумно вздохнул: – Будет. Будет. Но это –

шепотом, это – между нами!

- 25 -

– Конечно! – Мария чуть не чмокнула его в лысую макушку,

благоразумно удержалась и с чувством выполненного долга

направилась в зал – слушать второе отделение.

Но взгляд выхватил в толпе понятных ей людей – обласканных

временем известных музыкантов, депутатов, чиновников –

молодого человека. Он был высок, изысканно и нервно худощав.

В костюме дорогом, но неброском, сидящем на нем как‑то

небрежно‑элегантно. Он резко выделялся в толпе каким‑то

особенным европейским шиком.

– Хотел бы представиться. Василий Вихров, художник‑дизайнер,

– неожиданно обратился к ней красавец брюнет.

«Какие пронзительные голубые глаза… красивый чувственный

рот… – подумала Мария. И тут же обратила внимание на

стоящую рядом женщину. – Наверное, жена…»

– Моя жена – Елена… – Предположение оказалось верным. – Не

могу не воспользоваться случаем, поэтому приглашаю вас на

дизайнерскую выставку.

Голос молодого человека был глубок и дополнял его нездешний

образ.

– Мой муж – Сергей, – представила Мария, наконец

отважившись снова взглянуть в глаза нового знакомого. Там

читалось многое. Любопытство, азарт, некоторое смущение и,

если Мария не ошиблась, откровенный и в чем‑то даже

бесстыдный интерес… Смешавшись, она ответила, отчего‑то

подразумевая одновременно и искусство дизайна, и что‑то еще,

пока необъяснимое: – Спасибо, но я как‑то в этом ничего не

понимаю…

Ни «да», ни «нет».

– Я вам все расскажу. – Мягкая, уговаривающая интонация

делала фразу почему‑то двусмысленной. Заметив на ее лице

легкий румянец, новый знакомый сменил тон и весело добавил:

– А что? Убьем двух зайцев. Художникам – пиар: политическая

звезда посетила их выставку. Вам – выход за рамки официоза.

Вы первая начнете сближать мир политики и современной

богемы. Прямо как Никита Сергеевич Хрущев!

Он рассмеялся, но глаза остались серьезными. Взгляд

выжидающий, настороженный, не отпускающий. Она тоже

улыбнулась: сравнение с Хрущевым показалось странным и

поэтому смешным. Протянула свою визитку. Его – стильную,

- 26 -

необычную своей прозрачностью, почти невозможностью

существования, – быстро положила в сумочку.

– Ну что, устала? – Муж бережно взял ее под локоть.

Заговорщицки шепнул: – Уйдем?

Все еще продолжая улыбаться знакомым лицам, Мария ответила

одними губами:

– Конечно. Уйдем скорее…

В машине она положила сумочку на пустующее сиденье. Там, в

отдельном кармашке, лежал трофей. Еще не ясно, зачем он ей.

Звонить? «Сближать мир политики и современной богемы» ? Что

это значит? Неужели она действительно пойдет на выставку

современного дизайна?

– Ты согласишься на его приглашение? – Сергей уверенно вел

автомобиль по наконец‑то опустевшему центру. – Опять лицом

одаришь очередное дурацкое мероприятие?

– Чье приглашение?

– Ну, этого… как его… Василия ибн Уорхола… Надо же! Какое

прекрасное русское имя! – Сергей подрезал неповоротливую

малолитражку. Добавил: – А главное – редкое…

Она оставила остроту без внимания:

– Не знаю. Подумаю…

– Сейчас отвезу тебя домой, потом уеду… по делам. – Сергей

посмотрел на жену в зеркало заднего вида, их взгляды на

мгновение встретились. – У тебя все в порядке?

– У меня все в порядке.

А впрочем, почему бы и нет? Почему бы ей не пойти на

выставку? Не важно чего. Современного дизайна. Африканского

авангарда. Английского андеграунда. Древнего хай‑тека… Какая

разница?

– Ты сходи. – Муж припарковал автомобиль рядом с подъездом.

– Знаешь, я давно хочу тебе сказать. Если в твоей жизни

появится кто‑то – это ничего не изменит. Ты ведь знаешь, что я

люблю тебя. Мы же уже взрослые…

«Ничто не мешает мужчине, уходящему к другой женщине,

произнести: „Я люблю тебя», – подумала она. – И там, у другой,

повторить, как заклятие, слово в слово. Что это?

Легкомысленность? Коварство? Нет! Скорее,

безответственность…»

Она давно поняла, что мужчины совсем просто относятся к

- 27 -

слову «любовь». Любовь для них включает многое и порой

совершенно разное. То читается, как «родное существо, так

долго жили вместе, без тебя не могу», то: «хорошо к тебе

отношусь, привык к тебе». А вот женщина по‑прежнему ищет в

слове «любовь» тот самый изначальный смысл. И сразу же

попадается на своей серьезности.

– Да‑да‑да. – Она прижала к бедру театральную сумочку. – Я

все знаю. Удачи тебе сегодня.

Мария вышла из машины. Если бы это было возможным, она

никогда не становилась бы взрослой. Быть взрослой – означает

быть мудрой. Все понимать и идти на компромиссы. Видеть

людей и перспективы взаимоотношений насквозь. Никаких

истерик. Никаких иллюзий. Никакого самообмана. Сплошное

терпение…

В квартире, надежно отгороженной от людей консьержкой,

телекамерами и железными дверьми, ее не отпускало

беспокойство. Визитка перекочевала на столик у кровати,

настойчиво напоминая о своем хозяине. Каллиграфическая

четкость и красота выписанных букв рождали образ чего‑то из

другого мира.

Мария пыталась отыскать в ее хозяине недостатки.

Для начала, этот художник‑дизайнер неприлично молод.

Сколько ему лет? Тридцать пять? Тридцать?! Ужасно! Еще – он

прямо‑таки вызывающе, не по‑российски, холен…

– Ма‑ма… Ты дома? – донесся голос Ольги.

– Да, дома. – Мария зашла в детскую. – Ты чего не спишь?

Десять часов! Ну Олечка, ну завтра же в школу…

– Соску‑у‑училась…

– Хочешь, книжку почитаем? Сказки?

…Двумя часами позже Мария все еще продолжала сидеть на

полу, обняв колени и прокручивая в уме основное событие

вечера. Еще вчера таким основным событием для нее стала бы

новость чиновника из Минюста. Сегодня – нет. Что‑то отвлекало

ее, в голову лезли глупости, типа: «Если дать себе труд

подумать: между мной и Василием Вихровым – пропасть. Бездна

возраста, опыта, образа жизни… Гламурные эльфы и политики –

что между ними общего? Наверное, они друг от друга даже не

размножаются…»

Ольга повернулась во сне, скинула одеяло. От шороха Мария

- 28 -

очнулась. Раскрытая книга лежала на полу. Дочь крепко спала.

Настенные часы показывали третий час.

«Тоже мне, развелась на сентиментальную чушь! – отчитывала

она себя в ванной комнате, с особенной яростью расчесывая

волосы. – Господи, как всегда: три часа ночи, а завтра тяжелый

день…»

 

Глава 2

 

День и в самом деле выдался тяжелым. – Я знаю одно:

государство – это святое. Его нельзя вот так… Исключать,

понимаете? Из экономической жизни…

Самоуверенный баритон собеседника давил, в его словах

чувствовалась вся мощь коммунистического молота. Он

прикурил чуть ли не двадцатую за утро сигарету.

Мария тоже закурила. В табачном дыму легко повис бы и целый

арсенал топоров. Но она осталась к этому равнодушной.

Непонятно зачем она решила переубедить сидящего в кабинете

человека. Пока задача казалась непосильной.

Когда неделю назад он позвонил, Мария подумала – очередной

сумасшедший. Но мужчина был абсолютно вменяем. Он

спокойно раскрывал свои политические взгляды. Из этих речей

она поняла, что человек на распутье: ему бы к коммунистам, а

он – к ней. Видимо, чувствовал, что в стройном здании СССР

что‑то не так.

Как ни пыталась она избежать случайных встреч, люди

сторожили ее у подъезда, ловили на улицах. Некоторые грубо

бросали в лицо оскорбления, выдавая на полную катушку

разочарование и обиду. Другие – объяснялись в любви и

выражали готовность голосовать. Все жаждали даже не дела, а

так, поговорить. Отказать им – нанести обиду на всю жизнь. В

общем, Мария взяла за правило: всех принимать. Но – не более

одного человека в день.

И вот, в ее кабинете сидит солидный мужчина, бывший научный

работник, а ныне – пенсионер, Борис Васильевич Миронов. В

нем нет ни толики сумасшествия. Он четко сформулировал свою

позицию. Да, он прожил жизнь, как честный коммунист, и никогда

от своих взглядов не откажется. Но он, симпатизируя

искренности Марии, решился ее переубедить, освободив от

- 29 -

заблуждений.

Борис Васильевич вежлив и даже обаятелен своей

прямолинейностью и искренностью. И не ясно, чего больше в его

желании: попытки поймать ускользающее прошлое, возвратить

времена своей молодости или получить обычное человеческое

понимание.

– Я ведь как вот думаю, – поспешил развеять ее сомнения Борис

Васильевич, – назад дороги нет. Прошлого не вернешь… Так и

не надо! Будущее, согласен, за демократией. Но ведь должны же

быть какие‑то рамки! Посмотрите вокруг. К чему приводит эта

ваша рыночная экономика?! Частники заполонили все и

прибирают к рукам народные деньги! Это ж уму непостижимо,

как они накручивают цены! Откуда вообще их берут? Как мне,

простите, пенсионеру, жить с этим? Да что я! Посмотрите на

молодых, работающих бюджетников. Нет, нам, обычным людям,

рыночная экономика не нужна! Мы хотим получить сильное

государство! Чтобы каждый мог, как раньше, все себе позволить.

«И все‑таки второе», – решила для себя Мария. Но отступать не

собиралась. Ведь если этот научный сотрудник, пусть и бывший,

но светлая голова и умница, не понимает, казалось бы,

элементарных вещей – пиши пропало. Значит, шансы убедить

остальных и вовсе равны нулю.

– Ваше желание мне понятно, Борис Васильевич. И ясна

принципиальная позиция. Но в ней кроется несколько

заблуждений. – Она старалась говорить ровно, подбирая каждое

слово. – Мы, демократы, тоже за сильное государство. Но мы

считаем, что его основные функции вовсе не экономические, как

вы думаете, а социальные. Это безопасность, армия,

пенсионеры, бедные, инвалиды, начальное и среднее

образование, здоровье нации. Вот что главное! А у нас все

перевернуто! И раньше, в прежние времена, было перевернуто.

Было плохо, а стало еще хуже. Власть торгует с утра до вечера:

нефть, газ, недвижимость, то, другое…

– Да откуда ж ему денег взять на пенсионеров, бедных и

инвалидов и, как вы говорите, медицину, если вы пытаетесь

отобрать от государства право на эти нефть, газ, то и другое?

Отобрать его собственность?

– Собственность? – Мария не то чтобы рассердилась, но

завелась. – К сожалению, у государства есть собственность!

- 30 -

Например, ЖЭК. Вот вы приходите туда, и что? Начальнику

ЖЭКа на вас плевать, и ваши проблемы остаются только

вашими. Тот человек, который приходит к вам трубы чинить, –

ему тоже на вас плевать, и эти трубы все время текут! Те, кто

делает капитальный ремонт, – им тоже наплевать, поэтому они

делают его раз в двадцать лет и плохо! Вот вам классический

пример государственной собственности.

А теперь возьмем пример частного капитала, который сдает

офисы в аренду и получает с этого прибыль. У них и трубы

новые, и компьютерная связь, и современный ремонт. Они

знают: если сделают плохо, их офисы никто не будет снимать.

Это, Борис Васильевич, называется кон‑ку‑рен‑ция.

Государство же ни с кем не конкурирует. И плевать ему на нас

поэтому!

Вы говорите: потребитель ничего не имеет в нашей экономике!

Так потому и не имеет, что все, что выгодно, забирает

государство. А все, что не выгодно, – отдает частному капиталу.

И вы умираете от этих цен! Вы не можете толком ни учиться, ни

лечиться, нет дорог, коммуникаций… Потому что все это –

государство, как вы сами этого хотели, но сильное в своей

бесконтрольности и безответственности!

– Простите, – в дверь просунулась голова помощника, – там

упорно звонит какой‑то дизайнер… Просит соединить. Говорит,

договорился…

– Костя! – взвилась Мария. Сейчас, сию минуту, заставить

сидящего напротив мужчину прийти к простой и правильной

мысли было, возможно, главной задачей ее жизни! Но слово

«дизайнер» остудило ее. Василий? Он что, позвонил? Впрочем,

никто не должен заметить волнения. – Я занята! Просила же: не

соединять. Дайте мой мобильный – пусть позвонит вечером.

– Мобильный? Вы уверены? – От удивления Константин застрял

в дверях и не исчез.

Связи и контакты всегда находились в его руках. Номер Марии

не то чтобы был засекречен, но крут доступа к нему оставался

довольно узким.

– Да, мобильный! Мы начинаем новый проект. Это – друг моих

знакомых, – пояснила она, на ходу придумывая «легенду». Не

найдя, что еще сказать – какой, к черту, проект? какие

знакомые? – демонстративно отвернулась к собеседнику: –

- 31 -

Давайте продолжим…

– Вы знаете, Мария, – разволновался Борис Васильевич, – я

как‑то думал вот и об этом тоже, о чем вы сейчас говорите. Но

не такими словами, конечно… И где‑то даже, могу сказать, я с

вами согласен. Но все же признайте: не частного человека это

дело – нефть или там газ. Такие глобальные, можно сказать –

стратегические отрасли, широкомасштабные по своему объему

экономические ресурсы способно осилить только государство.

– Это иллюзия… – выдохнула Мария. – Вы, как и многие,

наделяете власть сверхчеловеческой силой. В силу особенности

российской истории мы никак не можем отрешиться от

благоговения перед властью. Относимся к ней, как к Богу –

всесильному и всезнающему. А власть – не Бог. Органы

госуправления состоят из самых обычных людей. Подверженных

обычным человеческим слабостям. Как и вам, этим людям

свойственно заблуждаться и совершать ошибки. Поэтому их

надо поправлять и контролировать.

Послушайте… Мне все это надо обдумать. – Борис Васильевич

приосанился и подхватил свой кожаный чемоданчик. Затем

подошел к столу и по‑деловому пожал Марии руку. –

Признаться, я удивлен. Вообще не ожидал, что наша встреча так

сложится. Знаете, когда вы, демократы, по телевидению спорите,

мы, ну, народ то есть, ничего понять не можем. А все, что вы тут

сейчас сказали… В общем, подумаю я еще…

 

***

 

«Ауди» летела по заснеженной дороге в направлении дачи. Это

в выходные, с вечера пятницы колеса служебных машин

расчищали путь до черного дна. Но сейчас, в середине недели,

блестящий снег лежал тонким и ровным слоем. В сумерках,

освещенный фонарями, он казался Марии нежно‑голубым.

Ее рука потянулась включить «Эхо Москвы». Но было

настроение другое, и она включила «Радио‑классик». Салон

наполнился джазом. You don't know what love is… Синкопы

старенького фортепиано. С белыми расшатанными клавишами и

черными руками пианиста. Сбивчивый монолог саксофона. О

вечном, вечернем, рожденном луной и чикагским закатом.

Машина остановилась у беседки. В свете фар неожиданно

- 32 -

вспыхнули и тут же погасли тысячи мелких снежинок. Мария

поднялась в кабинет. Бросила на диван мобильный телефон.

Включила программу новостей и, не найдя ничего интересного в

ворохе скопившихся за время своего отсутствия газет, уютно

устроилась в кресле. Внизу, в столовой, часы в стиле

сталинского ампира пробили одиннадцать раз.

На мелодию мобильника для неизвестных вызовов – короткую и

тревожную – Мария откликнулась сразу. Осторожно взвесила на

ладони вибрирующий от нетерпения пластик. Равнодушным

голосом, противоречащим застывшей в глазах улыбке,

произнесла:

– Алло! Я вас слушаю.

– Добрый вечер.

– Добрый. С кем имею честь?

– Беспокоит вчерашний собеседник… С надоевшим вам,

наверное, предложением посетить выставку. Наглость

простительна, так как звоню по мобильному с разрешения

вашего помощника.

– Да‑да. – Она сделала вид, что смутно припоминает.

Убедительно ли? – Вы, кажется, звонили. Днем. Но я была очень

занята. Итак: выставка. «Новое начинание», как вы говорите.

Гламур и большая политика. А я… в роли переговорщика…

Когда, где, в какое время?

«Черт, слишком неформально получилось… Явно себя

выдаю…» Впрочем… Она и так целый вечер пыталась обмануть

трубку, что не ждет и даже не думает ни о каком звонке.

– Все запомнили! Надо же, просто умница! – донесся легкий

смешок, сдобренный ощущением первой победы, за которой, без

сомнения, последуют и остальные. – Завтра на территории

кондитерской в прошлом фабрики, в девять часов вечера.

– Фабрики? – не поняла Мария.

Да! Вообразите: кирпичное здание фабрики девятнадцатого

века, бывший цех, а в нем – дизайнерские фантазии века

двадцать первого! – Мария с трудом представляла, в чем

прелесть подобного гранжа. Не получив от нее ожидаемого

возгласа восторга, Василий обиженно пояснил: – Мне кажется –

это тонко и концептуально. Типа «старое – новое» – что победит.

– Действительно интересно – что…

Она ждала продолжения. Ловила себя на мысли, что

- 33 -

наслаждается звуком его голоса. Удивляется ранимости. Василий

продолжал, не то убеждая, не то оправдываясь:

– Там будет много забавного народа, прессы – все как всегда.

Тусовка, знаете… Но занимательная, не совсем пустая… И

кстати, моих работ там нет, но все равно интересно… Во всяком

случае, я надеюсь, и для вас тоже…

– Звучит заманчиво… Значит, завтра в девять? Сейчас, секунду,

я посмотрю на график. – Мария закрыла глаза и вспомнила

расписание на следующий день. После семи часов вечера –

ничего. Разочарованно вздохнула: – Как жаль! У меня прием в

посольстве. Ужин с рассадкой. Я заранее дала согласие. Теперь

уже невозможно отказаться…

– Ну вот, – протянул молодой человек. – А жалко. Ну ладно.

Значит, не судьба. Приглашу вас в следующий раз…

Мелькнула задорная мысль: как здорово отказать мужчине,

который к отказам женщин не привык. Но рисковать не стала:

– А у меня есть удивительное встречное предложение: выпить

чаю в центре, в кафе «Метрополь». У меня там деловая встреча,

я закончу к семи. Поболтаем, а потом разбежимся: кто – в

посольство, кто – на выставку…

– Легко! В семь буду. До встречи!

Василий дал отбой чуть раньше, чем она успела попрощаться, и,

вероятно, за долю секунды до того, как она могла бы успеть

передумать.

 

Глава 3

 

Густой полумрак кафе смешивался с табачным дымом. Здесь

было все основательно и тяжеловесно: огромные бронзовые

люстры, помпезные кресла в стиле барокко, тяжелые

полированные столики, сверкающие серебряные подносы. Все –

солидно и богато.

В громадных зеркалах отражались темные фигуры завсегдатаев.

Возможно, посторонний взгляд отметил бы некоторый диссонанс

между представителями российского делового сообщества и

барокко. Но истеблишмент всегда ощущал себя здесь

комфортно. Им казалось, что обстановка соответствует их

элитному положению в обществе.

Напротив Марии сидел худой, немного сутулый мужчина, ее

- 34 -

ровесник. Он явно жаждал прослыть элегантным. Но дорогой

костюм от Армани сидел на нем, как говорится, никак.

– Дмитрий, ну сколько можно заниматься политическим пиаром?!

Сколько можно принимать законы, которые не работают?!

Тоска… – говорила она взволнованно, ища в его глазах хоть

толику понимания… – Надоело вечное бла‑бла‑бла… Надоело

болтаться в телевизоре! Пора заняться делом хотя бы на

ограниченной территории. Например, стать губернатором… Я

готова взять на себя ответственность и попробовать что‑то

сделать.

Но снова и снова натыкалась на холодный, бесстрастный взгляд.

Не человек – компьютер!

В присутствии Марии Дмитрий всегда испытывал странное,

несущее раздражение чувство. Если бы его спросили, он не смог

бы ответить какое. Он списывал свое состояние на ее умение

создавать дискомфорт. На нежелание следовать элементарным

правилам.

Вот сейчас, например, ей ровным счетом плевать, что соседи

слышат их разговор. Что на них уже стали оглядываться. Что

администратор дважды покосился в их сторону. И к тому же –

Мария несет полную чушь. Он посмотрел на нее, как уставший

от капризов ребенка отец:

– Охолонись, дорогая! – поставил на место. Бросил

оценивающий взгляд, словно решал, дать ли девочке шоколад

вместо требуемой игрушки. Наконец определился: – Да, скоро

выборы губернатора. Хочешь – можешь поучаствовать, нам даже

выгодно. Но победить не дадим…

В обертке из‑под шоколада оказалась «пустышка».

– Какого черта?! – Проходящий мимо официант вздрогнул и чуть

не выронил поднос, но Мария позабыла про условности. В конце

концов, она зря распиналась здесь почти час? Он так ничего и не

понял? – Вас что, все устраивает?

Дмитрий дал выход своему раздражению:

– Ты столько лет в политике, а рассуждаешь, как романтическая

барышня! Игра круче и сильнее!

Увидев немой вопрос в ее глазах, соизволил прояснить

ситуацию:

– После губернаторских выборов – президентские… Нам нужны

контролируемые голоса за президента – это раз. Если

- 35 -

губернатор проиграет свои выборы, с горя попрет на

президентские; нам это не надо – это два. Ты в эту игру не

вписываешься…

В утешение добавил:

– Играй в парламент. Он пустой, мало что решает. Но ты‑то там

королева! Что тебе еще надо?

Мария действительно ощутила себя маленькой девочкой. Он

ведь, увлекшись, разве что по голове ее не погладил! «В эти

игрушки играй, в эти – не играй!» Ей хотелось выпалить: «Я уже

выросла из ваших дурацких игр!

Мне вообще не нужны никакие игры! Я хочу решать и влиять!»

Но не стала. Быть в глазах Дмитрия романтической барышней –

возможно и выгодно. Иногда удобно, когда тебя недооценивают.

Но выставлять себя дурой не хотелось. Он ведь и сам на полном

серьезе играет. Переставляет любимых солдатиков: «К бою

готовсь!» – а потом небрежно скидывает их в коробку.

Интересно: при этом понимает, что и он – оловянный солдатик?

Мария последовала совету – остыла. Ничего специально не

делала – просто так вышло. Что‑то внутри сдохло, и все. Вдруг

стало невообразимо скучно.

– Нет, Дим. Мне чистый пиар неинтересен… – В последней

попытке пробиться сквозь стену, а может, так – в желании просто

пальнуть в нее из игрушечного пистолетика, заметила: – Стране

нужны профессионалы, готовые не воровать, а что‑то делать. А

вы их, заодно с экономикой, в унитаз сливаете… Когда‑нибудь

все это грохнется, и кто ответит?

Игрушечная пулька должна была разлиться по его лицу красным

пятном, как в пейнтболе. Дмитрий вытер салфеткой губы. Одно

движение руки – и нет пятна. Мария очередной раз восхитилась

умению этого человека в любой ситуации оставаться

равнодушным.

– Во всяком случае, не я. А на остальное мне плевать, – ответил

он к ее удивлению вдруг искренне и прямо. – Запомни: там, где

кончается цинизм, начинается самоубийство!

– Я повешу эту фразу в своем кабинете. – Она все еще

стреляла, разряжая в собеседника обойму с холостыми

патронами. – Остается стать циником или – политическое

харакири?! Так?!

– Вот именно… – живо откликнулся он. – Классно сказала. В

- 36 -

точку. Думай. Выбор всегда за тобой. Во всяком случае, этот…

Мария кипела. Отвратительно было то, что ее и близко не

пускают туда, где можно по‑настоящему на что‑то влиять. Но

еще отвратительнее, что в словах этого холодного,

непроницаемого человека она находила приличную долю

здравомыслия.

Злясь на него, на себя, на осточертевший цинизм, которого в

политике, как крысиного яда, Мария с презрением окинула

взглядом отраженное в зеркале кафе. Все эти люди – чиновники,

акулы бизнеса – думают, что они живые, а по сути…

Взгляд выхватил сидящего за отдельным столиком мужчину. Он

был здесь, среди них, инородным телом. Белым на черном.

Глотком свежего воздуха в душном склепе. Живым – среди

вурдалаков. Контраст чувствовался сразу, угадывался на

подсознательном уровне. Пораженная этой картиной, Мария с

запозданием узнала в мужчине недавнего знакомого…

– Ой! – Она взглянула на часы: полвосьмого. – Я забыла… у

меня же еще одна встреча!.. Дим, разговор не закончился: вам

жизнь еще задачки подкинет. А вы – не справитесь…

Она поспешно поднялась, схватила сумочку и направилась к

одиноко сидящему мужчине.

– Целую, дорогая, – неслось ей в спину. – Всегда к твоим

услугам…

 

***

 

Нет, о какой, собственно, личной жизни может идти речь, если

она банально забывает про свидания?! Мария корила себя за

излишнее увлечение работой, упрекала в несознательном

отношении к романтике в целом и к мужчинам в частности…

– О! – Василий встретил ее колким восклицанием: – Не прошло

и часа, как политическая звезда соблаговолила посетить бедного

художника, одиноко пьющего чай в ожидании Ее – Прекрасной

Дамы!

Ему было досадно. Он ждал иного: чужая территория не

позволяла чувствовать себя уверенно; и все это вместе так

ненужно и некстати вступало в конфликт с желанием

понравиться.

– Ну, не час – полчаса, – улыбнулась Мария, принимая от

- 37 -

официанта чашку зеленого чая. – Прошу прощения за

опоздание. Вообще‑то это не в моих привычках. Плохо…

Она обратила внимание, что немного кокетничает. Полуулыбка,

многозначительный взгляд, нервно поправленная прядь – откуда

только взялось?

– Чепуха! – Василий улыбнулся тоже. Почти мгновенно

произошедшие с ней изменения не остались им незамеченными.

– «Плохо» – это то, что вы не идете со мной на выставку. И

«ужас» – просто «ужас‑ужас»! – что я, кажется, влип. Я встретил

свою женщину…

Он не сделал ни одного движения: не взял ее за руку, не

наклонился к ней, как бы доверяя тайну. Констатация факта, и

все. Не было в его признании драматизма, набившей оскомину

театральщины, долгих подходов, и оттого оно прозвучало

безупречно естественно и одновременно абсурдно.

Мария опешила. Наверное, ей следовало хоть что‑то ответить.

Может, задать вопрос. Как‑то отреагировать… Что делают

женщины, слыша такое? Вереница голливудских покорительниц

сердец мелькнула перед ней в своих лучших образах. Напрасно:

Мария чувствовала, как цепенеет, а в голове не вертелось ни

одной встречной фразы. Ну почему она так много и легко

говорит о работе, никогда не задумывается, что ответить

политическому оппоненту, а здесь, как назло, теряется, словно

институтка?!

– Ч‑ч‑что вы сказали?

Да‑да! Каждый мужчина хорошо знает свою женщину! – Василий

поймал волну, явно приносящую ему успех, и понесся вперед,

при этом специально еще более замедлив темп речи: – Он

всегда может описать, как она выглядит, какой у нее нос, пятка,

как она пьет чай… например, зеленый… Он пристально смотрел

ей прямо в глаза. Она инстинктивно поднесла ко рту чашку,

чтобы хоть как‑то спрятаться.

– У каждого мужчины свой фантом женщины. Он может долго

находиться в спячке, пока не встретит Ее. И тогда… тогда это

бьет наповал!..

Допустить, что все сказанное Василием – о ней, Мария не могла.

Так не бывает. То есть бывает, конечно, но чаще – в сказках,

рассказанных дочери. Еще – в наивных мечтах

тринадцатилетних дурочек. А в жизни… Нет. Разве это

- 38 -

возможно? Наверное, она чего‑то не поняла, допустила

недопустимое…

Усилием воли убедив себя в том, что все вышесказанное не

имеет к ней ровным счетом никакого отношения, Мария немного

пришла в себя. И даже смогла выдавить пару фраз:

– Но почему же «ужас»? Это прекрасно! Главное, встретив, не

упустить Ее… Боритесь за свою женщину. – Она ужаснулась

произнесенной банальности, но тут же постаралась представить,

будто разговаривает вовсе не с мужчиной, который, кажется,

только что объяснился ей в любви, а с кем‑то, кому нужны ее

помощь и советы, и, взбодрившись, продолжила в том же духе: –

Все серьезное налетает неожиданно, и в этот момент очень

важно вцепиться…

ну, не вцепиться, а схватить, что ли, судьбу за хвост…

– Думаете, за вас стоит побороться? – уточнил он.

Мария смешалась. Зачем он так прямолинеен? Чего

добивается? Выбить у нее из‑под ног почву? Ну так может

гордиться: у него уже получилось…

– Это… это звучит как‑то… неожиданно, – сказать «не по

правилам» она не решилась.

Мелькнула мысль: а может, это всего лишь игра? Вызов? Тогда

она отобьет подачу. Надменно спросила:

– Вы что же, считаете, у нас будет роман?

– Мне кажется… Нет, я даже уверен: у нас с вами романа не

будет, – со значением произнес он.

Заметив на лице Марии тень разочарования, добавил:

– Это что‑то другое…

Она побледнела. Почему‑то представила обольстительных

моделей с обложек глянцевых журналов. И вдруг неожиданно

для себя («да гори они все синим пламенем!»), с размаху

рубанула:

– Я никогда не лягу с вами в постель!

– Утверждение сильное, – заметил он, едва сдерживая смех. –

Пусть вас это не волнует. Я же сказал: у нас с вами романа не

будет…

В ее голове первой мыслью вихрем промчалось: «Черт!

Отбиться не получилось».

И только второй – «Как – романа не будет?».

Если не будет романа, то что? Предложение сотрудничать?

- 39 -

Тогда при чем тут слова про свою женщину и весь его облом?

Что за заход такой? Зачем? Он же женат, а сотрудничать можно

и с меньшими жертвами. Тогда – просто затащить в постель? Но

ей не двадцать лет, и это смешно. Не такой уж он циник, чтобы

тащить в постель депутата ради спортивного интереса. Самой

смешно. И потом: нет романа, значит, нет любви? Тогда чего он

хочет добиться таким напором? Бред какой‑то…

– Я ничего не поняла, – наконец пробормотала она. – Вы так

шутите или серьезно?

Василий слегка коснулся пальцами ее руки. Не положил

фамильярно свою ладонь, а лишь коснулся, и что‑то было в

этом жесте очень честное.

Но Марию пугали его торопливость и напористость,

двусмысленность предложений. Пугали и одновременно

притягивали. Если бы он был одним из тех, кто сидит в этом

зале, она бы точно знала, что ответить. Как сделать так, чтобы в

ее присутствии он краснел, молчал и не смел разговаривать с

ней в таком тоне. Но именно этого‑то и хотелось: чтобы говорил

всякие абсурдности, оставаясь абсолютно уверенным в себе.

Она осторожно, но быстро убрала руку под стол.

Спохватилась:

– Нам ведь пора бежать?.. Вам – на выставку, мне – в

посольство… Успехов вам и… лучше, если мы своим об этой

встрече говорить не будем. Идет?

Василий внимательно посмотрел ей в глаза и неожиданно

рассмеялся.

– Ну… пока, – не дождавшись ответа, она схватила сумочку и

стремительно бросилась к выходу.

– Да. Конечно. Пока. До встречи…

Василий проводил ее взглядом. Представил Марию в платье. Ей

безумно пошли бы платья! Облегающие, открывающие спину,

острые, нежные плечи… Почему она ходит всегда в мужских

рубашках и брючных костюмах?

Видение немного стерло досаду. Расплачиваясь с официантом,

он припомнил весь диалог и остался доволен. Собой и

произведенным эффектом. Если подумать, все прошло на

«отлично». Осталась надежда на продолжение. Или даже

больше – уверенность.

Но все же жаль, что она не пошла на выставку…

- 40 -

…Столкновение со стеклянной дверью кафе стало для Марии

неожиданностью. На протяжении скольких лет, интересно, она

открывает и закрывает эту дверь, стоящую здесь испокон веков?

И на тебе. Решила пройти насквозь. Только разбитого лба не

хватало!

– Что случилось? – Водитель распахнул перед ней дверцу

машины.

Мария упала на заднее сиденье:

– Ничего, нормально все, Саша, – потерла ушибленный лоб,

поражаясь собственной неловкости: неужели все так серьезно? –

Ничего не случилось…

– Куда поедем?

– Домой… – Она откинулась на спинку. – У меня сегодня

свободный вечер…

Катастрофически не хватало воздуха. Кондиционер ничего не

менял – попросила открыть окно. Хотелось свободы,

пространства. Голова немного кружилась, как от бокала

шампанского. Щеки пылали. Попытки разобраться в себе

приводили к отвратительным выводам.

Она вела себя, как школьница. Неумело изображала искушенную

даму. Поддалась на провокацию. Что она для него? Еще одна

легкая победа в целой череде побед? Легче не бывает! Дура! Не

расшифровала его слова и мотивы. Может, единственное, что

требовалось, – чтобы известный политик появился с ним на

выставке… А она – вот незадача – отказалась…

– И слава богу, – выдохнула Мария.

 

***

 

Она зажгла ночную лампу у изголовья постели и выключила

верхний свет. Даже не дотронувшись до вечерних газет, скинула

рубашку, стянула брюки и бросила на пол, к книгам, бумагам,

случайным сувенирам. Поймав отражение в зеркале,

выпрямилась.

И тут обнаружилось, что с момента встречи в Доме музыки и до

сегодняшнего разговора в кафе она не удосужилась подумать о,

в общем‑то, тривиальной вещи: рано или поздно свидания

заканчиваются, и двое ложатся в постель. А если он значительно

моложе ее и к тому же красив? И если его окружают только

- 41 -

самые красивые и молодые женщины?

Мария стояла перед зеркалом обнаженной. Ноги… достаточно

хороши. Длинные и стройные, что еще надо? Есть небольшой

живот, но можно втянуть. Попа – провисла, но можно выгнуться.

Если поднять руки, грудь поднимется следом. Слегка откинув

голову, обеими руками забрала волосы наверх… В полумраке

вышло красиво.

Добавила во взгляд поволоки и приоткрыла губы, как

чувственные девицы в «Playboy». Чушь! Она не сможет играть

постоянно. Это – не настоящая Мария! Настоящая Мария вот: с

опущенными руками и грудью, которой никогда не быть такой

высокой и острой, как у восемнадцатилетних девиц. Ее животу

никогда не стать таким же плоским, как до рождения Ольги, и

тем более – старшего, Володи. А попа, несмотря на все эти

шейпинги, не будет круглой, как мяч!

Можно ли желать ее, вот такую, какая есть? Или даже

конкретнее: может ли один‑единственный мужчина, полубог от

гламура, почти совершенство, испытывать к ней страсть?

Зачем обманывать себя? Все это – пустое. «Я никогда не лягу с

вами в постель». Так, кажется, она сказала. Она действительно

никогда не сделает этого. Придумает тысячу причин, и ни одна

из них не будет правдой.

Мария нырнула в постель, с головой укрылась одеялом. Мир

сузился до размеров ее кровати и стал безопасно‑уютным.

Здесь, в тесноте, просто физически не было места страхам.

Вспомнила, что оставила в комнате горящий свет. Не откидывая

одеяла, просунула руку и выключила лампу.

В темноте тихо тикали часы…

 

Глава 4

 

Доклад Марии подходил к концу. В сегодняшних чтениях он –

последний. Удерживать внимание депутатов с каждой фразой

становилось все труднее. С трибуны зал парламента виден как

на ладони. На некоторых лицах – откровенное желание скорее

уйти по своим делам, гораздо более важным и срочным, чем

проблемы безопасности России.

Хорошо киноактерам. Во время съемок не видишь зрителей. И

тебе все равно: спят ли они или вовсе уходят. Марии никогда не

- 42 -

было все равно. Она не переносила безразличия. Так и не

научившись говорить в пустоту, требовала от слушателей

внимания и отдачи. – Реальная безопасность страны – понятие

более широкое, чем безопасность границ или наличие ядерного

оружия, – повысив голос, перешла она к заключению. –

Обеспечение национальной безопасности требует

экономической и социальной защищенности каждого человека.

Коррумпированная и неэффективная власть и бедный народ –

два фактора потенциальной угрозы. Можно сколько угодно

говорить о внешних угрозах, но основные проблемы – внутри

нас! – выдержала паузу. – Спасибо за внимание. Я завершила

доклад.

Собственно, теперь должно начаться обсуждение. Ее речь была

тщательно подготовлена: позади – несколько месяцев командной

работы. Что скажут депутаты? Зацепило ли? Отнесутся ли

серьезно?

– Что она тут делает?! – первым завопил депутат Зелинский,

мгновенно перехватив внимание журналистов. С неухоженными,

торчащими в разные стороны волосами, он напоминал ворона,

изрядно потрепанного котами и дворниками. – Женщина

обсуждает вопросы национальной безопасности! Ей место на

кухне, детей рожать, а не глупости говорить!

Депутаты оживились, предвкушая веселье. Проснулись спящие,

очнулись дремлющие. Обсуждение с космической скоростью

превращалось в паршивое шоу.

– Я против этой концепции! – Зелинский замахал руками. – Мы

не будем голосовать!

Почему «против» и почему «не будем» – осталось за кадром. Да

и вряд ли сам депутат Зелинский мог бы объяснить свою

позицию. Бросаться абсурдными фразами – его единственная

роль. Не роль даже – так, эпизодический выход. «Антракт,

негодяи!»

Многие видели в нем шута, но это не так. Шут – слуга царя,

которому позволено кидать реплики, встающие костью в горле

официальной власти. А этот – банальный комик, разыгрывающий

кухонную мужицкую роль.

Мария подавила нахлынувшее раздражение, подчинившись

закону политических джунглей: покажешь слабость – сожрут.

– Благодарю за комплимент, – спокойно произнесла она. – Мне,

- 43 -

значит, рожать пора? А вы готовы помочь, господин Зелинский?

Вас наконец посетила любовь?

Этот «хук справа» был опробован давно и не раз доказал свою

эффективность. Большинство мужчин‑политиков, цепляющих

«женскую тему», стоило им напороться на открытый вызов,

предпочитали закончить базар и скрыться в кустах. Приемчик

сработал и в этот раз. Спрятанный внутри Зелинского диктофон

с записью народных шуток сломался и захрипел; депутат

закашлялся.

По залу прокатились смех и аплодисменты. Телевизионщики

оживились. Можно было не сомневаться: перепалку покажут все

телеканалы России. Интересно, останется ли хоть кусок от ее

предыдущей речи? Мария перехватила взгляд спикера. Тот

пожал плечами: а ты чего ждала? Что все будет иначе?

К сожалению, да. Да, черт возьми! Из месяца в месяц она ждет,

что все изменится. Что парламентские выступления прекратят

быть реалити‑шоу, над которыми можно вдоволь поржать. Что

журналистам захочется вникнуть в предложения депутатов, а не

в их сексуальные взаимоотношения.

Ее изводил вечный массовый заказ: принизить роль парламента

до телешоу в стиле «Аншлага», где пошлость является

доминантой. Где полоскание простыней во благо рейтинга и

яркой картинки считается лучшей забавой, если не смыслом

профессии. Где серьезность обсуждения вопросов безопасности

в стране зависит от пола докладчика…

– Уважаемые коллеги, – спикер наконец‑то прервал смех в зале,

– доклад заслушан. У кого есть поправки, вносите на комитетах.

Итоговый документ рассмотрим после анализа поправок всех

фракций.

Мария сошла с трибуны. Как и следовало ожидать, ее тут же

обступили журналисты. Не меньший ажиотаж наблюдался вокруг

господина Зелинского.

– Мария, вы согласны с Зелинским, что женщине нечего делать в

парламенте?

– Вы действительно готовы сейчас рожать, в вашем‑то

возрасте?

– А если бы Зелинский объяснился вам в любви, вы бы ответили

взаимностью?

Операторы лезли в лицо телекамерами. Журналисты

- 44 -

подсовывали диктофоны.

Мария не стала объяснять, что, во‑первых, в парламент незачем

аккредитоваться тем, кого беспокоят вопросы женской

эмансипации. На двух третях суши эта тема не актуальна уже

полвека. В конце концов, недостойно для России быть мировой

провинцией.

Во‑вторых, если кому‑то в двадцать пять кажется, что сорок –

время думать не о любви, а о месте на кладбище, то не пойти

бы ему куда‑нибудь… в библиотеку, например…

В‑третьих, такие вопросы подмачивают не ее репутацию, а

репутацию журналистики. Подмачивают так, что ее не высушить

уже ни одним «Индезитом». Некоторые журналисты превращают

политику в скандальное шоу и незаметно сами уподобляются

светским хроникерам.

Вместо всего этого, умного, многозначительного, она

наигранно‑кротко предложила:

– Может, все‑таки поинтересуемся вопросами национальной

безопасности?.. Вы все желтеете с такой скоростью, что люди

точно решат, что мы – шоумены. С одной стороны – это правда.

Но не вся.

Журналисты не скрывали разочарования. Скандальный

материальчик уплывал из рук. Кто‑то побежал к Зелинскому в

надежде все же получить комментарий. Оставшись одна, Мария

поспешно направилась к выходу. Машина ждала неподалеку.

– В Останкино? – Александр завел мотор.

– Да. У меня час времени. Хорошо бы успеть пообедать…

Где‑нибудь, где тихо. И людей поменьше, – произнесла она.

Подумав, добавила: – А лучше там, где совсем их нет.

Автомобиль тронулся. На звонок мобильного Мария

откликнулась с досадой:

– Да, я вас слушаю!

– Здравствуйте, – в ее жизнь ворвался мягкий голос Василия. –

Я решил, что настало время назначить вам романтическое

свидание…

Предложение застало Марию врасплох.

– Ушам своим не верю… Вы что, серьезно?

– Нуда… Мужчина должен иногда брать инициативу на себя, – со

значением произнес он. – Есть одно местечко в Москве. Очень

странное и для меня потаенное. Если у меня происходит

- 45 -

поворотное событие, я всегда отправляюсь туда. Вам

понравится. Приглашаю.

– А что, произошло что‑то поворотное? – осторожно уточнила

она.

– Но мы же договорились… – (Ах да! Он «встретил свою

женщину»!) – Ну так что? У нас шанс есть?

Журналисты, Зелинский, спикер – все отлетели и вдруг

показались Марии всего лишь плоскими картинками. Спикер –

пиковый король в короткой мантии, Зелинский – надутый и

обрюзгший трефовый валет, журналисты – разномастные карты

небольшого достоинства. Василий предлагал на время забыть о

них, отложить крапленую колоду и окунуться в другую жизнь.

Мария не стала брать время на размышление:

– Я сейчас еду в Останкино – интервью в прямом эфире. Это

ненадолго. Через два часа освобожусь…

– О'кей. – От неожиданно скорого согласия у Василия

перехватило дыхание. – Я заберу вас у Останкино через два

часа.

 

***

 

Шум затих, депутаты разошлись, а Геннадий Воинов все еще

задумчиво прохаживался по холлу. Сразу после доклада к нему

подсел Сашка Егоров:

– Ну, как тебе докладик Гордеевой? Какой потенциал, а?..

– К чему ты это, Саш? – Геннадий поморщился. – Давай

выкладывай. Все твои заходы знаю…

– Да так… Беспокоит меня, знаешь ли, наша молодежь. Боюсь,

упустим их, Ген. Гордееву ту же…

– Не преувеличивай! – отмахнулся Воинов. – Что они могут, эти

молодые, кроме болтовни? Тем более – Гордеева? Пусть себе

чирикает! Надо же поддерживать в стране видимость

демократии…

Сказал, а теперь вот – сам себе не верил. «Не убедительно,

Генка. Совсем не убедительно. Сам же понимаешь:

бдительность – она никому еще не мешала…»

Воинов наконец вышел на улицу, все так же задумчиво сел в

машину. Автомобиль только подъезжал к Белому дому, а

Геннадий уже звонил своему старинному приятелю:

- 46 -

– Ваня, Ванечка, приветствую тебя, старый друг! Как Леночка?..

Хорошо? Ну, добро, добро… Слушай, спроси ребятишек своих,

что там есть на Гордееву, а? Не обременит тебя, Вань? По

старой дружбе…

 

***

 

Не так уж он был уверен, что Мария согласится встретиться.

Василий блефовал и не мог дать гарантии, что она этого не

замечает. Она больше чем нравилась ему – что‑то тут было

другое. Сильное, почти фатальное, и именно поэтому она

оказалась единственной женщиной, рядом с которой он не

чувствовал себя по‑настоящему раскованным.

Сейчас он прячется за шутками. Очаровывает внезапностью. Но

надолго ли его хватит? Мысль, что при первой же встрече он

взял слишком высокую планку и теперь не знает, как

приблизиться к Марии, не давала покоя.

Василий заехал в «пивняк» рядом с Останкино. Нашел зал с

телевизором. Быстро пробежался по федеральным каналам. На

одном увидел теперь уже хорошо знакомую фигуру с

трогательными ключицами. Мария привычно расположилась в

кресле напротив ведущего аналитических программ.

– Здравствуйте, уважаемые телезрители, – заполнило экран

лицо ведущего. – В эфире передача «Разговор на актуальную

тему». Нашу гостью даже не нужно представлять. Самая

стильная и решительная дама в политике!

– Здравствуйте, Сергей Сергеевич, – сдержанно улыбнулась она.

– Сегодня вы привели в шок ортодоксов в парламенте,

представив доклад на тему безопасности в России. Согласитесь:

тема для женщины не очень привычная. Вы уверены, что вам

будет легче заниматься не детскими пособиями, например, а

вопросами безопасности страны? Все‑таки мужчины в этой

проблематике… м‑м‑м… плавают… как бы это так выразиться…

более свободно. Во всяком случае, мне так кажется.

– Согласна, что исторически мужчины лучше разбираются в

вопросах военной безопасности. Но! Во‑первых, это дело

наживное, а во‑вторых, модель безопасности в России никогда

не включала в себя человеческую безопасность, то есть защиту

жизни каждого. – Мария профессионально шла в нужном ей

- 47 -

направлении, не сбиваясь на попытки самозащиты от колкостей.

– В России жизнь человека – пыль, летящая из‑под колес чего

угодно, но всегда большого, государственного. Женщина нужна в

политике, чтобы сильные мира сего обратили наконец свой взор

на главное право родившегося человека – жизнь. Причем Жизнь

с большой буквы, а не существование.

– Звучит жестко. – Ведущий заинтересованно разглядывал

гостью, и Василия это неприятно задело. – Но в ответ я могу

выдвинуть тоже достаточно жесткую альтернативу. Вспомните

одиннадцатое сентября в Америке, террористические акты в

Израиле. Что делать, если, по вашей модели, нужно бороться за

каждую жизнь заложника?

– Вести переговоры.

– Но те же израильтяне выступают против переговоров! – Сергей

Сергеевич бросил в зал расхожий аргумент.

– То; что вы сказали сейчас, – навязанная масс‑медиа чушь! Не

знаю, кто первым ее придумал. А между тем по сей день за

каждого своего заложника израильтяне ведут торг, исчисляемый

в сотнях содержащихся в тюрьмах преступников. Хотя бы в

двадцать первом веке пора освободиться от варварской

привычки не считать жертвы! Мы с вами и все, кто нас слушает,

– не проценты, а живые люди. – Она повысила голос. – Надо

помнить всегда: простой человек не несет никакой

ответственности за наши политические разборки! Все может

случиться, но бороться за каждую жизнь нужно!

У Василия никогда не было времени разобраться в политике. Да

и желания, в общем‑то, тоже. Он знал в лицо десяток известных

политических персонажей, весьма условно представляя себе их

взгляды, и как‑то обходился этим. Сейчас, удивляясь себе, он

жадно впитывал каждое ее слово.

– Итак, – ведущий приступил к заключительной части, – во время

передачи шел интерактивный опрос. Нам позвонили тридцать

тысяч телезрителей. Семьдесят процентов выступили против

ведения переговоров с террористами. Ваши комментарии?

– Все мы «против», пока нас не коснется, – вздернула худые

плечи Мария. – Я рада, что хотя бы тридцать процентов меня

поддержали.

– Дай бог, чтобы и не коснулось. – Сергей Сергеевич снял маску

вынужденного противника. – Спасибо вам за очень интересную

- 48 -

беседу! До скорой встречи, дорогие телезрители, оставайтесь с

нами…

Передача окончилась, а Василий продолжал сидеть за столом.

Прикурил очередную сигарету…

– Понимаю, брат, – раздался охрипший голос.

Василий оглянулся. За соседним столом, придерживая рукой

клонящуюся книзу голову, восседал местный пропойца.

– Простите?

– Тетка, гврю, классная, – оживился мужчина. – У‑у‑увжаю…

Гврит, канешна, не ясно, но классная. Только штош она с голой

шеей, а? Зимой? Холодно… согреть надо…

Незнакомец иссяк. Его лоб глухо стукнулся о столешницу.

Спохватившись, Василий быстро расплатился, взял пальто и

выбежал на улицу.

 

***

 

В парке с позабытыми строениями полуразрушенной дворянской

усадьбы было не по‑московски тихо. Справа, сквозь череду

голых стволов, виднелся большой пруд с островками земли.

Выстроившиеся в аллею липы уводили далеко в гору и

непостижимым образом создавали непроницаемое укрытие. Не

верилось, что всего лишь в двухстах метрах отсюда – огромный

мегаполис. Что совсем близко бурлит вечерняя московская

жизнь, стремительная и немножечко сумасшедшая.

– Здесь все по‑другому. – Он заговорил первым. – Эти липы

столько всего видели… И какой‑то очень странный свет.

Заметили? Освещение – не городское. И тишина – другая.

Тарковщина, словом…

Мария задумчиво шла рядом с ним. Бесконечный ряд стоящих в

снегу деревьев завораживал. Действительно, «тарковщина». Она

с удовольствием гуляла бы молча, но Василий смотрел на нее

выжидающе. С трудом пробормотала, идя навстречу его

ребяческому желанию услышать похвалу:

– Угу, мне нравится…

– Да, кстати, я посмотрел ваш эфир… И просто горжусь тем, что

я – ваш современник! Вообще – живу с вами в одной эпохе…

– Ну хватит издеваться…

Нет‑нет‑нет, я абсолютно серьезно. – Он продолжал

- 49 -

иронизировать. – Такая сложная тема… Ничего не понял. Мне

кажется, работа – неблагодарная! Народ не хочет правды – его

устраивает быть обманутым. Прекрасно, кстати, себя чувствует…

Там ведь и цифры были… не в вашу пользу… и в кафе, где я

вас смотрел, ребята тоже как‑то… не врубились, – и тут же

поспешно добавил: – Но при этом вы выглядели, конечно,

гениально! Такая красивая и при этом така‑а‑а‑ая умная… Я

просто загордился: и я – с этой женщиной, с этой звездой,

встречаюсь в буквальном смысле сейчас, едва она успела сойти

с телеэкрана…

– Ну, тема не такая уж сложная, – остановила она его. – Вы

просто не захотели прислушаться. Она, между прочим,

страшная, тяжелая и касается всех. Может коснуться и вас, и

посетителей вашего кафе…

– Да ладно вам… Давайте закончим неприятный разговор.

Лучше посмотрите, какой парк – всего ничего от города, а совсем

ведь не чувствуется всей этой суеты. Кстати, о городе. – Василий

неожиданно взял ее за руку. – Почему вы со мной в постель‑то

не ляжете?

Его ладонь оказалась приятно сухой и горячей. Она поймала

себя на мысли, что физически, до омерзения не выносит

влажных рук. И почему у большинства политиков именно такие,

неприятно‑потные ладошки?

Василий улыбался, в его глазах появилось что‑то такое, что

захотелось ответить искренне.

Мария подумала: «Ну вот, все и кончилось. Может, и хорошо, что

так рано. Пусть оборвется в самом начале, зато не станет пустых

надежд. Итак, поехали…»

– Вы значительно моложе… Еще… вы и ваше окружение… –

задумчиво начала она. Потом заторопилась, словно желала

поскорее ответить заученный урок, боясь пожалеть о своей

откровенности или сбиться и уже никогда так искренне не

ответить: – Вы – это модный, гламурный тусовочный мир, где

чувственность и красота тела – на первом плане. Красивые

изящные люди, профессиональные ценители архитектуры и

дизайна. Модерн, арт‑деко, Гауди, Ральф Лоран, Пол Смит и так

далее… А я… В общем, не мое это. Неконкурентоспособна! Вот

так. Зачем лишние унижения? Проблем и так полно…

Василий осторожно сжал ее руку. Ну, если дело именно в этом,

- 50 -

то все не так уж печально. По крайней мере, здесь они с ней на

равных. Политика – тоже совсем не его. И быть

конкурентоспособным ему никогда не светит. Он удивился, какая

тонкая и нежная у нее кожа. Усмехнулся:

– Вы абсолютно правы. Зачем унижения? ! Я хочу есть! Поехали

поужинаем! Знаю одно местечко, – и добавил ставшее

привычным заклинание: – Вам понравится…

 

***

 

Мария никогда не бывала в таких кафе. Похоже, оно являлось

одним из самых модных в Москве. Спрятавшись за столиком в

дальнем углу, она с интересом рассматривала современный

минималистский дизайн и людей вокруг.

Большинство сидящих за столиками пар сильно отличались от

публики пафосных ресторанов, куда ходили бизнесмены и

политики. В основном – молодежь, лет до тридцати.

Потертые джинсики. Короткие кофточки, оголяющие пупки и

поясницы, рваные богемные шарфики. Простые сапоги

вперемежку с кроссовками.

Никто на нее не пялился, не пытался просчитать, с кем она

пришла.

Парочки в полумраке увлеченно обсуждали что‑то… Кто‑то

рисовал, кто‑то работал на компьютере…

К своему удивлению, Мария обнаружила, что здесь царит совсем

другая, незнакомая ей атмосфера.

– Ну, как вам обстановочка?

Она уже ждала этого вопроса.

– Очень хорошо… – кивнула на расставленные вдоль стен

фотоальбомы и книги: – А это – часть интерьера?

– Не только. – Василий старался подчеркнуть особенность

места. – Их можно заказывать и просматривать. Некоторые

издания, особенно альбомы фотохудожников, – очень редкие

или очень дорогие. Их бесплатно смотрят в легкой,

непринужденной обстановке, как говорится…

Мне нравится! – заверила она его. – Правда! Я не знала, что в

Москве есть такие места! Все так продвинуто, модно, стильно и в

то же время просто. Вы со своей профессией здесь так

органичны… А я не очень.

- 51 -

Сама себе Мария казалась в этом месте совсем чужой.

– Будете со мной дружить, и этот мир станет вашим. Я подарю

вам его, и вы сложите новые впечатления в свой политический

багаж. Там наверняка всего уже много накопилось, не хватает

только пустяка… – Она посмотрела на него с удивлением.

Василий произнес все в шутку. Скорее всего, даже не осознавая,

насколько точно, почти дословно, прочел ее мысли. – Вы

выбрали что‑нибудь или посоветовать?

– На ваш вкус что‑нибудь, – по инерции ответила она. – Легкое.

Типа рыбы или овощей.

– Я почему‑то был уверен, что вы любите рыбу!

– Да чушь это! – Мария поддалась порыву быть естественной. –

Я люблю макароны, картошку, пельмени, уличные пирожки с

мясом, пиццу. Я обожаю есть дешевую еду с лотка. Но мой

статус! Надо держать фигуру, уметь вести переговоры во время

ланча. Чебуреков вообще не поешь! Любимое, но баранина с

чесноком – беда! Всегда не вовремя. Кошмар! Поэтому все

закончилось рыбой.

И я предпочитаю мясо и холестерин, – то ли в шутку, то ли

серьезно ответил он, глядя в меню. – Лучшее, что есть, – плов с

бараниной. Сколько холестерина в одном блюде! От холестерина

реально стоит: становишься энергичным и… вообще. Кстати, со

мной вам придется есть много и толстеть. Я люблю толстых.

Целлюлитные ляжки, попа – это очень сексуально. Накачанная

спортсменка или тощее тело модели – это тоска. Мечта старого

импотента.

Мария расхохоталась. И снова угадал! Биологические активные

добавки и баночки с волшебными эликсирами, защищающие от

холестерина, расщепляющие жиры и обещающие вечную

стройность, всегда были при ней. Стали уже практически частью

жизни. Если не навязчивой манией.

– Вы заделались психотерапевтом?

– Вовсе нет. Говорю, как думаю. Честно. – Василий сделал заказ

и что‑то шепнул официанту на ухо.

Мария не сводила со спутника восторженного взгляда. Какое

чудо еще должно сегодня случиться?

Через минуту к их столику придвинули второй стол. На немой

вопрос в ее глазах Василий заговорщицки подмигнул: сейчас,

мол, увидите. В этот момент официант положил перед ними

- 52 -

огромный фотоальбом.

Лени Рифеншталь!

– Вы ее знаете? – ревниво спросил он.

– Любимый кинорежиссер фюрера…

Да, но не только… Ее «Триумф воли» известен многим и никогда

не будет иметь однозначной оценки. До войны ему дали все

международные премии. А после войны – запретили, сочтя за

пропаганду. Но Лени никогда не была политиком. Она –

художник… И она – здесь…

Прижав ладонями картонный переплет фотоальбома, он

продолжал:

– Лени пережила пятьдесят судебных процессов и два года

провела в психиатрической клинике. Однажды она прочла

«Зеленые холмы Африки» Хемингуэя. И поверила, что там, на

Черном континенте, в царстве свободы, сможет стать

счастливой, как Хемингуэй.

Василий наконец‑то раскрыл альбом.

Великолепие обнаженных тел поражало. Юноши в боевых

росписях, девушки с татуировками, борцы и танцовщицы –

каждый снимок славил торжество красоты и совершенного тела.

И еще чего‑то, что закрадывалось в душу, но пока оставалось

невнятным…

– Это – ее «Африканское королевство». Издание «Тайм энд

Лайф Букс». В пятьдесят четыре года она одна отправилась в

Африку. «Я открыла для себя племя нуба, – говорила она. – Это

были самые счастливые люди, которых я когда‑либо встречала.

Они были добры, у них не было дурных мыслей, и они не знали

ни краж;, ни убийств. Они жили в абсолютной гармонии с

природой. Они приняли меня в свою среду и любили меня так же

сильно, как я любила их».

Мария рассматривала фотографии. Лени не обманула – они с

удовольствием позировали ей. Неиссякаемая сексуальная

энергия шла волной из каждой ее работы. Естественная, почти

животная красота черных африканских тел и видение западного

художника сотворили своеобразную гармонию красоты.

Снимки аборигенов сменились живописными уголками

подводного мира и его экзотических обитателей.

– В семьдесят лет, подделав в документах возраст, Лени

получила разрешение на подводные съемки, – пояснил Василий.

- 53 -

– То есть занялась дайвингом. Снимала огромный подводный

мир… Вот как вы думаете, сколько ей лет на этой фотографии?

– Лет семьдесят? – предположила Мария.

Пылающие страстью к жизни глаза Лени вообще казались

юными.

– Ну… – разочарованно протянул Василий. – Гораздо больше –

девяносто! А ее бойфренду – пятьдесят. Она умерла в сто

четыре года, до самого конца он был с нею с тридцатилетнего

возраста… Вот такая вот история.

– Потрясающе! – Намек был так прозрачен, что было бы глупо

оставить его незамеченным. – Захочешь – не сочинишь

специально, а жизнь берет и подбрасывает. Но… Лени, как и,

впрочем, многие легендарные женщины, та же Шанель, Эдит

Пиаф и так далее, – это исключение…

– А вы никогда не задумывались о своей исключительности ? –

Василий закрыл альбом и поймал ее взгляд. – Вы – тоже

исключение. И, как у всех исключений, у вас все только

начинается. Поверьте мне. У вас еще вся жизнь впереди.

 

Глава 5

 

– Ты не звонишь, значит, все в порядке? – вкрадчивый, с

хрипотцой и легкой насмешкой голос, несомненно, принадлежал

Андрею.

– Да, отлично все! – Она взглянула на себя в зеркало.

По губам пробежала усмешка: «А кто‑то говорил – невозможно!»

Вдруг захотелось рассказать Андрею, как он был не прав, как

глупо ошибся, говоря, что ей ничего не светит. Но она прикусила

губу: ну уж нет.

Андрей опередил ее:

– Знаешь, хотел тебе сказать… тебя тут видели с… приятелем…

Это твое дело, но, я надеюсь, ты понимаешь – журналистам это

ни к чему…

У меня что, не может быть никаких дел, кроме государственных?!

– разозлилась Мария: мало ли с кем ее можно увидеть?! – Это

друг моих знакомых. Он известный дизайнер. Делает свое дело:

готовится к персональной выставке, приглашает меня…

– Отлично. Отлично, что друг, – примирительно согласился

Андрей. – Но, когда журналисты зададут тебе закономерный

- 54 -

вопрос, тебе придется не только убедительно им врать, но и не

краснеть при этом. А кстати, он к этому готов? К твоему вранью?

– Андрюш, – она взяла себя в руки, – ты торопишь события.

Между нами ничего нет. И, скорее всего, ничего никогда не будет.

Это действительно друг. Он немного в меня влюблен…

– Кто? Он? Молодой человек из мира роскошных образов

современности? Дорогая, все это очень здорово, что ты

говоришь, но ты вообще отдаешь себе отчет в происходящем? !

Хочешь узнать мнение эксперта?

– В чем? Во взаимоотношениях полов? – наигранно фыркнула

она.

– В политике, Мария, в политике. И немножечко – в жизни. Если,

конечно, ты не считаешь, что я совсем дурак…

– Нет, я так не считаю. Давай. Выкладывай. Я послушаю…

– Он тебя использует. Это понятно. Все, что ему нужно, – твое

имя. Он будет светиться с тобой, где только возможно. Это

повысит его какой‑то там гламурный статус. Но очень

отрицательно скажется на твоем…

Люди мыслят штампами. Даже очень умные люди. И бредовый

монолог Андрея – лишнее тому подтверждение.

Кого удивил бы сегодня такой расклад: он – сорока двух лет, ей –

немного за тридцать… Никого! Шестидесятилетние «папики»

пестуют восемнадцатилетних девочек. Один приятель Марии

как‑то высказался: женщины делятся на две возрастные группы

– до двадцати и все остальные… И ничего. Привычная норма.

Общество не возмущается.

Иное дело – женщина. Как это все достало!

– Да что это такое! – Мария взорвалась. – Кому какое дело до

моей жизни?! Ты категорически отказываешь всем в нормальных

чувствах ко мне? Ты думаешь, любви – ее вообще нет? Какое ты

имеешь право так говорить о человеке, которого совсем не

знаешь? Мне с ним интересно! Он другой, понимаешь? В нашем

мире вы все – словно солдаты в униформе… Одна фраза, а

дальше за любого из вас я могу сказать все остальное. А он

другой! Неожиданный, сложный и поэтому – классный! Если

даже, будь по‑твоему, он циничен, то его цинизм, по крайней

мере, выглядит привлекательным…

– Стоп! – перебил Андрей. – С тобой все ясно. Не ясно другое:

зачем ты его идеализируешь?.. Сама же говоришь – он

- 55 -

дизайнер. Известный дизайнер – значит, из гламура. Откуда тут

взяться сложности? Ты же не наивная девочка. Ты – политик.

– А я буду его идеализировать! – выпалила она. – Потому что

если вас, мужчин, не идеализировать, то после двадцати можно

повеситься! А я не только политик, я – женщина. И вешаться не

собираюсь!

Мария нажала отбой и швырнула на диван трубку.

 

***

 

Автомобиль с частными номерами проехал ворота госдачи.

Проверка документов и десяток дежурных вопросов нисколько

не смутили водителя. Женщина на переднем сиденье заметно

нервничала. Ей было неловко. Эти охранники всегда вводили ее

в состояние короткого ступора, как будто всегда что‑то в ней

подозревали, в чем лучше признаться сразу. Плюс неудобно

было по отношению к Василию – уж очень долго они проверяли

его документы. Ох, зря она так отчаянно решилась на встречу

здесь!

– Здесь живет часть правительства, депутаты, от этого все так

строго, – пояснила она. – Зря мы сюда приехали, да еще на

вашей машине… Я предложила, а вы сразу согласились.

Безумие какое‑то!

– Да в гробу я их видел и раньше, и сейчас ! – Василий

равнодушно пожал плечами. – А поехали правильно…

Она заинтересованно посмотрела на водителя: что значит

«правильно»?

– Вы не понимаете… Для меня это – жутко интересно.

Женщина‑политик и ее государственная дача. Всякие ФСБ,

ФСО, МЧС, МВД вокруг. Ну, в общем, круто. Политический мир,

одним словом. От этого стоит. Не надо париться – все о'кей.

Привычно иронизируя, Василий быстро, одним щелчком, убирал

в ней надоевшие комплексы. Создавал позитивное настроение в

любой ситуации – даже такой противной, как сейчас.

– Я здесь редко бываю. Чаще всего, когда надо поработать в

тишине, отключиться от города. – Она бессознательно

продолжала открещиваться от всего, что, по ее мнению, стояло

между ними. Один страх сменился другим: – А что мы будем

делать?

- 56 -

– Как – что? – театрально изумился он. – Чаю попьем! Это уже

входит в традицию… Вы приглашаете меня попить чаю в

«Метрополь», теперь – на дачу…

– Точно!

Пригласила на чай… С преодолением препятствий в виде

нескольких километров шоссе. Да еще на государственную,

охраняемую ФСБ дачу с прослушками! «Боже мой! Что я делаю?

Ой, да ладно, будь что будет, – улыбнулась она. – В конце

концов, я свободный человек. Пошли они все – я имею право на

счастье…»

 

***

 

С явным удовольствием попивая чай, они сидели на диване

перед работающим телевизором. Василий с любопытством

оглядывался вокруг, задавая кучу вопросов. В полумраке

мрачновато проглядывалась югославская стенка семидесятых

годов, на облупившемся подоконнике – горшки с фикусами,

лакированный блестящий журнальный стол завален газетами, в

буфетной стойке нагромоздился советский хрусталь и посуда с

государственными штампами.

– С ума сойти! Это все – из какого‑то лохматого прошлого!

Ничего не изменилось! На власть время действительно не

воздействует… А кто здесь раньше жил?

– Вице‑премьер по социальным вопросам…

– И он здесь ничего не менял? – Василий вскинул брови. – Как и

вы?

– А зачем? Все отберут, причем мгновенно, как только

потеряешь пост… Это, считайте, пафосное общежитие.

– А постельное белье тоже со штампами? Такое, твердое,

поставишь – стоит, после прачечной…

– Да.

– Круто нереально… Ну хоть белье могли свое привезти?

– Нет настроения… Совсем нет. Чистота номенклатурного стиля

помогает не привыкать к власти: казенное так казенное…

Кончилось так кончилось. Легче расстаться и забыть. Дача –

всего лишь второй кабинет для выполнения должностных

функций. Это не родной дом. Так зачем же ее заселять своим,

родным? Пусть живет отдельно…

- 57 -

За разговором Мария не заметила, как Василий оказался совсем

рядом. Он притянул ее к себе. Осторожно, словно боясь

вспугнуть что‑то мимолетное, медленно поцеловал в губы.

Неуверенно обнял. Не стал спешить что‑то расстегивать.

Перебирая ее волосы, уткнулся губами в шею. Привыкал. Мария

вдруг почувствовала, как его колотит от волнения.

И от этой искренней, почти юношеской неуверенности она

неожиданно успокоилась. Почувствовав странную легкость,

пошла навстречу его объятиям и поцелуям.

Они раздевали друг друга – где‑то умело, где‑то не очень. Но

все это было уже не важно… И в тот момент, когда, полуодетые,

они уже были готовы ко всему, раздался ужасающий стук.

Молниеносно скатившись на пол, Василий прошептал:

– Что? Что это? Кто‑то стучит в дверь?

Мария не двинулась с места. Застыла на диване, наблюдая, как

отточенно‑быстрым движением он справляется с застежкой

джинсов. Спокойно ответила:

– Это телевизор – вещание прекратилось. Стучит заставка.

Очень поздно, все кончилось…

Она и сама не знала, к чему в большей степени относилось ее

«все кончилось» – к программам передач или к сегодняшнему

вечеру. Все так внезапно и обидно оборвалось. Она протянула

руку за лежащей на полу рубашкой.

– А я подумал: какой облом! В первый раз – и сразу напороться

на мужа. Прямо как в первом бою: не то обидно, что застрелили,

а то, что повоевать не дали.

«Самоирония спасет мир, – подумала Мария, – от всех бед,

включая чуму».

– Точно! – подыграла она. – Я тоже испугалась. С телевизором с

этим… Надо было его все‑таки выключить…

– Ничего… справимся, – сказал он, нахмурившись и заправляя

рубашку в джинсы.

Василий был чертовски сексуален и соблазнителен. Она

удивленно смотрела на его губы. «Какой красивый рот! Губы

чувственные, расслабленно‑пухлые, не то что эти зажатые щели

политических бонз…»

– …а значит, нам здесь не место, – услышала вдруг. – Теперь

моя очередь. Я официально приглашаю вас в свою студию на

романтический ужин с музыкой, свечами, вином. Ну, в общем,

- 58 -

все, как у нормальных людей при первом свидании. Смотрите

любое кино…

В голливудских киноклише блондинки‑красавицы сводили с ума

крутых парней. Каждый поворот головы, походка – все было

исполнено смысла и значения. В каждом взгляде и покачивании

юбки – секс. В антураже и мимолетных фразах – ожидание

секса.

Мария, в своих черных брюках и мужских рубашках, так не

умела. За отсутствием элементарных навыков не чувствовала

себя ни красавицей, ни коварной соблазнительницей. Но она

научится этому. Обязательно. Пусть не сегодня. Пусть – позже.

Не сегодня…

– Принимается, – облегченно выдохнула она, наглухо застегнув

воротник рубашки.

 

***

 

Утром у двери в кабинет ее встретил помощник:

– Мария, вас ждет эксперт… Евгений Николаевич. Пришел на

полчаса раньше. Я звонил, но у вас мобильный выключен…

– Да? А я не заметила…

– Вы ознакомились с документами? Сделать еще одну

распечатку?

– Не надо, Костя. Я все прочла. – Мария включила трубку и

бросила ее в сумочку. – Там есть любопытные проекты законов,

но как‑то… Все до конца не могу понять: неужели среди

чиновников нашлись такие, кому все это надо? А в чем для них,

как говорится, цимес? Или я плохо думаю о людях?

– Сейчас и узнаете. – Константин кивнул на дверь.

– Да‑да, конечно… – Мария собралась с мыслями и вошла в

кабинет. – Здравствуйте, Евгений. Рада вас снова видеть.

– И я рад, Мария. Надеюсь, мы с вами договоримся…

Я думала, вы придете не один. Прихватите кого‑то из

организаторов проекта… Не поймите неверно, мне приятно с

вами общаться, но ведь вы выступаете в роли посредника, а мне

и правда любопытно было бы познакомиться. Не ожидала такого

от наших чиновников. Хотите, честно скажу почему? Просто

поверить не могу в хороших бюрократов. У нас это исчезающий

или совсем исчезнувший биологический вид. Хоть посмотреть

- 59 -

поближе, а то сомнения замучили. Может, все проще? Бумагу

какую‑то не завизировали? Ребята не получили денег под

проект и от обиды начали копать под начальство?

Мария иронизировала непроизвольно. Тема чиновничества была

для нее камнем преткновения. Не верилось, что в затхлом

болоте правительства нашлись те, кому захотелось чистой воды.

– Да они все, что угодно, могут подписать! – немного обиделся

Евгений. – И швейцарских хронометров навешать, и бабла

откатать! Но у них другие мысли, мотивации, амбиции… Ребята

молодые, всем – до тридцати. Они понимают, что дальше так

работать нельзя: коррупция, несогласованность действий,

бесконечные совещания… Им нужно, чтобы эта пена ушла.

Чтобы появились амбициозные задачи, персональная

ответственность и легальное вознаграждение. Короче – чтобы

стимулировался честный профессионализм…

Конечно, Мария знала, как тяжело молодым ребятам в

правительстве. Напитанные идеями открытой экономики,

рыночной и глобальной, они полагали, что идут в главный

мозговой центр страны, где творят экономические чудеса. Что‑то

типа Силиконовой долины госуправления. Рассчитывали сделать

карьеру на своем профессионализме. Ан нет. «Системе» не

требуются профессионалы. Ей, как и прежде, нужны всего лишь

те, кто умеет вписаться.

Карьера чиновника на девяносто пять процентов состоит из

этого умения. Оно бесхитростно и незамысловато: воруй, но не

зарывайся, будь лоялен, совершенствуй систему откатов,

превращайся в серого, тупого, безликого… В системе круговой

поруки не дернуться – каждый зависит от другого; конечно,

новому поколению яицеголовых рыночников там душно.

Из «системы» – не выбраться. Поодиночке ей невозможно

противостоять. В исполнительных органах вообще не принято

выделяться. Ничего удивительного, что ребята не хотят

светиться. И вместо себя посылают представителя. Задача

глобальная – заменить саму «систему».

– Ну допустим. А почему обратились ко мне?

– Нужен публичный, влиятельный политик. Ваши взгляды

совпадают с их взглядами. Можно сказать, им нужен

посредник… Ну, что ли… переговорщик… с парламентом и с

народом.

- 60 -

– Хорошо, – кивнула она. – Это понятно. Чего от меня ждут?

Евгений поправил галстук.

– Готовится программа действий по реальной административной

реформе. – Он выкладывал карты осторожно, по одной, цепко

наблюдая за реакцией. – В том числе и принятие ключевых

законов. С частью из них вы уже ознакомились. Вы станете тем

человеком, который начнет двигать эти законы в парламенте,

выступать с большой трибуны, давать интервью. С одной

стороны, даже если ничего не выйдет, вы будете биться и

формировать общественное мнение. С другой стороны, если

вдруг проскочит, сами понимаете, принятие их в парламенте

само по себе ничего не будет значить, но нам станет легче

ломать правительство.

Мария внимательно рассматривала собеседника. Длинный,

нескладный, очки, высокий лоб и умные энергичные глаза –

совсем молодой. Весь его вид вызывал огромную симпатию. По

сути, ей предлагали принять участие в заговоре. Бесспорно,

нужном, но все‑таки заговоре. Конечно, никто не потребует от

нее мгновенного ответа, но внутренне надо понять уже сейчас:

готова ли она рисковать. Она постаралась отключить разум и

заставить работать интуицию.

– Всю техническую часть мы берем на себя, – продолжал

Евгений. – Ваша задача – коммуникации: люди, парламент,

продвижение законов. Если вы предварительно даете согласие,

то завтра мы соберемся вместе и обсудим план работы.

Разум бойко отбивал: «Да соглашайся ты, в конце концов! Вот

она – реальность! Ты же хотела влиять? Так на! Власть – не

всегда конкретная должность, главное – возможность изменить

правила игры. Мария, это шанс!» А интуиция подсказывала:

«Можно нарваться. Разрушить карьеру».

– Хорошо, – кивнула она. – Если это честно, если

профессионально, а это я проверю завтра при встрече, то

предварительно я не против…

Ей не дала договорить настойчивая мелодия мобильного.

– Привет! Ну, как у вас дела? Как после вчерашнего?

– Я перезвоню, занята, совещание. – Стечение обстоятельств

заставило стать ненадолго жесткой. Она отключила мобильный,

довольная повернулась к эксперту: – Встречаемся завтра, лучше

вечером, так как днем у нас сессия. После шести вечера – в

- 61 -

любое время.

– Договорились. Я уточню время с помощником. До свидания. –

Евгений уже собрался выйти и вдруг обернулся: – И последнее,

я забыл сказать: мы поставили на вас, потому что… вы из тех,

кто пойдет до конца. Даже если будет трудно. Вы упрямая. Это

хорошо…

После его ухода Мария пересела на мягкий диван. Откинулась

на кожаную спинку, подобрала под себя ногу. Закурила сигарету.

Бросила взгляд на график работ. Беспристрастный и

равнодушный, в ближайшие дни он не обещал свободного

времени. На более отдаленный период тоже рассчитывать не

приходилось. Если запланированная на завтра встреча пройдет

успешно, Мария с головой уйдет в новый проект. В субботу

хорошо бы побыть с дочкой вместе, погулять на даче, а в

воскресенье они с Ольгой идут в театр…

Времени нет. Катастрофически. Не вписываются в ее плотный

график мужчины! Нет такой графы «Свидания». Открыв в

телефоне список входящих звонков, Мария выбрала последний.

– Ну вот, перезваниваю… Как вчера добрались? Как настроение?

– Нормально. Охрана на выпуск работает быстрее, – рассмеялся

он. – Настроение бодрое, хочется новых свершений. Привык до

конца доводить начатое. А то как‑то неловко за вчерашнее…

– Довести до конца никогда не поздно… – Мария с сомнением

еще раз посмотрела на график и решилась (что я делаю?): – Но

лучше сегодня.

– Легко! Я сейчас на встрече, часа через три освобожусь. Кстати,

можно поесть культурки. Тут выставочка открывается неплохая.

Вам понравится… Могу подхватить на Большой Никитской…

 

***

 

Автомобиль остановился в начале Гоголевского бульвара,

недалеко от Музея имени Пушкина. Микроавтобусы телеканалов,

начиненные проводами, словно фантастические пауки,

сгрудились у подъезда к античному зданию.

Репортеры с телекамерами продирались сквозь культурную

тусовку. То там, то здесь яркие бабочки вспархивали в зале.

Мария задержала дыхание и осторожно переступила порог. И

все‑таки потревожила их. Вот бабочки кружат, приветственно

- 62 -

трепещут рядом с Василием крылышками, несомненно, узнают

его спутницу и заинтересованно разглядывают. Благодаря

привычке быть в центре внимания Мария справилась с легким

смущением. Со стен на нее хлынуло величие хай‑тека: изящный

мост Миллениум, нависающий над Темзой; залитый светом

небоскреб «Свисс Ре», именуемый в английском простонародье

«огурцом»…

Ее поразила абсолютная гармония. Искусно созданное

равновесие между современной архитектурой и окружающим

пространством. Основательность, но в то же время реально

ощущаемая удивительная хрупкость конструкций из стекла и

металла.

– Фостер – гений. – Василий непринужденно перемещался вдоль

фотоснимков, макетов. – В его зданиях, скрученных спиралью,

даже на шестидесятом этаже можно открыть окно, и подует

легкий ветерок. В обыкновенной высотке вас снесет, поэтому в

них люди живут только с кондиционером. В его башнях солнце

попадает в комнаты в течение всего светового дня. При этом –

это архитектурное произведение искусства, а не коробка для

жилья…

Интересно, когда мы начнем так строить? – Мария впитывала в

себя ажурные узоры гигантских крыш. – Мне кажется, сегодня в

плане архитектуры Россия ничем не обозначилась. Новые

высотки в Москве похожи на грандиозные «хрущевки» для

решения жилищных проблем, только в двадцать первом веке.

– Точно… сочетать потребление и красоту – это не про нас. Или

красота, но не для жизни. Или жизнь без красоты…

Взяв наполненный вином бокал, Мария отошла в сторону –

подальше от толпы и телекамер.

– Кстати, у вас тут много знакомых, – заметила она.

– Не так уж много, – с удовольствием откликнулся Василий. – Не

всех, кто меня приветствует, я знаю. Просто в определенных

узких кругах я так же известен, как вы – во всей стране. Кстати, я

для этого ничего не делал особенного. Оно как‑то само

сложилось, как, впрочем, и в остальном: детство, бабушка,

родители, образование, работа – все шло одно к одному. Иногда

я думаю, глядя на вас: в одном меня жизнь обделила – нет

конфликтов. То ли я сам их обхожу, то ли звезды так сложились,

но как‑то слишком все гладко, скучновато… Вроде творчеству не

- 63 -

мешает, но это пока… Я так думаю…

Как опытный гроссмейстер, он чуть приоткрылся, показался

доступнее, ближе…

– А у меня все наоборот! – Она сделала ответный ход. – У меня

от моей жизни и всяких преодолений ветер в ушах свистит..

Каждый раз думаю: ну все, хватит. Пора остановиться. Пауза – и

все сначала. Сама нарываюсь, даже иногда понимаю все

последствия. Но если уперлась – все, никто не остановит…

– Так это же драйв и кайф! Поэтому и выглядите, как девочка…

Мария и сама в последние дни замечала, как молодо выглядит:

заблестели глаза, и даже кожа стала светиться. Но при чем тут

работа? Бесконечная борьба без конечного результата

выматывала. Да, сам процесс был энергичным: держал ее в

тонусе и вечной надежде… Но ощутить себя девочкой? Хоть на

минуту слабой… Для этого нужен кто‑то очень сильный рядом.

Она отмахнулась от комплимента:

– Тяжело. От самой себя устала… – сменила тему на более

привычную: – Кстати, а почему ваша среда так консервативна?

Ведь художник не может быть несвободным. А как большой

конфликт власти и свободы в России, художники – на стороне

власти. Почему? Искусство ведь не существует без протеста?

Ох уж наши интеллектуалы!.. Художники всегда пытаются

сохранить свободу – иначе они не могут творить. Но с другой

стороны – не могут избежать соблазна быть обласканными

властью. Были разные периоды, когда все стремились влиться в

этот так называемый мейнстрим – например, при Сталине, – и

когда все рушилось и быть свободным вновь становилось

модным – скажем, при Хрущеве… А сейчас… все медленно

двинулось вспять – всюду бабло под госзаказ. Все выстроились

в очередь за личными благами. Кто театры получает, кто деньги

на кино, кто заказик на выставку… Искусство исчезает –

побеждает мейнстрим. Но – будем позитивистами – это пройдет!

Хотя, говорят, позитивный взгляд мешает творчеству. Может,

поэтому я и мучаюсь: ведь я позитивист по сути, жизнелюб. Но

даже меня все достало. Поэтому, может, я и рядом с вами: есть в

вас что‑то… такое… Вы… девушка, которая вне мейнстрима.

Типа вне игры… Да ладно, хватит всего этого! Черт его знает,

почему вы моя женщина! – Он решительно взял из ее рук

опустевший бокал и поставил на проплывающий мимо поднос. –

- 64 -

Поехали в студию. Обещанный романтический вечер!

 

***

 

Мастерская в лучших традициях картинки из западного фильма

оказалась просторной студией с изящной нишей‑кухней. Из

мебели – дизайнерские, но в то же время создающие ощущение

простоты диван, стол и два кресла. Свет бил из каждого, во всю

стену, окна, создавая естественную подсветку для картин. Мария

остановилась перед огромным снимком африканских слонов.

Слоны величественно надвигались, не замечая стоящего перед

ними зрителя. Окинула взглядом странные притягательные

объекты поп‑арта.

Мастерская наполнилась музыкой – одновременно нежной и

ритмичной. От неожиданности Мария оглянулась.

– Ну как? – Василий показал на стол, где появились фрукты и

шампанское. – Я уверен, вам нравится, когда мужчина

совершает поступки. Вот поступок. Все, как обещал… Для кино

не хватает только полумрака и свечей… Но! У меня сломались

жалюзи. Мотор барахлит…

Скрывшись в нише, поинтересовался:

– Вам кофе сварить?

– Да, пожалуйста. – Мария осмотрелась. – Здесь хорошо,

современно. Столько света! Хорошие фотографии, особенно вот

эта вот, со слонами.

Заурчала кофеварка. В мастерскую ворвался кофейный аромат.

Мария подошла к окну, осторожно включила моторчик – он

работал. Едва смолк шум кофеварки, поспешно отдернула руку.

– Надо же! – улыбнулась вошедшему с двумя чашечками

Василию. – Жалюзи действительно сломались…

 

***

 

Тревожа сонный гравий, «ауди» подъехала к даче. Мария

выскользнула из машины и быстро вошла в дом. Влетела в

спальню. Включила верхний свет, торшер и лампу у изголовья

постели. Комната наполнилась желтым светом. Даже не

дотронувшись до вечерних газет, Мария подошла к зеркалу.

Быстро сбросила одежду. Со взглядом победительницы

- 65 -

посмотрела на свое отражение.

Надо же: оно было прекрасно! С кошачьей грацией – откуда

только появилась? – женщина в зеркале медленно стала

крутиться. Мария с восторгом отметила, как что‑то неуловимо

изменилось в ней. И теперь – не втягивая живот, не выгибая

спины и не принимая специальных поз – она совершенно

восхищенно, наотмашь себе нравится!

Мария прошлась по комнате, наслаждаясь новым ощущением

себя: тем, как изменилась походка, как плавно и уверенно

движется тело. Перемещаясь к кровати, один за другим погасила

верхний свет и торшер. Легла в постель поверх одеяла.

Медленно протянула руку и выключила последнюю лампу.

В темноте тихо тикали часы…

 

Глава 6

 

Свинтив со скучного заседания в Госдуме – болтовня! – и,

словно героиня шпионских фильмов, соблюдая

конспиративность, Мария шла узкими московскими переулками.

Тонкие каблуки слишком громко впечатывались в асфальт.

В голове вертелись различные «а вдруг» и «если»: а вдруг ее

кто‑то заметил… что, если она сейчас выйдет на угол, а он еще

не подъехал… а вдруг кто‑то увидит, как она садится к нему в

машину… Марии казалось, каждый прохожий кидает на нее

многозначительные взгляды.

Она свернула на Малую Дмитровку. Знакомый автомобиль ждал

в условленном месте. Нырнула в машину.

– Скорее поехали, чтобы нас не видели. У тебя стекла не

затемненные, все прозрачное… Здесь столько

любопытствующих журналистов!

Василий иронично‑сочувственно оглядел ее:

– Ну прекрати. Ну сколько можно! У тебя уже бзик‑идея: все за

тобой следят! Это, извини меня, просто маразм. Пойми, нам

только кажется, что мы – в центре вселенной. Ты, конечно, очень

популярный человек, тебя многие любят, но на самом деле –

всем на все наплевать. И чем расслабленнее ты будешь себя

вести и чувствовать, тем лучше.

В его интонациях недвусмысленно проскальзывали те

снисходительные нотки, которые свойственны мужчинам в

- 66 -

разговорах с молодыми девушками. Под словами лежал

незыблемый фундамент опыта… Ну что ж, иногда приятно

чувствовать себя неопытной дурочкой. Расслабилась.

Город стоял. Медленно продвигаясь в бесконечной пробке,

автомобиль минут сорок выбирался из центра. Мария привычно

несла рабочую ересь про тех, с кем успела сегодня поссориться,

кому сумела достойно ответить и кому все выскажет в

следующий раз.

– А ты вообще‑то знаешь, куда мы едем? – тоном заговорщика

прервал ее Василий.

– Куда? – спохватилась она. – Куда мы едем? У тебя есть план?

У меня всегда есть план! – передразнил он мультяшного мистера

Фикса. – Я мужчина ответственный… Ты же у нас не просто

девушка – ты звезда. Пришлось целую программу приготовить…

Сегодня я приглашаю тебя… А знаешь куда?

– Слушай, я в этом костюме… давай я переоденусь? Все‑таки

рабочий костюм – брюки, пиджак… Может, лучше платье?..

Василий выдержал небезызвестную паузу имени великого

театрального деятеля.

– Платье отменяется! Мы едем пить кофе… на бензоколонке!

Торжественный, пафосный тон в сочетании с банальным

атрибутом нефтеперерабатывающей промышленности

мгновенно выбил Марию из привычной колеи.

– Как – «на бензоколонке» ?

– Ты все увидишь… Так что, дорогая моя, переодеваться не

надо!

М‑да, бензоколонка – круто… И с чего она вдруг решила, что

Василий непременно пригласит ее в какое‑нибудь супермодное

место? Великая сила привычки? Если принять за отправную

точку дату начала их романа, пролетело полгода. Полгода

модных выставок, фильмов, презентаций, театров, кафешек. И

постоянных поисков, как укрыться от любопытных глаз.

Впрочем, было одно исключение…

Мария уставилась в окно и, наблюдая, как мелькают рекламные

щиты, дома, улицы, вспомнила. Однажды они решили сходить –

Василий настоял на этом – на презентацию нового арт‑объекта

известного художника‑дизайнера Бартенева в Музей

современного искусства. Придя по отдельности, ради

конспирации, каждый со своим приглашением, они первым

- 67 -

делом отщелкались перед всеми камерами, угодив фотокорам.

Наконец, как бы невзначай, соединились и подошли к

инсталляции. В огромном зале кольцами закрутился удав,

состоящий из динамиков‑чешуек. В дальнем углу скромно стоял

микрофон. Разные знаменитости подходили к нему и

произносили что‑нибудь. Эхо повторяло их слова шесть раз на

разные лады – публика восторженно ахала.

– Давай, скажи что‑нибудь, – шепотом предложил Василий.

– Нет. Я лучше просто постою. Мне не хочется.

– Ну ладно, тогда я пошел…

Он пробрался сквозь толпу к микрофону и тихо произнес: «Я

тебя люблю», – зал взорвался аплодисментами в знак

поддержки необычной здесь искренности. Мария прижалась к

стенке и почувствовала, что становится просто пунцовой. «Я

люблю тебя», – эхом откликнулись динамики. «Я люблю тебя», –

нежно прозвучало в дальнем конце зала. «Я люблю тебя… Я

люблю тебя… Я люблю тебя…»

Еле дождавшись Василия у выхода, вытащила его из душного

зала на улицу.

– Ты с ума сошел! Такое сказать? Публично?

Знаешь, это легко – объясниться в любви перед всем миром,

когда мужчине хочется… А вот объясниться в любви, когда это

действительно нужно, – вот в чем проблема… Всегда есть

время, чтобы говорить слова. А для поступков времени чаще

всего очень мало…

«Интересно, что он тогда имел в виду? – подумала она, но ход

воспоминаний был прерван: машина плавно свернула с дороги.

– И кстати: почему все‑таки бензоколонка?»

Ответ на последний вопрос Мария получила сразу, едва

переступила порог кафешки. Мягкий аромат ванили уютно обнял

ее. Смешиваясь с запахом свежей выпечки, он дарил ощущение

попадания в некое идеальное детство. Идеальное – потому что в

том, настоящем детстве, может, никогда и не было аппетитных

булочек с ванилью. Но именно с этим запахом его всегда

хотелось ассоциировать.

Модная девушка в джинсах и майке, словно вышедшая из

кадров проходного голливудского кино, вытаскивала подносы,

полные горячих булочек.

– Мария, тебе кофе какой?

- 68 -

– Я буду… м‑м‑м… двойной эспрессо… И чуть молока.

Она осторожно села в плетеное кресло, чтобы не расплескать

ощущений. Василий поставил на столик дымящиеся чашки.

Справа на по‑домашнему уютной полке лежала стопка

журналов… Он перехватил ее заинтересованный взгляд:

– Да, они распакованы… их можно купить, а можно читать за

чашечкой кофе.

Бесплатно. Бери любые, листай. Тебе какой больше нравится?

Вот, есть «Экономист». Хочешь? А я… а я хочу «GQ»…

Василий увлекся журналом. Попивал кофе. И почему‑то

перестал «гудеть». Ничего не рассказывал, не развлекал. Стал

трогательно‑домашним в абсолютно не домашней обстановке.

Мария сидела рядом, с упоением поедая теплую булочку с

ванилью. Делала вид, что тоже читает, и вдруг поймала себя на

мысли, что ей нравится эта почти семейная сцена: молчаливый

Василий, кофе вдвоем.

Ей представилось, что они у себя дома. Это получилось легко –

ведь они впервые оказались не на модной тусовке или в

ресторане, не у нее на даче и не в его мастерской, где так или

иначе, но ощущалось наличие у каждого своей жизни. Они

впервые попали туда, где никто не обращал на них внимания,

где ничто из прошлого или настоящего не могло потревожить,

где кто‑то заходил, выходил, торопился, и из‑за краткости

мелькающих кадров люди исчезли вовсе.

Мария и Василий оказались одни, застрявшие во времени и

пространстве, защищенные со всех сторон, как коконом,

взаимной нежностью. И время – замерло. Ушли на второй план

суета прошлого и мечты о будущем. Как будто два человека

ненадолго оказались в центре неподвижной точки тайфуна.

«Что‑то случилось… Он угадал. Настроение, желания, мысли.

Наступило что‑то большее… – мелькало в ее голове. – Может,

это любовь… Как он сказал? Любовь – не роман?..»

– А правда существует, я слышала, глаз тайфуна? Неподвижная

точка внутри него…

– Да, верно. Главное – не двигаться… Тогда можно переждать и

даже спастись. А почему ты спрашиваешь?

– Да так…

 

 

- 69 -

Часть III

ЗЕРКАЛО

 

Знаете, человек смотрит на себя – вольно или невольно – как на

героя какого‑то романа или кинофильма, где он – в кадре. И мой

заскок – на заднем плане должна быть Венеция…

Иосиф Бродский

 

Глава 1

 

Год назад

 

– В своем представлении о современном искусстве я

отказываюсь как от соцреализма, так и от принципов

авангардизма, презирающего реальность. – В слепящем свете

софита терялись очертания телекамер и посетивших выставку

гостей. – Искусство – не отражение жизни. Современное

искусство – это и есть жизнь, хотя и параллельная… Некое

Зазеркалье…

Василий усмехнулся: «Зазеркалье» – любимое слово Марии.

Если бы стоящая рядом жена, чье присутствие ощущалось им

сегодня, как что‑то показательно‑обязательное, улавливала

новые словечки, с каждым днем ему все труднее становилось бы

проходить семейный контроль. Лексика как признак адюльтера –

что может быть идиотичнее и в то же время реальнее…

– То есть? – услышал он вопрос журналиста. – Объясните, что

значит параллельная жизнь как искусство… Собрался с

мыслями:

– В жизни человек не занимается тем, что отдельно слышит,

видит, ощущает… Все чувства работают одновременно.

Искусство же разделено на живопись – видеть, музыку –

слышать, кино – видеть и слышать, парфюмерию – слышать

запахи и эротику – ощущать. В двадцать первом веке возникает

желание все соединить, и я попытался объединить запахи,

музыку, кино, живопись, фотографию, предметы дизайна в

единое целое – жизнь, такую же богатую всеми ощущениями, как

и реальность. Только это – другая реальность. Реальность моего

воображения…

– Грандиозно! – Василий и сам чувствовал, что речь удалась. – А

- 70 -

мотив? Вы в этом мире – бог?

– Я не задумывался, – рассмеялся он. – Я на свой лад, как

Тонино Гуэрра с Феллини в «Амаркорде»: изгоняю реальность,

населяя мир своими образами…

– Спасибо, это интервью для Первого канала…

– Спасибо вам. Рад, что вам это интересно…

Наконец софиты погасли. Журналисты разбрелись по

необъятным площадям его персональной выставки. Огромные

помещения старой фабрики, переоборудованные под

выставочные залы, вместили всю продвинутую тусовку.

Успех? Да, успех! Василий читал это по лицам знакомых, по

рукопожатиям поклонников, по особенной манере смеяться

своей жены. Но чувство не то опустошения, не то разочарования

– с чего? вот ведь оно: стопроцентно успешная выставка, прямое

интервью Первому каналу, журналисты, вся Москва,

восторженные взгляды, собственное удовлетворение от работы –

с каждой минутой все сильнее наполняло его. Пожатие руки:

– Привет, спасибо за приглашение…

– Привет‑привет! Спасибо, что навестил… Еще одно пожатие с

одновременным похлопыванием по плечу:

– Все хорошо. Успех полный! Только… ты чем‑то расстроен?

– Нет, что ты! Ну, как тебе сказать… звучит банально, но на

вершине всегда хочется умереть. То ли от одиночества, то ли

оттого, что больше некуда стремиться…

– Не грусти. Вот есть некоторые, они не страдают. Тут один

модный фотограф, не помню, как зовут, ну, он еще начал

фотографии чем‑то замазывать, и дело пошло… Так вот,

пригласил на день рождения, тридцать лет. Завтра все рвут туда.

Он арендовал церковь! Ну, разумеется, выпивка там, закуска… А

потом оркестр сыграет «Реквием» Моцарта. Сильно. Пойдешь?..

– Вы что, с ума сошли? – Раздражение и разочарование,

кипевшие внутри, медленно выходили наружу. – Чума просто! В

храме есть, пить и там же Моцарт – все смешалось… При чем

тут «Реквием» и тридцатилетие? Мы на каком свете?! Совсем от

бабок башню снесло! Мало того что безвкусно, так еще и с

претензией…

– Это ладно… – по‑свойски, примирительно продолжал

приятель. – Тут наш небезызвестный мэтр разразился статейкой

в журнале. Обложил Бродского: мол, трахался слишком быстро,

- 71 -

и член у него короткий. Интеллигенция бесится, но молчит. А до

этого забацал что‑то про минетчиц. Так его все бабы, включая

жену главреда, возненавидели! Шумим, братец, шумим… А ты

грустишь. Все классно!

– Да что классно‑то? – Голос Василия с силой ударялся в

красные кирпичные стены. – Деньги куем, забыв мать родную.

Главное – потрясти мир. Хотите жареного?! Пожалуйста:

подогреем Бродского! Хотите стеба про секс?! Вот вам

минетчицы! Народ желает праздника с отрывом?! Засунем

Моцарта вместе с икрой и водкой в церковь для собственного

пиара!!! Все мелко, дешево, цинично… Мейнстрим достал!!!

В абсолютной тишине он услышал собственное эхо. Резко

замолчав, оглянулся. Увидел недоуменные лица знакомых…

Поймал укоризненный взгляд жены… Черт, прорвало! Не

удержался‑таки… Ну и фиг с ними… Плевать, что подумают…

Стены надвигались. Люди превращались в цветные пятна,

сжимались, становились микроскопическими. Надо срочно выйти

на воздух. Душно! Василий быстрым шагом направился к выходу.

 

***

 

В ночной тишине звонок телефона показался пронзительно

громким. Сергей демонстративно отвернулся к стене. Мария

откинула одеяло, взяла телефон, вышла на кухню:

– Слушаю.

– Привет, не спишь?

– Сплю. Как все прошло? Видела сюжет на Первом. Поздравляю.

Полный успех…

– Когда у тебя день рождения? – перебил Василий. – По‑моему,

скоро…

– Я не люблю свои дни рождения. Тем более теперь… – Мария

еще не успела проснуться. Вяло сообразила, что заготовленная

с вечера речь не пригодилась. Почему? Что‑то случилось? – Да,

скоро, а чего?

– Я должен заехать к Тонино Гуэрре. Он уже старенький, мы

делаем книгу о нем и о его доме. Там недалеко до Венеции.

Хочу взять тебя с собой. Увезу тебя в Венецию в твой день

рождения… Тебя надо увезти, обязательно! Хватит тут мучиться,

скрываясь от всех. Сейчас не сезон, холодно, туристов мало.

- 72 -

Найду гостиницу, где нет русских. И заберу тебя. Пока…

Мария удивленно нажала отбой. Гуэрра, Венеция, день

рождения… Что все это значит? Василий, как всегда, сбивал ее с

толку. Минута разговора – и все встало с ног на голову. Но

сопротивляться по‑прежнему не хотелось. Венеция? Ладно,

пусть будет Венеция.

Телефон в руке зазвонил снова.

– Да, я купил тебе Бродского. «Набережная неисцелимых».

Завтра отдам. Прочти срочно. Обязательно. Я люблю тебя. Пока.

Спокойной ночи.

 

Глава 2

 

Наконец закончилась предотъездная спешка: безуспешная

попытка срочно закрыть дела, прорыв сквозь пробки,

регистрация… И вот наконец они сидят в салоне

эконом‑класса…

Мария, вжавшись в кресло, в надвинутой до бровей кожаной

кепке, каким‑то непостижимым образом ощутила себя

невидимой. Ее больше не было в Москве, в стране – казалось,

вообще на земле. А рядом привычно гудел Василий:

– Имей в виду, ему девяносто лет. Тонино – великий старик.

Мастер и вообще – художник. Кстати, несмотря на возраст,

организовал дома бесплатную школу для русских

кинематографистов… они там тусуются, учатся… Он обожает

Россию! Кстати, у него жена русская… Гуманист! Помогает

огромному количеству людей. Боролся за Параджанова, когда

того посадили. То, что он сделал в «Амаркорде» и в

«Ностальгии» с Тарковским, – настолько пронзительно, что

превратилось в целую школу… Ты с ним познакомишься – имей

в виду: эта встреча не должна пройти для тебя даром. Очень

редко так бывает, чтобы при жизни встретить живую икону.

Фактически – легенду. Жизнь – она разная. Может по‑всякому

развернуться. Получай информацию. Впитывай. Потом

обязательно эта встреча как‑то сыграет в твоей судьбе… А его

сад и его дом – это отдельная история…

Она слушала его, а про себя тихо ликовала: вдвоем они улетали

в Италию, и впереди ее ждал чудесный праздник. Она

вырвалась наконец, хотя бы на короткое время, из

- 73 -

сумасшедшего темпа жизни, удерживаемого ею на таком

натянутом нерве, что казалось, еще чуть‑чуть – и все

разлетится… А теперь можно глотнуть воздуха, чтобы… идти

потом дальше.

 

***

 

В маленькой, по‑домашнему уютной гостинице Венеции,

полупустой в ожидании сезона, кроме них, действительно не

было русских. Тем более что количество «звезд», далекое от

пяти, не привлекло бы русских и в сезон. Расположились в

мансарде, покоренные обилием света, заливающего крошечную

комнатку под самой крышей.

Здесь в миниатюрном пространстве едва умещалась

двуспальная кровать, почти вплотную примыкающая к окну. Но

уходящее в пол окно с раскрытыми ставнями создавало

впечатление неограниченного пространства. Комната как бы

сразу переходила в город.

На улице шел бесконечный, умиротворяющий дождь. Его шум

проникал в мансарду, сливаясь с голосами гондольеров.

Мария курила. Не хотелось вставать с кровати, одеваться,

вообще – шевелиться. Так хорошо было замереть, чувствовать

обнаженной спиной горячее тело, плечом ловить ровное

дыхание. Лениво разглядывать в окно акварельный,

серо‑голубой город.

– Солнце встает, светлеет, дома сквозь туман проявляются, как

на негативной пленке… Смотри, гондольеры расчехляют лодки…

А туристов нет. Никого. Все спят. Рабочая утренняя Венеция…

Знаешь, такое обычное утро необычного города. Все очень

странное, нереальное, и мы тоже – нереальные, смотрим в

окно… Надо же, добрались…

Василий уткнулся губами в ее плечо, медленно провел пальцем

по безмятежной спине:

– У тебя такая красивая спина и шея! Ты лежишь, куришь,

смотришь в окно, что‑то рассказываешь… Просто сцена из

кино…

– Точно, кино… Мне даже не верится, что мы наконец убежали…

А можно убежать дальше. – Его ладонь медленно заскользила от

плеча вниз. – Ну например, в Африку. Я буду делать

- 74 -

сафари‑дизайн, фотографировать животных – слонов,

бегемотов. Ходить в зеленых шортах, рубашке и шляпе. А ты

будешь управлять отелем, принимать гостей и писать роман или

что‑нибудь в этом роде. – Его шутливый тон вдруг изменился. –

Я понимаю, звучит нелепо и фантастически, но чувствую, что мы

в каком‑то тупике. Он разный у тебя и у меня. У меня –

блестящий, даже можно сказать – творческий. У тебя – жестокий

и циничный.

Василий отодвинулся. Лег на спину, заложив руки за голову.

Помолчав, продолжил:

– Мне кажется, человек с воображением, ощущающий краски

большого мира, всегда готов к переменам. Всегда готов, что

называется, испытать себя мечтой… Мой семидесятилетний

отец, когда у него наступает депрессия, берет своего приятеля,

глухого старика, и они уходят куда‑то за город и ползают там по

заросшему оврагу. Один поддерживает другого. Мы очень

беспокоимся, но он категорически отказывался брать еще

кого‑либо с собой. Возвращается всегда счастливый и оживший.

Мама спрашивает: «Зачем ты туда ходишь? » А он отвечает:

«Это моя Африка»… Так за всю жизнь и не объяснил, что имеет

в виду…

За окном все сильнее барабанил дождь. Точка‑точка‑тире –

шифровка из дождя. Марии казалось: еще немного, и она сумеет

ее прочесть…

– Знаешь, почему в политике тебя не принимают за свою? –

продолжал Василий. – Потому что ты не потеряла способность

мечтать. А это к парламенту, выборам, власти отношения не

имеет. За это тебя любят, по‑своему даже уважают, но… боятся.

Сделать ничего не дадут. Если таких, как ты, допустить к власти,

мир перевернется, а с ним – и они. Так что тупик, куда ни кинь.

Надо убегать в свою Африку и начинать заново. А? Согласна? –

Он снова прильнул к ее спине, пытаясь заглянуть в лицо и целуя

плечо. – Как тебе моя речь? Быть таким голым и таким

серьезным – это реально круто! А впрочем, как и лежать в

постели с депутатом. Есть в этом что‑то противоестественное,

ты не находишь? Ты вообще слышишь меня? Ау! Аутист

несчастный! Ответь!

– Угу, – откликнулась Мария. – Хорошо. Африка, большие

животные. Я согласна. Я люблю больших животных. Слонов,

- 75 -

гиппопотамов, жирафов, львов. Главное, чтобы они были

большие… И еще киты. Я никогда не видела китов…

– Все будет!!! Слоны, носороги, киты! Все получится, все!

Главное, не бояться мечтать! Кстати, я пойду посмотрю, как тут с

завтраком, и скоро вернусь. А ты одевайся. – Василий поднялся.

Мария слышала, как к шуму дождя примешался шорох одежды.

– И перестань курить. Я вернусь, и мы пойдем гулять.

Представляешь, мы совсем свободны и будем делать все, что

захотим!

– Там дождь, – сказала она. – Надо взять зонтики….

Дверь легонько хлопнула.

– Курить под шум дождя – сплошное удовольствие. Не знаю

почему, но в дождь хорошо курится… – продолжала Мария, не

замечая, что осталась одна.

Не меняя позы, она смотрела в окно. Наконец уставшие глаза

закрылись. Рука с погасшей сигаретой повисла между кроватью

и полом, почти касаясь брошенных на пол чулок с ажурными

резинками. На стуле небрежно повисло открывающее спину и

плечи элегантное платье.

Погружаясь в дрему, Мария вспоминала встречу с Тонино…

 

***

 

Они стоят в саду. Вокруг, сколько хватает взгляда, – холмы,

покрытые разноцветными весенними коврами. Художник

поместил их двоих в картину, где красота природы обозначилась

не чем‑то сильным – горами, морской волной или вулканом, – а

абсолютно мирными линиями холмов. Но из‑за того, что эти

линии уходят за горизонт, простая природа обрела неожиданную

мощь.

Кривые камни вперемешку с травой создают впечатление, будто

земля вокруг – необитаема. Перед ними – арка, сложенная из

тех же камней, созданная Художником в принципиально наивном

стиле.

– Арка – это начало чего?

Арка – это начало известности для неизвестных. Я сделал этот

памятник для людей очень хороших, но которым не досталось

славы… Так часто бывает.

Он берет ее за руку, ведет дальше… И вот они уже идут между

- 76 -

деревьями, усыпанными маленькими яблоками с

зелено‑медным отливом, словно сделанными из тяжелого

металла. Яблоневый сад простирается далеко‑далеко и кажется

бесконечным.

Мария трогает светящееся тусклым светом яблоко. Кажется, это

плод не природы, а произведение мастера по литью. Не

решается сорвать.

– Никогда не видела таких…

– …Подобные сорта росли очень давно, когда норманны

завоевывали эти земли. Сорт исчез – он сохранился только

здесь, в Саду забытых фруктов…

Художник тянет ее за руку, влево, из‑за деревьев выступает

небольшая побеленная каменная часовня с простой дощатой, в

трещинах, дверью, потускневшей от дождей и ветра… Хочется

потянуть дверь на себя, услышать скрип заржавевших петель. И

конечно, заглянуть внутрь, где явно скрывается какая‑то тайна.

Но дверь не поддается. Старик улыбается:

– Это – часовня Андрея Тарковского. Ты не сможешь войти туда,

потому что там – его мир. А в этот мир никто не смог войти. И

это хорошо… Ты лучше посмотри сюда…

Неподалеку, на маленькой полянке среди деревьев, лежит на

земле бетонный круг, похожий на гончарный. В центре «растут»

изящные и, как это ни удивительно, хрупкие чугунные розы.

Мария смотрит на отбрасываемые ими тени – и вдруг понимает,

что это – два профиля.

– Что это такое?

– Сейчас увидишь, – отвечает Художник.

На ее глазах солнце двинулось к горизонту, все быстрее,

быстрее, быстрее… Профили постепенно приближаются друг к

другу, сливаются в предзакатном поцелуе.

– Это Мазина и Феллини. Они очень любили друг друга, и я

решил повторить их в розах. Я очень любил их. Люди сооружают

памятники, но я решил создать свой…

Они переносятся из сада к древней каменной башне. Здесь, в

зарослях травы, – две каменные плиты. На одной написано:

«Посвящается Феллини». На другой: «Мазина, перестань

плакать. Феллини».

– Эту фразу он часто говорил своей жене, – поясняет Старик.

Картинка вокруг снова меняется. Вместо деревьев и башни

- 77 -

возникают небольшие каменные ковры, выложенные разными

узорами..

– Я сделал это, чтобы сохранить все то, что уходит… Некоторые

ковры посвящены ушедшим великим мастерам – Рафаэлю,

Данте… Другие – никому не известным художникам. Но в любом

случае я сделал эти ковры, чтобы про ушедших вспоминали

чаще…

Они идут от ковра к ковру. Мария все больше и больше

понимает, что ей удалось приблизиться к чему‑то, где наверняка

ей будет лучше. Это было так похоже на ее «африку». И в этом

мире, так же как это делает Художник, ей предстоит создавать

другую реальность, населяя циничный мир своими другими

героями.

– Ты угадала… Не все хорошее и доброе, что ты хочешь донести

до людей, делается с помощью твоей работы. Иногда просто

образ женщины в тени, отраженной в зеркале, может объяснить

мир людям лучше, чем бесконечный поток суетливых слов…

 

Глава 3

 

С шумом захлопнувшаяся дверь вытащила ее из сна. Еще не

очень понимая, где находится, улавливая в воздухе лишь свежий

запах дождя, Мария повернула голову. Василий стоял на пороге,

промокший с головы до ног – он все‑таки не взял зонт! – с

резиновыми сапогами в руках. Она смотрела на него заспанными

глазами. Заспанными и счастливыми.

Василий отбросил сапоги. Не снимая намокшей куртки, рухнул в

постель. От него пахло дождем и Венецией. Мария прижалась к

нему, губами впитывая и дождь, и Венецию.

– Нам повезло. – Василий тормошил ее волосы. – Прилив!

Катаклизм! Холл гостиницы в воде. И кругом – вода.

Представляешь? Люди сидят в барах и ресторанах по колено в

воде. Здорово! А ты спишь. А там – такое!

– Уже не сплю.

– Да! У нас есть одноразовые сапоги. Мы пойдем по воде. На

площади Сан‑Марко выстроили специальные мостики, чтобы

ходить по ним, но можно – по воде!

Сан‑Марко, Бродский, «Смерть в Венеции», полузабытые

старые открытки – все хлынуло разом, разбудив ее

- 78 -

окончательно…

– Мы пойдем на площадь?

– Йес, мэм! Погуляем по городу, а вечером окажемся на

площади Сан‑Марко и, как последние лоховские туристы, будем

потреблять ужин в самом знаменитом кафе. Ваши мечты

сбываются, мадам?

– Да… Хорошо… – Она потянулась. – Жизнь продолжается…

– Нет, дорогая… Жизнь только начинается!

В резиновых сапогах, укутанные яркими дождевиками, они

нисколько не походили на идиллическую пару с рекламной

картинки, из условно‑романтического пейзажа‑клише, и были

абсолютно счастливы. Бродили вдоль одиноких каналов, по

маленьким извилистым улочкам, вдоль старых домов, галерей,

соборов, сувенирных лавок. Болтали, на время забегали в

кофейни и снова бродили по улицам.

Василий скрылся в книжной лавке. Мария сделала шаг вправо,

нерешительно прошла по улице антикварных магазинов.

Оглянулась. Вдруг поняла, что решительно заблудилась.

Покрутилась в поисках книжного магазинчика. Или Василия. Не

нашла.

Взгляд зацепился за витрину. Там, за стеклом, под стекающими

струями воды ожили венецианские маски. Они плакали,

ухмылялись, подмигивали, зазывая Марию в свой лицедейский

мир. И она поддалась на их заигрывания, подобно провинциалу,

жаждущему острых ощущений в необыкновенном городе.

Приветственно звякнул колокольчик.

– Can I help you? – Обаятельный молодой человек – хозяин

антикварной лавки появился из глубины мгновенно, словно ждал

ее в эту непогоду.

– Нет, спасибо, я только посмотрю, – ответила она по‑английски.

Молодой человек, обласкав ее располагающей улыбкой,

вернулся к своим делам за конторку.

Мария постояла возле старинных венецианских шкафчиков.

Перешла к церковной утвари. Повертела в руках подсвечник на

двух львиных лапах с потускневшей позолотой. Удивилась его

легкости. Деревянный?

– Откуда это?

– Это восемнадцатый век, но не Венеция, – пояснил молодой

человек, видя ее замешательство. – Слишком простые. Это

- 79 -

Тоскана. Тосканские церковные подсвечники. Обычно их

покупают, чтобы делать лампы. На них навешивают абажур…

– Как здорово…

Вспомнила, что Гуэрра живет недалеко от Тосканы. Представила

себя хозяйкой палаццо. Она купила бы эти подсвечники. И

обязательно расставила бы в залах венецианские шкафчики…

«Ты совсем с ума сошла от романтики! – упрекнула она себя. –

Замечталась! Василия искать надо, а не воображать невесть

что…»

Она поставила подсвечник на место, в последний раз окинула

взглядом помещение, где жались друг к другу одинокие осколки

прошлого, разных судеб, где перемешались время и страны.

Попрощалась с хозяином. Потянулась к ручке двери. И –

замерла.

Из пыльного угла, где в тяжелой, почерневшей от времени раме

стояло зеркало, на нее смотрела темная женщина без лица. Кто

она? Мария подошла поближе. Амальгама местами стерлась,

потрескалась, рассыпалась мириадами изломанных линий…

– Это зеркало, семнадцатый век…

Не в силах отвести взгляд, Мария рассматривала свое

искаженное временем отражение. Это она? Нет, не может быть.

Это – другая женщина. Или – она, но много старше.

Отражение притягивало. Мария сделала шаг навстречу и –

замерла. Медленно, очень медленно антикварная лавочка

начала приходить в движение. Стены сдвинулись по часовой

стрелке, с каждым оборотом все ускоряя темп, закручиваясь в

спираль. Отражение исчезло, трещины на амальгаме стали

множиться, разрастаясь, увеличиваясь в размерах, давая выход

чему‑то неизвестному, страшному… Сквозь щели сочилось

красное. Горло сдавило спазмом. Из глубины послышались

стоны, детский плач, крики…

– Ах вот ты где?! – Знакомый насмешливый голос выдернул ее

из кошмара. Мария отшатнулась. Два шага назад – и вот она уже

рядом с Василием. Все мигом встало на свои места. – Я

обыскался уже, начал бояться: ты ведь вообще не

ориентируешься в пространстве! Ну что тут у тебя? Зеркало? Ух

ты, наполеоновская эпоха! Красивое… старое. Наверное, стоит

страшных денег. Пошли отсюда. Нам надо попасть еще в тысячу

мест!

- 80 -

Василий потянул ее к выходу. Зеркало словно нехотя прощалось

с ней. Мария бросила через плечо последний взгляд: темное

отражение будто повернулось к ней спиной и… растворилось…

– А кстати, – обернулась Мария на пороге, – сколько стоит это

зеркало?

Молодой человек снова улыбнулся, и в этот раз в его улыбке ей

почудилась причастность к тайне:

– Мне жаль, синьора, оно не продается…

 

Глава 4

 

– Смотри, Мария, дождь закончился! Отлакированные водой