+
О последней точке войны - штурме Берлина в 1945
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

Бивор Энтони (Beevor Anthony)

 

 

Падение

Берлина. 1945

- 2 -

От автора

 

«Для истории всегда важен только конечный результат», —

горько заметил Альберт Шпеер на допросе, проводившемся

американскими следователями{1}. Его угнетало, что все

«достижения» гитлеровского режима теперь будут преданы

забвению. Подобно другим видным нацистам, Шпеер считал

второстепенными те элементы нацистской диктатуры, которые

как раз и являлись ее сущностью и характеризовали ее лидеров.

По его мнению, к крушению режима привело роковое стечение

обстоятельств. Эта позиция ближайшего соратника Гитлера еще

раз доказывает, что необходимо знать и помнить о последних

днях «третьего рейха» — государства, которое может показаться

таким совершенным в глазах современной молодежи, особенно

молодежи Германии{2}.

Какой будет месть Германии со стороны Советского Союза,

немцы могли себе представить еще за два года до капитуляции.

1 февраля 1943 года среди развалин Сталинграда группу

изможденных немецких военнопленных, шедших под конвоем,

остановил некий советский полковник. «Именно так будет

выглядеть и Берлин», — зло произнес он, указывая на

разрушенные вокруг здания. Когда я прочитал об этом шесть лет

назад, то внезапно понял, о чем будет моя следующая книга.

Среди сохраненных на рейхстаге надписей советских воинов

сегодня можно найти две, которые с поразительной точностью

передают торжество мести победителей, торжество тех солдат,

которые изгнали врага с родной земли и добили в его же логове.

Воспоминания о поражении под Сталинградом, как наваждение,

преследовали Гитлера всю вторую половину войны. [31] В

ноябре 1944 года, когда войска Красной Армии уже подходили к

границам рейха, он снова заговорил об этом городе, заявив, что

все поражения Германии «начались с прорыва румынского

фронта на Дону в ноябре 1942 года»{3}. Фюрер обвинял своих

беспомощных и плохо вооруженных союзников, что те оставили

открытыми фланги и игнорировали все предупреждения об

опасности. В результате они поставили и себя, и немецкие части

в Сталинграде в безвыходное положение. Гитлер так и не вынес

никаких уроков из этого поражения. Но он ничего и не забыл.

Слова фюрера со всей очевидностью демонстрируют нам

- 3 -

искривленную логику мышления вождей «третьего рейха»,

восприняв которую немцы сами себя загнали в ловушку. В одном

из своих выступлений, сутью которого была фраза:

«Капитуляция означает уничтожение», он предупреждал: если

большевики выиграют войну, германский народ ожидает полный

крах, насилие и рабство, «колонны немцев, двигающихся в

направлении сибирской тундры».

Гитлер неистово отрицал свою личную ответственность за

сложившуюся ситуацию. Во всем, по его мнению, были виноваты

те или иные личности и обстоятельства. К сожалению, немцы

слишком поздно осознали, что они находятся в созданной

фюрером западне. Вместо того чтобы уничтожить большевизм,

как это было обещано им германскому народу, Гитлер, напротив,

привел его в самый центр Европы. Жестокую войну против

России вело то поколение немецкой молодежи, которое

подверглось дьявольски продуманной идеологической

обработке. Геббельсовская пропаганда не просто превращала в

недочеловеков евреев, комиссаров и славян, она заставляла

всю Германию ненавидеть этих людей. Затем, в преддверии

катастрофы, совершенные против них массовые преступления

позволяли Гитлеру держать нацию в крепкой узде.

Приближающееся насилие со стороны Красной Армии казалось

немцам не чем иным, как осуществлением пророчества своего

вождя.

Сталин, который также любил использовать различные символы,

когда они были ему полезны, тем не менее оказался более

расчетлив. Конечно, наступление на столицу рейха являлось для

советского лидера кульминационным пунктом [4] всех операций

Красной Армии в войне{4}, но Сталин имел в отношении Берлина

и более практичный интерес. По меньшей мере одной из причин

штурма немецкой столицы были планы Лаврентия Берии.

Нарком внутренних дел знал, что там существует учреждение,

связанное с ядерными исследованиями. И он желал захватить

все его оборудование и уран еще до того, как туда войдут

американские и британские войска. К тому времени в Кремле,

благодаря прокоммунистическому шпиону Клаусу Фуксу, уже

обладали информацией о Манхэттенском проекте,

осуществлявшемся в лабораториях Лос-Аламоса. Советские

ученые пока сильно отставали от американцев. Поэтому Сталин

- 4 -

и Берия были убеждены, что, получив доступ к немецким

атомным исследованиям в Берлине, СССР сможет создать свою

бомбу, которая будет не хуже американской.

Нашему поколению, особенно тем, кто рос и воспитывался уже в

демилитаризованном обществе после окончания «холодной

войны», практически невозможно представить себе все

масштабы человеческой трагедии, ставшей очевидной к концу

второй мировой бойни. Из этой трагедии мы можем и должны

сделать выводы. Один из наиболее важных ее уроков состоит в

том, что следует чрезвычайно осторожно подходить к любому

обобщению, вызванному поведением отдельных личностей.

Невиданные страдания, унижения могут развить в человеке как

самые возвышенные, так и самые низменные качества.

Человеческое поведение непредсказуемо, как сама наша жизнь

или смерть. Многие советские солдаты на передовой линии, не в

пример тем, кто шел следом за ними, часто с необычайной

добротой относились к простым немецким гражданам. В мире,

где правили жестокость и ужас, где само понятие гуманности

оказалось раздавлено прессом идеологии, лишь примеры

альтруизма и самопожертвования (часто достаточно

неожиданные) были способны смягчить безжалостную картину

истории.

Все даты в книге относятся к 1945 году, за исключением тех, в

которых год обозначен специально.

- 5 -

Глава первая.

Берлин встречает Новый год

 

Истощенные от постоянного недоедания и стресса, берлинцы

праздновали Рождество 1944 года далеко не в радостном

настроении. Значительная часть столицы «третьего рейха» была

уже разрушена бомбовыми ударами союзной авиации. В этот

отнюдь не веселый сезон шутки горожан все больше стали

напоминать черный юмор. На вопрос: «Какие подарки лучше

всего выбрать для своих родственников?» — следовал ответ:

«Будь практичным — подари им по гробу».

Настроения берлинцев стало меняться в худшую сторону еще

два года назад. Перед самым Рождеством 1942 года по городу

стали распространяться слухи, что Красная Армия окружила на

Волге 6-ю армию генерала Паулюса. Для нацистского режима

было тяжело признать, что одно из самых мощных объединений

вермахта теперь обречено на гибель в руинах Сталинграда и в

заснеженных русских степях. Для того чтобы подготовить страну

к плохим новостям, Йозеф Геббельс, рейхсминистр пропаганды и

просвещения, объявил о наступлении «германского Рождества»,

что в переводе с нацистской терминологии означало аскетизм и

идеологическое единение, то есть никаких свечей, венков из

сосновых веток и распевания «Штилле нахт, хайлиге нахт». К

1944 году традиционный рождественский жареный гусь стал уже

весьма далеким воспоминанием.

Многие фасады берлинских домов оказались разрушены. Однако

в помещениях, которые раньше служили для своих хозяев

гостиными или спальнями, еще можно было увидеть висящие на

стенах картины. Актриса Хильдсгард Кнеф никак [6] не могла

отвести взгляд от пианино, оставшегося в полуразрушенном

доме. Никто не мог добраться до этого инструмента, и у нее

невольно возник интерес — как долго он еще продержится в

целости и сохранности, прежде чем рухнуть вниз вместе с

остатками этажа. На многих стенах разбитых домов теперь часто

встречались различные надписи, выведенные мелом или

краской. Это был обмен посланиями между родными и близкими.

Сын писал, что приезжал на побывку с фронта и у него все

хорошо. Бывший житель разрушенного здания сообщал, что

обитает теперь в таком-то месте и т.п. Рядом висели

- 6 -

официальные объявления нацистского руководства. Некоторые

из них обещали мародерам неминуемую смертную казнь.

Воздушные налеты (днем американской авиации, а ночью —

британской) стали настолько частыми, что берлинцам казалось

— теперь они проводят больше времени в подвалах и

бомбоубежищах, чем в собственных постелях. Вследствие

постоянного недосыпания у них странным образом смешались

симптомы истерии и фатализма. Некоторые острые на язык

горожане, которых гестапо, несомненно, могло обвинить в

пораженческих настроениях, зло подшучивали, что

аббревиатуры LSR ( «Luftschutzraum», в переводе с немецкого

«бомбоубежище») теперь надо расшифровывать как «Lernt

schnell Russisch» ( «учи быстрее русский»){5}. Большинство

берлинцев более не использовали в общении друг с другом

нацистское приветствие «Хайль Гитлер!». Когда член

организации гитлерюгенд Лотар Лойе, долгое время

отсутствовавший в городе, зашел в один из столичных магазинов

и по привычке произнес нацистское приветствие, все покупатели

обернулись и посмотрели на него со странным выражением

лица. Этот случай стал последним в его жизни, когда он воздал

хвалу фюреру, находясь вне службы. Лойе обнаружил, что

наиболее распространенным приветствием теперь стало «Bleib

Ubring!» ( «Выживай!»){6}.

Юмор берлинцев отражал всю гротесковость, подчас

сюрреалистичность ситуации, в которой они оказались. Самым

большим бомбоубежищем в городе являлся так называемый

«Зообункер». Это была огромная железобетонная крепость с

зенитными батареями на башнях и обширным укрытием под [7]

землей. Толпы горожан устремлялись туда после сигнала

воздушной тревоги. Урсула фон Кардорф отмечала в своем

дневнике, что все происходящее выглядело словно декорация к

сцене с заключенными из оперы «Фиделио»{7}. Вместе с тем

любовные парочки, облокотившиеся на перила спиральной

лестницы, ведущей вниз, напоминали участников пародии на

бал-маскарад.

Вся атмосфера жизни большого города была пронизана

ожиданием скорого конца. Никто не сомневался, что

приближается катастрофа, и она на этот раз коснется не просто

государства, но и каждого человека в отдельности. Люди

- 7 -

безрассудно тратили деньги, сознавая, что скоро все эти

бумажки превратятся в хлам. По городу ходили слухи, правда не

подтвержденные, что в районе зоопарка, темных углах вокруг

станции метро, да и в самом парке Тиргартен, молодые девушки

совокупляются с чужестранцами. Желание расстаться со своей

невинностью стало среди молодых женщин еще более

отчаянным несколько позднее, когда Красная Армия уже

подходила к воротам Берлина.

Бомбоубежища, освещенные синими лампами, многим могли

казаться адом. Люди спускались туда только с самым

необходимым: одеждой и небольшими чемоданами, в которых,

кроме всего прочего, были уложены бутерброды и термосы с

чаем. Теоретически их ждал полный комфорт. Имелась даже

санитарная комната с медсестрой, и женщины в случае

необходимости могли рожать прямо под землей. Многим

казалось, что разрывы авиабомб даже ускоряют рождение детей.

Причем возникало ощущение, что эпицентры взрывов находятся

не только сверху, но и снизу — словно бы земля отвечала

ударом на удар. Потолки укрытий на случай отключения

электричества были покрашены специальной люминесцентной

краской и в темноте она поначалу светилась, а затем начинала

тускло мерцать. Снабжение бомбоубежищ водой прекратилось

вследствие разрушения водопроводов. По этой причине уборные

вскоре оказались в ужасном состоянии, что стало настоящим

бедствием для нации, привыкшей к чистоте и гигиене. Иногда

дежурные опечатывали общественные туалеты. Причем они

опасались не только распространения инфекций, но и очередных

случаев суицида. Находившиеся [8] в депрессии люди часто

запирались в уборных и кончали жизнь самоубийством.

Трехмиллионному городу не хватало бомбоубежищ, поэтому они

были постоянно переполнены. Спертый воздух заполнял

коридоры. Потолки главных залов и спальных помещений были

покрыты сыростью. В комплексе бомбоубежищ на станции метро

«Гезундбруннен», рассчитанном на полторы тысячи человек,

нередко собиралось в три раза больше. Для измерения уровня

оставшегося в убежище кислорода использовали свечи. Как

только гасла свеча, поставленная на пол, родители поднимали

детей выше и сажали их на свои плечи. После затухания свечи,

стоящей на стуле, все поднимались на ноги. А если уж начинала

- 8 -

мерцать свеча, расположенная на уровне подбородка, люди,

находящиеся в убежище, должны были немедленно его

покинуть, невзирая на то, что в данный момент творилось

наверху.

В Берлине находилось до трехсот тысяч иностранных рабочих,

на одежду которых нашивались специальные буквы,

обозначающие страну, откуда прибыл тот или иной человек. Вход

в бомбоубежища и подвалы домов для этих людей был закрыт,

что, с одной стороны, объяснялось политикой режима,

запрещавшего немцам смешиваться с представителями другой

нации, с другой — чиновников мало волновали жизни

иностранцев, хватало забот и со своими согражданами. К

иностранцам, особенно к «остарбайтерам» ( «восточным

рабочим»), относились как к расходному материалу.

Большинство «восточных рабочих» были насильно угнаны

немцами в Германию из Украины и Белоруссии. Но все-таки

иностранные рабочие, находящиеся в городе (рекрутированные

или отправившиеся в рейх по собственному желанию), имели

гораздо большую степень свободы, чем их несчастные

сограждане, попавшие в лагеря. Те, кто работал на военных

заводах в районе Берлина, построили собственное убежище в

одном из помещений на станции «Фридрихштрассс». Они

воссоздали там маленький очаг своей родной культуры, в

котором нашлось место стенным газетам, различным играм и т.п.

Их настроение заметно улучшалось по мере приближения

Красной Армии, в то время как у их эксплуататоров, напротив,

оно резко падало. Большинство немцев смотрело [9] на

иностранных рабочих со смятением и дрожью. Они видеди в них

своеобразного троянского коня, все более опасного и готового к

мести по мере того, как вражеские армии ближе и ближе

подходили к Берлину.

Да, больше всего на свете берлинцы боялись славянского

вторжения с востока. Боязнь легко переходила в ненависть.

Геббельсовская пропаганда вновь и вновь напоминала им о

жертвах Неммерсдорфа{*1}. Еще осенью 1944 года части

Красной Армии вторглись в юго-восточные районы Восточной

Пруссии, где, захватив эту деревню, изнасиловали и убили

многих ее жителей.

Спускались в бомбоубежища далеко не все берлинцы. У

- 9 -

некоторых из них были на то личные причины. Так, один

женатый мужчина регулярно посещал квартиру своей

любовницы в районе Пренцлауерберг. Он не спускался в

укрытие во время бомбежек, поскольку это сразу бы вызвало

подозрение у соседей. Однажды вечером в здание, в котором он

на тот момент находился, попала авиабомба. Невезучий

любовник, сидевший на диване, был погребен по самую шею в

щебне и осколках кирпича. Уже после налета его стоны

услышали юноша по имени Эрих Шмидтке{8} и чешский рабочий,

к присутствию которого в бомбоубежище жители относились

достаточно терпимо. Они откопали раненого и отправили в

госпиталь. Четырнадцатилетний Эрих нашел жену этого

человека и правдиво рассказал ей, что тот был найден в

квартире, принадлежащей другой женщине. Жена впала в

истерику. Она плакала не от горя и сострадания, ее буквально

взбесило известие, что муж имеет любовницу. Поведение многих

взрослых являлось тяжелым зрелищем для детей того времени.

Генерал Гюнтер Блюментрит, подобно большинству других

военачальников, был убежден, что бомбежки германских городов

должны поднять среди немцев чувство настоящего

«Volksgenosscnschaft» ( «патриотического товарищества»){9}.

Действительно, такое «товарищество» могло быть в 1942 и даже

в 1943 году, но к концу 1944-го налеты союзной авиации стали

оказывать на моральное состояние немцев весьма

неоднозначный [10] эффект. Настроения сторонников твердой

линии и уже уставших от войны граждан становились все более

полярными. Берлин до 1933 года считался городом с самым

большим процентом людей, негативно относящихся к

нацистскому режиму. Об этом говорили и результаты

голосования горожан. Однако теперь, за редким исключением, их

протест против нацизма выражался лишь в насмешках над

главарями рейха и тихом роптании. Большинство жителей

пришли в неподдельный ужас, узнав о покушении — неудачном

— на Гитлера 20 июля 1944 года. Они продолжали верить потоку

лжи, исходящей от геббельсовской пропаганды и, несмотря на то

что границы рейха находились сейчас под угрозой как с запада,

так и с востока, надеялись, что фюрер в скором времени

применит против враждебных государств так называемое «чудо

оружие», словно бы он являлся уже не человеком, а Юпитером,

- 10 -

поражающим своих врагов огненными стрелами.

Результат нацистской пропаганды хорошо виден из письма одной

немецкой женщины, направленного мужу, уже находящемуся в

лагере военнопленных во Франции: «У меня такая вера в наше

великое предназначение, что эту веру уже ничто не сможет

поколебать. Она основывается на всей нашей истории, на нашем

славном прошлом, как говорит доктор Геббельс. И это

совершенно невероятно, чтобы история повернула вспять.

Возможно, сейчас мы достигли самой крайней черты, но мы

имеем решительных людей. Вся нация готова к маршу. Оружие в

наших руках. Мы располагаем секретным оружием, которое

будет использовано в надлежащий момент. Но важнее всего то,

что нами руководит наш фюрер, за которым мы готовы

следовать хоть с закрытыми глазами. Держись изо всех сил, не

позволяй, чтобы тебя свалили с ног»{10}.

Немецкое наступление в Арденнах, начавшееся 16 декабря,

оказало наркотическое воздействие на сторонников Гитлера.

Они посчитали, что фортуна опять стала к ним благосклонной.

Вера в фюрера и новое «чудо-оружие» (как, например, в Фау-2)

буквально ослепляла им глаза. Распространялись слухи, что вся

американская 1-я армия окружена и взята в плен благодаря

применению нервно-паралитического газа. Эти люди думали, что

в запасе у Германии еще много козырей и она отомстит за все

свои страдания. К числу наиболее [11] отравленных пропагандой

немцев принадлежали унтер-офицеры, прослужившие в армии

уже достаточно много времени. Одни из них утверждали, что

скоро снова захватят Париж. Другие сожалели, что французская

столица была оставлена нетронутой, тогда как бомбежки

Берлина превратите его практически в руины. И всех их

приводила в восторг одна лишь мысль о том, что историю еще

можно поправить, повернуть вспять.

Однако само германское верховное командование не разделяло

подобного энтузиазма. Офицеры генерального штаба спасались,

что наступление против американцев в Арденнах ослабит в

решающий момент Восточный фронт. В любом случае

гитлеровский план являлся чрезмерно амбициозным. Ударную

силу немецких войск составляли 6-я танковая армия СС

обергруппенфюрера Зеппа Дитриха и 5-я танковая армия

генерала Хассо фон Мантейфеля, и было ясно, что недостаток

- 11 -

горючего вряд ли позволит им достичь хотя бы Антверпена —

главной базы снабжения западных союзников.

Гитлер, одержимый идеей изменить ситуацию на Западе,

заставить Рузвельта и Черчилля согласиться с его условиями,

даже не рассматривал какие-либо предложения о переговорах с

Советским Союзом. Причиной тому являлось его убеждение, что

в сталинские планы входит только полный разгром Германии.

Кроме того, Гитлер оказался жертвой собственного тщеславия.

Он не мог просить мира именно в тот момент, когда Германия

терпела поражение. Поэтому победа в Арденнах имела для него

огромное значение. Однако уже через неделю наступательный

порыв германских войск иссяк. Этому способствовали как

упорная оборона американских частей, особенно в районе

Бастони, так и массированное применение авиации союзников в

результате наступления хорошей погоды.

В самый канун Рождества шикарный «мерседес» начальника

генерального штаба сухопутных войск вермахта (ОКХ), генерала

Хайнца Гудериана, въехал на территорию ставки фюрера на

Западном фронте. Свою ставку Вольфшанце(Волчье логово) в

Восточной Пруссии Гитлер покинул еще 10 ноября 1944 года. Он

переехал в Берлин, где ему сделали небольшую операцию на

горле. 10 декабря Гитлер на своем [12] бронированном поезде

выехал из столицы рейха в другую засекреченную ставку,

расположенную в лесном массиве неподалеку от Цигенберга, что

менее чем в сорока километрах от Франкфурта-на-Майне. Эта

полевая штаб-квартира фюрера оказалась последней, которой

было присвоено кодовое наименование. Оно, несомненно,

попахивало ребячеством — Адлерхорст (Орлиное гнездо).

Гудериан, ведущий теоретик танковой войны, с самого начала

знал об опасностях, которые будут подстерегать немецкие

войска на Восточном фронте в случае развертывания операций

на Западе. Но, даже несмотря на то что командование

сухопутных сил отвечало за военную ситуацию на Востоке, он

ничего не мог поделать, хотя бы потому, что операциями на

Западном фронте непосредственно занималось верховное

командование вооруженных сил Германии (ОКБ), Штаб-квартиры

обеих этих командных структур (ОКХ и ОКБ) располагались к югу

от Берлина, в комплексе подземных помещений в Цоссене.

Гудериан был таким же вспыльчивым, как и сам Гитлер. Более

- 12 -

того, он имел собственную точку зрения на все происходящие

события. Генерал не собирался рассуждать о глобальных

вопросах внешнеполитической стратегии в то время, как страна

подвергалась ударам одновременно с двух сторон. Вместо этого

он полагался на свой солдатский инстинкт, который подсказывал,

откуда в настоящий момент проистекает наибольшая опасность.

Сомнений быть не могло. В его портфеле лежали

разведывательные сводки генерала Рейнхарда Гелена,

возглавлявшего отдел Иностранные армии Востока —

разведывательную организацию, занимающуюся сбором данных

по советско-германскому фронту. Гелен считал, что Красная

Армия может начать большое наступление на Висле примерно

12 января 1945 года. В информации отдела говорилось, что враг

имеет превосходство в пехоте в одиннадцать раз, танках — в

семь, артиллерии и авиации — в двадцать раз{11}.

Войдя в зал заседаний в Адлерхорсте, Гудериан обнаружил, что

здесь уже находятся Гитлер со своими военными помощниками,

а также рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Тот после июльского

покушения на фюрера был назначен также командующим

резервной армией. Все руководители гитлеровской [13] ставки

достигли высокого положения благодаря беспрекословной

лояльности вождю. Начальник штаба ОКБ, фельдмаршал

Кейтель, был известен своим непомерным угодничеством

Гитлеру. Раздраженные армейские офицеры даже называли его

«государственным гаражным слугой» либо «придворным ослом».

Генерал-полковник Йодль, человек холодный и жесткий, являлся

куда более компетентным военачальником. Но и он почти

никогда не пытался воспротивиться попыткам Гитлера

контролировать действия каждого фронтового батальона.

Осенью 1942 года над Йодлем даже замаячила угроза отставки

за то, что он посмел противоречить своему начальнику. Генерал

Бургдорф, главный военный адъютант фюрера и начальник

управления по личному составу армии, заменил на этом посту

генерала Шмундта, смертельно раненного в Вольфшанце

бомбой Штауффенберга. Именно Бургдорф передал яд

фельдмаршалу Роммелю, сопровождая этот акт ультимативным

требованием совершить самоубийство.

Используя разведывательные данные генерала Гелена, Гудериан

обрисовал ситуацию на Восточном фронте и заявил о готовности

- 13 -

Красной Армии начать мощное наступление. Он отметил, что

операция может начаться в течение ближайших трех недель, а

поскольку наступление в Арденнах теперь приостановлено,

необходимо перебросить с Запада на Вислу максимально

возможное количество дивизий. Не дожидаясь окончания

доклада, Гитлер прервал начальника генерального штаба.

Фюрер объявил, что все эти оценки ничего не стоят. Они

являются полным абсурдом. Советская стрелковая дивизия, по

его мнению, никогда не достигала численности в семь тысяч

человек, а русские танковые корпуса едва ли вообще имеют

танки. «Это величайший обман со времен Чингисхана, —

закричал он, вставая с места. — Кто несет ответственность за

составление всей этой чепухи?»{12} Гудериан уберег себя от

искушения ответить Гитлеру, что обманщиками сейчас являются

не русские, а сам фюрер. Что это он, Гитлер, оперирует

номерами германских «армий», хотя те, по существу,

превратились в корпуса, это он говорит о «пехотных дивизиях»,

размер которых уменьшился до одного батальона. Вместо этого

Гудериан принялся защищать правдивость сведений генерала

Гелена. Однако его речь была [14] вновь прервана. Генерал

Йодль неожиданно взял слово и заявил, что продолжение

наступления на Западе — вопрос решенный. Именно эти слова и

хотел услышать Гитлер. На тот момент Гудериан, видимо, ему

уже надоел.

За обедом начальник генерального штаба услышал еще более

категорическое высказывание по поводу своего доклада.

Гиммлер, назначенный к тому времени еще и командующим

группой армий на Рейне, обратился к Гудериану со следующими

словами: «Мой дорогой генерал-полковник, я полагаю, что

русские и не думают о наступлении. Все это не более чем

блеф». Гудериану не оставалось ничего другого, как вернуться

назад, в Цоссен.

Тем временем потери немецких войск на Западном фронте

продолжали расти. Во время наступления в Арденнах и во

вспомогательных операциях вермахт потерял восемьдесят тысяч

человек. К тому же наступление съедало огромное количество и

так быстро тающих запасов горючих материалов. Однако Гитлер

с маниакальной настойчивостью продолжал отрицать, что

нынешняя ситуация опасно напоминает события 1918 года. Тем

- 14 -

не менее становилось все яснее, что германская военная

инициатива в Арденнах зимой 1944–1945 годов по своим

последствиям будет практически равнозначна последнему

большому наступлению немецкой армии в Первой мировой

войне — операции «Кайзершлахт». Для Гитлера события 1918

года по-прежнему оставались символом предательства, ударом

«ножом в спину» со стороны революционеров, которые скинули

кайзера и подтолкнули Германию к поражению.

Гитлер между тем, как никогда, стал откровенен в приватных

высказываниях. «Я знаю, что война проиграна, — признался он

своему адъютанту по люфтваффе полковнику Николаусу фон

Белову. — Вражеское превосходство слишком велико»{13}.

Однако фюрер не уставал обвинять в нескончаемых поражениях

именно окружавших его генералов. Для него вообще все

армейские офицеры являлись потенциальными «предателями».

Гитлер подозревал многих из них в симпатиях к участникам

неудавшегося заговора, хотя и продолжал награждать их

орденами. «Мы никогда не сдадимся, — говорил он. — Нас могут

уничтожить, но тогда мы возьмем вместе с собой и весь

остальной мир».

Опасаясь фатального развития событий на Восточном фронте в

районе реки Вислы, Гудериан еще дважды посещал ставку

фюрера в Адлерхорсте, но что-нибудь изменить ему так и не

удалось. Более того, он неожиданно узнал, что Гитлер без

всякого совета с ним приказал перебросить танковые войска СС

с фронта на Висле в Венгрию. Фюрер, как всегда убежденный,

что только он может правильно оценить стратегическую

обстановку, неожиданно решил нанести контрудар именно в этом

районе. Он обосновывал это необходимостью вернуть для

Германии потерянные нефтяные месторождения. На самом деле

Гитлер хотел прорваться к Будапешту, окруженному Красной

Армией еще накануне Рождества.

Очередной визит Гудериана к фюреру 1 января 1945 года совпал

с традиционной раздачей режимом наград отличившимся

военачальникам и персональными пожеланиями фюреру

«счастливого Нового года»{14}. В этот же день в Эльзасе

началась крупная операция немецких войск, призванная

поддержать наступление вермахта в Арденнах. Однако с первых

же часов она обернулась катастрофой для сил люфтваффе.

- 15 -

Геринг безответственно собрал на одном участке до тысячи

немецких самолетов и приказал им атаковать наземные цели

западных союзников. Этот приказ, который весьма впечатлил

Гитлера, на самом деле привел к окончательному краху боевой

мощи немецких ВВС. Он дал возможность союзникам завоевать

полное господство в воздухе.

В тот день немецкое радио транслировало новогоднюю речь

фюрера. О боях на Западе, которые начали складываться

неудачно, в ней не упоминалось. На удивление мало Гитлер

говорил и о «чудо-оружии». У многих немцев возникло сомнение,

что передача шла в прямом эфире, подозревали, что

выступление фюрера записали предварительно на пленку.

Особо недоверчивые даже посчитали, что вся речь была

сфальсифицирована. У таких подозрений имелись серьезные

основания. Действительно, Гитлер не показывался на публике

уже довольно долгое время, и распространение различных

слухов стало неизбежным{15}. Кто-то утверждал, что фюрер уже

совершенно сошел с ума, а его друга Геринга упекли в

секретную тюрьму, поскольку тот хотел убежать в Швецию.

В новогоднюю ночь многие берлинцы не захотели поднимать

бокалы и традиционно желать друг другу счастья. [16] Слишком

велик был страх перед наступающим годом. Семья Геббельса

ужинала в компании полковника Ханса Ульриха Руделя,

выдающегося воздушного аса, неоднократно отмеченного

высшими наградами рейха. Главным блюдом в меню был

картофельный суп. Тем самым один из руководителей рейха

подчеркивал свой аскетизм{16}.

Новогодние каникулы закончились 3 января. Германская

привычка к труду и дисциплине никуда не исчезла, но многим

немцам теперь было просто нечего делать в заводских цехах и

учреждениях. Предприятия простаивали из-за отсутствия

необходимых материалов и оборудования. Тем не менее немцы

продолжали исправно ходить на работу, добираясь до нее либо

пешком, либо на общественном транспорте. Ремонтные бригады

творили буквально чудеса, снова и снова восстанавливая

разрушенные пути железных дорог и метрополитена. Окна

заводов и фабрик были разбиты. По цехам гулял ветер.

Обогревать их было невозможно — отсутствовало горючее.

Немцы, заболевшие простудой или гриппом, полагались теперь

- 16 -

только на самих себя. Лишь с очень серьезным недугом можно

было идти к врачу. Большинство докторов к тому времени уже

отправили на фронт. В тыловых госпиталях и в больницах в

основном работали иностранцы{17}. Даже в центральной

берлинской больнице, Шарите, коллектив врачей являлся

многонациональным и состоял из датчан, румын, украинцев,

венгров и прочих.

Тем не менее германскую военную промышленность еще можно

было называть процветающей отраслью экономики. Ею

руководил личный архитектор Гитлера, «вундеркинд» Альберт

Шпеер. 13 января 1945 года он выступил перед немецкими

военачальниками в местечке Крампниц, неподалеку от Берлина.

Шпеер подчеркнул важность взаимодействия между фронтовым

командованием и руководством военной промышленности. Он,

не в пример другим нацистским министрам, не скрывал

реального положения дел и открыто говорил о

«катастрофических потерях»{18}, понесенных вермахтом за

последние восемь месяцев.

Однако он отметил, что бомбардировки союзников не нанесли

существенного ущерба военной экономике рейха. Только за

декабрь 1944 года на заводах было собрано двести

восемнадцать [17] тысяч винтовок, что почти в два раза

превысило среднемесячное производство 1941 года. Выпуск

автоматического оружия возрос почти в четыре раза, а танков —

почти в пять раз. Только за декабрь 1944 года из цехов в армию

было отправлено тысяча восемьсот сорок бронированных

машин, что составило больше половины от числа всех

бронированных машин, произведенных в 1941 году. Вермахт

получал теперь и значительно большее число тяжелых танков.

Одной из самых серьезных проблем, по мнению Шпеера,

оставалась проблема с горючим. Но он на удивление мало

сказал о выпуске боеприпасов. Действительно, рост

производства оружия и военной техники еще ничего не значил,

если не дополнялся выпуском достаточного количества патронов

и снарядов.

Шпеер выступал свыше сорока минут, подкрепляя свой доклад

статистическими данными. Он не стал более говорить об

огромных потерях на фронте, но выразил надежду, что к весне

1946 года Германия сможет производить до ста тысяч

- 17 -

пистолетов-пулеметов в месяц. Естественно, министр ни словом

не обмолвился о том, что рост военного производства

происходит в основном за счет рабской эксплуатации

иностранных рабочих, которые каждый день умирали тысячами.

В этот самый момент советские армии, насчитывавшие более

четырех миллионов человек, сосредоточились в Польше, вдоль

реки Висла и южнее границы Восточной Пруссии. Они были

готовы начать наступление, которое Гитлер считал

невозможным.

 

- 18 -

Глава вторая.

«Карточный домик» на Висле

 

Оценка мощи советских войск, представленная генералом

Геленом, отнюдь не была преувеличением. Напротив, можно

сказать, что существовал определенный недостаток сведений о

противнике на наиболее опасных участках. Красная Армия

имела от шести до семи миллионов человек на фронте,

протянувшемся от Балтики до Адриатики{19}. Таким образом,

она располагала силами, более чем в два раза превосходящими

войска вермахта и его союзников на момент их [18] вторжения в

Советский Союз. Летом 1941 года Гитлер был убежден, что

Красная Армия едва ли не полностью разгромлена, что

оказалось одним из самых катастрофических просчетов в

мировой истории.

«Мы проиграли, — признавал в январе 1945 года германский

унтер-офицер, — но мы будем сражаться до последнего

человека»{20}. Ветераны Восточного фронта считали, что война

может закончиться только смертью. Любой другой исход казался

им просто немыслимым. Они хорошо знали, что Красная Армия

будет им мстить за все произошедшее на оккупированных

территориях. Сдача русским в плен означала работу в качестве

«Stalinpferd» ( «сталинской лошади») и последующую

неминуемую гибель в сибирских лагерях. «Мы больше не

воевали ни за Гитлера, ни за национал-социализм, ни за третий

рейх, — писал один из эльзасцев, ветеранов дивизии СС

«Великая Германия». — Мы не воевали даже за наших невест,

матерей, родных и близких, запертых в ловушке опустошенных

бомбардировками городов. Мы воевали из-за одного только

страха... Мы воевали за самих себя; воевали, чтобы не

погибнуть в грязных щелях и траншеях, заполненных снегом; мы

воевали, подобно крысам»{21}.

Все бедствия предыдущего года, особенно окружение и разгром

группы армий «Центр», забыть было невозможно. Офицеры,

насаждавшие национал-социалистические идеи в армии —

нацистский аналог советских комиссаров, — старались поднять

боевой дух простого германского солдата ( «ланд-зера»),

раздавая обещания, равно как и угрожая каждому, кто

дезертирует либо отступит с поля боя без приказа.

- 19 -

«Вы не должны бояться русского наступления, — говорили они

солдатам. — Если враг начнет атаку, наши танки будут здесь

через четыре часа»{22}. Однако более опытные военнослужащие

понимали, что их ожидало.

Несмотря на то что информация штабных офицеров Гудериана в

Цоссене относительно времени начала наступления оказалась

точной, создается впечатление, что до фронта она не доходила.

Капрал 304-й пехотной дивизии Алоис К., который был захвачен

в качестве «языка» советскими разведчиками, рассказывал

офицерам 1-го Украинского фронта, что начало наступления

Красной Армии ожидалось первоначально [19] накануне

Рождества, затем им сказали, что оно произойдет 10 января,

поскольку это вроде бы день рождения Сталина{23}.

9 января, после экстренной инспекции трех важнейших участков

Восточного фронта — в Венгрии, на Висле и в Восточной

Пруссии, — генерал Гудериан, сопровождаемый своим

адъютантом майором бароном Фрайтагом фон Лорингхофеном,

был вновь вызван на прием к Гитлеру в Цигснберг. Начальник

генерального штаба сухопутных войск представил фюреру

последние оценки сил противника. Наряду с донесениями Гелена

там присутствовала также информация командующего

люфтваффе генерала Зайдемана. Воздушная разведка

отмечала, что на фронте у Вислы и в Восточной Пруссии

сосредоточено восемь тысяч советских самолетов. Однако

Геринг неожиданно прервал начальника генштаба. «Мой фюрер,

не верьте этому, — обратился он к Гитлеру. — Это не настоящие

самолеты. Это всего-навсего макеты»{24}. Кейтель, ударив при

этом кулаком по столу, подхалимски заключил: «Рейхсмаршал

прав».

Продолжение приема походило скорее на фарс. Гитлер еще раз

повторил: имеющиеся разведданные являются «полным

идиотизмом»{25} и добавил, что того человека, который их

подготовил, нужно запереть в сумасшедшем доме. Гудериан зло

парировал, сказав, что, поскольку лично он этим данным

полностью доверяет, то не направить ли на психиатрическую

экспертизу его самого. Гитлер категорически отказал генералам

Харпс и Рейнгардту, державшим оборону соответственно у

Вислы и в Восточной Пруссии, в просьбах отвести войска на

более выгодные позиции. Он также настоял на том, чтобы

- 20 -

двести тысяч германских военнослужащих, зажатых на

Курляндском полуострове в Латвии, остались там, и не разрешил

их эвакуацию морем для защиты границ рейха. Гудериан,

которому опротивела вся эта «страусиная стратегия»

гитлеровской ставки, попросился в отпуск.

«Восточный фронт, — вдруг сказал фюрер, пытаясь его

успокоить, — никогда ранее не располагал столь мощными

резервами, как сейчас. Это ваша заслуга, и я благодарю вас за

это».

«Восточный фронт, — возразил Гудериан, — сейчас напоминает

карточный домик. И если фронт будет прорван в [20] одном

месте, то рухнет и все остальное».

Ирония ситуации заключалась в том, что Геббельс говорил то же

самое в 1941 году о Красной Армии.

Гудериан возвратился в Цоссен в «самом мрачном настроении».

Он размышлял над тем, существует ли связь между явным

отсутствием у Гитлера и Йодля реального представления о

положении дел, и тем, что оба они выходцы из земель рейха,

которые сейчас не находятся под непосредственной угрозой, —

Австрии и Баварии. Гудериан же был из Пруссии. Его родине

грозило опустошение, а возможно, и гибель. Гитлер, награждая

своего танкового полководца за успехи в начальный период

войны, подарил ему экспроприированное имение Дайпенхоф в

Вартегау, которое располагалось на западе Польши, территории,

захваченной нацистами, а затем присоединенной к рейху. Но

теперь неминуемое русское наступление на Висле угрожало и

этому поместью. Жена Гудериана находилась все еще там. Она,

строго опекаемая местными нацистскими чиновниками, не

сможет уехать до самого последнего момента.

Спустя всего сутки штаб Гудериана в Цоссене получил

подтверждение, что до начала советского наступления осталось

уже не несколько дней, а, скорее, несколько часов. Саперы

Красной Армии расчищали ночью минные поля, а танковые

корпуса заняли исходные позиции для атаки. Гитлер приказал

выдвинуть вперед немецкие танковые резервы, находящиеся на

Висле, невзирая на предупреждения, что они окажутся в

пределах досягаемости огня советской артиллерии. Некоторые

старшие германские офицеры поневоле стали подумывать — нет

ли у фюрера подсознательного желания поскорее проиграть

- 21 -

войну.

Казалось, для Красной Армии стало обычным начинать

наступление при плохих погодных условиях. Привыкли к этому и

ветераны германских частей, которые говорили, что как раз

настала «погода для русских»{26}. Советские военные также

были убеждены, что они имеют преимущество именно в зимних

кампаниях, будь то морозы или распутица. Сравнительно низкий

уровень обморожений в Красной Армии объяснялся тем, что

советские солдаты использовали грубую, но [21] теплую обувь и

носили портянки вместо носков. По прогнозам, ожидалась

«странная зима»{27}. После крепких январских морозов —

«сильные дожди и мокрый снег»{28}. В войска поступил приказ:

«Привести в порядок кожаную обувь».

К этому времени Красная Армия значительно увеличила свою

боевую мощь. По таким критериям, как количество и качество

тяжелого вооружения, профессионализм в планировании

операций, маскировка и управление войсками, преимущество

чаще всего оказывалось на ее стороне. Но недостатки все еще

оставались. Самой сложной проблемой было отсутствие в

частях надлежащего уровня дисциплины, что являлось

достаточно удивительным для тоталитарного государства.

Частично эта проблема объяснялась жутким положением, в

котором находились молодые офицеры.

То была действительно тяжелейшая школа для восемнадцати —

или семнадцатилетних младших лейтенантов, прошедших

ускоренную подготовку и оказавшихся командирами стрелковых

подразделений. «Молодые люди, — отмечал писатель и военный

корреспондент Константин Симонов, — тогда взрослели за год,

за месяц, за один бой»{29}. Для многих из них первый бой был и

последним. Решив доказать, что они способны командовать

солдатами, которые часто годились им в отцы, они проявляли

безрассудную храбрость и становились ее жертвами.

Недисциплинированность проистекала также и от антигуманного

отношения советского командования к солдатам Красной Армии.

И конечно же, от силы и слабости русского национального

характера. «Русский пехотинец, — заметил один писатель, —

вынослив, неприхотлив, беспечен и убежденный фаталист... Эти

черты делают его непобедимым». Военнослужащий одной из

стрелковых дивизий Красной Армии обобщил свои наблюдения о

- 22 -

различных состояниях и настроениях его товарищей в дневнике:

«Первое: без начальства. Тогда он брюзга и ругатель. Грозится и

хвастает. Готов что-нибудь слямзить и схватиться за грудки из-за

пустяков. По этой раздражительности видно, что солдатское

житье его тяготит. Второе: солдат при начальстве. Смирен,

косноязычен. Легко со всем соглашается, легко поддается на

обещания и посулы. Расцветает от похвалы и готов восхищаться

[22] даже строгостью начальства, над которым за глаза

куражится. Третье состояние: артельная работа или бой. Тут он

— герой. Он умирает спокойно и сосредоточенно. Без рисовки. В

беде он не оставит товарища. Он умирает деловито и

мужественно, как привык делать артельное дело»{30}.

Танковые войска Красной Армии находились в особенно

хорошем состоянии. В начале войны они (как и советская

авиация) оказались деморализованы, но теперь обретали

героический статус. Василий Гроссман, писатель и военный

корреспондент, был почти так же восхищен танкистами, как

ранее снайперами в Сталинграде. Он с восторгом называл

танкистов «кавалеристами, артиллеристами и механиками в

одном лице»{31}. «И всех солдат Красной Армии, конечно,

особенно вдохновляло то, что до границ рейха остался всего

один, последний бросок. Те, кто издевался над их Родиной,

наконец узнают подлинное значение пословицы: «Что посеешь,

то и пожнешь»{32}.

Основной замысел кампании в общих чертах был разработан

еще в конце октября 1944 года. Во главе Ставки Верховного

Главнокомандования стоял Сталин, который присвоил себе

маршальское звание еще после битвы под Сталинградом. Он

намеревался и впредь держать армию под своим полным

контролем. Да, он предоставил командующим такую свободу

действий, которой завидовали немецкие военачальники, и, не в

пример Гитлеру, внимательно выслушивал контраргументы

генералов. Однако Сталин не собирался слишком многого

позволять своим командирам, когда победа была уже у порога.

Он изменил устоявшуюся практику назначения «представителей

Ставки» для надзора за операциями. Это дело он взял на себя,

хотя никогда и не посещал какой-либо участок фронта.

Сталин также решил перетасовать своих ключевых

командующих. Вследствие этого между ними возникли трения,

- 23 -

ревность и обиды{33}, что его нисколько не смущало. Главной

рокировкой стала замена на посту командующего 1-м

Белорусским фронтом, главной группировки войск на берлинском

направлении, маршала Константина Рокоссовского{34}.

Рокоссовский, будучи высоким, элегантным и красивым

кавалеристом, разительно отличался от большинства других

русских командиров, в основном коренастых, с толстой шеей,

[23] чисто выбритыми головами. Было и еще одно отличие.

Рожденный как Константи Рокоссовски, он являлся наполовину

поляком, внуком и правнуком польских кавалерийских офицеров.

Это делало его опасным в глазах Сталина. Сталинская

нелюбовь к Польше возникла еще в 1920 году, когда на него

возложили часть вины за сокрушительное поражение Красной

Армии, наступавшей на Варшаву.

Рокоссовский был в ярости, когда узнал, что должен принять

командование 2-м Белорусским фронтом и наступать в

Восточной Пруссии. Его место, как и ожидалось, занял маршал

Георгий Жуков, невысокий ростом, зато очень жесткий командир,

который возглавлял оборону Москвы в декабре 1941 года.

«Почему такое унижение? — задавался вопросом Рокоссовский.

— Почему меня переводят с главного направления на

второстепенный участок?»{35} Рокоссовский стал подозревать

Жукова, которого считал своим другом, что тот роет под него яму.

Но в действительности Сталин просто не желал, чтобы лавры

взятия Берлина достались поляку. Ничего необычного не было и

в том, что к Рокоссовскому относились с подозрением. Его

арестовывали еще во время чисток Красной Армии в 1937 году.

Бериевские палачи, требовавшие от каждого обвиняемого

признания в измене, могли из самого стойкого человека сделать

едва ли не параноика. Да и Рокоссовский знал, что Лаврентий

Берия, глава НКВД, равно как и Виктор Абакумов, руководитель

контрразведки СМЕРШ, внимательно наблюдают за ним. Для

него было понятно, что обвинения 1937 года никуда не исчезли и

все еще висят над ним, а он выпущен на волю лишь условно.

Любая ошибка могла вновь привести его в тюрьму НКВД. «Я

знаю, что Берия может это сделать, — сказал Рокоссовский

Жукову во время сдачи командования. — Я был в тюрьме»{36}.

Советские генералы ничего не забыли и через восемь лет

отомстили Берии.

- 24 -

Войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов,

сосредоточенные у Вислы, не просто превосходили противника,

они имели над ним подавляющее преимущество. Части 1-го

Украинского фронта маршала Конева, расположенные к югу от

сил Жукова, имели задачу атаковать в западном направлении на

город Бреслау. Главный удар планировалось нанести с

Сандомирского плацдарма — самого большого [24] плацдарма,

захваченного Красной Армией на западном берегу Вислы. В

отличие от Жукова Конев намеревался уже в первый день

наступления ввести в бой две танковые армии и с их помощью

сломить оборону врага.

По воспоминаниям сына Берии, у Конева были маленькие злые

глазки и бритая голова, напоминавшая тыкву. Вообще, он

выглядел очень самодовольным{37}. Конев, по всей вероятности,

ходил в фаворитах у Сталина, вызывая даже у него восхищение

своей беспощадностью. Советский вождь присвоил ему звание

маршала еще год назад, после ликвидации окруженных

немецких войск под Корсунью{38}. То было одно из самых

безжалостных сражений даже для такой жесточайшей войны.

Конев приказал своей авиации разбомбить зажигательными

бомбами местечко Шандеровка и тем самым заставить

германских солдат, окопавшихся там, выйти в открытое поле.

После того как 17 февраля 1944 года немцы стали прорываться

из окружения, Конев устроил им западню. Его танки атаковали

немецкие колонны, уничтожая противника огнем своих орудий и

давя его гусеницами. После того как колонны были рассеяны,

преследованием убегающих по глубокому снегу немцев занялась

кавалерия. Казаки рубили противника без всякой жалости, по

видимому не щадя и тех, кто поднимал руки вверх. Только в тот

день погибло около двадцати тысяч немцев.

Наступление на Висле началось 12 января в 5 часов по

московскому времени с удара частей 1-го Украинского фронта с

Сандомирского плацдарма. Толщина снежного покрова была

довольно глубокой, а видимость — практически нулевой. После

того как штрафные роты прошли через минные поля, в дело

вступили стрелковые батальоны. В этот момент началась

полномасштабная артиллерийская подготовка, в которой

приняли участие до трехсот орудий на километр фронта. То есть

расстояние от одного орудия до другого было всего три или

- 25 -

четыре метра{39}. Германская оборона рухнула. Большинство

солдат, запачканных грязью и трясущихся от страха, было взято

в плен. Немецкий офицер-танкист, наблюдавший за всей этой

картиной из тыла, описывал советскую артподготовку как

«огненный шторм» и добавлял, что у него создалось

впечатление, будто «небо упало на землю»{40}. Один [25] из

взятых в плен военнослужащих 16-й танковой дивизии показал,

что, как только начался артиллерийский обстрел, командир их

соединения генерал-майор Мюллер покинул войска и бежал в

город Кельце.

Башни советских танков были разрисованы лозунгами: «Вперед

в фашистское логово!», «Смерть немецким оккупантам!»{41}.

Танки Т-34 и тяжелые ИС (Иосиф Сталин) натолкнулись лишь на

незначительное сопротивление и уже к двум часам дня вышли

на оперативный простор. Белый иней, покрывший их

бронированные корпуса, служил хорошим камуфляжем при

движении по заснеженной равнине. Однако на передовой

позиции немцев снаряды ложились настолько плотно, что

снежного покрытия там почти не осталось.

Впереди находился город Бреслау и силезский индустриальный

район — главная цель для 3-й гвардейской танковой армии

генерала Рыбалко и 4-й гвардейской танковой армии генерала

Лелюшенко. Сталин, принимая Конева у себя в кабинете до

начала наступления, обвел пальцем вокруг этого района и

сказал одно-единственное слово: «Золото»{42}. Других

комментариев и не требовалось. Сталин хотел, чтобы заводы и

фабрики Силезии остались нетронутыми.

13 января, на следующее утро после начала операции Конева,

наступление в Восточной Пруссии начали войска 3-го

Белорусского фронта под командованием генерала

Черняховского. 14 января Восточная Пруссия была атакована с

плацдармов на реке Нарев силами 2-го Белорусского фронта

генерала Рокоссовского. 1-й Белорусский фронт маршала

Жукова начал свою часть операции с двух плацдармов на реке

Висла — Магнушевского и Пулавского. Земля была покрыта

тонким слоем снега, над которым витал густой туман. В 8.30 14

января войска Жукова открыли огонь. Артиллерийский обстрел

переднего края противника продолжался двадцать пять минут, а

затем орудия перенесли огонь в глубину обороны. Стрелковые

- 26 -

батальоны, поддержанные самоходными орудиями, ворвались на

германские позиции. Введенные в бой части 8-й гвардейской

армии и 5-й ударной армии окончательно подавили немецкое

сопротивление. Жуков бросил вперед стрелковые дивизии,

чтобы расчистить дорогу для танковых [26] бригад. Главным

препятствием впереди оставалась река Пи-лица.

Первой форсировала Пилицу бригада, действовавшая на правом

фланге 2-й гвардейской танковой армии Богданова. Действуя на

острие атаки, 47-я гвардейская танковая бригада имела

значительные силы поддержки, включая саперные части,

самоходную и зенитную артиллерию, а также батальон

автоматчиков, посаженный на грузовики. Ее главной целью был

аэродром южнее города Сохачева{43} — важного транспортного

узла, расположенного западнее Варшавы. В последующие два

дня бригада успешно продвигалась в северном направлении,

круша все на своем пути, включая колонны германских войск и

штабные автомашины{44}.

1-й гвардейской танковой армии, действовавшей южнее,

потребовалось намного больше времени, чтобы прорвать

вражескую оборону. Дважды Герой Советского Союза полковник

Гусаковский был нетерпеливым офицером. Когда части его 44-й

гвардейской танковой бригады достигли Пилицы, он не стал

ждать подхода саперов. Оказалось, что на реке имеются отмели,

и, чтобы выиграть «два или три часа»{45}, Гусаковский приказал

сперва разрушить на Пилице лед огнем танковых пушек, а затем

форсировать ее вброд. Танки шли к противоположному берегу

реки, словно ледоколы, с ужасным грохотом ломая на пути

оставшийся лед. Можно себе представить, что чувствовали в тот

момент экипажи танков. Однако этот психологический аспект

мало волновал самого Гусаковского. Жуков также был озабочен

прежде всего тем, чтобы советские бригады как можно быстрее

форсировали Пилицу и прорвали оборону немецких 25-й и 19-й

танковых дивизий. После этого путь на запад мог быть

полностью открыт.

На Пулавском плацдарме события также развивались вполне

успешно. Планом операции не предусматривалась атака на всем

протяжении фронта. Была поставлена задача пробить лишь

брешь во вражеской обороне. Уже к вечеру 14 января советские

части прорвали передовые линии противника и устремились к

- 27 -

городу Радому. Тем временем 47-я армия, действовавшая на

крайнем правом фланге 1-го Белорусского фронта, стала

окружать Варшаву с севера, а части 1-й армии Войска Польского

уже вышли на окраины своей столицы. [27] Получив 15 января

известия о том, что русским удалось продвинуться на Восточном

фронте{46}, Гитлер покинул свою ставку в Цигенберге и

отправился на специальном поезде в Берлин. Гудериан

добивался этого возвращения на протяжении последних трех

дней. Поначалу Гитлер считал, что Восточный фронт должен

изыскать собственные резервы для организации обороны, но в

конце концов согласился приостановить все активные боевые

действия на Западе и вернулся в столицу. Но теперь Гитлер, не

проконсультировавшись ни с Гудерианом, ни с двумя

командующими группами армий, приказал начать переброску

корпуса «Великая Германия» из Восточной Пруссии на фронт у

Вислы, к городу Кельце. Фюрера почему-то мало волновал

вопрос, что эта переброска займет довольно приличное время и

как минимум на неделю оторвет соединение от активных

действий.

Гитлер добирался до Берлина целых девятнадцать часов.

Нельзя сказать, что он теперь полностью забыл о домашних

проблемах. Фюрер попросил Мартина Бормана остаться на

какое-то время в Оберзальцберге и составить вместе с

собственной женой компанию Еве Браун и ее сестре Гретл

Фегеляйн.

Тем временем Сталин пребывал в отличном расположении духа.

Вечером 15 января он принимал у себя главного маршала

авиации Теддера, начальника штаба при главнокомандующем

экспедиционными силами союзников в Европе генерале

Эйзенхауэре. Теддер наконец прибыл в Москву из Каира после

долгой задержки в связи с непогодой. Он намеревался обсудить

с советским лидером вопросы возможного развития обстановки

на фронтах. В самом начале беседы Сталин самодовольно

заметил, что было «очень глупо» со стороны Германии начинать

наступление в Арденнах. Он также выразил удовлетворение тем,

что немцы держат в Курляндии остатки группы армий

«Север» (тридцать дивизий «гарнизона престижа»){47}, которые

Гудериан первоначально намеревался использовать для

обороны границ рейха.

- 28 -

Сталин сделал попытку еще больше расположить к себе

заместителя Эйзенхауэра. Он сказал Теддеру, что со своей

стороны сделал все возможное, чтобы помочь союзникам в

момент [28] кризисной ситуации в Арденнах, и начал

наступление на советско-германском фронте раньше

намеченных сроков. Сейчас невозможно сказать, хотел ли

Сталин тем самым обострить разногласия между американцами

и Черчиллем.

Советские историки всегда подчеркивали, что Сталин

планировал начать наступление 20 января 1945 года. Но,

получив 6 января телеграмму от Черчилля с просьбой о помощи,

он отдал распоряжение перенести сроки операции на 12 января,

даже несмотря на неудовлетворительные погодные условия.

Однако все это не соответствует действительности. Телеграмма

Черчилля не являлась просьбой о помощи в Арденнах. Еще до

нее он писал, что союзникам удалось выправить ситуацию.

Более того, через своих офицеров связи Сталин знал, что атаки

немцев выдохлись уже к Рождеству. На самом деле Черчилль

просто спрашивал советского лидера, когда Красная Армия

собирается начать свое большое зимнее наступление{*2}. Он

хотел это выяснить, поскольку Кремль решительно отказывался

давать информацию такого рода, хотя советские офицеры связи

были оповещены о планах Эйзенхауэра в полном объеме.

План операции на Висле разрабатывался еще с октября 1944

года, и наступление было хорошо подготовлено. В одном из

советских источников даже говорится, что его могли начать 8–10

января{48}. Сталин был чрезвычайно рад предстать перед

своими союзниками в роли их спасителя, хотя у него самого

имелись основания для переноса наступления на более ранний

срок. Было известно, что Черчилль сильно[29] обеспокоен

намерением советского лидера основать в Польше

марионеточное «Люблинское правительство», сформированное в

СССР из подконтрольных Берии польских коммунистов. В свою

очередь Сталин желал, чтобы к моменту открытия Крымской

конференции (4 февраля 1945 года. — Примеч. ред.) Красная

Армия контролировала уже всю Польшу. Тогда установление в

ней советских порядков можно было бы объяснить чисто

военными причинами — необходимостью обезопасить

ближайший тыл наступающих войск. Всякий, кто попытался бы

- 29 -

протестовать против этого, рассматривался бы как саботажник

или фашистский агент. Имелась и не политическая причина для

начала наступления раньше срока. Сталин, получив прогноз

погоды, опасался, что в середине февраля мерзлая почва

превратится в грязное месиво, что замедлит продвижение

советских танков.

Следующий момент встречи между Сталиным и Теддером стал

наиболее интересным. «Сталин подчеркнул, — говорится в

американском отчете, — что одной из трудностей [наступления

на Висле] являлось большое количество подготовленных

Германией агентов из поляков, латышей, литовцев, украинцев и

знающих немецкий язык русских. Он сказал, что все они были

оснащены рациями, в результате чего элемент внезапности

оказался практически утрачен, Однако русским удалось

устранить исходящую от них опасность проведением ряда

мероприятий. Он добавил, что проведение зачисток в тыловых

районах по своему значению не уступает снабжению боевых

частей»{49}. Все эти данные о германских агентах являлись

большим преувеличением. Но они нужны были Сталину, чтобы

оправдать свои последующие безжалостные действия в Польше.

Берия также старался навесить ярлык на польское

Сопротивление, которое не находилось под контролем

коммунистов. Он относился к Армии Крайовой не иначе как к

«фашистской» организации, несмотря на все ее жертвы во

время восстания в Варшаве в 1944 году.

Темп наступления Красной Армии продолжал оставаться

чрезвычайно высоким и в последующие сутки. Казалось, что

части соревнуются друг с другом в скорости передвижения.

Частично столь быстрое наступление объяснялось простотой и

надежностью конструкции танка Т-34, а также его широкими [30]

гусеницами, позволявшими двигаться как по грязи, так и по

глубокому снегу и льду. Многое теперь зависело от опыта

механиков-водителей, поскольку их машины оторвались от своих

баз снабжения и ремонтных мастерских. «Ах, что за жизнь была

до войны! — говорил один из танкистов писателю Гроссману. —

Было так много запасных частей»{50}. Как только небо

расчистилось, головные колонны танков стали получать

воздушную поддержку. Им на помощь, как и обещал Жуков,

вылетели советские штурмовики, которых немцы называли

- 30 -

«Jabos» (сокращение от «Jagdbomber» — истребитель

бомбардировщик). Полковник Гусаковский, форсировавший

Пилицу, впоследствии хвастался, что «советские танки двигались

вперед быстрее, чем поезда на Берлин»{51}.

Небольшой немецкий гарнизон, остававшийся в Варшаве, был

просто бессилен продолжать оборону города. В его состав

входили только инженерные части и четыре батальона (один из

них ремонтный){52}. Гарнизон потерял контакт с командованием

9-й армии в результате наступления советских войск — быстрого

продвижения 47-й танковой бригады на Сохачев с юга и обхода

Варшавы с севера частями 47-й армии.

16 января штаб группы армий «А» генерала Харпе поставил ОКХ

в известность, что Варшаву удержать не удастся. Сложившуюся

ситуацию Гудериан обсудил со своим начальником оперативного

управления полковником Богиславом фон Бонином. Было

решено предоставить группе армий свободу рук, после чего

Гудериан подписал соответствующее распоряжение. Однако

Гитлер узнал о решении оставить Варшаву несколько раньше,

чем об этом ему успел доложить заместитель Гудериана,

генерал Вальтер Венк. Гитлер буквально взорвался.

«Немедленно все остановите! — закричал он. — Крепость

Варшава должна продолжать сопротивление»{53}. Однако было

уже слишком поздно отменить решение — радиосвязь с

гарнизоном прервалась. Несколько дней спустя Гитлер отдал

приказ, согласно которому любое распоряжение командующим

группами армий должно быть предварительно одобрено лично

им.

Падение Варшавы еще более увеличило трещину во

взаимоотношениях между Гитлером и Гудерианом. Последний

[31] все еще продолжал оспаривать приказ фюрера о переброске

танкового корпуса «Великая Германия» из Восточной Пруссии на

юг. Более того, Гудериан пришел в ярость, когда узнал, что

фюрер отдал распоряжение направить 6-ю танковую армию СС с

Западного фронта не на Вислу, а в Венгрию. Однако Гитлер,

разгневанный сдачей Варшавы, отказался даже обсуждать этот

вопрос.

На следующий день, 18 января, Гудериан получил публичный

выговор от фюрера. Но худшее было впереди. По

воспоминаниям полковника из штаба ОКХ, барона фон

- 31 -

Гумбольдта{54}, в тот вечер штабные работники собрались

вместе, чтобы отпраздновать день рождения фон Бонина. Когда

стоявшие вокруг большой оперативной карты офицеры подняли

бокалы шампанского в честь начальника оперативного

управления, в помещение неожиданно вошел генерал Майзель.

Он являлся помощником начальника управления кадрами

верховного командования. За ним следовали два обер

лейтенанта с автоматами. Майзель отчеканил: «Господин фон

Бонин. Я должен просить вас следовать за мной». Вместе с

Бонином были арестованы также подполковник фон Кристен и

подполковник фон дем Кнезебек. Их, по прямому указанию

фюрера, отправили в тюрьму на Принц-Альбрехтштрассе, где

арестованных уже поджидало гестапо.

Гитлер рассматривал случай со сдачей Варшавы как еще одно

доказательство предательства со стороны армии.

Дискредитировав генерала Харпе, он также снял с командования

9-й армией генерала фон Лютвица. В сущности, фюрера не

интересовал оперативный аспект произошедших событий. Им

двигало маниакальное тщеславие, которое побуждало его до

последнего момента оборонять столицу захваченного немцами

государства, несмотря даже на то, что этот город был ранее

разрушен почти до основания. Гудериан заступился за трех

арестованных штабных офицеров, утверждая: поскольку

решение оставить Варшаву лежит целиком на его совести, то он

также должен быть допрошен. Гитлер, стремясь предъявить

обвинение и генеральному штабу, поймал Гудериана на слове.

Поэтому в самый критический момент битвы на Висле начальник

генерального штаба сухопутных войск просидел несколько часов

на допросе, который проводили Эрнст Кальтенбруннер,

начальник Управления имперской безопасности, и Генрих

Мюллер, шеф гестапо. Гудериану удалось все же добиться

освобождения двух штабных офицеров, но Бонин оставался в

концентрационном лагере вплоть до конца войны.

Мартин Борман добрался до Берлина 19 января. На следующий

день он отметил в своем дневнике, что ситуация на востоке

становится все более и более угрожающей: немецкие части

отступают из района Вартегау, а передовые части противника

уже приблизились к Катовице{55}. В этот же день советские

войска пересекли границу рейха в районе Верхней Силезии.

- 32 -

Жена Гудериана покинула имение Шлосс-Дайпенхоф за полчаса

до того, как оно стало подвергаться артиллерийскому обстрел

{56}. Начальник генштаба писал, что слуги (которые являлись,

возможно, прибалтийскими немцами) со слезами ни глазах

умоляли ее взять их с собой. И дело тут было не только в их

лояльности режиму — уже начали распространяться слухи о

том, что творится в Восточной Пруссии.

Солдаты Красной Армии, а особенно их польские союзники, вряд

ли собирались проявлять снисхождение к немцам после того,

что они увидели в Варшаве. Капитан Клочков из 3-й ударной

армии вспоминал: 17 января они вошли в польскую столицу и

увидели на улицах только пепел и руины, покрытые снегом{57}.

Жители города были истощены и одеты почти в лохмотья. Из

миллиона трехсот десяти тысяч человек довоенного населения

теперь в Варшаве осталось только сто шестьдесят две тысяч

{58}. После неимоверно жестокого подавления варшавского

восстания в октябре 1944 года немцы систематически

уничтожали все исторические здания города, хотя не одно из них

не было использовано восставшими для своей обороны.

Василий Гроссман прошел через руины столицы к варшавскому

гетто. Все, что от него осталось, представляло собой стену

примерно трех с половиной метров высотой, с остатками

колючей проволоки наверху. Виднелось также административное

здание, так называемый «юденрат». Все остальное — только

море битого кирпича{59}. Гроссман думал о том, сколько же

людей погребено под ним. Было невозможно себе представить,

чтобы кто-то остался в живых. Однако сопровождавший его

поляк неожиданно обратил внимание писателя на четырех

евреев. Те вылезли из землянки, накрытой балкой от

разрушенного здания. [33]

- 33 -

Глава третья.

Огонь и меч и «ярость благородная»{60}

 

Когда войска генерала Черняховского 13 января начали

наступление на Восточную Пруссию, политработники фронта

подготовили лозунг: «Солдаты, помните, что вы вступаете в

логово фашистского зверя!» Поначалу наступление развивалось

не так, как ожидалось. Командующий немецкой 3-й танковой

армией, получив разведывательную информацию, в самый

последний момент сумел отвести свои войска с переднего края.

Это привело к тому, что мощная артиллерийская подготовка

прошла впустую. Затем германские части произвели ряд

достаточно успешных контратак. Дальнейшие события показали,

что прорыв обороны противника в районе Инстербурга обошелся

советским войскам весьма дорогой ценой.

Необходимо отметить, что Черняховский был одним из самых

решительных и интеллигентных советских военачальников.

Вскоре ему представилась хорошая возможность исправить

положение. Поскольку на его правом фланге 39-я армия

добилась наибольшего успеха, он приказал перебросить на это

направление 11-ю гвардейскую армию. Результатом

неожиданного удара в промежутке между реками Прегель и

Неман стала паника среди подразделений «фольксштурма».

Удар был поддержан частями 43-й армии из района Тильзита.

Положение в германском тылу становилось все хуже. Хаос

усиливался и из-за того, что чиновники нацистской партии долгое

время запрещали эвакуацию населения. Уже к 24 января войска

3-го Белорусского фронта Черняховского находились на

расстоянии всего одного броска от Кенигсберга — столицы

Восточной Пруссии.

Черняховский, будучи искусным военачальником, считал

возможным игнорировать, когда это было необходимо,

инструкции со стороны Ставки ВГК{61}. Он также не боялся

действовать вразрез с устоявшимися тактическими принципами,

если того требовала боевая обстановка. Василий Гроссман

отмечал, что самоходные орудия сделались после форсирования

Немана неотъемлемой частью наступающей пехоты{62}. Ивану

Даниловичу Черняховскому было всего тридцать семь лет (на

момент описываемых событий — тридцать[36] восемь. —

- 34 -

Примеч. ред.), — намного меньше, чем большинству других

советских командиров высшего звена. Интеллектуал по своей

сути, он, переписываясь с Ильей Эренбургом, не упускал

возможности процитировать кого-нибудь из поэтов-романтиков.

Черняховский был соткан из противоречий{63}. Он, например,

считал Сталина наглядным примером диалектического процесса

и считал, что вождя невозможно понять. Все, что остается, — это

просто верить в него. Черняховскому не было суждено жить при

Сталине в послевоенной стране, что, возможно, стало для него

не худшим исходом. Спустя некоторое время он погиб в бою,

сохранив нетронутой свою непоколебимую веру в вождя

государства.

Писатель Илья Эренбург между тем гипнотизировал читателей

газеты «Красная звезда» своими лозунгами, призывавшими

отомстить Германии. Надо сказать, что эти лозунги нашли

громадное число сторонников среди солдат-фронтовиков.

Геббельс относился с крайним раздражением и гневом к

деятельности этого «еврея Ильи Эренбурга, любимого

сталинского вожака для всякого сброда»{64}. Министр

пропаганды «третьего рейха» обвинял Эренбурга в

подстрекательстве к насилию над немецкими женщинами. И

действительно, западные историки часто ставили этого писателя

в один ряд с нацистскими пропагандистами, поскольку Эренбург

никогда не гнушался использовать в своих выступлениях самые

кровожадные слова. Его обвиняли в том, что он буквально

понуждал советских солдат .относиться к немецким женщинам

как к «законному трофею» и ломать их расовую гордость.

Отвечая на обвинения Геббельса, Эренбург писал, что было

время, когда нацистские главари фальсифицировали важнейшие

государственные документы, теперь же они опустились до того,

что стали фальсифицировать его статьи{65}. Однако

утверждения Эренбурга, что солдат Красной Армии интересуют

не Гретхен, а лишь те фрицы, которые оскорбляли советских

женщин, оказались весьма далеки от истины. Его публикации,

характеризующие Германию как «белую ведьму», также отнюдь

не способствовали гуманному отношению советских солдат к

немкам да и к полькам.

2-й Белорусский фронт маршала Рокоссовского перешел в

наступление 14 января, день спустя после войск Черняховского.

- 35 -

[35] Его главной задачей было отрезать Восточную Пруссию от

остальной Германии, прорвавшись к морю в районе города

Данциг и устья Вислы. План Ставки вызывал у Рокоссовского

тревожные чувства, поскольку его армии должны были

прикрывать все расширяющуюся брешь по мере продвижения

фронта Черняховского к Кенигсбергу, а фронта Жукова — к

западу от Вислы.

Командир немецкого корпуса на данном направлении отмечал,

что наступление русских против немецкой 2-й армии началось в

очень хороших для неприятеля погодных условиях{66}. Земля

была покрыта лишь тонким слоем снега, а река Нарев

покрылась льдом. К полудню туман рассеялся, и наземные

войска русских получили массированную поддержку авиации. В

первые два дня наступление развивалось не такими быстрыми

темпами, как намечалось, но затем тяжелая артиллерия и

реактивные установки «катюша» сделали свое дело.

Эффективность артиллерийского огня была особенно большой,

поскольку снаряды разрывались сразу же, как только касались

корки мерзлой земли. Вскоре все пространство покрылось

чернеющими воронками.

Вечером первого дня наступления командующий группой армий

генерал Рейнгардт связался с Гитлером, который тогда еще

находился в Адлерхорсте. Он предупредил фюрера, что если

сейчас же не отдать приказ об отходе, опасность будет угрожать

уже всей Восточной Пруссии. Однако Гитлер отказался даже

обсуждать этот вопрос. Более того, в три часа ночи Рейнгардт

получил распоряжение о переброске корпуса СС «Великая

Германия» на Вислу. Таким образом, он лишался своего

единственного боеспособного резерва.

Рейнгардт оказался не единственным командующим, который

был недоволен приказами собственного начальства. 20 января

настала очередь и Рокоссовского получить неожиданный приказ

изменить направление удара, поскольку его сосед справа,

Черняховский, продвигался слишком медленно. Теперь

Рокоссовскому предстояло повернуть на северо-восток и не

просто отрезать Восточную Пруссию от рейха, но и продвигаться

в ее внутренние районы. Рокоссовского беспокоила прежде всего

все расширяющаяся брешь между его войсками и армиями

маршала Жукова, устремившимися к Берлину. Но и для [36]

- 36 -

немцев разворот сил 2~го Белорусского фронта стал абсолютно

неожиданным. Уже в ночь на 22 января части 3-го гвардейского

кавалерийского корпуса захватили Алленштейн, а 5-я

гвардейская танковая армия стремительно продвигалась к

Эльбингу, расположенному неподалеку от устья Вислы.

Советские танки, которые поначалу немцы приняли за свои,

ворвались в город 23 января. Однако вскоре они были

вытеснены из него подоспевшими немецкими резервами. Тем не

менее основные силы армии, развивая атаку в северном

направлении, вскоре вышли к заливу Фришес-Хафф, завершив

окружение Восточной Пруссии с востока.

Несмотря на то что Восточную Пруссию готовили к обороне на

протяжении нескольких месяцев, теперь на улицах ее городов и

деревень царил полный хаос. В тыловом районе свирепствовала

полевая жандармерия. Солдаты с фронта называли ее

служащих «цепными псами», поскольку те носили на груди

металлические бляхи, держащиеся на цепи.

Утром 13 января полевая жандармерия задержала отправку

поезда на Берлин. Там находились солдаты, собиравшиеся в

отпуск. Жандармы объявили, что все военнослужащие, которые

принадлежат частям из имевшегося у них списка, должны

немедленно выйти из вагонов и отправиться на фронт. Солдаты,

затаив дыхание, слушали голос офицера. Они молили Бога,

чтобы в списке не оказалось их части. Однако почти всем

пришлось выйти на платформу. Тот, кто ослушался, был сразу же

арестован. Молодой солдат Вальтер Байер{67} оказался среди

тех немногих военнослужащих, кому (по странному стечению

обстоятельств) разрешили ехать дальше. Не веря своему

счастью, он продолжил свой путь к Франкфурту-на-Одере, где

жила его семья. Но когда солдат добрался до дома, то, к своему

ужасу, обнаружил, что войска Красной Армии уже стояли у ворот

города.

Основные обвинения в разразившемся хаосе были предъявлены

гауляйтеру Эриху Коху, известному своим предыдущим

руководством рейхскомиссариатом Украины. Кох так гордился

своей жестокостью, что даже не возражал, когда его за глаза

называли «вторым Сталиным»{68}. Он, как и Гитлер, и слышать

не хотел о маневренной обороне и мобилизовал тысячи людей

[37] на строительство укреплений и рытье окопов. Причем он

- 37 -

даже не посоветовался с армейским начальством, где именно

возводить оборонительные рубежи. Кох стал также одним из

первых нацистских чиновников, который организовал

мобилизацию в фольксштурм стариков и подростков, тем самым

обрекая их на верную гибель. Но хуже всего было то, что он

отказался проводить эвакуацию гражданского населения.

Кох и местные партийные чиновники приравнивали такую

эвакуацию к пораженчеству. Тем не менее когда советское

наступление все же началось, то они первыми бежали от

опасности. Все последствия политики Коха обрушились теперь

на женщин, детей и стариков. Люди потянулись на запад по

заснеженным дорогам, когда температура воздуха упала до

минус двадцати по Цельсию. Однако некоторые и вовсе не

захотели никуда бежать, полагая, что хуже, чем сейчас, уже не

может быть и при новых властях.

Страх людей увеличивался по мере приближения канонады.

Женщины Восточной Пруссии, несомненно, слышали о жертвах

Хеммерсдорфа. Это случилось еще прошлой осенью, когда

войска Черняховского сумели захватить на непродолжительное

время кусок немецкой территории. В кинотеатрах Германии

потом показали страшные кадры хроники, на которых были

запечатлены шестьдесят две женщины и молодые девушки,

изнасилованные и убитые советскими солдатами{69}.

Министерство Геббельса старалось получить как можно больше

информации о подобных фактах, чтобы затем по максимуму

использовать их в своей пропаганде. Собственно говоря,

моральные аспекты такого рода событий Геббельса

интересовали меньше всего — главное, чтобы все стали бояться

прихода русских.

Драматург Захар Аграненко, воевавший в Восточной Пруссии в

составе подразделения морской пехоты, писал в своем

дневнике, что советские солдаты не верили, будто немецкие

женщины станут добровольно вступать с ними в

индивидуальные интимные контакты. Поэтому красноармейцы

насиловали их коллективно — на одну женщину по девять,

десять, двенадцать человек{70}. Позднее он рассказал о том, как

немки сами стали предлагать себя морским пехотинцам,

опасаясь за свою жизнь. [38] Наступающие советские войска

представляли собой довольно странный симбиоз архаики и

- 38 -

современности. Танковые колонны «тридцатьчетверок»

продвигались вперед бок о бок с казаками, к седлам которых

были прикреплены мешки с награбленным барахлом. Рядом

проезжали ленд-лизовские «студебекеры», «доджи» и открытые

«шевроле», мощные гаубицы на гусеничном ходу. За всем этим

следовали тылы — конные повозки, везущие всевозможные

припасы. Характеры красноармейцев различались так же, как и

их оснащение. Были солдаты, которые в каждом немецком

ребенке видели будущего эсэсовца и считали, что его нужно

убить еще до того, как он вырастет и вновь нападет на Россию.

Но были и те, чего спасал немецких детей, заботился о них,

делился пропитанием. Имелись и красноармейцы, занимавшиеся

пьянством и насилием абсолютно без всякого стыда, вызывая

отвращение у многих членов коммунистической партии,

выходцев из интеллигенции, просто нормальных людей. Так,

писатель Лев Копелев был арестован сотрудниками СМЕРШа

зато, что пытался пропагандировать «буржуазный гуманизм и

жалость к врагу»{71}. Кстати, Копелев также критиковал Илью

Эренбурга за жестокость, присутствовавшую в его статьях.

Первоначальные темпы наступления войск Рокоссовского были

настолько велики, что немецкие чиновники в Кенигсберге

отправили несколько поездов с беженцами в город Алленштейн,

не зная, что он уже захвачен частями 3-го гвардейского

кавалерийского корпуса. Для советских казаков эти поезда стали

настоящим подарком, поскольку состояли из женщин и их

личного имущества.

Берия и Сталин были прекрасно осведомлены о том, что

происходит на захваченных советскими войсками территориях. В

одном из докладов с фронта сообщалось, что многие немцы

заявляют о насилиях над женщинами, оставшимися в русском

тылу{72}. Приводился ряд примеров, когда жертвами

становились девушки моложе восемнадцати лет или пожилые

женщины. Изнасилованными могли стать даже

двенадцатилетние подростки. В информации по линии НКВД из

43-й армии имелись сведения о немецких женщинах из

Шпалайтена, пытавшихся совершить самоубийство. Была

допрошена некая Эмма Корн, которая рассказала следующее:

«Части [39] Красной Армии вошли в город 3 февраля. Когда

советские солдаты спустились в подвал, где укрывались местные

- 39 -

жители, они направили свои автоматы на меня и еще двух

женщин и приказали подняться наверх. Здесь двенадцать солдат

по очереди насиловали меня. Другие солдаты насиловали еще

двух женщин. Ночью в подвал спустились еще шесть пьяных

солдат и насиловали нас на глазах у других женщин. 5 февраля

приходили три солдата, а 6 февраля восемь пьяных солдат,

которые также насиловали и били нас». Три дня спустя эта

женщина предприняла попытку убить своих детей и совершить

самоубийство. Попытка не удалась. Очевидно, Эмма Корн плохо

знала, как это делается.

В Красной Армии некоторые офицеры относились к служащим в

ней женщинам как к своей собственности. Это стало особенно

заметно после того, как сам Сталин разрешил офицерам иметь

на фронте походно-полевых жен, или ППЖ. (Сокращение ППЖ

стало популярным, поскольку очень напоминало сокращенное

название автоматического оружия красноармейцев — ППШ.)

Старшие офицеры выбирали себе любовниц из молодых

девушек, служивших машинистками в штабе, связистками,

медсестрами. Обычно армейские девушки носили не пилотки,

как мужчины, а береты.

Большинство походных жен понимали, что у них остается мало

выбора, если домогательства мужчин становились особенно

настойчивыми. Молодая девушка Муся Анненкова, служившая в

19-й армии, писала своей подружке о том, что на самом деле

означает на фронте мужская любовь. Она отмечала, что вначале

кажется, будто мужчины относятся к тебе с нежностью, но очень

трудно понять, что у них в действительности на уме. Часто они

не проявляют к тебе искренних чувств, а хотят только

развлечься; бывает, их любовь напоминает животную страсть.

«Как это трудно, — заключала девушка, — найти здесь

настоящего и верного друга»{73}.

Маршал Рокоссовский издал приказ № 006, в котором

говорилось о том, что чувство ненависти к врагу должно

проявляться только во время боя. Приказ предусматривал

наказание солдат за грабежи, кражи, насилие над местным

населением, бессмысленные поджоги и разрушение зданий.

Однако [40] кажется, что этот приказ не достиг должного

эффекта. Предпринимались, правда, попытки навести порядок.

Ходили рассказы о том, что некий командир дивизии самолично

- 40 -

расстрелял лейтенанта, насиловавшего вместе со своими

солдатами немецкую женщину{74}. Однако в большинстве

случаев начальству наводить в собственных частях порядок

было очень тяжело, а среди пьяных солдат, вооруженных к тому

же автоматическим оружием, — просто опасно.

Даже генерал Окороков, начальник политического управления 2

го Белорусского фронта, 6 февраля выступил против того, что он

называл «отказом мстить своим врагам». В Москве же больше

заботились о том, чтобы предотвратить бессмысленные

разрушения, чем насилие. 9 февраля «Красная звезда» писала,

что любое нарушение дисциплины только ослабляет

победоносную Красную Армию, месть не должна быть слепой, а

злость — неразумной. Далее в газетной статье говорилось, что

солдаты в слепом гневе могут разрушить то или иное

производство, которое является очень ценным для Красной

Армии.

Политруки на фронте пытались применить похожий подход к

проблеме изнасилований. Если правильно воспитать солдат,

говорилось в документах политуправления 19-й армии, то они

просто не захотят иметь половые связи с немецкими

женщинами. Солдаты будут испытывать к ним отвращение{75}.

Однако такая софистика только осложняла дело, загоняла

проблему в тупик. Даже советские женщины, находящиеся в

армии, не осуждали мужчин-военнослужащих. «Поведение

наших солдат в отношении немцев, особенно немецких женщин,

совершенно корректное», — говорила 21-летняя девушка из

разведывательного подразделения Аграненко{76}. А по словам

Копелева, одна из его помощниц в политотделе даже как-то

пошутила по поводу случаев изнасилования немок, что вызвало

естественное раздражение у этого писателя.

Нет сомнения, что преступления, совершенные германскими

войсками на оккупированной территории Советского Союза, а

также специфическая политическая пропаганда способствовали

тому, что по Восточной Пруссии прокатилась волна ужасных

изнасилований женщин. Но месть — это только [41] часть

объяснения. Если солдаты были пьяными, то для них не имела

значения национальность своей добычи. Лев Копелев

вспоминал, что, будучи в Алленштейне, он вдруг услышал

пронзительный крик. Затем увидел, как молодая девушка убегает

- 41 -

от двух пьяных советских танкистов. Она кричала: «Я полька!

Святая Мария, я полька!»{77} Об изнасилованиях немецких

женщин в советское время было запрещено не только писать, но

и говорить. Даже сегодня ветераны войны отказываются

вспоминать о таких вещах. Да, они могут признать, что слышали

об этом, но затем сразу добавят, что подобные факты носили

частный характер и являлись неизбежным следствием войны. И

лишь немногие сейчас готовы открыто признать, что являлись

свидетелями таких позорных сцен. Однако и эти люди не

собираются раскаиваться. «Все они поднимали перед нами юбки

и ложились на кровать», — говорил о немецких женщинах

бывший комсорг танковой роты. Он даже хвастался, что «два

миллиона детей рождены в Германии от советских солдат»{78}.

Весьма примечательна способность ветеранов убедить самих

себя, что все немецкие женщины были даже рады войти с ними

в половую связь, а случаи изнасилования — неизбежный

результат войны, слепой мести. Один советский майор

рассказывал британскому журналисту, что советские солдаты так

долго не общались с женщинами во время войны, что порой

вступали в сексуальный контакт с шестидесяти-, семидесяти-, а

то и восьмидесятилетними старухами. Для этих немецких старух,

продолжал майор, такие вещи были весьма удивительны, если

не сказать приятны{79}.

Но основным побудительным мотивом для изнасилований

являлось все же пьянство. Пили всё подряд, включая различные

химические препараты из лабораторий. Является фактом, что

постоянное пьянство ослабляло боевые возможности Красной

Армии. Ситуация стала настолько критической, что органы НКВД

были вынуждены донести в Москву о массовых случаях

отравления алкоголем, захваченным на оккупированной

территории Германии{80}. Многие женщины, изнасилованные

пьяными солдатами, оказались на всю жизнь изувеченными.

Может показаться, что красноармейцам просто необходимо было

напиться, чтобы изнасиловать женщину, [42] однако порой они

так напивались, что даже не могли завершить половой акт.

Разобраться в психологии советских солдат и сегодня довольно

трудно. Как, например, объяснить такой факт: когда в

захваченном Кенигсберге изнасилованные красноармейцами

женщины стали умолять своих новых хозяев убить их, те

- 42 -

ответили буквально следующее: «Русские солдаты не стреляют в

женщин. Так поступают только немцы»{81}. Видимо, советские

солдаты смогли убедить себя в том, что, поскольку они

выполняют в Европе освободительную миссию, поступать с

женщинами надо именно так, а не иначе.

Да, изнасилованные в Восточной Пруссии женщины были в

основном жертвами мести за те преступления, которые

совершили немцы на оккупированной территории СССР. Однако

затем, когда первоначальный запал ярости у советских солдат

несколько угас, то главной причиной унижений женщин и

садистского отношения к ним стало уже нечто другое. Три

месяца спустя, в период битвы за Берлин, немки являлись для

красноармейцев не столько предметом ненависти, сколько

объектом добычи. Солдаты продолжали унижать женщин, но это

унижение было, скорее, следствием негуманного обращения

советских командиров со своими подчиненными. Василий

Гроссман писал в романе «Жизнь и судьба», что жестокость

тоталитарной системы парализует гуманное отношение людей

друг к другу на всех континентах{82}.

Были, однако, и другие причины подобного поведения советских

солдат. Дело в том, что в 1920-е годы вопрос о сексуальной

свободе активно обсуждался внутри коммунистической партии,

однако в последующее десятилетие Сталин добился того, что

советские люди стали считать себя живущими в обществе, где о

сексе в принципе речи идти не может. И дело здесь не в

пуританстве, а в том, что возобладала доктрина

«деиндивидуализации» индивидуума{83}. Чисто человеческие

устремления и эмоции были задавлены. Работы Фрейда

оказались под запретом. Развод и супружеская измена вызывали

серьезное неодобрение партии. Против гомосексуалистов

проводились репрессии. В советской системе вообще не

предусматривалось никакого сексуального образования. В

живописи считалось недопустимой эротикой рисовать [43]

женщин в платье с большим вырезом на груди. Они должны

были изображаться в закрытых костюмах. Режим однозначно

требовал, чтобы любая форма вожделения превращалась в

любовь к партии, и прежде всего к Великому Вождю.

Следствием подавления советским государством сексуальных

желаний своих граждан стал так называемый «барачный

- 43 -

эротизм»{84}, который, несомненно, был более примитивным и

жестоким, чем самая убогая иностранная порнография. И на все

это накладывалось бесчеловечное влияние пропаганды, которая

окончательно подавляла все сексуальные импульсы у людей.

Таким образом, большинство советских солдат не имели

необходимого сексуального образования и просто не знали, как

правильно обходиться с женщиной.

Негерманское происхождение не спасало женщин от насилия, в

Германии же не чувствовали себя в безопасности даже

коммунисты. Долгое время они ждали своих освободителей, но,

когда те пришли, просоветски настроенные немцы все равно

оказались под подозрением. Улыбки на лицах встречающих

Красную Армию вскоре исчезли, поскольку многих из них

вызвали на допрос в управление СМЕРШа. Сотрудники этой

организации ко всему относились с подозрением.

Сочувствовавшим СССР они задавали поистине убийственный

вопрос, который был заранее подготовлен в Москве: «А почему

вы не воевали вместе с партизанами?» Тот факт, что в Германии

вообще не имелось партизан, никого не волновал. Это была

политическая линия, которая подпитывалась и снизу. Советские

солдаты на протяжении всей войны спрашивали своих

комиссаров, почему рабочий класс Германии не поднимается на

борьбу против Гитлера. Но они так и не получили на него ясного

ответа. Поэтому неудивительно, что, когда в середине апреля

линия партии изменилась и был взят курс та то, чтобы ненависть

красноармейцев распространялась только на нацистов, а не на

всех немцев, многие бойцы просто не обратили на это внимания.

Пропаганда ненависти к врагу превращалась в пропаганду

ненависти ко всему немецкому. «Даже деревья были нашими

врагами»{85}, — вспоминал красноармеец 3-го Белорусского

фронта. Когда генерал Черняховский был убит шальным

снарядом [44] со стороны Кенигсберга, потрясенные советские

солдаты решили похоронить его во временной могиле. Никаких

цветов еще не было, и бойцы положили на гроб ветки деревьев.

Неожиданно молодой солдат спрыгнул в могилу вслед за

опустившимся туда гробом. Он собрал все эти ветки и выкинул

их на поверхность. Это были вражеские ветки, с вражеских

деревьев. Они оскверняли могилу советского героя.

После гибели Черняховского на пост командующего 3-м

- 44 -

Белорусским фронтом был назначен по приказу Сталина бывший

начальник Генерального штаба Красной Армии маршал

Василевский. После его прихода ситуация с дисциплиной в

войсках практически не изменилась. Однажды начальник штаба

Василевского стал докладывать ему о том, что солдаты ведут

себя неподобающим образом — грабят имущество, бьют посуду,

зеркала, мебель{86}. Офицер спросил, какие инструкции будут

по этому поводу. Маршал Василевский, один из самых

образованных и интеллигентных военачальников Красной Армии,

какое-то время молчал, а затем ответил, что теперь настало

время для наших солдат устанавливать собственные законы.

Поведение советских солдат в Восточной Пруссии стало

выходить за всякие рамки. У начальства вызывало тревогу, что

они не только разрушали мебель, но и поджигали дома, которые

могли быть использованы для отдыха и обогрева войск. Солдаты

приходили в бешенство, когда видели, что жизненный уровень

немецких крестьян был намного выше, чем они могли себе

представить. Это еще больше оскорбляло чувства

красноармейцев, которые не могли понять, зачем богатым

немцам понадобилось нападать на их Родину, грабить и

разрушать ее.

В дневнике Аграненко есть запись о пожилом сапере из его

части. «Как мы должны относиться к немцам, товарищ капитан?

— спрашивал солдат. — Вы только подумайте, они хорошо жили,

хорошо питались, имели скот, огороды, яблони. И они напали на

нас. Они дошли аж до моей Воронежской области. И за это,

товарищ капитан, мы должны их задушить». Спустя некоторое

время сапер добавил: «Мне только жалко их детей, товарищ

капитан. Хотя они и дети фрицев»{87}.

Руководители советского государства, несомненно спасая

Сталина от обвинений в том, что именно он допустил [45]

трагедию 1941 года, внушили советским людям мысль о

коллективной ответственности за то, что их Родина оказалась

под ударом, то есть об ответственности всего народа. Очевидно,

что желание искупить как бы собственную вину за эту трагедию

еще больше ужесточало месть советских солдат. Но причины

мести носили иногда и более приземленный характер. Дмитрий

Щеглов, политрук из 3-й армии, вспоминал, что у

красноармейцев вызывало отвращение количество вещей и

- 45 -

продуктов, которые они видели в немецких подвалах и кладовых.

Им был противен сам стиль жизни немцев. Щеглов писал, что

ему нравилось разбивать вдребезги все эти банки и бутылки{88}.

Советские солдаты могли видеть электрические провода почти

на каждом германском доме. Выходило так, что СССР не

являлся таким уж раем для рабочих и крестьян, как утверждала

советская пропаганда. Поэтому восприятие Восточной Пруссии в

умах красноармейцев было совсем неоднозначным. В нем

смешались изумление, ревность, восхищение и злость. Все это,

в свою очередь, тревожило политических руководителей арми

{89}.

Опасения политических управлений и отделов подтверждались

сообщениями органов НКВД, которые проверяли солдатские

письма. Цензоры подчеркивали негативные моменты синим

карандашом, а позитивные — красным. Цензура усилила

проверку писем, отправлявшихся с фронта, надеясь тем самым

контролировать солдатские рассказы о жизни обычных немцев и

связанные с этим политически неправильные выводы{90}.

Сотрудники НКВД ужаснулись, когда обнаружили, что солдаты

посылают домой не только письма, но и открытки. На некоторых

из них были даже антисоветские лозунги, взятые из речей

Гитлера{91}. Все «неправильные» слова и выражения,

естественно, вычищались из текста.

Полагая, что они вошли в жилище германских баронов,

красноармейцы били там чайники, зеркала, часы, даже не

подозревая, что находятся в доме обычного немца из среднего

класса. Женщина-военврач писала домой с фронта под

Кенигсбергом, что просто невозможно себе представить, сколько

ценных вещей было разбито советскими солдатами и как много

хороших домов сожжено. Но в то же время она считала, что

солдаты правы, поскольку они не могут взять [46] все это с

собой. И когда солдат бьет зеркало величиной со стену, он

начинает чувствовать себя лучше, как физически, так и

морально{92}.

На улицах немецких деревень разыгралась метель из пуха от

вспоротых подушек и матрасов. Выходцы из советской Средней

Азии множество бытовых вещей видели в первый раз в своей

жизни. У красноармейцев вызывали изумление даже зубочистки.

Офицеры же, по воспоминаниям Аграненко, курили трофейные

- 46 -

сигары, затягиваясь ими все равно как дымом махорки, набитой

в скрученную газетную бумагу{93}.

Какой-нибудь предмет, захваченный в качестве добычи, мог

через несколько минут быть выброшенным и растоптанным.

Никто не хотел оставлять что-нибудь для «штабных крыс» и

особенно для «тыловых крыс». Солженицын описывал шумный

рынок, где солдаты примеряли на себя женские панталоны{94}.

Некоторые красноармейцы надевали под свое обмундирование

так много тряпья, что им тяжело было передвигаться. Странный

вид имели советские танки, на броне которых экипажи

закрепляли награбленное барахло. Вещи, привязанные к

лафетам, порой затрудняли разворот орудийного ствола. Подвоз

боеприпасов для артиллерии также осложнился, поскольку

шоферы везли на грузовиках, кроме снарядов, еще и добытые

трофеи. Офицеры в изумлении качали головами, видя, как их

подчиненные складывали в ежемесячные посылки домой

шикарные вечерние костюмы. Лев Копелев крайне отрицательно

относился к решению советского командования позволить

солдатам отсылать домой посылки весом до пяти килограммо

{95}. Фактически это стало косвенным одобрением грабежей.

Кстати говоря, офицерам разрешалось отсылать домой посылки

в два раза тяжелее. Для армейских генералов и офицеров

СМЕРШа какой-либо лимит вряд ли существовал, а их

подчиненные сами приносили им не самое худшее из

награбленного. Даже Копелев послал своему начальнику,

генералу Окорокову, охотничье ружье и гравюру Дюрера.

На фронт в Восточной Пруссии была послана группа

просоветски настроенных немецких офицеров, ранее

захваченных в плен. Они были поражены увиденным здесь.

Граф фон Айнзидель, заместитель руководителя

подконтрольного НКВД [47] Национального комитета «Свободная

Германия», по возвращении с фронта рассказывал своему

товарищу, что русские абсолютно не умеют употреблять

спиртное. Они насилуют женщин, напиваются до потери

сознания и поджигают дома. Эти слова, кстати, немедленно

передали Берии. Даже Илья Эренбург, пламенный пропагандист,

был шокирован происходящим. Однако его впечатления никак не

отразились на содержании публикуемых им газетных статей{96}.

Красноармейцы никогда не наедались досыта в течение

- 47 -

предыдущих военных лет. Большую часть времени,

проведенного на фронте, они ощущали чувство голода. Если бы

не ленд-лизовская тушенка и зерно из Америки, то многие

солдаты были бы близки к голодной смерти. Они оказались

просто вынуждены добывать себе пропитание среди местного

населения, хотя конфискация продовольствия никогда не

возводилась в Красной Армии в ранг официальной политики, как

в войсках вермахта. В Польше советские солдаты воровали

посевное зерно и забивали на мясо немногих оставленных

немцами домашних животных, В Литве они вскрывали ульи и

доставали оттуда мед: осенью 1944 года лица и руки многих

военнослужащих были покрыты пчелиными укусами. Но хорошо

ухоженные и богатые фермы Восточной Пруссии представлялись

солдатам чем-то совсем уж запредельным. Коровы с разбухшим

выменем мычали от боли. Их хозяева в страхе бежали, оставив

скотину на произвол судьбы. Красноармейцы убивали коров

выстрелом из винтовки или автомата и прямо на месте

разводили костер и жарили мясо. Солдаты писали с фронта, что

немцы бежали в сильной спешке, оставив все свое хозяйство

нетронутым{97}. Теперь красноармейцы имели все — и свинину,

и сахар, и любое другое продовольствие. Один из них писал: у

солдат стало так много еды, что они уже не хотят есть все

подряд.

Хотя советские руководители были хорошо осведомлены об

ужасных эксцессах, творящихся в Восточной Пруссии, они все же

были раздосадованы, почти оскорблены тем фактом, что

большинство немцев бежало от советских войск. Города и

деревни остались фактически безлюдными. Представитель [48]

НКВД во 2-м Белорусском фронте доносил Г.Ф. Александрову,

отвечавшему за идеологию в Центральном Комитете партии, что

в тылу советских войск осталось очень мало немцев, многие

населенные пункты совершенно опустели{98}. Он называл

деревни, где насчитывалось всего с полдюжины крестьян, и

города с пятнадцатью жителями. Почти всем оставшимся было

уже за сорок пять лет. «Ярость благородная» вырвалась из-под

контроля и стала причиной невиданной в истории паники среди

населения. С 12 января до середины февраля 1945 года почти

восемь с половиной миллионов немцев покинули свои

насиженные места в восточных провинциях рейха.

- 48 -

Некоторые жители Восточной Пруссии, особенно члены

фольксштурма и беззащитные женщины, пытались укрыться в

лесах, чтобы ярость красноармейцев не обрушилась на их

головы. Основная масса бежала в тыл незадолго до прихода

Красной Армии. Многие оставляли на домах сообщения для

родных. Дмитрий Щеглов обнаружил на одной из дверей

следующую надпись мелом, выведенную детской рукой:

«Дорогой папа! Мы уезжаем на повозке в Альт-П. А оттуда

пароходом в рейх»{99}. Вряд ли кто-либо из них вновь увидел

свой родной дом. Происходило тотальное разрушение всего

региона с его неповторимыми культурой и характером, этого

форпоста Германии на границе славянских народов. К тому

времени Сталин уже планировал отрезать северную часть

Восточной Пруссии вместе с Кенигсбергом и сделать ее частью

Советского Союза. Остальная территория могла быть отдана

союзной Польше как частичная компенсация за аннексию ее

восточных земель — «Западной Белоруссии» и «Западной

Украины» в 1939 году. Сама Восточная Пруссия как единый

регион должна была исчезнуть с географической карты Европы.

Когда 5-я гвардейская танковая армия 2-го Белорусского фронта

Рокоссовского вышла к заливу Фришес-Хафф, для эвакуации в

рейх осталась единственная возможность — морской транспорт:

на корабле из порта Пиллау. Правда, еще некоторое время

пролив, отделяющий Земландский полуостров от косы Фрише

Нерунг{100} и выводящий в район Данцига, можно было

пересечь по льду. Пожалуй, самыми несчастными оказались те

немцы, которые бежали в Кенигсберг. Он в скором времени был

окружен с двух сторон и отрезан от Земландского полуострова

со спасительным портом. Нацистские чиновники практически не

подготовились к эвакуации столицы Восточной Пруссии, и

прошло достаточно большое количество времени, прежде чем

первый транспортный корабль показался на рейде Пиллау.

Между тем осада столицы Восточной Пруссии стала одной из

самых ужасных страниц в истории войн.

Для счастливчиков, которым все же удалось добраться до

песчаной косы Фрише-Нерунг, единственным путем спасения

оставалась дорога на запад, но она была занята немецкой

военной техникой. Германские офицеры сгоняли беженцев с

твердого покрытия, и тем приходилось оставлять свои повозки и

- 49 -

двигаться дальше пешком по прибрежным дюнам. Многие немцы

так никогда и не добрались до косы Фрише-Нерунг. Советские

танковые колонны догоняли их в пути и уничтожали пулеметным

огнем. 19 января советские танки перехватили конвой е

беженцами и перебили людей, ехавших на машинах и повозка

{101}.

Хотя в Восточной Пруссии и не имелось наиболее ужасных

концентрационных лагерей, но и здесь органы НКВД,

обследовавшие местность, наткнулись на следы нацистских

преступлений. В лесу, неподалеку от деревни Куменнен, были

найдены тела ста человек в гражданской одежде, которые,

вероятно, стали жертвами «марша смерти» заключенных. Когда

войска Красной Армии начали приближаться, Гиммлер приказал

эвакуировать концентрационные лагеря. Большинство погибших

являлись женщинами в возрасте от восемнадцати до тридцати

пяти лет{102}. Согласно отчету НКВД, на их одежде оказались

нашиты номера и шестиконечные звезды. Многие были в

деревянных башмаках и несли с собой кружки и ложки. В

карманах некоторых женщин обнаружилась незатейливая еда —

в основном небольшие клубни картошки и зерно. Специальная

комиссия, расследовавшая это преступление, пришла к

заключению, что женщин расстреливали с близкого расстояния,

вероятно потому, что они уже не могли больше двигаться и

падали от истощения. Показательно, что советские

официальные представители идентифицировали их не как

евреев, несмотря на нашитые шестиконечные [50] звезды, а как

граждан СССР, Франции и Румынии. Нацисты убили во время

войны порядка полутора миллионов советских евреев{103}.

Убили только потому, что те были евреями. Однако Сталин хотел

сфокусировать внимание общественности на том, что эти люди

страдали и погибли именно за свою Родину.

 

- 50 -

Глава четвертая.

Большое зимнее наступление

 

Когда германские генералы обращались к солдатам в

неформальной манере, то часто называли их своими детьми.

Такое отношение восходило еще к прусской традиции, которая

со временем распространилась на всю страну. «Солдат — сын

своего народа»{104}, — говорил в конце войны генерал фон

Блюментрит. Однако к тому времени отношение гражданского

общества к своей армии было уже совсем иным.

Напрасные жертвы будили среди людей гневные чувства. Они

были уже готовы прятать в своих подвалах дезертиров с фронта.

Польский крестьянин, случайно оказавшийся в Берлине 24

января, стал свидетелем следующей сцены. Когда по улице

проходила колонна солдат, к ней неожиданно подбежала

немецкая женщина. Выйдя вперед, она громко закричала

офицерам и унтер-офицерам, сопровождавшим свои

подразделения: «Отпустите наших мужей домой! Пусть «золотые

фазаны» [высшие нацистские чины] воюют вместо них!»{105} А

офицеры генерального штаба, носившие на форменных брюках

красные лампасы, получили прозвище «вампиры»{106}. Однако

дыхания революции, как это было в 1918 году, совсем не

чувствовалось. Военный атташе посольства Швеции в Берлине

отмечал в начале 1945 года, что в Германии вряд ли возникнет

революция, пока людям еще есть чем питаться. Этот факт

нашел свое отражение и в популярной в то время шутке: боевые

действия не прекратятся до той поры, пока Геринг не сможет

влезть в одежды Геббельса{107}.

Осталось очень мало людей, которые питали какие-либо

иллюзии по поводу ближайшего будущего Германии.

Департамент здравоохранения Берлина приказал городским

госпиталям [51] организовать дополнительно десять тысяч коек

для гражданских лиц и столько же для военных{108}. Это

указание — вполне типичное для нацистской бюрократии. Оно

совершенно не учитывало интенсивность бомбежек, наличных

ресурсов и количества подготовленного медицинского

персонала. Врачи и медсестры и так уже были перегружены

работой. Не хватало даже носильщиков, которые спускали

раненых в подвалы после ночных авиаударов.

- 51 -

Но даже в этих условиях администрации госпиталей

приходилось тратить массу времени на переговоры с

нацистскими официальными лицами, уговаривая последних не

включать медицинских работников в списки ополченцев

фольксштурма.

Сам фольксштурм был образован еще осенью 1944 года. Гитлер

не доверял армейскому начальству, подозревая его в

пораженчестве и склонности к предательству. Поэтому

руководство ополчением не должно было попасть под его

контроль. Очевидным кандидатом на роль руководителя

фольксштурма являлся глава войск СС, а после покушения на

Гитлера в июле 1944 года еще и командующий Резервной

армией — Гиммлер. Однако амбициозный Мартин Борман

настоял, что организацией новых подразделений должны

заниматься гауляйтеры нацистской партии непосредственно на

местах. Естественно, весь контроль над фольксштурмом в этом

случае оказывался в его руках, так как гауляйтеры подчинялись

непосредственно Борману. Почти все немецкие мужчины в

возрасте от семнадцати до сорока пяти лет были уже в армии,

поэтому фольксштурм стал своеобразной смесью подростков и

стариков.

Геббельс, ставший к тому времени еще и рейхскомиссаром

обороны Берлина, организовал мощную пропагандистскую

кампанию. «Призыв фюрера — это священный приказ для нас!

— восклицал он. — Верьте! Сражайтесь! Побеждайте!»{109} В

кинотеатрах показывали кадры марширующих колонн, состоящих

из стариков и юношей. Они шли плечом к плечу. Подразделения

фольксштурма получали на вооружение фаустпатроны и

торжественно клялись в верности фюреру. Камеры показывали

лица людей, находящихся в строю. Среди них оказалось немало

тех, кто верил Гитлеру, забывая о реальном положении дел, а

некоторые были ослеплены организованным [52] шоу. Немецкая

женщина писала мужу на фронт, что весь мир поднялся против

Германии, но «мы еще покажем, на что способны». Она

рассказала супругу, что наблюдала затем, как дают клятву

верности солдаты фольксштурма. «Ты должен был это видеть. Я

никогда не забуду этой демонстрации нашей силы и

гордости»{110}.

Однако возникновение фольксштурма отнюдь не подняло боевой

- 52 -

дух немцев, воюющих на фронте. Напротив, солдат расстроило

известие о том, что их отцы, деды или младшие братья теперь

должны каждое воскресенье тренироваться с оружием в руках.

Большинство немцев скептически относились к созданию

ополчения в принципе{111}. Генерал Ганс Киссель позднее

отмечал, что раз уж вермахт ранее не смог переломить

ситуацию, то было бы смешно думать, что это сможет сделать

фольксштурм.

Да и большинство солдат фольксштурма догадывались, что их

посылают на бессмысленный убой с символической целью. Они

не верили, что смогут остановить советское наступление. До

сорока батальонов фольксштурма перебросили на охрану

восточных и северо-восточных границ рейха. Ранее там было

возведено лишь небольшое количество железобетонных

укреплений. Более того, поскольку ополченцы не имели почти

никакого противотанкового оружия, то советские танки довольно

быстро прорвали созданную здесь оборону.

В индустриальных районах Верхней Силезии ( «золотом»

районе, как было отмечено Сталиным) среди директоров

крупных компаний возникло сильнейшее беспокойство. Они

опасались, что начнутся волнения трехсот тысяч иностранных

рабочих, большинство из которых были поляками и

«остарбайтерами» из Советского Союза. Директора просили

власти принять срочные меры против возможных восстаний еще

до того, как русские части приблизятся к промышленным

центрам{112}. Однако никто не ожидал, что танки маршала

Конева прорвутся сюда так быстро.

Советское наступление понуждало немцев к срочной эвакуации

не только концентрационных лагерей, но и лагерей для

военнопленных. По заснеженным дорогам потянулись колонны

узников. Их охрана вряд ли имела представление о конечном

[53] пункте этого марша. Однажды вечером группа британских

военнопленных догнала колонну бывших военнослужащих

Красной Армии. Советские пленные оказались одеты совсем не

по-зимнему и даже не имели обуви. Их ноги были обернуты

какими-то тряпками. «Изможденные бледные лица, — писал

впоследствии Роберт Ки, — резко контрастировали с черными

бородами измученных людей. Только глаза выдавали в них

наличие чего-то человеческого, чего-то очень слабого,

- 53 -

затаенного, но все же человеческого. Именно эти глаза посылали

последний отчаянный призыв о помощи»{113}. Британцы стали

рыться в своих карманах и бросать советским пленным

различные предметы: кто-то мыло, кто-то сигареты. Одна из

пачек упала слишком далеко. Русский пленный отошел чуть в

сторону, чтобы подобрать ее, но тотчас же подбежал охранник

фольксштурмовец и раздавил пачку. Затем он стал бить

пленного прикладом винтовки. Среди британцев раздался гул

возмущения. Охранник такого поворота событий не ожидал. Он

прекратил избивать русского и в недоумении уставился на

колонну англичан. Жестокость в обращении с узниками лагерей

стала настолько привычной для него, что любой ропот

возмущения казался ему просто немыслимым. Тогда он стал

угрожать своей винтовкой англичанам, но ропот среди них все

равно не умолкал. В конце концов порядок был установлен

охраной самой британской колонны, а фольксштурмовец отошел

к русским. «Мой Бог! — сказал один из товарищей Ки. — Я

заранее прощаю русским все, что они сделают с этой страной,

когда придут сюда. Абсолютно все».

Поскольку Геринг теперь находился в немилости, основная

борьба за власть в нацистском руководстве развернулась между

Гиммлером и Борманом. Июльское покушение сильно повысило

ставки Гиммлера. К тому же он отвечал за войска СС и гестапо и

через них мог контролировать армию. Физические и моральные

силы Гитлера пошатнулись, и Гиммлер рассчитывал на то, что

сможет в случае чего стать новым фюрером. Его способности

руководить нацией, конечно, оставляли желать лучшего, но это

— уже совсем другой вопрос. Рейхсфюрер, обладатель

выступающего вперед подбородка и тяжелой челюсти, был

далек от всякого проявления гуманности{114}. Но он мог быть

[54] порой достаточно наивным и благодушным. Уверив себя, что

является ближайшим к трону человеком, Гиммлер явно

недооценил своего толстошеего и круглолицего конкурента,

Мартина Бормана. Секретарь партийного аппарата нашел

конфиденциальный подход к Гитлеру и теперь контролировал

практически все ниточки, связывающие первое лицо нацистского

государства с окружающим миром. Борман втайне презирал

Гиммлера и за глаза называл его «дядя Генрих».

Борман подозревал, что Гиммлер, будучи организатором войск

- 54 -

СС, страстно желает стать еще и армейским командующим. Это

желание Борман полагал использовать с выгодой для себя. Он

решил предоставить рейхсфюреру возможность проявить себя

на фронте, но, одновременно убрав его из Берлина, то есть из

центра сосредоточения всей власти. В начале декабря 1944 года

— совершенно ясно, что по совету Бормана — Гитлер назначил

Гиммлера командующим небольшой группой армий на верхнем

Рейне. Рейхсфюрер и не думал подчиняться приказам

фельдмаршала фон Рундштедта, главнокомандующего войсками

на Западе, но, будучи провинциалом, уроженцем земли

Шварцвальд на юго-западе Германии, он сразу не оценил, что

быстро теряет свое влияние в Берлине. Борман провел

комбинацию, которая значительно усилила влияние

Кальтенбруннера, главы службы безопасности рейха. Теперь

Кальтенбруннер, в карьере которого Гиммлер ранее сыграл

решающую роль, стал протеже Бормана и именно через

партийного секретаря получил прямой доступ в канцелярию

Гитлера. Гиммлер также не знал, что его связной офицер в

ставке фюрера, группенфюрер СС Герман Фегеляйн, является

еще и доверенным лицом Бормана.

Пока нацистские руководители интриговали друг против друга,

фронт на Висле рухнул окончательно. Советские танковые

бригады безостановочно продвигались вперед. Они наступали не

только днем, но и ночью, поскольку в темноте, как отмечал

впоследствии один военачальник, советские танки были менее

уязвимы и к тому же казались немцам еще более угрожающим

{115}.

Советские головные части продвигались за сутки порой по

шестьдесят — семьдесят километров. Полковник Гусаковский

[55] вспоминал, что один немецкий генерал, проверив вечером

положение войск на своем фронте, преспокойно улегся спать.

Ему казалось, что враг еще далеко. Каково же было его

удивление, когда, проснувшись, он обнаружил советских солдат,

стоявших прямо у его постели. Генерала взяли в плен еще

тепленьким. Даже если учитывать тот факт, что военачальники

Красной Армии не прочь были прихвастнуть, совершенно

очевидно: советское наступление полностью расстроило всю

систему управления германскими войсками. Донесения о

положении частей противника, доложенные разведкой ночью,

- 55 -

поступали в штаб группы армий только к восьми часам утра.

Затем их отправляли в штаб командования сухопутных войск.

Там производилась их обработка для доклада фюреру. Это

могло занять определенное время. Помощник Гудериана,

Фрайтаг фон Лорингхофен, вспоминал, что однажды этот

процесс занял целых семь часов{116}. В результате приказы

фюрера, основанные на данных с фронта, поступали в войска не

раньше чем через сутки.

Система управления германскими войсками была

малоэффективной. Она и не могла быть иной хотя бы по той

причине, что ответственные руководители погрязли во

внутренних склоках. Они использовали любую возможность,

чтобы разделаться со своими реальными или мнимыми

конкурентами. Геринг вообще перестал участвовать в

обсуждении военных вопросов. На совещании у фюрера он

отходил в сторону и садился в кресло. Удивительно, что Гитлер

не делал ему замечаний, когда Геринг засыпал у всех на виду. И

это происходило во время обсуждения важнейших вопросов.

Фрайтаг фон Лорингхофен отмечал, что в тот момент

рейхсмаршал походил на обычного располневшего торговца,

присевшего отдохнуть и не справившегося с навалившейся на

него дремотой.

Экипажи советских танков испытывали на себе огромные

нагрузки. Танкисты часто засыпали прямо во время движения.

Но сами танки, Т-34 и тяжелые ИС, имели солидный запас

прочности. Желание советских солдат выспаться гасилось

радостным возбуждением, когда они видели, сколько трофеев

оставляет им убегающий противник. Их окрыляла сама мысль,

что враг застигнут врасплох и необходимо и дальше не давать

ему никакой передышки{117}. [56] Получая время от времени

доклады о незначительном сопротивлении немцев, советские

командиры приказывали механизированным войскам обходить

узлы вражеской обороны и подтягивать к ним тяжелую

артиллерию. Василий Гроссман отметил в записной книжке

интересный эпизод, относящийся к поведению одного немецкого

военнопленного. Тот, видимо, получил сильную контузию во

время артиллерийского обстрела, и его разум помутился. Теперь

(конвоируемый в советский тыл) он каждый раз становился по

стойке «смирно», одергивал китель и отдавал честь любому

- 56 -

проезжавшему мимо автомобилю{118}.

В течение всей третьей недели января войска Жукова

продолжали безостановочный марш в северо-западном

направлении. На правом фланге наступали 2-я гвардейская

танковая и 5-я ударная армии, а на левом — 1-я гвардейская

танковая и 8-я гвардейская армии. Продвижение частей было

настолько стремительным, что даже штаб Жукова порой не

успевал адекватно реагировать на развитие ситуации. Иногда

отдавались приказы занять тот или иной населенный пункт,

который находился уже в тылу советских соединений. После того

как 8-я гвардейская армия генерала Чуйкова 18 января на целых

пять суток раньше запланированного срока подошла к городу

Лодзь, важному индустриальному центру, ее командующий не

стал ждать новых приказаний, а взял инициативу в свои руки. Он

не стал консультироваться со штабом фронта, а решил

продолжать движение вперед. На следующее утро некоторые

части армии даже попали под бомбежку своей авиации, которая

также не ожидала, что советские войска подошли к городу. Тем

не менее он был захвачен уже к вечеру. На улицах города

вповалку лежали убитые немцы. Многие из них нашли свою

смерть от рук не знающих пощады польских патриотов{119}.

24 января Чуйков, имевший богатый опыт руководства боями в

городе (он сражался еще в Сталинграде), получил приказ взять

город Познань. Выслушав указание, он попросил штаб Жукова

предоставить ему всю возможную информацию о состоянии этой

массивной старой крепости. [57] Части 1 -го Украинского фронта

маршала Конева продвигались вперед несколько медленнее.

Большим успехом явилось освобождение Кракова, который

немцы так и не успели разрушить. Однако серьезной проблемой

для всех армейских объединений теперь стала борьба с

остатками германских войск, оказавшихся в советском тылу.

Быстрое наступление и обход вражеских укреплений привели к

тому, что на освобожденной территории остались десятки тысяч

немецких солдат. Многие из них теперь старались прорваться на

запад. Представитель НКВД в 1-м Украинском фронте, Мешик,

докладывал Берии, что войска по охране тыла вступают в

боевые столкновения с группами немцев, численность которых

достигает двухсот человек{120}.

На запад прорывались и германские механизированные

- 57 -

колонны. Чтобы добраться до границ рейха и не быть

раздавленными советскими танками, немецким солдатам

приходилось бросать часть машин и сливать из них бензин для

техники, оставшейся в строю. Брошенные машины, равно как и

другое ценное имущество, поджигались, чтобы не достались

русским. Наиболее сильной прорывавшейся из окружения

группой являлись остатки танкового корпуса генерала Неринга,

по пути обраставшего все новыми отрядами военнослужащих

вермахта. Однажды Неринг приказал даже пожертвовать двумя

танками, которые были использованы в качестве опоры для

разрушенного моста. Генерал надеялся проскользнуть в

промежутке между двух мощных клиньев советского наступления

— войсками Жукова и Конева. Из короткого радиосообщения он

узнал, что к нему хотят присоединиться также остатки корпуса

«Великая Германия» под командованием генерала фон Заукена.

Это действительно произошло 21 января, а уже 27 января все

окруженные части вышли к своим войскам, стоявшим на Одере.

В тот же день, когда Неринг пересек Одер, в двухстах

километрах к юго-востоку советские войска нашли еще одно

свидетельство нацистских преступлений. Поверить в то, что

обнаружили красноармейцы, поначалу было почти невозможно.

Части 60-й армии, входившей в состав фронта маршала Конева,

наткнулись на сеть концентрационных лагерей вокруг Аушвица

(Освенцима. — Примеч. ред.){121}.

Конная [58] разведка 107-й стрелковой дивизии, выехав из

заснеженного леса, встретила на своем пути самый мрачный

символ истории «третьего рейха».

Как только красноармейцы поняли, что именно здесь находится,

они немедленно послали в тыл за медицинской помощью.

Однако для многих из трех тысяч оставшихся в живых узников

эта помощь была уже бесполезной. Они находились при смерти

от истощения и болезней. Эсэсовцы не стали их эвакуировать,

поскольку люди уже не могли ходить. Адам Курилович, бывший

глава профсоюза польских работников железнодорожного

транспорта, рассказал, что находился в лагере с июня 1941 года.

15 сентября 1941 года немцы провели на заключенных первое

пробное испытание отравляющего газа. В этот день в газовой

камере нашли свою смерть восемьдесят советских и шестьсот

польских военнопленных. Венгерский ученый, профессор

- 58 -

Мансфельд, сообщил, что немцы проводили «медицинские

эксперименты», вкалывая заключенным смертельные инъекции

различных ядовитых препаратов. Таким образом были убиты сто

сорок польских детей. Советские официальные лица сделали

заключение, что в Аушвице замучено до четырех миллионов

человек, хотя позднее эту цифру признали преувеличенной.

Камеры советских фотографов запечатлели ворота лагеря,

которые «украшала» надпись: «Работа делает свободным»,

мертвые тела детей с выпуклыми животами, клубки

человеческих волос, трупы с открытыми ртами и номера на руках

живых скелетов. Все эти кадры были посланы в Москву, главе

советской пропаганде Александрову. Материал о лагере был

опубликован 9 февраля в газете «Сталинское знамя». Однако

следующая информация об Аушвице появилась в печати только

8 мая, когда война уже фактически закончилась.

Советские офицеры обнаружили также приказ Гиммлера, в

котором говорилось, что необходимо приостановить экзекуции

тех русских пленных, которые по своему физическому состоянию

еще способны к работе на каменоломнях. Этой зимой русских

заключенных выгоняли на улицу с помощью палок и прутьев при

температуре воздуха минус тридцать пять градусов, и немногие

из тех, кто пока остался в живых, теперь просто замерзали на

холоде. Почти все пленные были одеты либо только в

солдатские гимнастерки, либо [59] вообще в одно нижнее белье.

Узникам требовалась немедленная медицинская помощь. В

лагере они вообще не имели никакого медицинского

обслуживания. Тот факт, что части вермахта передавали

пленных в СС, лишь ужесточил ненависть красноармейцев к

германским военнослужащим. Переводчик из немецкого штаба

рассказал, что сразу по прибытии в один из лагерей советским

пленным приказали раздеться догола. Тех, кого объявляли

евреем, расстреливали на месте{122}. Но опять-таки советские

официальные представители повели речь о преступлениях

именно против «советских граждан и военнослужащих». Все

увиденное в Аушвице побуждало красноармейцев к мести.

Теперь они вообще не собирались брать пленных.

В январе 1945 года силы германских солдат были подорваны

окончательно. Но еще тяжелее зима ударила по гражданскому

населению. Несколько миллионов жителей Восточной Пруссии,

- 59 -

Силезии, Померании покинули тогда свои дома. Жители

немецких деревень, знавшие и более суровые зимы, теперь

вдруг с ужасом поняли, насколько они беззащитны перед

природой. Двигаясь в тыл, беженцы часто не находили ни

приюта, ни еды. В наступившем хаосе многие дома были

сожжены, а продовольственные припасы — разграблены.

Некоторые, правда, понимали — то, что происходит сейчас с

ними, нисколько не отличается от случившегося ранее с

польскими, украинскими и русскими крестьянами. И то, что тогда

творилось на Востоке, было делом рук немецких солдат — их

братьев, сыновей и отцов.

Путь беженцев из земель, прилегающих к Балтийскому морю,

Восточной и Западной Пруссии и Померании, проходил через

Одер и район Берлина. Тот, кто жил южнее, в Силезии и

Вартеланде, двигался к реке Нейсе, южнее Берлина.

Большинство бегущих от Красной Армии являлись женщинами и

детьми, поскольку почти все мужчины находились теперь либо в

армии, либо в фольксштурме. Варианты транспортных средств

были чрезвычайно разнообразными — от ручных тележек и

детских колясок до странного вида повозок. Никаких

автомобилей у беженцев не имелось, поскольку всех их уже

реквизировали, равно как и горючее, для нужд [50] армии.

Колонны двигались чрезвычайно медленно, и не только из-за

снега. Тачки и коляски были перегружены различным тряпьем,

поэтому колеса часто, не выдержав тяжести, ломались. Повозки

из-под сена набивали различными припасами, бочонками,

чемоданами. Все это сверху покрывали брезентом. Для

беременных женщин и кормящих матерей внутри стелили

матрасы и подушки. Лошадям оказалось нелегко тащить по льду

эти импровизированные средства передвижения. В некоторые

повозки запрягали быков, но их копыта были не приспособлены к

такому маршу. На снегу за ними оставался кровавый след. А

когда животные умирали, то люди разрезали их на мясо. Страх

надвигающегося русского наступления гнал беженцев все

дальше от родных мест.

По ночам большинство из них ютилось в амбарах и сараях. В

самих домах кров получали в основном лица аристократического

происхождения. Хозяева открывали перед ними свои двери,

будто встречали богатых гостей, приехавших к ним поохотиться.

- 60 -

Неподалеку от города Штольп в Восточной Померании барон

Еско фон Путкамер зарезал свинью, чтобы покормить голодных

беженцев. Однако к нему сразу подошел «коротконогий и

толстобрюхий» представитель нацистской партии и предупредил

его, что забой скота без предварительного разрешения может

караться серьезным наказанием{123}. Барон пришел в ярость и

предупредил местного партийного начальника, что если тот

сейчас же не уберется отсюда, то придется зарезать и его тоже.

Те, кто покидал Восточную Пруссию на поезде, оказались отнюдь

не в лучшем положении. 20 января на станцию Штольп прибыл

состав грузовых вагонов, буквально переполненный беженцами.

Вид у людей был страшным. Одетые не по-зимнему, некоторые

просто в лохмотья, они тряслись от холода. Лица у всех были

серыми{124}. Немногие из беженцев могли теперь

самостоятельно встать и выбраться из вагона. Никто не

разговаривал. Из вагонов стали вынимать маленькие

продолговатые кулечки и складывать прямо на платформе. Это

были грудные младенцы, замерзшие в вагоне. Среди ужасающей

тишины раздался громкий вопль матери, которая никак не могла

расстаться со своим умершим ребенком. Людей охватила

паника. Один свидетель этих событий вспоминал, что никогда

прежде не видел такого горя и страдания. [61] Спустя неделю

мороз еще более усилился. По ночам температура колебалась

от минус десяти до минус тридцати градусов по Цельсию.

Дополнительно к этому выпало еще полметра снега, что сделало

многие дороги практически непроходимыми даже для танков.

Тем не менее количество бегущих от русского наступления

немцев постоянно росло. Советские войска быстро

приближались к столице Силезии, городу Бреслау, который

Гитлер объявил очередной «крепостью», и ее необходимо было

оборонять до самого последнего человека. Но вскоре

громкоговорители на улицах оповестили жителей, что они

должны покинуть Бреслау так быстро, как только возможно.

Беженцы устремились на вокзал, где давили друг друга в

надежде занять свободное место в вагоне. Об эвакуации

больных и раненых теперь никто и не думал. Им раздали по

гранате, которой необходимо было взорвать себя и хотя бы

одного русского. Поезда на запад шли медленно. Путь, который

обычно занимал всего три часа, теперь мог продлиться почти

- 61 -

сутки{125}.

Ильзе, сестра Евы Браун, жила в Бреслау и была одной из тех

беженок, которые покинули город на поезде. На вокзале в

Берлине она вышла из правительственного вагона и отправилась

в отель «Адлон», где в то время располагались апартаменты

Евы. Вечером обе сестры присутствовали на ужине в

рейхсканцелярии. Ева, которая даже не подозревала, какие

ужасы теперь творятся на Востоке, повела поначалу разговор в

таком духе, будто Ильзе вернулась из краткосрочного отпуска.

Последняя не могла сдержать себя. Она стала рассказывать о

том, как беженцы покидали родные дома и шли по глубокому

снегу, спасаясь от врага. Ильзе была настолько злой, что

обвинила во всех бедах самого Гитлера. Ева была шокирована

этим признанием. Кому она могла рассказать о свидетельствах

своей сестры, о том, как люди в действительности относятся к

Гитлеру? К тому же фюрер настолько добр и любезен с ней, что

даже позволил жить в своей резиденции в Бергхофе. Теперь она

готова была идти за ним в огонь и в воду{126}.

По официальной нацистской статистике, на 29 января 1945 года

около четырех миллионов немцев покинули свои дома и

устремились в центр Германии{127}. Но данные были явно

преуменьшенными. [62] Через две недели эта цифра

увеличилась до семи миллионов{128}, а к 19 февраля — до

восьми миллионов трехсот пятидесяти тысяч человек{129}. К

концу января порядка сорока — пятидесяти тысяч немцев

ежедневно прибывали в Берлин на поезде. Но столица рейха

была им совсем не рада. Вокзал на Фридрихштрассе стал

«транзитом германских судеб»{130}, как писал свидетель тех

событий. Аморфные массы людей сходили на платформу. Они

были настолько подавлены своим горем, что даже не замечали

расклеенные повсюду объявления: «Собакам и евреям

пользоваться эскалатором категорически запрещается!»{131}

Сотрудники Красного Креста вынуждены были принимать

энергичные меры, чтобы как можно скорее убрать беженцев с

Анхальтского вокзала. Ответственные работники, опасаясь, что

беженцы привезут с собой различные инфекционные

заболевания, направляли составы вокруг Берлина{132}.

Принимались меры к недопущению распространения

дизентерии, тифа, дифтерии и других инфекций.

- 62 -

Примечательным является пример с организацией помощи

беженцам в Данциге. 8 февраля было объявлено, что в городе

находится от тридцати пяти до сорока пяти тысяч беженцев, но

следует ожидать четыреста тысяч. Всего два дня спустя

официальные лица обнаружили, что в Данциг уже прибыло

четыреста тысяч человек, и было неясно, что с ними делать.

Беженцы расплачивались за нежелание фюрера признать

реальное положение дел. Нацистские чиновники решили

организовать нечто вроде шоу, приказав бомбардировщикам

сбрасывать грузы с припасами в районы движения колонн с

беженцами. Однако те же партийные деятели сразу же стали

жаловаться, что самолетам и так не хватает горючего для

ведения боевых действий.

Вокруг Данцига начали было организовывать пункты снабжения

продовольствием, но их вскоре разграбили солдаты немецких

воинских частей, которых самих держали на голодном пайке.

Наиболее критическая ситуация с беженцами сложилась в

Восточной Пруссии, к берегам которой первый транспортный

корабль пришвартовался лишь 27 января. Суда с

продовольствием для населения пришли и вовсе только в

начале февраля. Естественно, что местные жители и беженцы

оказались в отчаянном положении. Попытки снабжать их [63] по

воздуху окончились также безрезультатно. Первый же

транспортный самолет с двумя тоннами сухого молока на борту

был сбит советской авиацией.

Фронты Черняховского и Рокоссовского прижали остатки трех

немецких армий, действовавших в Восточной Пруссии, к самому

морю. Левофланговые армии Рокоссовского занимали одну за

другой старые тевтонские крепости на восточном берегу Вислы и

овладели городом Мариенбургом. Германская армия была

вынуждена отойти к устью Вислы. Однако она все еще

удерживала за собой косу Фрише-Нерунг. Поэтому беженцы пока

могли перебираться на нее по тридцатисантиметровому льду

залива Фришес-Хафф и уже оттуда идти к Данцигу. Тем

временем правый фланг Рокоссовского вел тяжелые бои с

немецкими войсками, пытавшимися прорвать кольцо окружения

и выйти на запад.

Гитлера преследовала навязчивая идея во что бы то ни стало

удержать оборону в районе Мазурских озер. Он пришел в ярость,

- 63 -

когда узнал, что командующий 4-й армией генерал Хоссбах 24

января сдал краеугольный камень всей обороны в этом районе

— крепость Лётцен. Даже Гудериана шокировала эта новость. Но

Хоссбах, равно как и его непосредственный начальник, генерал

Рейнгардт, были убеждены в необходимости выхода из

окружения, чтобы избежать в Кенигсберге нового Сталинграда.

Атака немецких войск, которая позволила бы прорваться на

запад не только воинским частям, но и беженцам, началась в

морозную ночь на 26 января. Внезапность контрнаступления

позволила оттеснить назад советскую 48-ю армию. Германские

войска почти достигли Эльбинга, который все еще оставался в

руках немецкой 2-й армии. Но спустя всего три дня упорных боев

части Рокоссовского сумели нанести противнику ответный удар и

восстановить положение на месте прорыва. Гитлер снял со

своих постов и Рейнгардта, и Хоссбаха, войска которых теперь

быстрыми темпами отходили к Фришес-Хаффу. К заливу

устремились тысячи беженцев.

Между тем войска 3-го Белорусского фронта полностью

блокировали Кенигсберг со стороны суши. Значительные силы

немецкой 3-й танковой армии теперь были отрезаны от [64]

Земландского полуострова, а следовательно, и от единственного

доступного балтийского порта Пиллау. В Кенигсберге оставалось

приблизительно двести тысяч мирных жителей. Кормить их было

практически нечем. Такое положение дел вынуждало ежедневно

до двух тысяч женщин и детей совершать по льду ужасное

путешествие к переполненному Пиллау. Сотни отчаявшихся

людей решались на переход через советскую линию фронта,

надеясь на сомнительное милосердие красноармейцев. Первый

пароход из Пиллау, на борту которого находились тысяча

восемьсот гражданских лиц и тысяча двести раненых, добрался

до рейха без особых проблем{133}. Гауляйтер Кох, обвинив

генералов Рейнгардта и Хоссбаха в попытке вырваться из

Восточной Пруссии, вскоре сам покинул осажденный район.

Перед этим он приказал удерживать Кенигсберг до последнего

человека. Побывав в Берлине, Кох возвратился в Пиллау, где

развернул непомерно бурную деятельность по организации

эвакуации. Однако вскоре он вновь оставил Восточную Пруссию.

Порт Пиллау не был приспособлен для швартовки

крупнотоннажных судов, поэтому главным пунктом эвакуации

- 64 -

беженцев стала Гдыня (или Готенхафен), расположенная на

балтийском побережье немного севернее Данцига. Только 21

января гросс-адмирал Дёниц отдал приказ о начале операции

«Ганнибал», которой предусматривалось использование

крупнотоннажных судов для перевозок гражданских лиц. 30

января крупнейший лайнер организации «Сила через радость»

«Вильгельм Густлов», рассчитанный на две тысячи пассажиров,

покинул порт, приняв на борт примерно от шести тысяч шестисот

до девяти тысяч человек. Его сопровождал один-единственный

военный корабль — торпедный катер. Этой же ночью лайнер

был атакован советской подводной лодкой под командованием

А.И. Маринеско. Лодка выпустила по «Вильгельму Густлову» три

торпеды, каждая из которых достигла цели. Среди изможденных

беженцев, находившихся на корабле, возникла паника. Люди,

давя друг друга, устремились к спасательным шлюпкам. Но

многие лодки разбились о волны либо были опрокинуты самими

беженцами, спрыгнувшими за борт и старавшимися забраться в

них со всех сторон. Долго в холодной воде никто находиться не

мог — температура [65] воздуха была минус восемнадцать

градусов. Судно пошло ко дну менее чем через час. Погибло, по

разным данным, от пяти тысяч трехсот до семи тысяч

четырехсот человек. Оставшиеся в живых были спасены

кораблями, приведенными к месту трагедии германским тяжелым

крейсером «Адмирал Хиппер». Потопление «Вильгельма

Густлова» стало самой большой морской катастрофой.

До сих пор российские историки, следуя линии официальной

советской историографии, продолжают утверждать, что на борту

торпедированного лайнера находилось шесть тысяч

гитлеровцев, из которых три тысячи семьсот были подводникам

{134}. Но кажется, что наибольшее внимание в России

привлекает сегодня не трагедия людей, ставших жертвами

советской подводной лодки, а судьба ее капитана Маринеско.

Дело в том, что органы НКВД отказали в присвоении ему звания

Героя Советского Союза, поскольку он имел сношения с

иностранными гражданами. Маринеско едва избежал военного

трибунала, за которым последовало бы неизбежное заключение

в ГУЛАГ. И лишь в 1990 году, «накануне 45-й годовщины

Победы», ему посмертно было присвоено звание Героя.

Одним из следствий массовой эвакуации немцев стал острый

- 65 -

кризис с транспортом и горючими материалами. Было прервано

снабжение углем, поскольку вагоны использовались для

перевозки беженцев по территории Померании. Во многих

местах прекратилась выпечка хлеба. Ситуация стала настолько

угрожающей, что вскоре вышло указание использовать грузовые

железнодорожные составы в первую очередь не для перевозки

беженцев, а для нужд вермахта и топливного снабжения{135}.

Такое решение было объявлено 30 января в день двенадцатой

годовщины прихода к власти в Германии нацистской партии.

Некоторые немецкие генералы относились к беженцам не как к

жертвам мести Красной Армии за вторжение вермахта в СССР, а

как к досадной и непредвиденной неприятности. Один из

наиболее обласканных нацистским режимом военачальник,

генерал Шёрнер, объявил тридцатикилометровую полосу к

востоку от Одера зоной, предназначенной [66] только для

военных операций. Он также открыто жаловался, что

гражданское население скрывается от военной обязанности, и

просил фельдмаршала Кейтеля приказать остановить эвакуацию

беженцев. Шёрнер считал необходимым принять карательные

меры против гражданских лиц, бегущих от Красной Армии.

Впрочем, и руководство нацистской партии относилось к

беженцам немногим лучше, чем к узникам концентрационных

лагерей. Местные партийные представители, крайсляйтеры,

отказывались заботиться о них, особенно если те являлись

больными. Три товарных состава, до отказа набитые беженцами,

были направлены в Шлезвиг-Гольштейн. Только в одном из

поездов находилось три с половиной тысячи человек, в

основном женщины и дети. Согласно отчету чиновников, все они

находились в ужасающем состоянии{136}. Практически у всех

были вши и различные болезни. После выгрузки истощенных

людей на платформу на полу открытых вагонов еще оставалось

лежать много тел. Они умерли в дороге. Некоторые вагоны по

прибытии на станцию назначения и вовсе не разгружались, а

сразу прицеплялись к новому локомотиву и отправлялись в

другой район. «За исключением этой ситуации, — заключалось в

отчете, — в Шлезвиг-Гольштейне сохраняется полный порядок».

Гитлер посчитал хорошей идеей направить часть потока

беженцев в «протекторат» — оккупированную Чехословакию. Он

полагал, что чехи, увидев страдания немцев, не будут поднимать

- 66 -

восстание против Германии{137}. Однако это решение имело

прямо противоположный эффект{138}. Согласно докладу,

полученному всего три недели спустя, чехи восприняли

прибытие беженцев как еще одно доказательство скорого

поражения Германии и, не теряя времени, активизировали

подготовку к восстановлению в стране собственной власти во

главе с Бенешем.

Кризис национал-социализма, естественно, не обошел своим

влиянием и армию. Гитлер убедил самого себя в том, что если

поставить во главе Восточного фронта безжалостного и

идеологически преданного командующего, то положение там

вскоре исправится. Генерал Гудериан вначале не поверил своим

ушам, когда услышал, что во главе вновь образуемой [67] группы

армий «Висла», призванной держать линию фронта от

Восточной Пруссии до остатков группы Рейнгардта в Силезии,

поставлен не кто иной, как рейхсфюрер СС Гиммлер. Гудериан

понял, что этим назначением фюрер, по сути, начинает

реализацию своей угрозы — разрушить существующую систему

управления генерального штаба{139} и отомстить «группе

интеллектуалов», которые докатились до того, что начинают

указывать и «навязывать свою точку зрения непосредственному

начальству».

В день назначения Гиммлера на Восточный фронт полковник

генерального штаба Ганс Георг Айсман получил приказ прибыть

в Шнейдемюль{140}. Он назначался начальником оперативного

отдела штаба новой группы армий. Генерал, ответственный за

назначения офицеров, объяснил, что группа «Висла» только что

образована. Айсман с не меньшим удивлением, чем Гудериан,

узнал, что ее командующим будет рейхсфюрер СС.

Айсману ничего не оставалось делать, как тем же вечером

отправиться на автомобиле в восточном направлении. Когда они

ехали по Райхсштрассе-I, перед глазами полковника в полном

объеме предстала картина всеобщего хаоса и огромного горя,

свалившегося на людей. Все дороги вокруг были забиты

колоннами беженцев, направляющихся с востока. Многие из них,

казалось, уже потеряли всякую надежду и двигались без

определенной цели.

Айсман надеялся, что, как только он доберется до штаб

квартиры группы, ему удастся составить для себя ясное

- 67 -

представление о положении дел. Но вскоре он осознал, что

командный пункт Гиммлера представляет собой нечто

особенное. В Шнейдемюле он спросил военного регулировщика,

как добраться до нового штаба, но не получил ясного ответа.

Очевидно, что его расположение было строго засекречено. К

счастью, ему встретился знакомый майор, фон Хазе, который и

помог добраться до места назначения.

Штаб группы располагался в специальном поезде — длинном

ряду спальных вагонов, к которым были прицеплены платформы

с зенитными орудиями. Охрану состава несли подразделения

эсэсовских автоматчиков. Молодой и элегантный

унтерштурмфюрер СС встретил Айсмана и провел в вагон

Гиммлера. [68] Рейхсфюрер СС сидел за рабочим столом.

Завидев Айсмана, он встал и пожал ему руку. Айсман успел

заметить, что рука Гиммлера была мягкой, как у женщины.

Рейхсфюрер оказался одет не в обычную эсэсовскую форму, а в

полевой армейский китель. Тем самым он, видимо, хотел

подчеркнуть свое нынешнее положение военного руководителя.

Гиммлер казался немного вялым. Выпуклый подбородок и узкие

глаза делали его похожим на представителя монголоидной расы.

Он подвел Айсмана к столу, где лежала карта боевых действий.

Полковник успел заметить, что данные, нанесенные на нее,

были устаревшими как минимум на двадцать четыре часа.

«Что мы должны сделать, чтобы закрыть брешь и организовать

новый фронт?» — спросил Айсман. Он не в первый раз

сталкивался с кризисной ситуацией. В декабре 1942 года он

даже летал по приказу Манштейна в «сталинградский котел» и

обсуждал оперативные решения с фельдмаршалом Паулюсом.

Гиммлер ответил сразу, практически не задумываясь:

«Немедленно контратаковать». Он полагал, что необходимо как

можно скорее ударить во фланг русским. В его речи не

чувствовалось и толики знаний военного искусства. У Айсмана

создалось впечатление, что он имеет дело со слепым,

разглагольствовавшим о различных оттенках красок{141}.

Полковник спросил, какие боеготовые соединения имеются в

распоряжении группы. На этот вопрос Гиммлер не смог ничего

ответить. Ему был даже неизвестен тот факт, что 9-я армия

существует практически только на бумаге. Ясно стало одно, что

рейхсфюрер СС не терпит вопросов, заданных в стиле

- 68 -

офицеров генерального штаба.

Как оказалось, командный пункт группы армий «Висла» не имеет

не только подготовленных штабных офицеров, но и необходимых

служб связи, транспорта и снабжения. Средством общения с

внешним миром и отдачи приказов являлся один-единственный

штабной телефон. Не было и никаких других операционных карт

за исключением той, которая лежала на столе у Гиммлера. Даже

генералы, которым ранее пришлось побывать в тяжелейшем

положении, видеть хаос и неразбериху, творящиеся среди

штабного командования, удивлялись степени некомпетентности

и безответственности «гитлеровской камарильи». [69] Гиммлер

был убежден в необходимости срочного контрудара. Причем он

намеревался вводить в бой войска по частям — разрозненными

подразделениями. Айсман предложил поручить это дело

командиру дивизии, который по крайней мере имеет в своем

распоряжении хоть какое-то штабное управление. Но

рейхсфюрер не согласился с этим и приказал произвести удар

силами целого корпуса. Он назначил его командующим обер

группенфюрера Демлхубера (армейские офицеры дали этому

эсэсовцу прозвище Тоска, по названию хорошо известного

одеколона, которым тот пользовался). Руководство корпуса было

тотчас же сформировано, и на следующий день Демлхубер

принял командование. Он не был особо рад поставленной перед

ним задаче. Обергруппенфюрер имел несколько больший

военный опыт, чем Гиммлер, и знал, какие трудности стоят перед

ним. Контрудар (если его вообще можно было так назвать), как и

следовало ожидать, с треском провалился. Демлхубер стал

одним из немногих генералов СС, которого сняли со своего

поста за военную неудачу. Эта отставка спровоцировала злую

шутку, распространившуюся среди фронтовых офицеров, в

которой говорилось, что хотя Тоска оказался неудачником, но

зато ему теперь не придется плясать под дудочку гитлеровской

камарильи.

Начальником штаба группы армий «Висла» был назначен еще

один эсэсовец — бригаденфюрер Ламмердинг, который ранее

командовал танковой дивизией СС «Рейх». Несмотря на то что

Ламмердинг являлся хорошим фронтовым командиром, он не

имел практически никакого опыта штабной работы и к тому же не

умел идти на компромисс. Тем временем неослабевающее

- 69 -

советское наступление вынудило Гиммлера отвести свою ставку

из Шнейдемюля дальше на север — в Фалькенбург.

Шнейдемюль, равно как и Познань, были объявлены Гитлером

«крепостями» и предоставлены собственной судьбе. Для

обороны «крепости» Шнейдемюль Гиммлер оставил восемь

батальонов фольксштурма, несколько инженерных

подразделений и части крепостной артиллерии. Все было

сделано в соответствии со словами фюрера: там, куда однажды

ступила нога немецкого солдата, ни о какой сдаче противнику

речи идти не может{142}. Барон Еско фон Путкамер,

землевладелец, угрожавший зарезать толстобрюхого

нацистского чиновника, являлся как раз [70] командиром одного

из батальонов фольксштурма, направлявшегося поездом в

Шнейдемюль. Сам барон и его помощники были одеты в

униформу образца еще Первой мировой войны и имели на

вооружении старые пистолеты. Подчиненные им

фольксштурмовцы, в основном крестьяне и мелкие лавочники, и

вовсе не имели никакого оружия. Их поезд вышел со станции

Штольп, проследовал мимо состава Гиммлера и продолжал

двигаться дальше к фронту. Внезапно он был обстрелян

советскими танками. Машинист сумел остановить поезд и сдать

назад. Когда опасность миновала, Путкамер приказал своим

людям выйти из вагонов. Но он повел их не по дороге на фронт,

а обратно в Штольп. Барон не хотел, чтобы солдаты бесцельно

сложили свои головы. Когда фольксштурмовцы возвратились

домой, местные жители встретили их почти как героев и

приветствовали на главной площади города, Но Путкамер пошел

в свой особняк с тяжелым сердцем. Он снял и убрал подальше

старую униформу, которая была теперь опозорена такими

людьми, как Гитлер и Гиммлер{143}.

- 70 -

Глава пятая.

Наступление к Одеру

 

К началу четвертой недели января Берлин уже пребывал в

состоянии, близком к истерии{144}. Его экономическая жизнь

была полностью дезорганизована. За одну ночь теперь

объявлялось по две воздушные тревоги. Беженцы с востока

рассказывали страшные свидетельства о судьбе тех немцев,

которые попали в руки Красной Армии. Венгрия, последний

союзник нацистской Германии, теперь открыто переходила на

сторону Советского Союза, и ходили слухи, что советские танки

вот-вот прорвутся к столице рейха. Восточный фронт

практически полностью развалился. Однако простые солдаты

надеялись, что русские будут расстреливать только офицеров.

Рабочие и мелкие служащие также рассчитывали на то, что

красноармейцы не причинят им вреда.

Самая точная информация о ситуации на фронте поступала от

работников железнодорожного транспорта. Часто они знали

лучше офицеров генерального штаба, до какого именно [71]

пункта уже успели продвинуться войска противника. Все больше

немцев отваживались теперь слушать радио Би-би-си, пытаясь

составить для себя реальную картину событий. Они, безусловно,

рисковали, так как соседи могли донести на них в гестапо. Тогда

их ждал концентрационный лагерь. Еще много немцев

продолжали верить каждой передаче, подготовленной для них в

так называемом «Проми» — министерстве пропаганды

Германии.

Общественный транспорт пока продолжал действовать, и люди

каждый день вставали и отправлялись на работу, добираясь до

нее по узким дорогам, расчищенным от обломков. Но

большинство берлинцев, оказавшись на своем рабочем месте,

снова ложились спать. Делать теперь практически было нечего.

Спальный чемоданчик стал неотъемлемым предметом обихода

почти каждого жителя столицы. Владельцам уцелевших квартир

теперь приходилось обзаводиться дополнительными кроватями

или раскладушками, чтобы разместить на них своих

родственников или друзей, дома которых были разбомблены

союзной авиацией. Наиболее информированные берлинцы

обсуждали возможные пути эвакуации из столицы.

- 71 -

Рассказы беженцев с востока стали причиной распространения

слухов, что первой целью русских являются обеспеченные слои

населения — землевладельцы и капиталисты. Советская

пропаганда действительно не уставала призывать к искоренению

как национал-социализма, так и «юнкерского милитаризма».

Те, кто все же решил бежать из Берлина, должны были быть

крайне осторожными. Дело в том, что Геббельс заявил, что

люди, самовольно оставившие столицу, будут считаться

дезертирами. Прежде всего жителям необходимо было

обзавестись разрешением на проезд. Но для этого должна

иметься веская причина — например, срочная работа в

интересах обороны за пределами Берлина. Большинство из тех,

кому удавалось добиться такого официального разрешения,

получали на прощание тихий совет от своих родственников и

знакомых: «Не возвращайся назад, оставайся там»{145}. Почти

все берлинцы мечтали уехать в деревню, где еще имелось

достаточно продуктов и не было бомбежек. Некоторые даже

рассматривали возможность купить фальшивый паспорт, а

иностранные дипломаты вдруг заметили, что стали необычайно

[72] популярны среди горожан. В наилучшем положении

оказались сотрудники различных министерств — большинство

ведомств эвакуировали теперь на юг Германии{146}.

По мере приближения советских войск к Берлину в Германии

усилились репрессии и возросло число экзекуций{147}. 23

января, в день, когда советские войска пересекли старую

границу рейха, были казнены еще несколько членов немецкого

сопротивления, связанных с июльским заговором 1944 года.

Приговор привели в исполнение в тюрьме Плётцензее. В число

жертв нацистского режима вошли граф Гельмут фон Мольтке,

Ойген Больц и Эрвин Планк, сын нобелевского лауреата, физика

Макса Планка.

Новый лозунг Геббельса: «Мы победим, потому что мы должны

победить» — вызвало среди немцев презрение, смешанное с

чувством отчаяния. Большинство из них просто не понимало,

куда катится их страна. Но хотя теперь только неисправимые

фанатики верили в «окончательную победу Германии», основная

масса населения продолжала покорно подчиняться нацистскому

руководству. Люди просто не знали или не представляли, как

можно жить иначе. Безжалостная геббельсовская пропаганда

- 72 -

убивала любую попытку проявить свободомыслие.

Геббельс, который занимал сразу два поста — министра

пропаганды и рейхскомиссара, ответственного за оборону

Берлина, — был самым ярым сторонником ведения тотальной

войны на уничтожение. Он не уставал посещать войска на

фронте, произносить речи, инспектировать части фольксштурма

и принимать их парады. Основная масса населения Гитлера

теперь не видела. Он полностью исчез из хроники новостей.

Последняя его речь по радио была произнесена 30 января, в

день двенадцатилетней годовщины нацистского режима. Его

голос был настолько слаб, что это заметили буквально все.

Неудивительно, что поползли слухи о подмене фюрера. Многие

считали, что настоящий Гитлер либо уже мертв, либо взят под

стражу. Общественность ничего не знала и о местонахождении

главы государства — находился ли он в Берхтесгадене или в

Берлине? И пока Геббельс навещал жертв бомбовых ударов,

зарабатывая тем самым для себя дополнительную

популярность, фюрер не желал даже смотреть на свою

разрушенную столицу.

Исчезновение Гитлера из общественной жизни, с одной стороны,

произошло по его собственному желанию, а с другой — по

причине невозможности показывать его на людях. Эфицеры,

посещавшие рейхсканцелярию фюрера и не видевшие его со

времени прошлогоднего покушения, в один голос говорили о том,

как сильно изменился внешний вид Гитлера. «Он стал таким

сгорбленным, — рассказывал помощник Гудериана майор

Фрайтаг фон Лорингхофен, — что порой кажется, он хочет

подпрыгнуть»{148}. Когда-то сверкающие глаза теперь

помутнели. Бледная кожа на лице стала почти серой. Когда

фюрер входил в кабинет, где его ожидали военные, всем было

видно, как он хромает на левую ногу. Его рукопожатие стало

слабым. Часто он был вынужден придерживать левую руку,

чтобы она не тряслась. В пятьдесят лесть лет Гитлер выглядел

практически стариком. Фюрер потерял также возможность

блеснуть перед собравшимися своим удивительным качеством

держать в уме многие детали дела и относящиеся к нему

статистические данные. И самое равное — теперь он не мог

доставить себе удовольствие наблюдать, как его помощники и

заместители грызут друг другу глотки за место у его трона.

- 73 -

Вокруг себя фюрер видел сейчас одни только измены и

предательства.

Офицеры генерального штаба, ежедневно посещавшие

рейхсканцелярию, были хорошо осведомлены об антиармейских

настроениях, распространявшихся в бункере фюрера. Приезжая

к Гитлеру из Цоссена, Гудериан проходил мимо вооруженного

караула эсэсовцев. Как только он и его помощники заходили в

помещение, им немедленно предлагали раскрыть свои портфели

для проверки. Затем у них отбираюсь личное оружие.

Унизительнее всего было стоять под пристальным взглядом

охранников, которые с подозрением рассматривали любую

выпуклость на одежде генерала.

Армейским офицерам, заходя в рейхсканцелярию, следовало

забыть о том, как отдается честь в вермахте, а салютовать

истинным «германским приветствием» — выкидывая руку вперед

и вверх. Для многих армейцев этот жест былнепривычным, и

поначалу их рука тянулась к голове. Но заем, остановившись на

полпути, она все же вытягивалась вперед. Фрайтаг фон

Лорингхофен в нацистской канцелярии [74] чувствовал себя

чрезвычайно неуютно. Его предшественник на этом посту был

казнен за участие в июльском покушении. Кроме того, его

двоюродный брат, полковник барон Фрайтаг фон Лорингхофен,

также подозревался в заговоре. Но тот успел покончить жизнь

самоубийством.

Рейхсканцелярия была почти пустой. Картины, ковры и мебель

были убраны. Повсюду виднелись результаты бомбежек —

трещины на потолке, разбитые стекла, забитые фанерой окна.

Однажды Фрайтаг встретил в коридоре, ведущем в комнату для

военных заседаний, двух женщин. Они были хорошо одеты и

имели красивые прически. Фрайтаг сильно удивился такой

фривольности, которая совсем не подходила для этого места. Он

обернулся к сопровождавшему его адъютанту Кейтеля и спросил

его, кто это такие.

«Одна из них Ева Браун».

«А кто такая Ева Браун?» — снова удивился Фрайтаг.

«Она — любовница фюрера, — улыбнулся адъютант. — А

вторая — ее сестра, которая замужем за Фегеляйном»{149}.

Фрайтаг фон Лорингхофен счел за лучшее далее не задавать

лишних вопросов. Вряд ли кто еще за пределами

- 74 -

рейхсканцелярии слышал об этих женщинах, даже те офицеры,

которые регулярно приезжали сюда из Цоссена.

Фрайтаг, конечно же, знал Фегеляйна, связного офицера

Гиммлера, и находил его «страшно вульгарным типом, с

ужасным мюнхенским акцентом и дурными манерами».

Фегеляйну ничего не стоило прервать посередине речь какого

нибудь генерала. Он пытался влезть в любое дело, которое его

не касалось. Но, несмотря на все это, Фрайтаг фон Лорингхофен

старался добиться его расположения. У него был тайный

умысел. Одного из друзей Фрайтага арестовали и посадили в

подвал гестапо. Он числился в списке подозреваемых в заговоре

против Гитлера. Фрайтаг как-то сказал Фегеляйну, что абсолютно

уверен в непричастности своего друга в покуше