+
Адская Кухня. Когда-то — один из САМЫХ ОПАСНЫХ КРИМИНАЛЬНЫХ районов Нью-Йорка....
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

 

Аннотация

 

 

Адская Кухня. Когда-то — один из САМЫХ ОПАСНЫХ

КРИМИНАЛЬНЫХ районов Нью-Йорка. Но теперь Адская Кухня

меняется — здесь строят престижное жилье и шикарные

торговые центры. Казалось бы, с прошлым покончено. Однако

все чаще в Адской Кухне полыхают пожары. Поджоги совершает

загадочный маньяк, и каждый раз огонь уносит все больше

жизней. Полиция пытается найти и обезвредить безумца, но все

ее усилия напрасны. Дело принимает совершенно иной оборот,

когда голливудскому документалисту случайно становится

известно, ГДЕ, КОГДА и ПОЧЕМУ убийца нанесет следующий

удар?

 

 

---------------------------------------------

- 2 -

 

 

Джеффри Дивер

 

 

 

 

 

 

 

 

Адская кухня

 

 

 

- 3 -

Я профессионал. Я вышел живым из одной очень неприятной

переделки.

 

Хамфри Богарт

 

 

 

1

 

 

Он поднимался по лестнице, тяжело ступая по бордовой

ковровой дорожке, а там, где она была протерта насквозь, по

обшарпанным дубовым доскам.

На лестничной клетке было темно; в таких кварталах лампочки

из светильников под потолком и указателей аварийного выхода

выкручивают быстрее, чем успевают менять.

Джон Пеллэм поднял голову, пытаясь разобраться в странном

запахе. У него ничего не получилось. Почему-то этот запах

вселил в него беспокойство.

Второй этаж, лестничная площадка, следующий пролет.

Наверное, Джон Пеллэм уже раз десять бывал в этом

старинном жилом здании, однако до сих пор он обнаруживал

какие-то новые подробности, ускользнувшие от него во время

предыдущих посещений. Сегодня вечером его взгляд привлек

витраж, который изображал колибри, зависшую над желтым

цветком.

Столетнее здание в одном из самых бедных кварталов Нью

Йорка… Откуда этот замечательный витраж? И почему на нем

изображена колибри?

Сверху донеслись шаркающие шаги, и Пеллэм поднял голову.

Ему казалось, на лестнице он один. Что-то упало, с негромким

глухим стуком. Послышался вздох.

Как и от непонятного запаха, от этих звуков Пеллэму стало не

по себе.

Остановившись на площадке третьего этажа, он посмотрел на

витраж над дверью квартиры 3-Б. Этот витраж — изображавший

сойку на ветке — был выполнен так же тщательно, как и колибри

внизу. Когда Пеллэм впервые пришел сюда несколько месяцев

назад, он, взглянув на обшарпанный фасад, заключил, что и

- 4 -

внутри царит такая же разруха. Однако это оказалось не так.

Внутри здание могло служить выставкой лучших образцов

работы рабочих-строителей: подогнанные дубовые половицы,

прочные как сталь; отштукатуренные стены без единой

трещинки, гладкие как мрамор; резные балясины и перила;

сводчатые ниши (встроенные в стены, предположительно, для

того, чтобы в них размещались католические изваяния). Пеллэм

еще никогда…

Опять этот запах. Теперь более сильный. У Пеллэма запершило

в носу. Сверху снова донесся глухой стук. Вздох. Почувствовав

что-то неладное, Пеллэм задрал голову и ускорил шаг. Сгибаясь

под тяжестью сумки с профессиональной видеокамерой,

аккумуляторами и другим оборудованием для съемки, он

поднимался наверх, обливаясь потом. Было уже десять часов

вечера, но на дворе — август, и погода в Нью-Йорке стояла

дьявольски жаркая и душная.

Но что это за запах?

Подразнив память, запах снова исчез, скрывшись за ароматом

жареного лука, чеснока и прогорклого масла. Пеллэм вспомнил,

что Этти держит на плите банку из-под растворимого кофе, куда

сливает со сковородок старое масло. («Должна вам сказать, на

этом я экономлю уйму денег.»)

На полпути между третьим и четвертым этажами Пеллэм

остановился снова, чтобы вытереть слезящиеся глаза. Именно

это наконец и помогло ему вспомнить: «Студебекер».

Он отчетливо воскресил в памяти, как ярко-розовая машина его

родителей, выпущенная в конце пятидесятых, похожая на

космический корабль, медленно сгорает до самых покрышек.

Отец Пеллэма случайно уронил сигарету на сиденье своего

суперсовременного автомобиля, и от нее воспламенилась

обшивка. Пеллэм, его родители и весь квартал наблюдали это

зрелище с ужасом, шоком или скрытым восторгом.

И сейчас Пеллэм чувствовал тот самый запах. Дым, гарь.

Внезапно его обдало облаком горячего дыма. Перегнувшись

через перила, Пеллэм посмотрел вниз. Сначала он не смог

ничего разглядеть в темноте, но вдруг со страшным грохотом

входная дверь провалилась внутрь, и в крохотный вестибюль

первого этажа и на лестничную клетку реактивной струей

ворвалось пламя.

- 5 -

— Пожар! — крикнул Пеллэм.

Его окутало облако черного дыма, спешащее впереди пламени.

Пеллэм заколотил в ближайшую дверь. Ему никто не ответил. Он

попробовал было спуститься вниз, но буквально наткнулся на

непреодолимую волну дыма и искр. Пеллэм закашлялся. Все его

тело содрогнулось от отвратительного воздуха, наполнившего

легкие. Он стал задыхаться.

Проклятие, как же стремительно распространяется пожар!

Пламя, обрывки бумаги, искры жутким смерчем кружились в

лестничной шахте, поднимаясь до шестого — самого последнего

этажа.

Услышав раздавшийся вверху крик, Пеллэм заглянул в шахту.

— Этти!

С площадки пятого этажа на него смотрело лицо пожилой

негритянки, перегнувшейся через перила и с ужасом взиравшей

на пламя. Должно быть, именно она поднималась по лестнице

впереди Пеллэма, тяжело дыша и спотыкаясь. В руке Этти

держала полиэтиленовый пакет с покупками. Она его выронила.

Три апельсина, прыгая по ступеням, скатились вниз мимо

Пеллэма и исчезли в огне, шипя и плюясь голубыми искрами.

— Джон! — воскликнула Этти. — Что… — Она закашлялась. -

со зданием?

Других слов он не разобрал.

Пеллэм бросился было к ней, но тут вдруг на площадке

четвертого этажа вспыхнули ковровая дорожка и наваленная у

стены куча мусора. Пламя пахнуло Пеллэму в лицо, протягивая к

нему оранжевые щупальца, и он отшатнулся назад.

Прилетевший снизу обрывок горящих обоев упал ему на голову,

но прежде чем успел причинить хоть какой-то вред, сгорел дотла

и превратился в холодный пепел. Спотыкаясь, Пеллэм спустился

на площадку третьего этажа и заколотил в другую дверь.

— Этти! — что есть силы крикнул он. — Бегите к пожарному

выходу! Спасайтесь!

Внизу приоткрылась дверь, и в вестибюль осторожно заглянул

молодой парень-мексиканец. Его глаза были широко раскрыты

от ужаса.

— Звони девять-один-один! — крикнул Пеллэм. — Звони…

Дверь захлопнулась. Пеллэм заколотил сильнее. Ему

показалось, он услышал крики, но точно сказать он не мог,

- 6 -

потому что пламя теперь оглушительно ревело, напоминая

разгоняющийся грузовик. Огонь сожрал ковровую дорожку и

теперь расправлялся с дубовыми перилами словно с картоном.

— Этти! — снова крикнул Пеллэм, задыхаясь от дыма.

Он упал на колени.

— Джон! Спасайся! Выбирайся отсюда. Беги!

Разделяющий их огонь разгорался. Он охватил стену, полы,

лестницу. Витраж взорвался, осыпав Пеллэму лицо и плечи

горячими осколками стеклянных птиц.

«Почему пламя распространяется так быстро?» — недоумевал

Пеллэм, теряя силы. Всюду вокруг разлетались снопы искр,

трещавших словно петарды. Воздуха не осталось. Пеллэму было

нечем дышать.

— Джон, помоги мне! — донесся сверху крик Этти. — Оно с этой

стороны. Я не могу…

Ее окружила стена огня. Пожилая негритянка никак не могла

добраться до окна, ведущего к пожарной лестнице.

Пламя наступало на Пеллэма снизу со второго этажа и сверху с

четвертого. Подняв голову, он увидел вверху, на пятом этаже

Этти, которая пятилась назад от приближающегося огненного

занавеса. Один из пролетов разделявшей их лестницы

обрушился. Пожилая негритянка оказалась отрезана наверху.

Пеллэма охватил приступ тошноты. Он пытался воевать с

тлеющими угольками, которые прожигали дыры в его рубашке и

джинсах. Стена взорвалась наружу. Из пролома вырвался язык

пламени, коснувшийся руки Пеллэма и запаливший рукав серой

рубашки.

Пеллэм испугался не столько смерти, сколько боли от огня. Он с

ужасом представил себе, как пламя ослепляет его, обугливает

кожу, уничтожает легкие.

Упав на руку, он сбил огонь и снова вскочил на ноги.

— Этти!

Подняв взгляд, Пеллэм увидел, как она, отворачивая лицо от

подступившего жара, раскрывает настежь окно.

— Этти! — крикнул он. — Постарайтесь выбраться на крышу. У

пожарных есть веревки и лестницы…

Пятясь, Пеллэм отступил к окну, помедлил мгновение и резко

бросил свою холщовую сумку на стекло. Профессиональная

видеокамера стоимостью сорок тысяч долларов с грохотом

- 7 -

покатилась по металлической лестнице. С десяток других

обитателей дома, охваченные паникой, не обращая на нее

внимания, продолжали спускаться вниз в переулок.

Выбравшись на пожарную лестницу, Пеллэм оглянулся.

— Выбирайтесь на крышу! — крикнул он Этти.

Но, вероятно, этот путь тоже уже был отрезан; теперь огонь

бушевал повсюду.

А может быть, негритянка, объятая ужасом, уже не могла

рассуждать.

Их взгляды, разделенные бурлящим пламенем, встретились на

мгновение, и Этти слабо улыбнулась. Затем, без крика, молча,

Этта Уилкс Вашингтон разбила давным-давно закрашенное окно

и задержалась на мгновение, глядя вниз. А потом прыгнула в

пустоту в пятидесяти футах на вымощенный булыжником

переулок, переулок, в котором на одном из камней, как вспомнил

Пеллэм, пятьдесят пять лет назад Айзек Б. Кливленд нацарапал

признание в любви шестнадцатилетней Этти Уилкс. Хрупкая

фигура пожилой негритянки исчезла в дыму.

Скрежещущий стон дерева и стали, затем грохот, подобный

удару молота по наковальне, — обрушилась какая-то несущая

конструкция. Спасаясь от дождя оранжевых искр, Пеллэм

отпрыгнул на край пожарной лестницы, едва не перевалившись

через перила, и побежал вниз.

Он спешил подобно прочим обитателям дома — однако сейчас

его беспокоило уже не то, как спастись от бушующего пожара.

Думая про дочь Этти, Пеллэм торопился отыскать тело

негритянки и оттащить его подальше от горящего дома, пока не

обрушились стены, погребая Этти в огненной могиле.

 

 

2

 

Открыв глаза, он обнаружил, что охранник пристально смотрит

на него.

— Сэр, вы здесь лечитесь?

Поспешно усевшись прямо, Пеллэм понял, что хотя бегство от

огня и оставило на его теле ожоги и ссадины, доконали его

последние пять часов в оранжевом пластиковом кресле в

коридоре приемного покоя больницы. Затекший затылок

- 8 -

нестерпимо ныл.

— Я заснул.

— Здесь нельзя спать.

— Я здесь лечился. Меня осмотрели вчера вечером. А потом я

заснул.

— Да. Вас вылечили, и вы должны покинуть больницу.

Джинсы Пеллэма зияли прожженными дырами; он подозревал,

что лицо у него черное от копоти. Наверняка охранник принял

его за бродягу.

— Хорошо, я ухожу, — сдался он. — Только дайте мне одну

минутку.

Пеллэм медленно покрутил голову по сторонам. Что-то в

затылке хрустнуло. По всей голове разлилась парализующая

боль. Поморщившись, Пеллэм огляделся вокруг. Он понял,

почему охранник гонит его отсюда. Коридор был заполнен

пострадавшими, которые ожидали своей очереди на прием к

врачу. Слова накатывались и отступали подобно прибою:

испанские, английские, арабские. Повсюду царили страх,

отрешенность и раздражение, и, на взгляд Пеллэма, хуже всего

была отрешенность. Справа от него сидел мужчина, подавшись

вперед, опершийся локтями на колени. В правой руке у мужчины

болтался детский башмачок.

Охранник, предупредив Пеллэма, посчитал свою задачу

выполненной и не стал следить, как тот выполнит предписание

удалиться. Неспешной походкой он направился к двум

подросткам, курившим за углом «косячок».

Встав на ноги, Пеллэм потянулся. Порывшись в карманах, он

нашел клочок бумаги, который ему дали вчера вечером.

Прищурившись, Пеллэм стал читать, что на нем написано.

Наконец, подхватив с пола тяжелую видеокамеру, он

направился по длинному коридору по стрелке, указывающей на

крыло Б.

Тонкая зеленая линия почти не дергалась.

Дородный врач-индус долго стоял рядом с кроватью,

уставившись на монитор «Хьюлитт-Пакард» так, словно тот был

сломан. Наконец он перевел взгляд на фигуру в кровати,

укутанную одеялами и простынями.

Джон Пеллэм остановился в дверях и, устало взглянув на

угрюмый предрассветный пейзаж за окном Манхэттенского

- 9 -

госпиталя, перевел взгляд на застывшее без движения тело Этти

Вашингтон.

— Она в коме? — спросил он.

— Нет, — ответил врач. — Она спит. Ей ввели успокоительное.

— Она поправится?

— У нее сломана рука и порваны связки щиколотки. Каких-либо

повреждений внутренних органов мы не нашли. Конечно, надо

будет еще провести кое-какие тесты. Проверить головной мозг.

При падении она ударилась головой. Знаете, в реанимационное

отделение допускаются только близкие родственники.

— А, — ответил измученный Пеллэм. — Я ее сын.

Врач задержал на нем взгляд. Затем посмотрел на Этти

Вашингтон, чья кожа была темнее красного дерева.

— Вы… ее сын? — недоуменно уставился он на Пеллэма.

Можно было ожидать, что врач, работающий в трущобах

манхэттенского Вест-Сайда, должен был обладать более

развитым чувством юмора.

— Знаете, что я вам скажу? — начал Пеллэм. — Дайте мне

просто посидеть здесь несколько минут. Судна я не сопру.

Можете их пересчитать.

По-прежнему ни тени улыбки. Но врач сказал:

— Даю вам пять минут.

Пеллэм тяжело опустился на стул и положил подбородок на

руки, от чего у него стрельнуло в затылке. Выпрямившись, он

чуть склонил голову набок.

Через два часа его разбудила медсестра, быстро вошедшая в

палату. Взглянув на Пеллэма, она увидела повязки и порванные

джинсы и не стала спрашивать, что он здесь делает.

— Кто здесь больной? — протянула она низким, грудным

голосом с техасским акцентом. — И кто посетитель?

Растерев шею, Пеллэм кивнул на кровать.

— Мы по очереди меняемся местами. Как она?

— О, старушка оказалась на удивление крепкой.

— Почему она до сих пор не проснулась?

— Ее здорово накачали снотворным.

— Врач говорил о каких-то тестах…

— Они всегда так говорят. Прикрывают свою задницу. На мой

взгляд, с вашей знакомой все будет в порядке. Я уже успела с

ней поговорить.

- 10 -

— Вот как? И что она сказала?

— Кажется что-то вроде: «Кто-то сжег мою квартиру. Что за

долбанный придурок сделал это?» Но только она сказала кое-что

покрепче чем «долбанный придурок».

— Похоже на Этти.

— Вы пострадали во время того же пожара? — спросила

медсестра, разглядывая прожженные джинсы и рубашку.

Пеллэм кивнул. Рассказал, как Этти выпрыгнула из окна. К

счастью, она упала не на брусчатку, а на мешки с мусором,

скопившиеся за два дня, что смягчило падение. Пеллэм отнес ее

санитарам скорой помощи, после чего вернулся в горящее

здание помогать другим жильцам. В конце концов дым доконал и

его, и он потерял сознание. Пришел в себя Пеллэм только в

больнице.

— Знаете, — сказала медсестра, — вы весь… в общем, в саже.

Похожи на одного из коммандос из фильма со Шварценеггером.

Пеллэм провел ладонью по лицу и посмотрел на черные

пальцы.

— Подождите, я сейчас.

Медсестра вышла в коридор и быстро вернулась с влажным

полотенцем. Постояв в нерешительности, — как предположил

Пеллэм, гадая, вытирать ли его ей самой, — она предпочла

передать полотенце больному. Пеллэм тер лицо до тех пор, пока

полотенце не стало черным.

— Вы… гм… не хотите кофе? — спросила медсестра.

У Пеллэма в желудке все бурлило. Наверное, он проглотил не

меньше фунта пепла.

— Нет, благодарю. На что теперь стало похоже мое лицо?

— Теперь оно просто грязное. Я хочу сказать, это уже прогресс.

Извините, я должна обойти больных. Счастливо оставаться.

Она скрылась в коридоре.

Вытянув перед собой свои длинные ноги, Пеллэм изучил

прожженные до дыр джинсы. Похоже, их придется выбросить.

Затем он несколько минут осматривал видеокамеру, которую

какая-то добрая душа передала санитарам скорой помощи. В

конце концов камера попала вместе с ним в реанимационную.

Пеллэм устроил ей обычную проверку: хорошенько потряс.

Приемник кассеты оказался немного помят, но открылся

свободно; а сама кассета — та самая, на которой были записаны

- 11 -

самые последние интервью с жильцами дома номер 458 по

Тридцать шестой западной улице, — была целой и невредимой.

 

«Итак, Джон, о чем мы будем говорить сегодня? Ты хотел

послушать о Билли Дойле, моем первом муже? Тот еще был

сукин сын. Понимаешь, старик олицетворял собой всю Адскую

кухню. Здесь он был большим шишкой, а в других местах его

просто не замечали.

Он был там ничем. У нас здесь свой собственный мир. Гм, я хочу

рассказать тебе про Билли Дойла одну интересную историю.

Полагаю, она тебе понравится…»

 

Пеллэм не помнил больше ничего из того, что рассказала ему

Этти во время последней встречи пару дней назад. Он пришел к

ней в ее тесную квартирку, заполненную памятными вещами,

скопившимися за семидесятилетнюю жизнь: сотнями

фотографий, коробочек, шкатулок, безделушек, предметов

мебели, купленных на распродажах. Все съестное было

спрятано от тараканов в закрытые пластмассовые контейнеры,

на которые Этти приходилось тратить последние деньги. Пеллэм

установил камеру, включил ее, а потом просто дал Этти

говорить.

 

«Видишь ли, тем, кто живет в Адской кухне, приходят в голову

разные мысли. Ну, понимаешь, всякие идеи. Вот Билли, тот

хотел обзавестись собственным клочком земли… Он положил

глаз на два участка, приблизительно там, где теперь находится

конференц-зал ДжекобаДжевитса. Говорю тебе точно, если бы

он их купил, то был бы очень богатым ирландишкой. Я говорю

„ирландишка“, потому что он сам так себя называл.»

 

Пеллэм очнулся от воспоминаний, заметив какое-то движение

на кровати.

Пожилая негритянка, не открывая глаз, стиснула край одеяла.

Черные пальцы словно принялись перебирать невидимые

бусины.

Пеллэм испугался. Он вспомнил, как месяц назад стал

свидетелем последних на этом свете жестов Отиса Балма:

стодвухлетний старик взглянул на лиловый куст за окном дома

- 12 -

для престарелых Вест-Сайда и начал теребить одеяло. Балм

много лет прожил в том же доме, что и Этти, и, даже

прикованный к постели, был рад поговорить об Адской кухне.

Внезапно старик умолк и вцепился в одеяло — как это сейчас

сделала Этти. После чего затих. Пеллэм позвал на помощь. Врач

констатировал смерть. Как он объяснил, так происходит всегда.

Перед концом умирающие хватаются за одеяло.

Пеллэм склонился к Этти Вашингтон. Внезапно палата

огласилась громким стоном. Стон перешел в голос.

— Кто это? — Руки старухи застыли. Она открыла глаза, но, по

видимому, до сих пор не могла видеть отчетливо. — Кто тут? Где

я?

— Этти, — как можно спокойнее произнес Пеллэм, — это я,

Джон Пеллэм.

Прищурившись, Этти уставилась на него.

— Я плохо вижу. Где я нахожусь?

— В больнице.

Прокашляв целую минуту, она попросила стакан воды.

— Я рада, что ты пришел. Тебе удалось выбраться без

приключений?

— Да, все в порядке, — заверил ее Пеллэм.

Он подал Этти стакан воды; та выпила его залпом.

— Я смутно помню, что прыгнула вниз. О, как же мне было

страшно! Врач сказал, мое состояние на удивление хорошее. Так

и сказал: «на удивление хорошее.» Сначала я не понимала, что

он говорит, — проворчала старуха. — Он ведь индус. Не наш

индеец, а настоящий индус из-за моря. Слоны и все такое. Я

здесь еще не видела ни одного врача-американца.

— Раны болят?

— А ты как думаешь? — Этти внимательно осмотрела руку. —

Согласись, выгляжу я ужасно.

Она прищелкнула языком, разглядывая внушительные повязки.

— Нет, вас можно фотографировать для модного журнала.

— Ты тоже выглядишь ужасно, Джон. Я так рада, что тебе

удалось спастись! Последней моей мыслью, когда я падала вниз,

было: «о, Джон тоже погибнет!» Вот о чем я думала.

— Я попал вниз более простым путем. Спустился по пожарной

лестнице.

— Черт побери, что произошло? — пробормотала Этти.

- 13 -

— Не знаю. Только что не было ничего, и вдруг весь дом

вспыхнул. Словно коробок со спичками.

— Я ходила в магазин и как раз поднималась к себе…

— Я вас слышал. Должно быть, вы вошли в подъезд как раз

передо мной. На улице я вас не видел.

Этти продолжала:

— Мне никогда не доводилось видеть, чтобы огонь

распространялся так стремительно. Это было похоже на

«Аврору». Помнишь, клуб, о котором я тебе рассказывала? На

Сорок девятой улице. Я одно время в нем пела. Сгорел дотла в

сорок седьмом году.

Тринадцатого марта. Погибла туча народу. Ты помнишь, я

рассказывала об этом?

Пеллэм не помнил. Наверное, этот рассказ можно было найти в

тех многих часах, отснятых на видеокассеты в квартире Этти

Вашингтон.

Пожилая негритянка снова закашляла, затем шумно

высморкалась.

— Дым. Это было самое страшное. Всем удалось выбраться?

— Погибших нет, — ответил Пеллэм. — Но состояние Хуана

Торреса критическое. Он наверху, в реанимационной детского

отделения.

Лицо Этти застыло. Пеллэм лишь однажды выдел у нее это

выражение — когда она говорила о своем младшем сыне,

которого много лет назад убили на Таймс-сквер.

— Хуан? — прошептала старуха. Она помолчала. — Я думала,

он на несколько дней уехал к своей бабушке. В Бронкс. Так он

был дома?

Похоже, это известие ужасно расстроило Этти, и Пеллэм не

знал, как ее утешить. Пожилая негритянка перевела взгляд на

зажатое в руках одеяло. Ее лицо посерело.

— Как вы смотрите на то, что я поставлю автограф на гипсе? —

спросил Пеллэм.

— Ставь, если хочешь.

Пеллэм достал маркер.

— Можно где угодно? Ну, например, вот здесь?

Он старательно вывел круглые завитки.

В коридоре за дверью раздалась четыре раза мелодичная трель

звонка.

- 14 -

— Я тут подумал, — сказал Пеллэм. — Вы не хотите, чтобы я

позвонил вашей дочери?

— Нет, — ответила старуха. — Я уже с ней говорила. Позвонила

сегодня ночью, когда пришла в сознание. Она до смерти

перепугалась, но я заверила ее, что еще не собираюсь на тот

свет. Дочь все равно хочет приехать и узнать, что покажут

анализы. Если все окажется плохо, пусть лучше она будет здесь.

Быть может, подцепит себе одного из здешних красавчиков

врачей. Например, того, что в приемном отделении. Богатый

врач придется Лизбет по душе. Этого у нее не отнимешь. Как я

тебе уже говорила.

В полуоткрытую дверь постучали. В палату вошли четверо

мужчин в костюмах. Крупные, угрюмые; с их появлением

просторная больничная палата, даже несмотря на три

свободные койки, вдруг стала тесной.

Пеллэм с одного взгляда понял, что это полицейские. Значит,

есть подозрения, что это был поджог. Тогда объяснима та

скорость, с которой распространялся огонь.

Этти обеспокоено кивнула вошедшим.

— Миссис Вашингтон? — спросил старший по возрасту.

Ему было сорок с лишним. Щуплые плечи и животик, которому

не помешало бы сжаться в размерах. Мужчина был в джинсах и

ветровке, и Пеллэм заметил у него на поясе здоровенный

револьвер.

— Я брандмейстер Ломакс. Это мой заместитель… — он кивнул

на огромного молодого парня с телосложением культуриста. — А

это следователи управления полиции Нью-Йорка.

Один из полицейских, повернувшись к Пеллэму, попросил его

выйти.

— Нет-нет, — поспешно возразила Этти. — Это мой друг, он

может остаться.

Полицейский посмотрел на Пеллэма, взглядом повторяя свою

просьбу.

— Вы ее друг? — спросил Ломакс. — Отлично, мы и с вами

поговорим. Но вы сюда больше не вернетесь. Назовите свою

фамилию и место жительства вот этому офицеру и уходите.

— Прошу прощения? — улыбнулся сбитый с толку Пеллэм.

— Назовите ему фамилию и адрес, — кивнул на своего

заместителя Ломакс. — А затем убирайтесь отсюда ко всем

- 15 -

чертям! — рявкнул он.

— Я так не думаю.

Брандмейстер положил свои здоровенные ручищи на

необъятную талию.

«Что ж, ты хочешь играть по-крутому, будем играть по-крутому.»

Скрестив руки на груди, Пеллэм чуть раздвинул ноги.

— Я никуда от нее не уйду.

— Джон, не надо, все в порядке.

Ломакс:

— Эта палата закрыта для посторонних. Гм, и не спрашивайте,

почему. Это не ваше дело.

— Не думаю, что мои дела касаются вас хоть каким-то боком, —

ответил Пеллэм.

Эта фраза была взята из написанного им много лет назад

сценария, по которому так и не был снят фильм. И все эти годы

Пеллэму до смерти хотелось где-нибудь ее употребить.

— Твою мать, — выругался один из полицейских, — у нас нет

времени. Уберите его отсюда.

Заместитель брандмейстера схватил словно клещами Пеллэма

за руку и потащил к двери. От этого движения по затекшей шее

снова стрельнула резкая леденящая боль. Пеллэм дернулся,

пытаясь высвободиться, и после этого полицейский решил, что

Пеллэму неплохо будет пару минут отдохнуть у стены. Он

припер его, едва не оторвав ноги от пола, так, что у него

онемели руки, лишившиеся притока крови.

— Уберите от меня этого типа! — крикнул Ломаксу Пеллэм. —

Черт побери, что здесь происходит?

Но брандмейстер был занят.

Сосредоточив внимание на маленькой белой карточке, зажатой

в руке, он зачитал Этти «права Миранды» [1] , после чего

объявил, что она арестована по подозрению в преступной

халатности, повлекшей за собой тяжкие последствия, и поджоге.

— О, и не забудьте покушение на убийство, — окликнул его

один из полицейских.

— Да-да, — пробормотал Ломакс. Взглянув на Этти, он пожал

плечами. — Ну, вы его слышали.

 

- 16 -

3

 

Дом, в котором жила Этти, подобно большинству нью-йоркских

жилых зданий, построенных в девятнадцатом веке, имел

размеры тридцать пять на семьдесят пять футов и был построен

из известняка. В данном случае камень был рыжеватым, цвета

терракоты.

До 1901 года никаких законов, которые упорядочивали бы

возведение этих шестиэтажных доходных домов, не

существовало, и многие подрядчики лепили свои строения,

используя гнилые доски и цементный раствор, смешанный с

опилками. Но подобные здания, низкопробная дешевка, уже

давно развалились. Такие же дома как этот, — объяснила Этти

Вашингтон перед видеокамерой дотошного Джона Пеллэма, —

были построены теми, кто делал дома на совесть. В стенах

альковы для мадонны, стеклянные колибри, поющие над

дверями. Ничто не могло помешать этим зданиям простоять две

сотни лет.

Ничто кроме канистры с бензином и спички…

Утром Пеллэм прошелся к тому, что осталось от здания.

Уцелело совсем немного. Лишь оболочка из почерневшего

камня, заваленная беспорядочной грудой обугленных матрасов,

мебели, газет, утвари. Основание здания было покрыто толстым

слоем липкой серо-черной грязи — пепел и вода. Пеллэм

застыл, увидев торчащую из кучи обгоревшего хлама руку.

Побежав было к ней, он остановился, разглядев шов на

полихлорвиниловом запястье. Это был манекен.

Практичные шутки в духе Адской кухни.

На горе мусора покоилась огромная фарфоровая ванна,

совершенно ровно вставшая на ножки в виде звериных лап.

Ванна была доверху наполнена ржаво-бурой водой.

Пеллэм обошел пожарище, протискиваясь сквозь толпу зевак,

обступивших натянутую полицией желтую ленту, похожих на

покупателей, застывших у дверей универмага в ожидании

распродажи. В основном это были завсегдатаи городских свалок,

однако на этот раз пожива их ждала скудная. Десятки матрасов,

обгоревших и грязных. Остовы дешевой мебели и утвари,

раскисшие в воде книги. Понуро поднимала свои заячьи уши

антенна — дом не был подключен к сети кабельного

телевидения, — восседающая на оплавившемся пластмассовом

- 17 -

шаре, в котором только по логотипу «Самсунг» и печатной плате

можно было узнать телевизор.

Вонь стояла ужасная.

Наконец Пеллэм нашел того, кого искал. Произошла смена

костюмов: теперь брандмейстер был в джинсах, ветровке и

высоких сапогах.

Поднырнув под желтую ленту, Пеллэм натянул на лицо

властную деловитость, которая позволила ему беспрепятственно

пройти мимо суетящихся экспертов-криминалистов и пожарных

прямо к брандмейстеру.

Он услышал, как Ломакс сказал, обращаясь к своему гиганту

заместителю, верзиле, который прижал Пеллэма к стене в

палате Этти:

— Вот, видишь, кладка растрескалась. — Брандмейстер указал

на расколотые кирпичи. — Здесь было самое жаркое место.

Очаг возгорания за этой стеной. Тащи фотографа, пусть все

заснимет.

Присев на корточки, брандмейстер подобрал что-то с земли.

Пеллэм остановился в нескольких футах от него. Ломакс поднял

взгляд. Пеллэм отмылся и переоделся. Камуфляжная раскраска

у него на лице исчезла, и брандмейстеру потребовалось какое-то

время, чтобы его узнать.

— Это вы, — наконец сказал Ломакс.

Пеллэм, решив попробовать дружелюбный подход, вежливо

поинтересовался:

— Привет, как дела?

— Исчезните, — отрезал брандмейстер.

— Я просто хотел поговорить с вами пару минут.

Ломакс снова переключил внимание на землю.

В больнице у Пеллэма проверили документы и справились о

нем в центральном управлении полиции. Ломакс, его приятели

полицейские и в особенности здоровенный заместитель, похоже,

расстроились, узнав, что нет никаких причин задержать Пеллэма

и даже подвергнуть его дотошному обыску. Поэтому они

остановились на том, что быстро взяли у него показания, после

чего вытолкали в коридор, предупредив, что если в течение пяти

минут он не покинет больницу, его арестуют за попытку

помешать расследованию.

— Всего несколько вопросов, — сейчас обратился Пеллэм к

брандмейстеру.

- 18 -

Ломакс, помятый и взъерошенный, напомнил Пеллэму его

школьного преподавателя физкультуры, давно поссорившегося

со спортом. Выпрямившись, брандмейстер оглядел Пеллэма с

ног до головы. Быстро, пытливо. Его взгляд не был ни

осторожным, ни воинственным; Ломакс просто пытался

определить, кто перед ним.

— Я хочу узнать, почему вы арестовали Этти Вашингтон, —

спросил Пеллэм. — В этом нет никакой логики. Я там был. Я

знаю, что она не имеет никакого отношения к пожару.

— Это место преступления.

Ломакс возвратился к растрескавшейся кладке. Его слова

нельзя было назвать предостережением в чистом виде, и все же

Пеллэм предположил, что истинный их смысл именно такой.

— Я просто хочу спросить вас…

— Выйдите за ограждение.

— За ограждение?

— За желтую ленту.

— Сейчас выйду. Вы только позвольте мне…

— Арестуй его, — рявкнул Ломакс своему заместителю.

Тот с готовностью поспешил исполнить приказание.

— Все-все, я уже иду.

Подняв руки, Пеллэм выбрался за ленту.

Оказавшись за ограждением, он достал из сумки видеокамеру,

направил ее на затылок Ломакса и включил запись. В

видоискатель было видно, как полицейский в форме шепнул что

то Ломаксу. Тот оглянулся и тотчас же снова отвернулся. Позади

пожарных огромной беспорядочной кучей возвышался

дымящийся остов здания. Пеллэм поймал себя на мысли, что

хотя сейчас он делает это исключительно ради Ломакса, могла

бы получиться первоклассная сцена.

Брандмейстер старался не обращать на Пеллэма внимание

столько, сколько было в его силах. Затем, не вытерпев, он

подошел к нему. Отстранил объектив.

— Ну хорошо. Кончайте дурью маяться.

Пеллэм выключил видеокамеру.

— Этти Вашингтон не поджигала дом, — сказал он.

— Кто вы такой? Тележурналист?

— Что-то вроде того.

— Она его не поджигала, да? А кто поджег? Вы?

- 19 -

— Я дал показания вашему заместителю. Кстати, у него есть

фамилия?

Ломакс пропустил это мимо ушей.

— Отвечайте на мой вопрос. Раз вы так уверены, что она не

имеет никакого отношения к пожару, тогда, быть может, дом

подожгли вы?

— Нет, я его не поджигал, — устало вздохнул Пеллэм.

— Как вам удалось выбраться? Из здания?

— По пожарной лестнице.

— Но старуха говорит, что когда пожар начался, ее не было

дома. Кто впустил вас в подъезд?

— Рода Санчес. Из квартиры 2-Д.

— Вы и с ней знакомы?

— Встречались. Она знает, что я снимаю фильм об Этти. Вот и

впустила меня.

— Если Этти не было дома, зачем вы вообще вошли в подъезд?

— быстро спросил Ломакс.

— У нас была назначена встреча на десять часов вечера. Я

предположил, что если Этти вышла, то она должна будет

вернуться через несколько минут. Я собирался подождать

наверху. Как оказалось, Этти пошла в магазин.

— Вам не показалось странным — пожилая женщина выходит

на улицы Адской кухни в десять часов вечера?

— Этти живет так, как ей удобно.

Ломакс, похоже, разговорился.

— Значит, когда начался пожар, вы по счастливой случайности

оказались рядом с пожарной лестницей. Как вам повезло!

— Бывает и такое, — согласился Пеллэм.

— Расскажите, что именно вы видели.

— Я уже все рассказал вашему заместителю.

— Из вашего рассказа я ни хрена не понял, — отрезал Ломакс.

— Сообщите мне подробности. Помогите следствию.

Подумав, Пеллэм пришел к выводу, что чем покладистее он

будет себя вести, тем, в конечном счете, будет лучше Этти. Он

рассказал, как заглянул вниз в лестничный колодец и увидел, что

дверь вырвало наружу. Рассказал про дым и огонь. И про искры.

Сказал, что искр было очень много. Ломакс и его заместитель с

фигурой профессионального борца слушали Пеллэма, казалось,

совершенно безучастно.

- 20 -

— Боюсь, я ничем не смог вам помочь, — закончил Пеллэм.

— Если вы говорите правду, вы оказали нам огромнейшую

помощь.

— Какой смысл мне лгать?

— Скажите, мистер Везунчик, чего было больше — огня или

дыма?

— Наверное, больше дыма.

Брандмейстер кивнул.

— Какого цвета было пламя?

— Не знаю. Обычного. Оранжевого.

— А не голубого?

— Нет.

Ломакс сделал пометки в блокноте.

Потеряв терпение, Пеллэм спросил:

— Что у вас есть на Этти? Улики? Свидетели?

В улыбке Ломакса ясно читалась Пятая поправка [2] .

— Послушайте, — взорвался Пеллэм, — речь идет о

семидесятилетней женщине…

— Послушайте, мистер Везунчик, я скажу вам вот что. В

прошлом году мы расследовали в городе десять тысяч

подозрительных пожаров. Более половины из них оказались

следствием поджогов, из которых треть устроили женщины.

— Согласитесь, это едва ли можно считать доказательством

вины Этти. Какой у нее предполагаемый мотив?

Ломакс повернулся к своему заместителю.

— Предполагаемый мотив. Этот человек слышал про

предполагаемые мотивы. Откуда он это узнал? Из «Вестника

полиции Нью-Йорка»? Из «Криминальной хроники»? Нет, он мне

кажется обыкновенным настырным журналистом. Убирайся к

такой-то матери вместе с твоим предполагаемым мотивом!

Чтобы духа твоего здесь не было!

Вернувшись за ограждение, Пеллэм продолжал снимать, а

Ломакс продолжал не обращать на него внимание.

Пеллэм направил камеру на угрюмый переулок за сгоревшим

домом, — чтобы увековечить кучу мешков с мусором, спасших

Этти, — и вдруг услышал завывание на высокой ноте, шум

дыма, если только дым был способен издавать шум.

Пеллэм прошел к строительной площадке на противоположной

стороне улицы, где завершалось возведение

- 21 -

шестидесятиэтажного небоскреба. При его приближении дым

превратился в слова.

— Одной из них. Я была бы одной из них.

Женщина сидела под сенью огромного мусорного бака, рядом с

двумя облупленными каменными бульдогами, на протяжении ста

тридцати лет охранявшими лестницу в дом Этти. Это была

негритянка с симпатичным, щербатым лицом, в белой блузке,

разорванной и перепачканной сажей.

Присев рядом с ней на корточки, Пеллэм спросил:

— Привет, Сибби. Как вы?

Негритянка продолжала таращиться на сгоревшее здание.

— Сибби, помните меня? Я Джон. Я вас снимал. Для фильма.

Вы рассказали о том, как переехали сюда из Гарлема. Вы

должны меня помнить.

Однако женщина, похоже, его не помнила. Пеллэм впервые

встретил ее у входа в дом, когда пришел в очередной раз

беседовать с Этти. Судя по всему, Сибби уже была наслышана о

нем, потому что вместо приветствия сразу же предложила

рассказать о своей жизни всего за двадцать долларов.

Возможно, кое-кто из кинодокументалистов поставит под

сомнение этические аспекты выплаты денег объектам съемки, но

Пеллэм сунул ей в руку двадцатку и начал снимать до того, как

Сибби решила, в какой карман ее убрать. Однако, это оказалось

пустой тратой времени и денег; большую часть своего

повествования негритянка просто выдумала.

— Вижу, вам удалось благополучно выбраться.

Сибби рассеянно объяснила, что в момент возгорания

находилась дома с детьми — они только сели ужинать, рис и

бобы с кетчупом. Им удалось быстро покинуть горящее здание,

но затем Сибби с малышами вернулись, чтобы спасти от огня

свое имущество.

— Вот только телевизор мы не смогли вытащить. Попробовали,

но он оказался слишком тяжелым. Черт.

Мать позволяет своим детям так рисковать? Пеллэм поежился

от этой мысли.

За спиной Сибби стояли девочка лет четырех, сжимающая

сломанную куклу, и мальчик лет девяти — десяти, с грустным

ртом и заразительно веселыми глазами.

— Кто-то выкурил нас отсюда, — заявил мальчишка, бесконечно

- 22 -

гордый собой. — Вы можете себе это представить?

— Можно мне задать вам несколько вопросов? — начал

Пеллэм.

Сибби промолчала.

Пеллэм начал снимать в надежде, что недавние события

негритянка помнит лучше, чем дни своей молодости.

— Ого, вы из Си-эн-эн? — спросил мальчишка, уважительно

глядя на красный глаз видеокамеры.

— Нет. Я работаю над фильмом. В прошлом месяце я уже

снимал твою маму.

— Ох, и ни фига себе! — восхищенно воскликнул мальчишка. —

Кино. Уэсли Снайпс, Дензел Вашингтон, здорово!

— У тебя есть какие-нибудь мысли по поводу того, как начался

пожар?

— Это точно ребята.

— Исмаил, заткни свою пасть! — рявкнула мать, резко

очнувшись от печальных воспоминаний.

«Ребятами» в этом районе Нью-Йорка называют банды.

— Какие?

Женщина молчала, уставившись на ключ, вдавленный колесами

машин глубоко в асфальт. Рядом валялась донышко латунной

пистолетной гильзы. Негритянка подняла взгляд на закопченное

здание.

— Только посмотрите!

— Да, дом был очень красивый, — сказал Пеллэм.

— А теперь от него ни хрена не осталось. — Сибби неожиданно

громко щелкнула пальцами. — О, я теперь стала одной из них.

— Из кого? — спросил Пеллэм.

— Из тех, кто живет на улице. Нам придется жить на улице. Я

заболею. Подцеплю проклятие Ист-Вилледжа и умру.

— Нет, с вами все будет в порядке. Город о вас позаботится.

— Город! Черта с два.

— Когда начался пожар, вы видели кого-нибудь на первом

этаже?

— А то как же, черт побери, — вмешался мальчишка. — Я все

видел. Это точно банды. Я сам видел. Этот ниггер держит свои

глаза широко раскрытыми. Я…

Сибби со злостью отвесила сыну пощечину.

— Ничегошеньки он не видел! Не слушайте его.

- 23 -

Пеллэм поморщился, словно получил пощечину сам. Мальчишка

заметил выражение его лица, однако молчаливое сочувствие,

похоже, принесло ему утешения не больше, чем удар — боли.

— Сибби, здесь небезопасно, — сказал Пеллэм. —

Переберитесь в приют. Он через два квартала.

— В приют. Черт! Мне удалось кое-что вытащить из огня. —

Сибби кивнула на большую сумку. — Искала мамины кружева.

Не нашла, черт, и они сгорели. — Она крикнула, обращаясь к

толпящимся у пожарища зевакам: — Вы не находили здесь

кружева?

Никто не обратил на нее внимания.

— Сибби, у вас есть деньги? — спросил Пеллэм.

— Пять долларов, которые мне дал один добрый человек.

Пеллэм сунул ей двадцатку. Шагнув на проезжую часть, он

остановил такси. Протянул водителю другую двадцатку. —

Отвезите ее в приют, тот, что на Пятидесятой.

Таксист смерил взглядом своих потенциальных пассажиров.

— Эй, знаете, моя смена уже закончилась и…

Пеллэм заставил его умолкнуть с помощью еще одной купюры.

Семейство Сибби загрузилось в машину. Исмаил, устроившийся

спереди, теперь уже взирал на Пеллэма с опаской. Такси уехало.

Подняв видеокамеру, которая, казалось, весила уже целую

тонну, Пеллэм снова положил ее на плечо.

А это еще кто такой? Ковбой?

Высокие ботинки, голубые джинсы, черная рубашка.

Недостает только шляпы и лошади.

«И-го-го, — мысленно усмехнулся Сынок. — Тебя здесь только

не хватало.»

Он проследил за тем, как ковбой запихнул сморщенную

негритянку и черномазых малышей в такси, а затем вернулся к

закопченным развалинам жилого дома.

В течение последних нескольких часов Сынок изучал сгоревшее

здание, испытывая удовольствие, к которому примешивалась

малая толика вожделения. Сейчас он размышлял о шуме

пожара. Перекрытия обрушились с оглушительным грохотом, но

его никто не слышал. Огонь гораздо громче, чем о нем думают.

Он заполняет ревем весь слух, когда языки пламени

подбираются, скажем, уже к коленям.

А какие у пожара запахи! Сынок вдохнул полной грудью

- 24 -

сладостный аромат обугленного дерева, горелой пластмассы и

окислившегося металла. Наконец, неохотно очнувшись от

мечтаний, он внимательно присмотрелся к ковбою. Тот снимал

на видеокамеру брандмейстера, который давал указания

уставшему пожарному поковыряться в куче мусора

«халлигеном», инструментом, представляющим собой сочетание

багра и топора на длинной ручке. Это орудие изобрел Хьюи

Халлиген, один из лучших пожарных всех времен и народов,

гордость управления пожарной охраны Нью-Йорка. Сынок

относился к своим врагам с уважением.

И ему было многое известно о них. Так, в частности, он знал,

что в городе Нью-Йорке двести пятьдесят брандмейстеров. Были

среди них плохие специалисты, были и хорошие, но вот этот, по

фамилии Ломакс, был настоящим мастером своего дела. На

глазах у Сынка брандмейстер сфотографировал кусок

обугленного дерева, словно перекушенный острыми зубами

аллигатора. Черт возьми, Ломакс сразу же обратил внимание

именно на него. Черные щербины на поверхности дерева были

большие и блестящие — то есть, пламя распространялось

быстро, и температура его была очень высокая. Полезный

материал для следствия. И для суда — если Сынка когда-нибудь

поймают.

Схватив шестифутовый багор, брандмейстер разбил окно

первого этажа и посветил фонариком внутрь.

Несколько лет назад в управлении пожарной охраны Нью-Йорка

было создано специальное подразделение «красных кепок».

Брандмейстеры в красных бейсбольных кепках начали

патрулирование районов города с высоким уровнем поджогов. В

те дни Сынок еще только постигал азы своего ремесла; он был

рад возможности узнавать брандмейстеров издалека. Теперь

пожарные одевались как обычные полицейские в штатском, но у

Сынка уже было достаточно опыта, чтобы распознавать врага и

без красных кепок. Сейчас он по одному взгляду в глаза

понимал, что этот человек превратил пожары в дело всей своей

жизни.

Он или борется с ними, или их устраивает.

Встревоженный, взмокший от пота, Сынок с опаской смотрел на

большую видеокамеру в руках ковбоя. От нее шел провод к

аккумуляторной батарее в холщовой сумке. Это была не

- 25 -

дешевая любительская игрушка, а дорогая профессиональная

камера. Настоящая вещь.

"Кто ты такой, Джо Бак [3] ? И что ты здесь делаешь?"

Сынок потел все сильнее (что его нисколько не беспокоило, хотя

в последнее время он стал очень много потеть), и у него начали

дрожать руки (а вот это ему уже не нравилось, потому что

человеку, зарабатывающему на жизнь изготовлением

зажигательных устройств, никак нельзя иметь дрожащие руки).

Наблюдая за тем, как высокий, худой ковбой снимает со всех

ракурсов сгоревшее здание, Сынок пришел к выводу, что

испытывает к нему ненависть в первую очередь за его рост, а не

за то, что он запечатлевает на пленку дом, который Сынок

только что спалил дотла.

Однако, в глубине души он надеялся, что кадры получатся

очень впечатляющими; Сынок гордился этим маленьким

костерком.

Устроив поджог и выскользнув из вестибюля на улицу, он

спрятался на строительной площадке напротив и включил

портативный радиосканер, позволяющий прослушивать

переговоры специальных служб. Сынок узнал, что диспетчер

присвоил пожару вторую категорию сложности: вызов 10-45 [4] ,

код 2. Категория его очень обрадовала — она означала, что

пожар сильный, — но вот код Сынка разочаровал. «Двойка»

означала, что погибших в огне нет, только пострадавшие. Код 1

означал смерть.

Ковбой продолжал снимать пепелище еще несколько минут,

затем, выключив большую камеру, убрал ее в сумку.

Сынок снова посмотрел на брандмейстера и его дружков —

господи, этот педераст-заместитель просто огромный! Ломакс

распорядился вызвать экскаватор и как можно скорее начать

разбирать завалы. Сынок мысленно отметил, что при

расследовании подобного пожара это совершенно правильные

действия.

Однако его беспокойство все возрастало и возрастало; вскоре

оно осталось единственным чувством. Точно так же заполняется

дымом коридор — только что все было чисто, и вот уже дым

плотный как вата.

Но причиной беспокойства были не Ломакс и не его огромный

заместитель. Все дело было в ковбое.

- 26 -

«Я его ненавижу. Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу

ненавижу-ненавижу!»

Закинув забранные в хвостик длинные светлые волосы через

плечо, Сынок трясущейся ладонью вытер мокрый от пота лоб и

стал протискиваться сквозь толпу поближе к ковбою. Дыхание

его участилось, сердце колотилось в груди все сильнее. Вдохнув

в легкие пропитанный дымом воздух, Сынок медленно выпустил

его через рот, наслаждаясь вкусом, наслаждаясь запахом. Он

схватился за желтую полицейскую ленту, и ей тотчас же

передалась охватившая его дрожь. «Перестань, перестань,

перестань, перестань-перестань-перестань!»

Он искоса взглянул на ковбоя. А не такой уж тот и высокий.

Разница в росте у них меньше фута. Дюймов десять, если Сынок

распрямится. А то и девять.

Внезапно между ними пропихнулся еще один зевака, и Сынок

оказался оттерт в сторону. Зевакой была молодая женщина в

дорогом темно-зеленом двубортном костюме. Современная

деловая женщина.

— Все это ужасно, — сказала она. — Просто жуть!

— Вы видели, как это произошло? — спросил ковбой.

Женщина кивнула.

— Я как раз возвращалась домой с работы. Я работаю в

аудиторской фирме. А вы журналист?

— Нет, я снимал фильм о жильцах этого дома.

— Фильм. Прикольно! Документальный? Меня зовут Алиса.

— Пеллэм.

«Пеллэм, — мысленно повторил Сынок. — Пеллэм. Пел-лэм.»

Он твердил, пережевывал эту фамилию до тех пор, пока она,

словно верхушка колонны дыма, не скрылась из виду, оставаясь

здесь.

— Сначала, — продолжала женщина, глядя в вытянутое лицо

ковбою — Пеллэму, — сначала казалось, будто ничего

страшного не произошло. И вдруг, огонь был уже всюду. Я хочу

сказать, вспыхнул сразу весь дом.

У нее в руке был тяжелый чемоданчик с тисненной золотом

надписью «Эрнст и Янг». Свободной рукой женщина

возбужденно теребила прядь коротких рыжих волос. Сынок

украдкой взглянул на закатанное в пластик удостоверение,

болтающееся на ручке.

- 27 -

— Где именно это началось? — спросил Пеллэм.

Женщина по имени Алиса кивнула.

— Ну, я увидела, что пламя пробилось через окно вот здесь.

Она указала на окна первого этажа.

Сынок решил, что она совсем не похожа на Алису. Скорее в ней

есть что-то от угрюмой брюнетки из сериала «Секретные

материалы», которую Сынок про себя прозвал «агент

Скаллери» [5] .

Как и Пеллэм, агент Скаллери была ростом выше Сынка. Он не

любил высоких мужчин, но женщин, которые были выше его

ростом, он просто люто ненавидел. А когда Алиса случайно

посмотрела на него так, как посмотрела бы на белку, ненависть

превратилась из злобы во что-то спокойное и очень горячее.

— Это я вызвала пожарных. Из вон того телефона-автомата на

углу. Знаете, эти будки видишь, но по-настоящему не замечаешь.

Сынок также ненавидел короткие волосы, потому что они

сгорают очень быстро. Он вытер вспотевшие руки о белые

штаны, продолжая слушать очень внимательно. Агент Скаллери

поговорила о пожарных машинах и о каретах скорой помощи, о

пострадавших от ожогов, от отравления дымом и от падения с

большой высоты.

И о грязи.

— Здесь повсюду была грязь. Во время пожаров о грязи не

думаешь.

«А кое-кто думает, — мысленно поправил ее Сынок. —

Продолжай.»

Агент Скаллери рассказала Джо Баку — фальшивому ковбою о

раскаленных докрасна железных болтах, расплавленном стекле

и одном человеке, который вытаскивал из углей зажаренных

цыплят и пожирал их, пока остальные вопили о помощи.

— Это было… — она остановилась, подыскивая точное

определение, — что-то мучительное.

Сынку довелось поработать с бизнесменами и он знал, как они

любят выносить суждения.

— Когда начался пожар, вы никого не видели рядом с домом?

— Видела, сзади. Нескольких человек. В переулке.

— Кого именно?

— Я не обратила внимания.

— Ну хоть что-нибудь вы можете сказать? — настаивал ковбой.

- 28 -

Сынок напряг слух, но агент Скаллери не смогла почти ничего

вспомнить.

— Мужчину. Двух мужчин. Больше я ничего не могу сказать.

Извините.

— Молодых? Подростков?

— Не очень молодых. Нет, точно не могу сказать. Извините.

Пеллэм ее поблагодарил. Она не уходила, возможно, в

надежде, что он ее куда-нибудь пригласит. Но Пеллэм лишь

рассеянно улыбнулся, вышел на улицу и остановил такси. Сынок

поспешил за ним, но прежде чем успел добежать до тротуара,

ковбой уже скрылся в желтом «Шевроле». Адреса он не

услышал.

Сынок пришел в бешенство от того, как легко ускользнул от него

этот Пеллэм — Полуночный ковбой. Но он тут же успокоился:

ничего страшного не произошло; тут речь шла не об устранении

свидетелей и наказании тех, кто помешал ему делать свое дело.

Нет, в данном случае это было что-то значительно более важное.

Подняв руки, Сынок вдруг обратил внимание, что они перестали

дрожать. Струйка дыма, исчезающий призрак растаяли у него

перед самым носом, и ему, бессильному что-либо предпринять,

оставалось только закрыть глаза и вдохнуть сладостный аромат.

Сынок долго стоял так, застывший на месте и слепой к

окружающему, пока наконец медленно не вернулся на землю.

Сунув руку в сумку на плече, он обнаружил, что у него осталось

лишь около пинты «сиропа».

Но и этого достаточно, решил Сынок. Более чем достаточно.

Иногда хватает лишь одной столовой ложки. Все зависит от того,

сколько времени есть в запасе. И от изобретательности. В

настоящий момент Сынок располагал всем временем на свете. А

в изобретательности, как ему было прекрасно известно, он не

уступал лисице.

 

 

4

 

Утро выдалось ветреное.

Надвигалась августовская гроза; и первое, на что, проснувшись,

обратил внимание Пеллэм, когда услышал завывание ветра,

было отсутствие качки.

- 29 -

Прошло уже три месяца с тех пор, как он поставил свой жилой

автофургон «Уиннебаго» на стоянку в Уайт-Плейнс и на время

расстался с кочевым образом жизни. Целых три месяца — но

Пеллэм до сих пор чувствовал себя неуютно в кровати, где ему в

спину не втыкались вылезшие из матраса стальные пружины. В

такой сильный ветер фургон должен был бы раскачиваться

словно судно в шторм.

Пеллэм также до сих пор не привык к тому, что ему приходилось

выкладывать полторы тысячи долларов в месяц за навязанную

ему крошечную однокомнатную квартирку в Ист-Вилледже,

главным достоинством которой была ванна на кухне. ("Это

называется «битчен» [6] , — заявила ему агент бюро

недвижимости, забирая чек с комиссионными и арендной платой

за первый месяц; при этом у нее было такое выражение лица,

словно Пеллэм задолжал ей за несколько месяцев. — В наши

дни клиенты сходят с ума по таким квартирам.") Четвертый этаж

без лифта, на полу линолеум грязно-коричневого цвета, зеленые

крашеные стены, как в больничной палате Этти Вашингтон. Но

больше всего Пеллэму хотелось выяснить, откуда этот запах?

За несколько лет натурных съемок Пеллэм работал на

Манхэттене лишь несколько раз. Местные киностудии в

основном позакрывались, и, к тому же, из-за высоких ставок на

разрешение осуществлять съемки Манхэттен, который можно

увидеть в большинстве фильмов, это, как правило, Торонто,

Кливленд или декорации в павильоне. Ленты, действительно

снятые здесь, Пеллэму совершенно не нравились —

низкокачественные экспериментальные фильмы независимых

продюсеров и пустой ширпотреб. «Дневные съемки: место

действия — отель „Плаца“. Ночные съемки: место действия —

Уолл-стрит.» Здесь работа специалиста по поискам натуры

состояла не в том, чтобы быть третьим глазом режиссера, а

лишь сводилась к правильному заполнению нужных документов

в мэрии и в передаче по адресу нужных сумм, как над, так и под

столом.

Но в ближайшее обозримое будущее Пеллэм не собирался

заниматься поисками натуры. Всего месяц оставался до

предварительного варианта первого фильма, который он снял за

несколько лет, и просто первой его документальной ленты.

Фильм имел рабочее название «К западу от Восьмой авеню».

- 30 -

Приняв душ, Пеллэм принялся укладывать непокорные черные

волосы на место, размышляя над своей работой. Жесткий

график оставлял ему лишь еще одну неделю съемок, после чего

три недели должны были уйти на монтаж. 27 сентября истекал

последний срок передачи предварительного варианта студии Ю

джи-би-эйч в Бостоне, где Пеллэм вместе с продюсером должны

были работать над окончательной редакцией. Телекомпания Пи

би-эс запланировала премьеру фильма на начало весны

следующего года. Одновременно Пеллэм собирался перевести

фильм на кинопленку, заново отредактировать его и разослать

для ограниченного показа в кинотеатрах Соединенных Штатов и

Великобритании. Ну а потом участие в фестивалях в Каннах,

Венеции, Торонто и Берлине и номинация на премию «Оскар».

Разумеется, так было запланировано. Но что теперь?

Основной темой «К западу от Восьмой авеню» должны были

стать жилой дом по адресу Тридцать шестая западная улица,

459 и его обитатели. Но центральной фигурой была Этти

Вашингтон. После ее ареста Пеллэм начал беспокоиться, не

оказался ли он гордым обладателем двухсот часов

увлекательнейших интервью, которым никогда не суждено будет

попасть на голубой экран.

Выйдя на улицу, он купил свежую газету и поймал такси.

Громыхающая машина металась на шоссе из стороны в сторону,

словно водитель пытался оторваться от погони, и Пеллэм, читая

о пожаре, вынужден был крепко держаться за ручку. Перестав

быть свежей новостью, пожар быстро потерял ценность, и в

сегодняшней газете сообщалось только об аресте Этти и

подтверждалась информация, которая уже была известна

Пеллэму, — то, что единственным серьезно пострадавшим был

Хуан Торрес. Пеллэм отчетливо вспомнил мальчишку. Он брал

интервью у его матери, а двенадцатилетний подросток стоял все

это время у окна, колотя левой рукой по упаковке подгузников

словно по боксерской груше, настойчиво повторяя: "Мой папа,

так вот, он знаком с самим Хосе Кансеко [7] . Нет-нет, честное

слово, правда, знаком!"

Если верить газете, состояние мальчишки оставалось

критическим.

Заметка сопровождалась фотографией Этти, выходившей из

больницы в сопровождении женщины-полицейского. На голове у

- 31 -

нее творилось черт те что. Блики от фотовспышек играли на

хромированных наручниках на запястьях, чуть ниже гипса, на

котором поставил автограф Пеллэм.

Этти Вашингтон, бывшей Дойл, урожденной Уилкс, было

семьдесят два года. Она родилась в Адской кухне и за всю

жизнь больше нигде не жила. Здание номер 458 по Тридцать

шестой западной улице было ее домом в течение последних

пяти лет. До этого Этти жила в другом похожем здании чуть

выше по той же самой улице, которое было снесено. Все

остальные дома, в которых Этти когда-либо проживала, также

находились в Адской кухне в пределах нескольких кварталов

друг от друга.

Этти лишь трижды ненадолго покидала штат Нью-Йорк, причем

дважды она ездила на похороны родственников в Северную

Каролину. Первые два класса в старшей школе Этти была

отличницей, но затем она бросила учебу и попробовала стать

певицей в кабаре. Ее карьера продолжалась несколько лет; Этти

всегда выступала только в первом отделении перед какой

нибудь знаменитостью. В основном в Гарлеме или Бронксе, хотя

изредка ей доводилось поработать на «Улице свинга» — в

модных заведениях на Пятьдесят второй улице. Пеллэм слышал

старые записи, сделанные на проволоке и перенесенные на

магнитофонную ленту, и низкий грудной голос Этти произвел на

него впечатление. Затем в течение нескольких лет Этти

перебивалась случайными заработками, которых хватало на

жизнь ей и ее любовникам, и при этом отбивалась от

бесконечных предложений замужества, которые неизбежно

сыплются на красивую одинокую женщину, живущую в Адской

кухне. В конце концов она все же вышла замуж, запоздало и за

самого неподходящего кандидата: ее мужем стал ирландец по

имени Билли Дойл.

Непоседливый красавец Дойл бросил Этти много лет назад,

прожив с ней всего три года.

«Мой Билли, он просто сделал то, что делают все настоящие

мужчины. У них в крови этот дух бродяжничества. Это у них в

натуре, и все же нелегко прощать им это. Я думаю, Джон, в тебе,

наверное, тоже есть этот дух.»

Пеллэм, снимавший этот монолог на камеру, кивнул,

подбадривая Этти. Однако при этом он мысленно взял на

- 32 -

заметку вырезать последнюю фразу и сопровождавший ее

многозначительный смешок.

Второй муж Этти, Гарольд Вашингтон, утонул по-пьяному в

Гудзоне.

«Тут уже никакой любви не было. Но на него можно было

положиться насчет денег, он никогда меня не обманывал и не

повышал голос. Порой мне его очень не хватает. Когда я

вспоминаю подумать о нем.»

Младший сын Этти Фрэнк пал случайной жертвой перестрелки

на Таймс-сквер; его убил какой-то пьяный в пурпурном цилиндре.

Дочь Элизабет, гордость старушки, работала в агентстве

недвижимости в Майами. Этти собиралась через год — два

перебраться жить к ней во Флориду. Старший сын Джеймс,

красивый мулат, был единственным ребенком от Дойла. Он тоже

подхватил заразную тягу к странствиям и подался куда-то на

запад — как считала Этти, в Калифорнию. Она ничего не

слышала о нем уже двенадцать лет.

В молодости Этти была знойной и красивой, хотя и несколько

высокомерной (свидетельством чему служили сотни

фотографий, теперь превратившихся в пепел); она и сейчас

осталась обаятельной старушкой с молодой, темной кожей. Этти

частенько рассуждала вслух, не стоит ли ей выкрасить ее

поседевшие волосы обратно в черный цвет. Она говорила

скороговоркой центральных штатов Атлантического побережья,

любила вино и восхитительно готовила требуху с беконом и

луком. И еще Этти как прирожденная актриса рассказывала о

себе, о своих матери и бабушке, словно господь бог дал ей этот

талант взамен всех остальных, которыми она оказалась

обделена.

И что же будет с ней теперь?

Такси рывком пересекло Восьмую авеню, своеобразную «линию

Мажино», ограничивающую Адскую кухню.

Выглянув в окно, Пеллэм увидел витрину с закрашенным

словом «Бакалея», поверх которого было написано:

«Молодежный потребительский центр — клинтонское

отделение».

Клинтон.

Для исконных обитателей это было больным местом. Для них

этот район был только «Адской кухней» и называться по-другому

- 33 -

не мог. «Клинтоном» же его называли городские власти, органы

социального обеспечения и агентства недвижимости. Как будто

смена названия может убедить широкую общественность, что

эта часть города больше не трясина дешевых меблированных

квартир, бесчинствующих банд, зловонных кабаков, проституток

и тротуаров, усеянных ампулами из-под «крэка», а новый

Фронтир [8] , который предстоит осваивать офисам быстро

развивающихся корпораций и комфортабельным жилым

комплексам для молодых, целеустремленных бизнесменов.

Пеллэм вспомнил голос Этти:

«Ты слышал предание о том, как это место получило свое

название? Говорят, однажды, давным-давно один полицейский

здесь сказал другому: „Здесь сущий ад.“ А тот ему ответил: „Ад

по сравнению с этим местом еще ничего. Это адская кухня.“

Таково предание, но на самом деле все произошло совсем не

так. Нет-нет. А назвали это место потому, что так назывался

какой-то квартал в Лондоне. А что еще такое Нью-Йорк? Даже

названия районов где-то украдены.»

— Послушайте, что я говорю, — ворвался в мысли Пеллэма

таксист. — То же самое, твою мать, было здесь и вчера, твою

мать. И так продолжается уже несколько недель, твою мать.

Он принялся неистово жестикулировать, показывая на

транспортную пробку, которая полностью перекрыла движение

впереди. Судя по всему, вызвана она была строительными

работами напротив сгоревшего здания — где заканчивалось

возведение небоскреба. Бетономешалки непрерывно въезжали и

выезжали со стройплощадки, загораживая улицу.

— Все этот долбанный небоскреб! Ох как мне хочется всех их

хорошенько трахнуть! Портят такой район, твою мать!

Таксист что есть силы хлопнул ладонью по приборной панели,

едва не свалив освежитель воздуха в виде короны.

Расплатившись, Пеллэм выбрался из машины, оставив

водителя извергать проклятия, и пешком спустился к Гудзону.

Он прошел мимо грязных деревянных лавок: «Винни, фрукты и

овощи», «Манагро, столовая», «Кьюзин, мясо и гастрономия» —

в витрине этой лавки были выставлены чучела животных. Вдоль

тротуаров теснились лотки с одеждой и горами трав и специй.

Лавка, в которой торговали африканскими товарами, сообщала о

распродаже каких-то «укпур» и «огбоно». «Спешите купить!» —

- 34 -

призывала вывеска.

Миновав Девятую авеню, Пеллэм продолжил путь к Десятой. Он

прошел мимо остова дома Этти, плававшего в

сюрреалистической дымке, и направился к убогому

шестиэтажному зданию из красного кирпича на углу.

Пеллэм остановился перед написанной от руки вывеской в

грязном окне первого этажа.

«Луис Бейли, эсквайр. Практикующий адвокат. Уголовные и

гражданские дела, завещания, разводы, имущественный ущерб.

Дорожно-транспортные происшествия. Недвижимость.

Государственный нотариус. Заверенные копии документов.

Обращайтесь по факсу.»

В окне недоставало двух стекол. Вместо одного была

пожелтевшая газета. Вместо другого в раму была вставлена

выцветшая картонная коробка из-под печенья. Пеллэм долго

недоверчиво таращился на полуразрушенное здание, затем

сверился по бумажке, не ошибся ли он адресом. Нет, не ошибся.

Обращайтесь по факсу…

Пеллэм толкнул дверь.

Приемная отсутствовала — контора состояла из единственной

жилой комнаты, переоборудованной под офис. Помещение было

завалено бумагами, папками, книгами, в том числе толстенными

фолиантами, антикварным офисным оборудованием — в углу

стояли дохлый компьютер, покрытый толстым слоем пыли, и

факсимильный аппарат под стать ему. Около сотни юридических

книг, некоторые из которых до сих пор оставались

запечатанными в пожелтевший целлофан.

Табличка сообщала: ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НОТАРИУС.

Адвокат стоял у строго гудящего копировального аппарата,

вставляя в него по одному листы. Жаркое солнце пробивалось

сквозь грязные окна; температура в комнате была не меньше ста

градусов по Фаренгейту.

— Это вы Бейли?

Потное лицо обернулось. Адвокат кивнул.

— Я Джон Пеллэм.

— Друг Этти. Писатель.

— Кинодокументалист.

Они пожали руки.

Толстый адвокат провел рукой по длинным седым волосам,

- 35 -

редеющим со лба. Он был в белой рубашке и широком

изумрудно-зеленом галстуке. Его серый костюм не подходил ему

ровно на один размер: брюки были слишком широки, пиджак жал

в груди.

— Я бы хотел поговорить с вами о деле Этти, — сказал Пеллэм.

— Здесь слишком душно. — Сложив откопированные листы на

столе, Бейли отер пот со лба. — Кондиционер капризничает. Как

насчет того, чтобы перебраться в мой второй офис? У меня

филиал чуть дальше на этой же улице.

«Филиал?» — подумал Пеллэм. Но вслух сказал:

— Ведите.

Луис Бейли махнул рыхлой барменше. Он не сказал ей ни

слова, но она удалилась готовить его обычный заказ.

Спохватившись, барменша обернулась и окликнула Пеллэма с

сильным ирландским акцентом:

— А вам что?

— Кофе.

— По-ирландски?

— «Нескафе», — ответил Пеллэм.

— Я имела в виду, с виски?

— А я имел в виду — без.

— Итак, — продолжал Бейли, — результаты магнитно

резонансной томограммы отрицательные. Здоровью миссис

Вашингтон ничто не угрожает. Ее перевели в женское отделение

центра предварительного содержания под стражей.

— Я пытался навестить ее вчера. Меня не пустили. Ломакс,

брандмейстер, отказался мне помочь.

— Этого следовало ожидать. Они всегда не доверяют тем, кто

находится по другую сторону баррикад.

— Потом мне наконец удалось найти какого-то полицейского,

который сказал, что Этти наняла вас.

Дверь в заведение приоткрылась с неуклюжим скрипом. В зал

вошли два молодых мужчины в дорогих темных костюмах,

разочарованно огляделись по сторонам и тотчас же вышли.

«Филиал» конторы Бейли — дешевая рюмочная под названием

«Изумрудный остров» — была не лучшим местом для бизнес

ланча.

— Я могу с ней встретиться? — спросил Пеллэм.

— Сейчас, когда ее перевели в центр предварительного

- 36 -

содержания под стражей, это, конечно, уже можно устроить. Я

говорил с прокуроршей…

— С кем?

— С помощником окружного прокурора. Обвинителем. Ее зовут

Луиза Коупель. Ни плохая, ни хорошая. Она встала в позу.

Думаю, дело в том, что она еврейка. Или женщина. Или

молодая. Не знаю, что хуже. Я угрожал ей оспорить

правомерность содержания под стражей травмированного

человека — за Этти плохой уход. А ей нужно давать таблетки,

делать перевязки. Но, разумеется, из этого ничего не выйдет.

— Боюсь, вы правы.

Пока Пеллэм мучился с горьким кофе, Бейли, потягивая

мартини, изложил свое видение дела. Пеллэм попытался

определить, насколько он компетентен. Адвокат ни разу не

упомянул ни про законодательные акты, ни про схожие дела, ни

про судебные порядки. Пеллэм пришел к смутному заключению,

что он предпочел бы кого-нибудь более деловитого и, если и не

более умного, то хотя бы в хронологическом плане более

близкого к юридическому образованию.

Отпив коктейль, Бейли вдруг спросил:

— О чем ваш фильм?

— Это устное повествование об Адской кухне. Этти — мой

лучший рассказчик.

— Да, эта женщина умеет рассказывать, это уж точно.

Пеллэм обвил руками горячую кружку. В баре царил ледяной

холод. Из кондиционера над дверью вырывался пронизывающий

ветер.

— Почему ее арестовали? Ломакс так мне ничего и не сказал.

— Да, должен вас огорчить, полиция накопала кое-что на нее.

— Накопала.

— И дела ее плохи. Свидетель видел, как Этти вошла в здание

как раз перед тем, как вспыхнул пожар. Он начался внизу, рядом

с котельной. У Этти был ключ от двери черного входа.

— По-моему, ключи есть у всех жильцов, разве не так?

— У многих. Но именно Этти видели у этой двери за пять минут

до начала пожара.

— Вчера я встретил у пожарища одну женщину, — возразил

Пеллэм. — Она рассказала мне, что видела в переулке каких-то

людей. Как раз перед тем, как вспыхнул пожар. Троих или

- 37 -

четверых мужчин. Описать их более точно женщина не смогла.

Кивнув, Бейли черкнул несколько предложений в блокнот в

потрепанном кожаном переплете, украшенном золотыми

инициалами — чужими.

— Этти не могла устроить поджог, — продолжал Пеллэм. — Я

сам был там. Когда пожар начался, Этти находилась на

лестнице, на два пролета выше меня.

— О, полиция и не думает, что Этти непосредственно подожгла

здание. Однако есть основания считать, что она открыла дверь

черного входа и впустила туда пироманьяка.

— Профессионального поджигателя?

— Да, профессионала. Но при этом еще и психопата. Этот тип

работает в нашем городе уже несколько лет. Для поджога он

использует смесь бензина и солярки. Как раз в нужной

пропорции. Мерзавец знает, что делает. Понимаете, бензин

очень быстро испаряется, поэтому он добавляет солярку.

Поджечь такую смесь несколько сложнее, но зато при горении

она выделяет больше тепла. И еще — запомните хорошенько —

наш Герострат добавляет в свою адскую смесь стиральный

порошок. Чтобы она прилипала к одежде и коже. Получается что

то вроде напалма. Я хочу сказать, что наемники, которые

устраивают поджоги исключительно ради денег, на такое не идут.

И они не поджигают здания, когда поблизости есть люди. Они не

хотят, чтобы были пострадавшие. А этот тип, наоборот, обожает

человеческие жертвы… Пожарные и полиция начинают

беспокоиться. Он теряет последние остатки рассудка.

Начальство давит, требуя его поймать.

— Значит, Ломакс полагает, что Этти наняла этого поджигателя,

— задумчиво промолвил Пеллэм. — А как же то обстоятельство,

что она сама едва не погибла при пожаре?

— Помощник окружного прокурора утверждает, что Этти

спешила добраться до своей квартиры, чтобы обеспечить себе

алиби. Прямо за окном ее квартиры проходит пожарная

лестница. Но только они с поджигателем напутали со временем.

Кроме того, полиция считает, что Этти специально подгадала

пожар к вашему приходу. Если бы все прошло как задумано, вы

бы смогли подтвердить, что она находилась у себя дома.

Пеллэм недоверчиво фыркнул.

— Этти не допустила бы, чтобы у меня с головы хоть волос

- 38 -

упал.

— Но ведь вы пришли раньше назначенного времени, разве не

так?

Пеллэм вынужден был признать: — Да, на несколько минут. —

Затем: — Но все упускают из виду одну важную деталь. Какой у

Этти мог быть мотив?

— Ах да, мотив. — Как Бейли уже делал несколько раз до этого,

он помолчал, приводя в порядок мысли. Допил залпом мартини и

заказал еще один. — На этот раз вылей полный стаканчик, Рози

О'Грейди. Пусть эти большие оливки не вводят тебя в соблазн

недолить. Так вот, мотив. На прошлой неделе Этти купила

страховку на свое жилье стоимостью двадцать пять тысяч

долларов.

Пригубив кофе, Пеллэм отодвинул чашку. Мерзкий вкус у него

во рту был лишь отчасти обусловлен отвратительным пойлом.

— Продолжайте.

— Это специальная страховка на объявленную стоимость.

Когда-нибудь слышали о такой? Это означает, что Этти платит

высокую страховую премию, но если квартира будет уничтожена,

страховщик заплатит ей независимо от того, стояла ли там

чиппендейлская мебель или картонные коробки из-под

апельсинов.

— Слишком уж очевидно. Купить страховку, а через неделю

поджечь дом.

— Да, но полиция просто обожает очевидные преступления,

мистер Пеллэм. Как и присяжные. Жители Нью-Йорка терпеть не

могут тонкие нюансы. Вот почему умным преступникам сходит с

рук убийство. — Барменша принесла мартини, и Бейли

зачарованно застыл, глядя на стакан словно ребенок на

рождественский подарок. — И помимо всего прочего, в делах об

обмане страховых фирм и мошенничестве с социальными

пособиями основными подозреваемыми являются женщины.

Понимаете, если сгорает дом неработающей матери,

получающей пособие, она перебирается в самую верхнюю часть

очереди на улучшение жилья. Такое происходит сплошь и рядом.

Брандмейстер увидел женщину, страховку и подозрительный

пожар — и оп! его дело сделано.

— Кто-то пытается подставить Этти. Черт побери, если

действительно все дело было в страховке, зачем поджигать все

- 39 -

здание? Почему не ограничиться только своей квартирой?

— Это не так подозрительно. К тому же, наш пироманьяк

старается причинить как можно больше ущерба. Этти просто

случайно наткнулась именно на него. Вполне вероятно, она даже

понятия не имела, что именно он собирается сделать.

Пеллэм, в прошлом киносценарист, частенько смотрел на жизнь

как на последовательность сюжетов. И сейчас ему показалось,

что в этом сюжете есть несколько дыр.

— Хорошо, Агентство должно было прислать Этти страховой

полис. Что она сказала, увидев его?

— Агентство утверждает, что она сама взяла бланк, заполнила

его и прислала по почте. Затем договор переправили в

центральное отделение. Ее экземпляр подписанного договора

был выслан Этти по почте за день до пожара, поэтому она его

так и не получила.

— Значит, агент или клерк смогут подтвердить, что это была не

Этти.

— Клерк опознал по фотографии Этти ту женщину, которая

брала бланк договора.

Пеллэм, всегда скептически относившийся к теории заговоров,

почувствовал, что сейчас имеет дело с запутанным сюжетом,

достойным фильма режиссера и сценариста Оливера Стоуна.

— А что насчет страховой премии? — спросил он.

— Оплачена наличными.

— Ну а что говорит сама Этти?

— Разумеется, все отрицает, — рассеянно бросил Бейли,

словно с юридической точки зрения отрицание обвиняемого

значило не больше, чем муха, разгуливающая по стойке бара. —

А теперь давайте перейдем к делу. Официальное предъявление

обвинений назначено на завтра. Помощник окружного прокурора

ворчит о том, чтобы перенести его на более поздний срок. Вы

знаете, что такое официальное предъявление обвинений? Это

процедура, в ходе которой обвиняемый должен…

— Я знаю, что это такое, — остановил его Пеллэм. — Каковы

шансы добиться для Этти освобождения под залог?

— На мой взгляд, сумма не должна будет быть слишком

высокой. Я переговорю со знакомыми поручителями [9] .

Поскольку Этти прикована к постели, риск будет не слишком

большим. К тому же, ее обвиняют не в убийстве.

- 40 -

— Мистер Бейли… — начал было Пеллэм.

Адвокат поднял руку.

— Пожалуйста, зовите меня Луисом.

Бейли прорычал свое имя, на мгновение превратившись в

персонажа Деймона Раньона [10] , на которого ему очень

хотелось быть похожим.

— Вам уже приходилось заниматься такими делами? — спросил

Пеллэм.

— А. — Откинув голову назад, Бейли похлопал себя по дряблому

подбородку, после чего посмотрел Пеллэму прямо в глаза. Его

взгляд стал осмысленным и сосредоточенным. — Я видел, что

вы изучаете меня. Галстук, купленный на распродаже.

Обтрепанные манжеты. Костюм, по которому плачет помойка. Вы

обратили внимание на то, что ткань чуть отличается? Брюки я

износил еще два года назад, поэтому пришлось купить другие. Я

выбирал самые похожие. И, как человек воспитанный, вы ни

словом не обмолвились по поводу моего исключительно

«жидкого» обеда. — Он театральным жестом указал на правую

руку. — Это кольцо у меня из Нью-Йоркского юридического

колледжа. Кстати, он не имеет никакого отношения к

Государственному университету штата Нью-Йорк. Между ними

огромная разница. Я учился по ночам, а днем работал в суде.

Между прочим, закончил в числе лучших двадцати выпускников

курса.

— Я не сомневаюсь в том, что вы великолепный юрист.

— О, разумеется, это не так, — презрительно фыркнул Бейли.

— Ну и что с того? Нам с вами предстоит защищать интересы не

аристократии из Ист-Сайда. И не богемы Сохо и Уэстчестера.

Вот в этом случае вам бы действительно понадобился хороший

адвокат. Но у нас дело обитательницы Адской кухни. Этти

Вашингтон бедна, она чернокожая, факты против нее, так что

присяжные признaют ее виновной еще до того, как прокурор

закончит читать обвинительное заключение. И закон не имеет к

этому никакого отношения.

— А что имеет?

— Шестеренки, — театральным шепотом произнес Бейли.

Пеллэм решил не разыгрывать из себя человека

законопослушного и промолчал. Мимо медленно проехала

машина. БМВ-кабриолет. Даже в баре было слышно буханье

- 41 -

басов популярной рэп-песни. Пеллэм уже несколько раз слышал

ее по радио.

«Это мир белых людей, не надо быть слепым…»

Машина скрылась из виду.

— Шестеренки, — продолжал Бейли, мучая оливку в стакане. —

Я имею в виду вот что: знакомясь с Адской кухней, в первую

очередь необходимо уяснить, что здесь вас может убить кто

угодно, по любой причине. Или вовсе без причины. Это аксиома.

Так что же делать, чтобы остаться в живых? Ну, проще всего

вести себя так, чтобы убить тебя было достаточно трудно.

Держаться подальше от темных переулков, не смотреть

встречным прохожим прямо в глаза, одеваться скромно, на

перекрестках держаться рядом с другими людьми, в пивных и

барах вроде этого как бы случайно упоминать фамилии

профсоюзных боссов или полицейских из управления Южного

Среднего Манхэттена.

— А при чем тут Этти?

— Все — прокурор, полиция, пресса, — идут по пути

наименьшего сопротивления. А если же что-то застрянет в

шестеренках состряпанного ими дела, они начнут искать кого

нибудь еще. Найдут другого первоклассного подозреваемого. Это

единственное, что мы можем сделать для Этти. Насыпать песку

в шестеренки.

— В таком случае, давайте дадим полиции другого

подозреваемого. У кого еще мог быть мотив? У владельца

здания, правильно? Который хотел получить страховку.

— Возможно. Я загляну в земельный кадастр и выясню, как у

владельца обстоят дела со страховкой.

— А почему еще кому-нибудь могло прийти в голову сжечь

жилой дом?

— Ну, во-первых, подростки устраивают поджоги просто ради

забавы. В нашем городе это самая распространенная причина

рукотворных пожаров. Причина номер два — месть. Такой-то и

такой-то спит с чьей-то женой. Ему под дверь подливается

немного легковоспламеняющейся жидкости, и дело сделано.

Нередко преступники прибегают к поджогам, чтобы замести

следы других преступлений. В основном, убийств с

изнасилованием. Краж со взломом. Далее, как я уже говорил,

мошенничества с пособиями социального обеспечения. Потом,

- 42 -

пожары ради тщеславия — один сотрудник почты поджег свое

отделение, а затем сам его погасил. Стал героем… А здесь, в

Адской кухне часто подпаливают памятники истории. Город

объявляет старые здания историческими

достопримечательностями. Обычно если старое, обветшавшее

здание перестает приносить доход, потому что стоимость

технического обслуживания становится слишком высокой,

владелец его сносит и на освободившемся месте строит новое,

более прибыльное. Но памятник истории нельзя снести — он

охраняется законом. И что происходит в этом случае? Господи,

спаси и помилуй — совершенно случайно происходит пожар.

Какое совпадение! Теперь владелец вправе строить все, что ему

заблагорассудится. Если, конечно, его не поймают за руку.

— А дом Этти был объявлен историческим памятником?

— Не знаю. Но могу выяснить.

Тон, которым Бейли произнес последнее предложение, немного

прояснил то, как смазываются шестеренки. Достав из заднего

кармана брюк бумажник, Пеллэм положил его на стойку.

Лицо адвоката растянулось в подвыпившей улыбке.

— О, да-да, сэр, именно так и делаются дела в Адской кухне.

Продаются все и вся. Быть может, даже я сам. — Улыбка

поблекла. — А может быть, у меня просто слишком высокая

цена. В здешних краях это считается этикой — когда человек

продается только за очень большие деньги.

Мимо окна промчалась полицейская машина с зажженной

мигалкой, но с выключенной сиреной. Почему-то эта

таинственная тишина придала этому событию особую

напряженность.

Вдруг Бейли стал мрачным. Это произошло настолько внезапно,

что у Пеллэма мелькнула мысль, не спровоцировал ли второй —

или третий? — коктейль приступ меланхолии. Адвокат отечески

взял Пеллэма за руку, и сквозь дымку в его глазах мелькнула

проницательность.

— Я хочу сказать вам одну вещь.

Пеллэм кивнул.

— Вы уверены, что вам нужно ввязываться во все это?

Подождите. Прежде чем вы ответите, позвольте задать вам один

вопрос. Вы говорили здесь со многими? Когда снимали фильм?

— В основном, с Этти. Но также еще взял интервью еще у

- 43 -

человек двадцати.

Бейли кивнул, пытливо вглядываясь в лицо Пеллэма.

— Что ж, народ в Адской кухне идет на контакт легко. Вам дадут

отхлебнуть виски прямо из бутылки и не станут вытирать

горлышко, когда вы вернете ее назад. С вами будут часами

разговаривать, сидя у подъезда. Иногда здешние люди так

разговариваются, что их становится невозможно заткнуть.

— Совершенно верно, я в этом уже сам убедился.

— И это настраивает вас на добродушный лад, так?

— Ну да. Настраивает.

— Но это одни разговоры, — решительно заявил Бейли. — Это

совсем не означает, что люди вас принимают. Или проникаются к

вам доверием. И даже не мечтайте услышать настоящие тайны.

Здешние люди ни за что не откроют их такому человеку как вы.

— Так что же хотите рассказать мне вы? — спросил Пеллэм.

Адвокат сразу стал настороженным. Наступила пауза.

— Я вам говорю, что здесь опасно. Очень опасно. И становится

еще опаснее. В последнее время здесь было много пожаров,

гораздо больше, чем обычно. Бандитские разборки…

перестрелки…

Разделы криминальной хроники местных газет пестрели

сообщениями о случаях использования огнестрельного оружия.

То какие-то подростки протащили пистолет в школу. То

одуревший от наркотиков стрелок уложил наповал несколько

невинных прохожих. Пеллэм перестал читать газеты на второй

неделе пребывания в Нью-Йорке.

— В Адской кухне настали тяжелые времена.

«По сравнению с каким временем?» — подумал Пеллэм.

— Вы действительно хотите впутаться в эту историю? —

спросил Бейли. Пеллэм начал было говорить, но адвокат поднял

руку, останавливая его. — Вы уверены, что не боитесь того, куда

это может вас завести?

Пеллэм ответил вопросом на вопрос:

— Сколько?

Он похлопал по бумажнику.

Бейли снова провалился в пьяную дрему.

— За все? — Пожатие плечами. — Надо будет найти

полицейского, который стащит для меня протокол осмотра места

пожара, затем придется узнавать название страховой фирмы и

- 44 -

все остальное, что есть у полиции на Этти. Сведения о

владельце здания и городские архивы открыты для всех, но

уйдут недели, если не… понимаете…

— Если не смазать шестеренки, — пробормотал Пеллэм.

— Ну, скажем, тысяча.

У Пеллэма мелькнула мысль, что же в действительности

толкнуло его начать торговаться: абстрактная мораль или

желание доказать самому себе, что прожженный крючкотвор

напрасно считает его чересчур доверчивым.

— Пятьсот.

Бейли замялся.

— Не знаю, хватит ли этой суммы…

— Луис, Этти невиновна, — решительно заявил Пеллэм. — А

это значит, на нашей стороне господь бог. Неужели в этом случае

не полагается скидка?

— В Адской кухне? — громогласно расхохотался адвокат. — Это

место забыто богом. Дайте мне шесть сотен, и я сделаю все что

в моих силах.

 

 

5

 

Он развернул план города на дорогом кухонном столе.

Разгладил бумагу длинными, тонкими пальцами. Сынок получал

наслаждение от контакта с бумагой, так как знал, что это

перевоплощенная плоть деревьев. Он любил слушать ее

шуршание, ощущать прикосновение к ней. Сынок знал, что

бумага прекрасно горит.

Оторвавшись от плана, он огляделся вокруг.

И снова вернулся к большому листу бумаги. Это был подробный

план Манхэттена. Сынок провел пальцем по разноцветным

линиям улиц, отыскивая здание, в котором находился в

настоящий момент. Наконец он дорогой шариковой ручкой

отметил его крестиком. Затем отпил имбирного пива из

хрустального фужера.

Послышался шорох и что-то похожее на кошачье мяуканье.

Сынок бросил взгляд вправо — на свидетельницу, которая

пыталась заигрывать с Джо Баком. Бедная рыжеволосая агент

Скаллери из компании «Эрнст и Янг»: должно быть, на работе

- 45 -

ей платили уйму денег, потому что квартира действительно была

очень неплохой. Сынок оглядел женщину с ног до головы и

снова решил, что ей было бы гораздо лучше носить волосы

длинными, как у него. Она лежала на боку, связанная по рукам и

ногам скотчем. Рот у нее был тоже заклеен.

— Этот ваш сериал по телевизору, — равнодушно произнес

Сынок. — Знаете, я на самом деле не верю, что ФБР занимается

всем этим. Неужели вы полагаете, что федеральным агентам

есть какое-либо дело до инопланетян?

Он говорил ласково, но рассеянно, водя пальцем по пестрым

квадратам плана — они напоминали Сынку кубики, которые

подарила ему в детстве мать.

Здесь.

Он отметил еще одно здание.

И здесь.

Еще одно. Отыскав несколько зданий, Сынок отметил их

крестиками. Работа предстоит большая. Но Сынок ничего не

имел против работы. Доброе дело само является лучшей

наградой за себя.

Испуганно посмотрев на него, агент Скаллери принялась

выбивать ногами быструю, испуганную дробь.

— Ну же, ну же, ну же.

Тщательно сложив план города, Сынок убрал его в задний

карман. Ручка отправилась в нагрудный карман,

предусмотрительно закрытая колпачком. Сынок терпеть не мог,

когда его одежда была испачкана пастой из стержней. Встав, он

обошел вокруг агента Скаллери, которая продолжала лягаться,

кататься по полу и мяукать.

Направившись на кухню, Сынок внимательно изучил газовую

плиту с духовкой. Это была самая совершенная дорогая модель,

но Сынок рассматривал кухонную технику только с позиций

своего ремесла. Свою плиту он использовал только для того,

чтобы кипятить воду и заваривать чай из трав. Сынок

употреблял в пищу исключительно овощи и никогда их не

готовил; он находил омерзительной саму мысль о том, чтобы

нагревать продукты питания. Опустившись на безукоризненно

чистые плитки пола, Сынок открыл духовку. С биметаллическим

клапаном, перекрывающим подачу газа, он разобрался за пять

секунд, а со шлангом подачи — за десять. Помещение стало

- 46 -

наполняться терпким запахом ароматизатора, который

подмешивают к природному газу (сам газ не имеет запаха).

Сладковатым, горьким и странным образом манящим — чем-то

напоминающим тоник.

Затем Сынок сходил к входной двери и щелкнул выключателем,

проверяя, какая лампочка зажглась — под потолком в прихожей.

Встав на стул, Сынок приподнялся на цыпочки и разбил лампу

гаечным ключом, обсыпав себе волосы и плечи стеклянной

крошкой. Потолки в квартире были высокими, и ему пришлось

вытянуться во весь рост, чтобы дотянуться. Прыгая на стуле, он

представил себе, как высокая агент Скаллери смеется над ним.

Однако хорошо смеется тот, кто смеется последним, решил

Сынок, вернувшись на кухню. Смерив презрительным взглядом

лежащую на полу женщину, он достал из сумки банку с

«сиропом» и плеснул агенту Скаллери на юбку и блузку. Та

попыталась отползти от него как можно дальше.

— Ну, а кто смеется теперь, а? — спросил Сынок.

Он прошелся по квартире, гася свет и закрывая все шторы.

Вернувшись к входной двери, Сынок вышел в коридор, оставив

дверь чуть приоткрытой. Спустившись вниз, он записал фамилии

шестерых жильцов дома.

Полчаса спустя Сынок стоял в будке телефона-автомата в

квартале от дома, зажимая трубку подбородком, держа в одной

руке недоеденное манго, и набирал другой номер.

С пятой попытки ему ответили:

— Алло?

— Скажите пожалуйста, это квартира Робертсов?

— Да, я Салли Робертс.

— О, здравствуйте, вы меня не знаете. Я брат Алисы Гибсон.

Она живет в вашем доме.

— Алиса? Ну конечно, в квартире четыре-Д.

— Совершенно верно. Сестра как-то упомянула, что вы живете

с ней в одном доме, и я узнал номер вашего телефона по

справочнику. Понимаете, я несколько встревожен.

— А в чем дело? — голос женщины также наполнился

беспокойством.

— Не так давно мы говорили с Алисой по телефону и она

сказала, что ей очень плохо. Судя по всему, отравилась. Сестра

положила трубку, а я попытался перезвонить ей, но мне никто не

- 47 -

ответил. Мне очень неудобно просить вас, но, быть может, вы

сходите к ней и проверите, как она себя чувствует? Я боюсь, как

бы Алиса не потеряла сознание.

— Ну конечно же, схожу. Вы назовете мне свой телефон?

— Если не возражаете, я просто не буду вешать трубку, —

сказал Сынок, заботливый родственник. — Вы так любезны!

Он откинул голову, прижавшись затылком к алюминиевой стенке

будки. На ней тотчас же остались следы пота. «Ну откуда весь

этот пот?» — снова подумал Сынок. Впрочем, на улице жара.

Потеют все. Правда, руки дрожат далеко не у всех. Сынок

прогнал эту мысль. Надо думать о чем-нибудь другом. Как,

например, насчет того, чтобы подумать об ужине? Отлично. Что

у него будет на ужин сегодня? Спелый помидор. Грунтовой, с

плантации в Нью-Джерси. Найти такой будет нелегко. Немного

соли и…

Фантасмагория. Звук сильного взрыва дошел до Сынка по

телефону раньше, чем он услышал его в живую. Связь тотчас же

оборвалась, так как телефонная будка содрогнулась под

воздействием мощной ударной волны. Как это обычно бывает

при взрыве природного газа, после яркой бело-голубой вспышки

было очень мало дыма. Стекла ввалились внутрь от притока

кислорода, затем тотчас же вылетели наружу, выпуская

выделяющуюся при горении огромную энергию.

Пламя поглощает больше, чем испускает.

Некоторое время Сынок наблюдал за тем, как пожар

распространяется до самого верхнего этажа дома, в котором

жила покойная агент Скаллери. Занялась покрытая гудроном

крыша, и белый дым быстро превратился сначала в серый, а

затем в черный.

Сынок вытер руки о салфетку. Затем развернул план города и

аккуратно обвел кружком крестик, обозначавший здание.

Выбросив недоеденное манго, он быстро пошел навстречу

спешащим зевакам, наслаждаясь их возбуждением и жалея о

том, что они не знают, кого им надо благодарить за такое

зрелище.

— Мать, как ты себя чувствуешь?

— Как она себя чувствует? — разнесся голос над холодным

бетонным полом. — Как ее дела?

Этти Вашингтон лежала на койке, поджав колени к груди. Она

- 48 -

открыла глаза. Ее первая мысль: Этти вспомнила о том, что у

нее проблемы с одеждой. Она всегда очень заботилась о своем

внешнем виде, отутюживала платья, юбки и блузки. Но здесь, в

женском отделении центра предварительного содержания под

стражей в среднем Манхэттене, где разрешают носить свои

вещи — разумеется, без ремней и шнурков, — Этти Вашингтон

осталась без одежды.

Когда ее привезли сюда из больницы, у нее был лишь бледно

голубой в горошинку халат с большим вырезом сзади. Без

пуговиц, на завязках. Этти ужасно его стеснялась. Наконец одна

из охранниц принесла ей тюремное платье. Синее. Стиранное не

меньше миллиона раз. Этти сразу же прониклась к нему лютой

ненавистью.

— Эй, мать, ты меня слышишь? Ты себя хорошо чувствуешь?

Над Этти склонился большой черный силуэт. Чья-то рука

провела ей по лбу.

— До сих пор горячий. Наверное, у нее лихорадка.

— За этой женщиной надо присматривать, — послышался

другой голос из противоположного угла комнаты.

— С ней все будет в порядке. Мать, с тобой все будет в

порядке.

Грузная женщина лет сорока с небольшим опустилась на колени

рядом с Этти. Больная прищурилась, чтобы лучше ее видеть.

— Как твоя рука?

— Болит, — ответила Этти. — Я ее сломала.

— Ну у тебя и гипс!

Карие глаза задержались на автографе Джона Пеллэма.

— Как тебя зовут? — спросила Этти, пытаясь усесться в

кровати.

— Нет-нет, мать, ты лучше лежи. Меня зовут Хатейк Имахам,

мать.

— А меня — Этти Вашингтон.

— Мы уже знаем.

Этти снова попробовала сесть, но почувствовала себя

совершенно беспомощной, еще хуже, чем когда лежала на

спине.

— Нет-нет-нет, мать, лежи спокойно. Не пытайся встать. Тебя

притащили сюда и бросили словно мешок с мукой. Эти белые

ублюдки. Просто швырнули на кровать.

- 49 -

В комнате было две дюжины коек, намертво прикрученных к

полу болтами. Матрасы толщиной всего в дюйм были твердые,

словно утрамбованная земля. Этти чувствовала бы себя более

удобно, если бы лежала на полу.

Пожилая негритянка смутно помнила, как полицейские

переводили ее сюда из больничной палаты. Она была измучена

до предела и накачена снотворным. Ее привезли в «воронке». В

кузове держаться было не за что, и Этти казалось, что водитель

делал повороты, не снижая скорости, — умышленно. Она то и

дело ударялась больной рукой о стены так, что у нее на глазах

выступали слезы, а дважды, не удержавшись, она падала со

скользкой пластиковой скамьи на пол.

— Я очень устала, — объяснила Этти, обращаясь к Хатейк.

Она обвела взглядом остальных обитательниц камеры. Центр

предварительного содержания под стражей представлял собой

одну просторную комнату, отгороженную решеткой, с унылыми

коричневыми стенами. Подобно большинству обитателей Адской

кухни, Этти Вашингтон была более или менее знакома с

подобными заведениями. Она знала, что большинство

находящихся здесь женщин арестованы за мелкие преступления.

Кражи из магазинов, проституция, драки, мошенничество. (Этти

ничего не имела против краж из магазинов, потому что это

помогало содержать семью. Если женщина становилась

проституткой — Этти терпеть не могла выражение «ночная

бабочка» — это происходило потому, что она не могла найти

приличную работу, за которую платили бы приличные деньги (к

тому же, это все-таки была работа, а не дармоедство за счет

пособия). Драка — это если надавать хорошенько подружке

мужа? А что в этом плохого? Этти сама два — три раза

проделывала это. Ну а насчет обмана чиновников из органов

социального обеспечения — о, пожалуйста. Деревья, увешанные

спелыми фруктами, которые только и ждут, когда их обтрясут…)

Этти хотелось выпить. Очень хотелось. Она спрятала под

гипсовую повязку стодолларовую бумажку, но, как ей показалось,

из тех женщин, кто находился сейчас вместе с ней, ни у кого не

было нужных связей, которые помогли бы раздобыть бутылку.

Одни молодые девчонки, еще совсем дети.

Хатейк Имахам снова погладила Этти по голове.

— Мать, ты ляг в кровать. Ляг в кровать и ни о чем не думай. Я

- 50 -

присмотрю за тобой. Достану все, что понадобится.

Хатейк отличалась солидными габаритами. Ее волосы были

заплетены в тугие косички на африканский манер — так же

точно, как заплела их Элизабет, уезжая из Нью-Йорка. Этти

обратила внимание на большие дыры в мочках ушей Хатейк, и

ей захотелось узнать, какие огромные серьги так растянули кожу.

Интересно, а Элизабет тоже носит подобные украшения?

Девочка очень любила покрасоваться.

— Я должна позвонить, — сказала Этти.

— Тебе разрешат позвонить, но не сейчас.

Хатейк ласково пожала ей здоровую руку.

— Какой-то ублюдок забрал все мои таблетки, — пожаловалась

Этти. — Наверное, один из охранников. Они мне нужны.

Грузная негритянка рассмеялась.

— Милочка, этих таблеток уже нет в здании. Они давно

проданы, исчезли. Быть может, мы с девочками попробуем что

нибудь найти. Что-нибудь такое, что тебе поможет. Наверное,

рука у тебя болит как член у дьявола.

Этти едва не проговорилась, что у нее есть деньги и она может

заплатить. Но вдруг она интуитивно почувствовала, что пока что

ее заначку надо сохранить в тайне.

— Спасибо, — сказала Этти.

Закрыв глаза, она стала думать об Элизабет. Затем вспомнила

своего мужа Билли Дойла, а в конце концов ее мысли

остановились на Джоне Пеллэме. Но это продолжалось не

больше пяти минут, после чего Этти провалилась в сон.

— Ну?

Хатейк Имахам вернулась к женщинам, собравшимся в

противоположном углу камеры.

— Эта стерва — это она все устроила. Виновна как смерть.

Хатейк не претендовала на владение настоящим колдовством,

но в Адской кухне были наслышаны про ее сверхъестественные

способности. И хотя Хатейк редко удавалось исцелить кого

нибудь от болезни, всем было известно, что она могла, лишь

дотронувшись до человека, выведать самые сокровенные его

тайны. И сейчас, ощутив горячую пульсацию, исходившую от лба

Этти Вашингтон, Хатейк поняла, что это чувство вины.

— Черт, — сплюнула одна из женщин. — Это она сожгла того

мальчика, сожгла маленького мальчика.

- 51 -

— Мальчика? — недоверчивым шепотом спросила другая. —

Девочка, она устроила поджог в подвале — ты что, не читала?

Дом на Тридцать шестой улице. Она могла бы сжечь всех, кто

находился в нем.

— И эта стерва называет себя матерью, — прорычала тощая

женщина с глубоко посаженными глазами. — Чтоб она сдохла,

стерва! Я вам точно говорю…

— Шш! — замахала рукой Хатейк.

— Прикончим ее! Прикончим стерву прямо сейчас!

Хатейк грозно свела брови и сверкнула глазами.

— Молчать! Дамбалла! Мы сделаем так, как я скажу. Ты меня

слышишь, девочка? Я не стану ее убивать. Дамбалла не просит

больше того, что принадлежит ей по праву.

— Хорошо, сестра, — испуганно прошептала девушка. —

Хорошо. Я все поняла. Что мы должны будем сделать с ней?

— Шш! — снова зашипела Хатейк, с опаской глядя на решетку,

за которой дремал охранник. — Кто сегодня встретится со своим

адвокатом?

Две девушки подняли руки. Проститутки. Хатейк знала, что в

суде такие дела объединяются вместе и рассматриваются в

первую очередь. Казалось, город хочет поскорее вернуть жриц

любви обратно на улицы. Хатейк окинула взглядом ту, что

постарше.

— Ты Данетта, так?

Девушка кивнула. Ее рябое лицо оставалось блаженным.

— Я попрошу тебя об одном одолжении. Как насчет этого,

девочка?

— Что я должна буду сделать?

— Когда тебя приведут в зал суда, ты переговоришь со своим

адвокатом.

— Да-да, сестра.

— Ты ему скажешь, что он не останется внакладе. Мне нужно,

чтобы после того, как тебя выпустят отсюда, ты вернулась

обратно.

Данетта нахмурилась.

— Ты хочешь… Ты хочешь, чтобы я…

— Слушай внимательно. Мне нужно, чтобы ты вернулась сюда.

Завтра же.

Данетта не переставала тупо кивать, но она уже ничего не

- 52 -

понимала.

— Я хочу, чтобы ты достала одну вещь и принесла мне ее сюда.

Ты ведь знаешь, как это сделать, да? Знаешь, где ее спрятать? В

заднем отверстии, а не в переднем. Поняла?

— Ну да.

Данетта кивнула с таким видом, словно ей приходилось

проделывать это ежедневно.

Она обвела взглядом остальных женщин. Все до одной

поддерживали приказ Хатейк.

— Я тебе заплачу, заплачу за то, что ты вернешься.

— Ты достанешь мне калики? — жадно спросила девушка.

Хатейк нахмурилась. Всем было известно, что она ненавидит

наркотики, а также тех, кто их продает и употребляет.

— Девочка, ты что, спятила?

Рябое лицо застыло.

— Ты достанешь мне калики?

— Я дам тебе деньги, — с отвращением бросила огромная

негритянка. А ты уж сможешь купить на них все что угодно,

девочка. Если хочешь, долбай свою жизнь. Это твое дело.

— Так что мне надо будет принести обратно? — спросила

Данетта.

— Шш! — зашептала Хатейк Имахам.

Мимо решетки прошел скучающий охранник.

 

 

6

 

— Ну и комната для свиданий, черт побери.

— О, Джон, я влипла? — спросила Этти.

— Не совсем, — успокоил ее Пеллэм. — Но, похоже, ты ходишь

по самому краю болота.

— Я так рада тебя видеть.

Они сидели друг напротив друга в комнате, залитой ярким

светом люминесцентных ламп. По стене неторопливо протрусил

таракан, мимо засохших останков своих раздавленных

сородичей. Не обращая внимания на табличку со строгим

предупреждением «ФИЗИЧЕСКИЕ КОНТАКТЫ ЗАПРЕЩАЮТСЯ»,

Джон Пеллэм взял забинтованную руку Этти Вашингтон.

Дородная женщина средних лет в форме, дежурившая в комнате

- 53 -

свиданий, холодно взглянула на это нарушение правил, но

ничего не сказала.

— Луис Бейли уверен, что сможет добиться для вас

освобождения под залог, — сказал Пеллэм.

Этти выглядела плохо. Несмотря на все, что с ней случилось,

она казалась слишком спокойной. Пеллэм знал, что Этти очень

легко заводится. Ему не раз доводилось быть свидетелем этого

— особенно когда она рассказывала о своем муже Билли Дойле,

о том, как он ее бросил. И о том, как ее выгнали с последнего

места работы. После многих лет работы уборщицей в Доме

моды Этти выставили за дверь, не заплатив ни цента выходного

пособия. И сейчас Пеллэм ожидал, что она выплеснет свой гнев

на тех, кто устроил поджог, на полицию, на тюремщиков. Однако

он увидел лишь покорное смирение. Его это встревожило

гораздо больше, чем приступ ярости.

Этти стыдливо прикрыла ладонью грязное пятно на своем

застиранном, изношенном тюремном платье.

— Охранники твердят в один голос, что как только я признаюсь

в том, что устроила поджог, и назову того, кого для этого наняла,

для меня все станет значительно легче.

Пеллэм, поколебавшись немного, все же решил спросить:

— Расскажите мне про страховку.

— Проклятие, Джон, никакой страховки я не покупала. Неужели

меня принимают за выжившую из ума старуху, способную на

подобную глупость? — Этти прижала ладонь здоровой руки к

жестким курчавым черным волосам, кое-где тронутым проседью,

словно пытаясь унять головную боль. — Да и где мне взять

деньги на страховку? — поморщившись, продолжала она. — Я и

так с трудом расплачиваюсь по счетам. Причем частенько у меня

и на это денег не хватает. Ну где я могла раздобыть деньги на

страховку?

— В последний месяц вам ни разу не приходилось бывать в

страховых агентствах?

— Нет, клянусь.

Нахмурившись, Этти подозрительно посмотрела на охранницу.

— Этти, я должен задать вам эти вопросы. Поймите, сотрудница

страховой фирмы опознала вас по фотографии.

— Это ее проблема, — поджав губы, буркнула Этти. — Я никуда

не ходила и ничего не покупала.

- 54 -

— А еще вас в тот вечер видели у двери черного входа в здание.

Прямо перед тем, как начался пожар.

— Я действительно время от времени пользуюсь этой дверью.

Достаточно часто пользуюсь — если хожу за продуктами в

ночной магазин. Так короче — и мне не приходится подниматься

по лестнице.

— У всех жильцов есть ключи от этой двери?

— Не знаю. Думаю, у всех.

— Вы заперли ее за собой?

— Она захлопывается сама. Мне кажется, я слышала, как

щелкнул замок.

Раньше Этти, рассказывая о себе, постоянно отвлекалась на

посторонние темы. Каждая мысль влекла за собой десять

других. Один вопрос через пестрый поток сознания мог привести

в совершенно другое время и другое место. Однако Пеллэм

заметил, что сегодня ответы Этти отличаются краткостью и

осторожностью.

Наконец охранница пришла к выводу, что достаточно долго

терпела ладонь Пеллэма на руке Этти.

— Физические контакты запрещаются, — грозно произнесла

она.

Пеллэм отодвинулся назад. Нос охранницы был проколот тремя

золотыми булавками, в каждом ухе болталось штук по десять

маленьких колечек. Ее воинственность говорила о том, что она

ждет не дождется, когда кто-нибудь начнет насмехаться над ее

украшениями.

— Я хотел поговорить с вами о Луисе Бейли, — сказал Пеллэм.

— Как вы думаете, он хороший адвокат?

— О, он прекрасно знает свое дело. Луис уже обделывал для

меня одно дело. Я наняла его месяцев шесть или восемь назад,

для решения одной возникшей у меня проблемы с социальной

страховкой. Он отлично справился со своей задачей… Джон, эта

охранница очень недобро косится на нас. На мой взгляд, она

чересчур безвкусна. Натыкала булавок в нос…

Пеллэм рассмеялся.

— Одна свидетельница сказала мне, что незадолго до начала

пожара видела кого-то в переулке за домом. Вы никого там не

заметили, когда возвращались из магазина?

— Конечно, заметила.

- 55 -

— Кто это был?

— Я никого не узнала. Какие-то парни из нашего района. Они

постоянно там торчат. Ты же понимаешь, это переулок.

Излюбленное место сборищ подростков. Так было пятьдесят лет

назад, так есть и сейчас. Есть вещи, которые не меняются со

временем.

Пеллэм вспомнил слова сына Сибби — за которые тот

удостоился от матери пощечины.

— Эти парни из банд? — спросил он.

— Вполне возможно. Я стараюсь в эти дела не вмешиваться.

Нас особенно не трогают… Знаешь, а может быть, это были

рабочие. С той стройки, что напротив. Ну, со своими

телескопами на треногах. Вечно они что-то вымеряют. Да, теперь

я точно вспомнила, что видела в переулке кого-то из них. Я

вспомнила это потому, что они были в пластмассовых касках.

Среди них были те, кто ходил с обращением, которое мы все

подписали.

Пеллэм вспомнил, как Этти рассказала ему про строительство

нового небоскреба, про то, что местные жители отнеслись к

этому с большим энтузиазмом. Роджер Маккенна, не

уступающий в знаменитости самому Дональду Трампу [11] ,

возводит роскошный небоскреб в Адской кухне! Компания

направила в район представителей, и те собрали подписи

жителей домов, соседствующих с отведенным под строительство

участком, под обращением с просьбой разрешить увеличить

этажность здания на пять этажей по сравнению с разрешенной

для данной зоны. Взамен поддержки строительная компания

обещала открыть в здании новый овощной магазин, испанский

ресторан и круглосуточную прачечную. Этти поставила свою

подпись, как и большинство обитателей Адской кухни.

И только потом выяснилось, что овощной магазин принадлежит

к сети сверхдорогих продуктовых универмагов и банка фасоли

стоит в нем 2 доллара 39 центов, что в прачечной берут три

доллара за стирку одной блузки, а что касается ресторана, в

него не пускают без вечерних платьев и смокингов, а

оставленные перед ним лимузины создают на окрестных улицах

постоянные пробки.

Пеллэм мысленно взял на заметку разузнать подробнее об этих

рабочих. Странно, почему они проводили съемки в переулке на

- 56 -

противоположной стороне улицы от строительной площадки. И

почему они работали в десять часов вечера.

— Я думаю, надо связаться с вашей дочерью, — предложил

Пеллэм.

— Я уже ей звонила, — сказала Этти, с удивлением посмотрев

на гипсовую повязку — словно она только что появилась у нее

на руке. — Сегодня утром мы с ней долго говорили. Элизабет

согласилась выслать Луису деньги за работу. Она хотела

приехать завтра, но я подумала, что будет лучше, если она

приедет к судебному разбирательству.

— Готов поспорить, до судебного разбирательства дело даже не

дойдет.

Охранница с обилием украшений сверилась с часами.

— Так, все. Вашингтон, пошли.

— Я только что вошел сюда, — спокойно возразил Пеллэм.

— А сейчас выйдите отсюда.

— Дайте еще несколько минут.

— Время истекло. Уходите! А вы, Вашингтон, шевелитесь

быстрее.

Пеллэм посмотрел охраннице в глаза.

— У этой пожилой женщины растяжение связок лодыжки. Вы не

объясните мне, как она будет «шевелиться быстрее»?

— Мистер, я в ваших советах не нуждаюсь. Пошли.

Дверь распахнулась, открывая тускло освещенный коридор, в

котором виднелась часть таблички «АРЕСТОВАННЫМ

ЗАПРЕЩАЕТСЯ…»

— Этти, — улыбнулся Пеллэм, — не забывайте, вы мне кое-что

должны.

— Что?

— Конец рассказа о Билли Дойле.

Пожилая негритянка спрятала свое отчаяние под грустной

улыбкой.

— Джон, тебе очень понравится этот рассказ. Он станет лучшим

местом в твоем фильме. — Этти повернулась к дородной

охраннице. — Уже иду, уже иду. Сжальтесь над старухой.

 

 

- 57 -

7

 

В крохотном, тесном кабинете Луиса Бейли за письменным

столом сидел высокий, долговязый мужчина. Адвокат, стоя у него

за плечом, вываливал скороговоркой инструкции, потягивая из

бумажного стаканчика дешевое шабли.

Увидев появившегося в дверях Пеллэма, Бейли кивком

пригласил его войти.

— Это Клегг.

Долговязый мужчина пожал Пеллэму руку так, словно они были

хорошими друзьями. Клегг был в зеленой полиэстеровой куртке

и черных джинсах. В мочке левого уха болталась стальная

монетка. От него исходил приторный запах лосьона после

бритья.

Адвокат принялся листать толстый потрепанный телефонный

справочник, утыканный закладками.

— Так, посмотрим, что тут у нас…

Клегг повернулся к Пеллэму.

— Вы играете на скачках.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Нет, — признался Пеллэм.

Тощий мужчина, похоже, был разочарован.

— А жаль. Если вас заинтересует, я могу предложить вам

хорошую наводку.

— Что такое наводка?

— Подсказку, — пояснил Клегг.

— Подсказку?

— На кого ставить, чтобы не проиграть.

— Мне это ни к чему. Но все равно, спасибо.

Клегг долго разглядывал Пеллэма, затем кивнул, словно

внезапно понял все, что нужно было знать об этом новом

знакомом. Он долго рылся в карманах и наконец достал пачку

сигарет.

— Так, кажется, готово, — наконец заявил Бейли.

Он черкнул фамилию на отрывном листке, который уже

использовался несколько раз до этого. Затем, достав из ящика

письменного стола две бутылки виски, адвокат уложил их в

большие пакеты вместе с конвертами, содержащими,

предположительно, деньги, которые еще недавно принадлежали

Пеллэму.

- 58 -

Бейли протянул один пакет Клеггу.

— Это в кадастр земельных участков, архивисту. Найдешь

жирного мужчину на третьем этаже. По фамилии Снили. Второй

пакет отнесешь в управление охраны исторических памятников.

Отдашь смазливой мисс Грюнвальд, которая любит кошек.

Секретарше. Ей предназначается «Айриш крим». Как ты,

вероятно, и сам догадался.

Смазывать шестеренки.

Или, быть может, забивать их песком.

Забрав пакеты, Клегг вышел. Пеллэм увидел в окно, как он

закурил сигарету и направился к станции метро.

— Мисс Коупель, прокурорша, попросила перенести

предварительное слушание дела Этти, — сказал Бейли. — Я

согласился.

Пеллэм покачал головой.

— Но это значит, Этти придется дольше просидеть в тюрьме.

— Верно. Но, думаю, стоило пойти на это, чтобы порадовать

стерву Коупель. — Адвокат уронил взгляд на мятый стаканчик в

руке. — Она как с цепи сорвалась. Впрочем, высокое начальство

требует как можно быстрее схватить нашего светлячка. Дело

становится серьезным. Вы уже слышали?

— О чем? — спросил Пеллэм.

— Сегодня утром произошел еще один пожар.

— Еще один?

— В жилом доме. Кстати, совсем недалеко отсюда. Выгорело

два этажа. Трое погибших. Внешне все было похоже на взрыв

бытового газа, но пожарные обнаружили следы фирменного

коктейля нашего друга — бензин, солярка и стиральный

порошок. К тому же, одна из жертв была связана.

Бейли протянул Пеллэму мятую «Нью-Йорк пост». Тот мельком

взглянул на снимок сгоревшего здания.

— Господи…

Пеллэму приходилось участвовать в съемках приключенческих

боевиков. Большинство взрывов, таких зрелищных на экране,

вызванных якобы динамитом или тротилом, в действительности

устраивались с помощью банок с опилками, облитыми

керосином, которые тщательно подготавливали пиротехники. Тем

не менее, все старались держаться от этих банок подальше. А

каскадеры, не имевшие ничего против прыжков с двенадцатого

этажа, с огнем обращались чертовски осторожно.

- 59 -

Бейли сверился со своими записями.

— Так, что я нашел, что я нашел… Черт бы побрал этот

кондиционер! Щелкните вон тем тумблером. Это все компрессор.

Щелкните тумблером. Ну как, заработал?

Пеллэм щелкнул тумблером. Пыльный старый агрегат никак на

это не отреагировал. Проворчав что-то неразборчивое,

затерявшееся за гулом мотора, Бейли взял со стола ленту

факса.

— Предварительный протокол осмотра здания, в котором жила

Этти. На то, чтобы его достать, ушли почти все ваши деньги. Я

сделал для вас копию. Прочтите и прослезитесь.

 

Конфиденциально, не подлежит разглашению

МЕМОРАНДУМ

Составил: старший брандмейстер Генри Ломакс

Для: Луизы Коупель, помощника окружного прокурора

Тема: предварительное заключение по поводу подозрительного

пожара в жилом здании по адресу:Тридцать шестая западная

улица, дом 458.

Десятого августа в 21:58 был получен звонок из телефона

автомата номер 598 на Десятой авеню, в котором сообщалось о

пожаре в доме 458 по Тридцать шестой западной улице. Служба

911 получила сообщение в 22:02, в котором говорилось то же

самое. Пожарная команда Три-восемь откликнулась на первый

вызов. Капитан, прибывший на место происшествия, заключил,

что вследствие силы пожара и наличия пострадавших

необходимо вызвать подкрепление. Сообщение об этом

поступило в 22:17.

На место пожара прибыли пожарная машина 26, пожарная

машина 33, машина с брандспойтом 48, машина с брандспойтом

16, машина с выдвижной лестницей 17. Немедленно были

развернуты пожарные рукава, и на три верхних этажа стала

подаваться вода. Доступ в здание был обеспечен через

пожарную дверь третьего этажа; все находившиеся в здании

люди были благополучно эвакуированы.

Капитан, руководивший тушением пожара, определил, что

пламя сильно разрушило несущие конструкции верхних этажей,

и доступ через слуховые окна на крыше стал опасным.

Пожарные расчеты были отведены назад. Вскоре после этого

- 60 -

крыша и два верхних этажа обрушились.

Пожар удалось локализовать к 23:02, все пожарные команды

покинули место происшествия к 00:30.

Капитан вызвал брандмейстера, поскольку характер пламени

позволил предположить подозрительный характер возникновения

пожара.

Я прибыл на место в 01:00 и тотчас же приступил к

расследованию.

Я определил, что эпицентр пожара находился в подвальном

помещение здания. Это подтвердилось наличием

расплавленного алюминия и лопнувшего от высокой

температуры кирпича. Я заметил, что окна подвала были выбиты

наружу не вследствие температурного удара. Эти окна были

разбиты каким-то предметом, предположительно для

обеспечения лучшего доступа воздуха, питавшего огонь. Это

подкрепляется показаниями свидетелей, утверждающих, что

языки пламени не имели голубоватой окраски (что указывало бы

на высокую концентрацию угарного газа, чего следовало бы

ожидать при горении в замкнутом пространстве), а были

оранжевыми, что указывает на обильный приток кислорода.

Я обнаружил частично оплавленные осколки стекла,

соответствующие большой бутыли (емкостью предположительно

полгаллона или галлон), находившиеся в предположительном

очаге пожара, и следы огня на полу, указывающие на возможное

использование легковоспламеняющихся жидкостей.

Последующий спектрографический анализ подтвердил, что

такое вещество, углеводород по своему составу, действительно

использовалось (смотри протокол лабораторного анализа

пожарного управления Нью-Йорка номер 337490). Вещество

состояло приблизительно из 60 процентов неэтилированного

бензина с октановым числом 89, тридцати процентов дизельного

топлива и десяти процентов синтетического моющего средства,

которое при дальнейшем фотоспектрометрическом анализе

было определено как «Доун».

Это подкрепляется показаниями свидетелей, утверждающих, что

пламя было оранжевым и при этом выделялось много дыма, что

указывает на применение легковоспламеняющейся жидкости,

состоявшей из углеводородов.

На месте пожара была обнаружена канистра из-под бензина,

- 61 -

содержащая остатки неэтилированного бензина с октановым

числом 89. Однако сравнение красителей, добавленных в

бензин, входивший в состав легковоспламеняющейся смеси, и

бензин из канистры, показало, что эти пробы имеют различное

происхождение.

Также с помощью фотоспектрометрического анализа удалось

различить солярку из топливного бака отопительной системы

здания и солярку, обнаруженную в очаге пожара. Была

предпринята попытка установить поставщика солярки и бензина,

которые использовались в легковоспламеняющейся смеси,

однако выяснилось, что эти жидкости представляют собой смесь,

определить происхождение которой не представляется

возможным.

В дополнение следует отметить, что в здании были обнаружены

тринадцать автоматических пистолетов (четыре «глока» калибра

9 мм, три «тореса» калибра 9 мм и шесть «браунингов»

калибра.380), спрятанных за баком с соляркой в подвале. Все

пистолеты были без патронов, боеприпасов нигде обнаружено не

было. Все оружие было отправлено в криминалистическую

лабораторию управления полиции Нью-Йорка для проведения

экспертизы на предмет наличия латентных отпечатков пальцев.

Из федеральной базы данных отпечатков пальцев вернулся

отрицательный результат. Об обнаруженном оружии также были

поставлены в известность отдел расследования тяжких

преступлений управления полиции Нью-Йорка и федеральный

архив огнестрельного оружия.

Свидетели дали показания, что видели, как одна из жильцов

дома (Э. Вашингтон) входила в здание через дверь черного

входа, расположенную в десяти футах от очага возгорания,

незадолго до начала пожара.

На основании этого я обратился в Федеральное управление по

борьбе с мошенничествами в области страховки. Проведенное

расследование установило, что 14 июля сего года

подозреваемая Вашингтон оформила договор в компании

«Общество взаимного страхования жертв и ущерба Новой

Англии», страховой полис номер 7833-В-2332, застраховав свою

собственность по заявленной стоимости 25 000 долларов.

Страховая выплата должна быть переведена на банковский счет

Вашингтон (Банк «Ист-Сайд трест», счет номер 223-11003).

- 62 -

Отпечатки пальцев, взятые с осколков стеклянной бутыли,

обнаруженных в непосредственной близости от очага

возгорания, были сравнены с отпечатками подозреваемой

Вашингтон. Установлено совпадение двух частичных отпечатков.

Все вышеуказанное послужило основанием для возбуждения

уголовного дела, и подозреваемая Вашингтон была арестована в

Манхэттенском госпитале, где она проходила лечение травм,

полученных во время пожара.

Подозреваемой Вашингтон были зачитаны ее права; ее

предупредили о том, что она может хранить молчание и имеет

право воспользоваться услугами адвоката.

Следствие еще не завершено, и я продолжаю поиск улик,

которые помогут окружной прокуратуре строить обвинение.

Примечание: в большинстве умышленных поджогов,

совершенных с корыстными целями, возгорание начинается на

верхнем этаже здания, после чего огонь распространяется вниз.

Этим достигаются две цели. Во-первых, уничтожается крыша,

восстановление которой, как правило, является самым

дорогостоящим. В случае уничтожения крыши страховая

компания обычно объявляет здание полностью уничтоженным.

Вторая цель состоит в том, что нижние этажи здания в процессе

тушения пожара подвергаются значительному воздействию со

стороны воды, что вызывает значительный дополнительный

ущерб при минимальной угрозе для жизни обитателей здания.

Данный пожар начался в подвале — то есть, без какой бы то ни

было заботы о человеческих жизнях. Если поджог устроил тот

самый преступник, на котором уже лежит вина за подобные

пожары, происшедшие в течение последних нескольких лет, на

что указывают вещественные улики и обстоятельства

случившегося, есть все основания считать, что данный

преступник представляет собой угрозу окружающим.

Я рекомендую оказать максимально возможное давление на

подозреваемую Вашингтон с целью заставить ее раскрыть

личность преступника, которого, по моему мнению, она наняла

ради незаконного получения страховой выплаты.

 

Страховка. И отпечатки пальцев…

И, черт побери, подумал Пеллэм, ведь это он сам сообщил о

цвете пламени и количестве дыма, столкнувшись с

- 63 -

брандмейстером Ломаксом на месте пожара.

— Наша прокурорша направила в страховую фирму

почерковеда, чтобы установить, действительно ли страховку

заполняла Этти. Однако определенно сходство почерков есть. —

Бейли кивнул вслед вышедшему Клеггу, своему посланнику в

зеленой куртке. — Я получу копию заключения одновременно с

тем, как оно ляжет на стол мисс Коупель. Если бы Этти не

отпиралась от этой страховки, возможно, все было бы не так

плохо.

— А что если Этти отпиралась потому, что никакой страховки не

оформляла? — спросил Пеллэм.

Бейли ничего на это не ответил. Пеллэм снова вернулся к

изучению отчета брандмейстера.

— Страховая выплата переводится прямо на банковский счет.

Тут нет ничего странного?

— Нет, это очень распространенное дело. Если дом или

квартира сгорят, страховая компания переводит деньги прямо в

банк. В этом случае не приходится высылать чек по адресу,

которого больше не существует.

— Значит, тот, кто оформлял страховку, знал номер банковского

счета Этти.

— Совершенно верно.

Блокнот Бейли от времени пожелтел и выцвел на солнце.

Похоже, его возраст был не меньше десяти лет.

— Ну а оружие, — спросил Пеллэм, не отрываясь от отчета. —

Как вы думаете, что это означает?

Бейли рассмеялся.

— То, что здание находится в Адской кухне. И больше ничего.

Здесь оружия больше, чем во всем Лос-Анджелесе.

К последнему утверждению Пеллэм отнесся очень скептически.

Вслух он спросил:

— Вы установили, кто владелец здания? И внесено ли оно в

перечень исторических достопримечательностей?

— Именно поэтому я отправил Клегга разносить подарки со

словами благодарности.

Порывшись в папке, Бейли бросил на стол ксерокопию

документа с печатью генеральной прокуратуры штата. Судя по

всему, адвокат считал этот документ очень важным, однако

Пеллэму он показался юридической тарабарщиной. Пожав

- 64 -

плечами, он поднял взгляд.

Бейли объяснил:

— Да, здание являлось историческим памятником, однако это

не имеет никакого значения.

— Почему?

— Потому что оно принадлежало некоммерческому фонду.

Полистав документ, адвокат нашел нужную страницу и ткнул

пальцем. Пеллэм прочитал: «Фонд Святого Августина. Тридцать

девятая западная улица, 500».

В Адской кухне не было человека, который не слышал бы о

церкви Святого Августина. Этот католический костел с домом

священника и воскресной школой находился в самом сердце

района и, казалось, стоял там испокон веку. Если у Адской кухни

и была душа, то ей, несомненно, являлась церковь Святого

Августина. В одном из интервью Этти рассказала Пеллэму, что

Френсис П. Даффи, капеллан знаменитого 69 стрелкового полка,

прославившегося в Первую мировую войну, перед тем, как стать

пастором церкви Святого Распятия, читал проповеди в церкви

Святого Августина.

— Вы снимаете с фонда все подозрения только потому, что он

принадлежит церкви? — скептически спросил Пеллэм.

— Тут главное не религиозная составляющая, а то, что фонд

некоммерческий, — объяснил Бейли. — Все средства, которые

зарабатывает некоммерческая организация, должны в ней и

оставаться. Их нельзя распределить между владельцами акций.

Даже в том случае, если организация прекратит свое

существование. Кроме того, генеральная прокуратура и

налоговая инспекция всегда очень внимательно проверяют

бухгалтерскую отчетность некоммерческих организаций. К тому

же, Фонд Святого Августина застраховал здание на

минимальную сумму — то есть, на сто тысяч. О, не сомневаюсь,

на свете полно священнослужителей, по которым тюрьма плачет,

но никто не станет рисковать отправиться в «Синг-Синг» из-за

подобной мелочи.

Пеллэм кивнул на бумаги.

— А кто такой этот отец Джеймс Дейли? Директор фонда?

— Я звонил ему час назад — отца Джеймса не было на месте.

Он ищет временное жилье для жильцов сгоревшего дома. Как

только он перезвонит, я дам вам знать.

- 65 -

Помолчав, Пеллэм спросил:

— Вы можете выяснить фамилию страхового агента, с которым

общалась Этти?

— Разумеется, могу.

Могу. Этот глагол потихоньку становился самым дорогостоящим

словом английского языка.

Пеллэм протянул адвокату еще двести долларов, хрустящими

новенькими двадцатками. Порой у него возникала мысль, что

банкоматы перед выдачей наличных обязательно должны

предупреждать держателей кредитных карточек: «Вы уверены,

что собираетесь потратить деньги разумно?»

Пеллэм кивнул в окно на строящийся небоскреб. Контора Бейли

находилась в двух шагах от сгоревшего здания, в котором жила

Этти, и сверкающее хромом и стеклом здание было задернуто

дымкой, которая до сих пор висела над пожарищем.

— Роджер Маккенна, — медленно произнес Пеллэм. — Этти

сказала, в тот вечер, когда произошел пожар, рабочие со стройки

находились в переулке за ее домом. Что они там делали?

Но Бейли закивал так, словно это известие его нисколько не

удивило.

— У них есть здесь кое-какая работа.

— Здесь? Вот в этом здании?

— Точно. Маккена — один из его совладельцев. Это его люди

сейчас работают наверху — они производят тот шум, который вы

слышите. — Он кивнул на потолок, дрожавший от гула отбойного

молотка. — Новый Дональд Трамп собственной персоной —

делает ремонт в этом здании.

— Зачем?

— Можно только догадываться, но мы думаем, мы думаем, что

Маккена готовит на втором этаже гнездышко для своей

любовницы. Уж его-то вы не станете подозревать, а?

— А почему он должен быть вне подозрений?

Бейли взглянул на бутылку с вином, но решил все же

воздержаться.

— Не могу поверить, что Маккена пойдет на что-то

противозаконное. Такие крупные подрядчики, как правило,

стараются держаться подальше от всяких сомнительных

делишек. Зачем ему пачкать руки о такую мелочовку как поджог

старого дома? У него отели и офисные здания по всему

- 66 -

Северо-восточному побережью. Не далее как на прошлой

неделе Маккенна открыл казино на набережной в Атлантик

сити… Похоже, я вас не убедил.

— У голливудских сценаристов есть правило: если работаешь

над второсортным боевиком или триллером и не хочешь тратить

много времени на разработку образа негодяя, сделай его акулой

рынка недвижимости или нефтяного бизнеса.

Бейли покачал головой.

— Маккена — птица слишком высокого полета, чтобы нарушать

закон.

— Разрешите сделать один звонок.

Пеллэм взял телефон.

Адвокат, судя по всему, передумал насчет вина и изящным

движением снова наполнил свой стаканчик. Пеллэм покачал

головой, отказываясь, и набрал длинную последовательность

цифр.

— Мне Алана Лефтковица, пожалуйста.

После нескольких щелчков и долгого ожидания из трубки

раздался веселый голос.

— Пеллэм? Джон Пеллэм? Черт побери, ты где?

Испытывая лютую ненависть к самому себе, Пеллэм перешел

на голливудский жаргон.

— В «Большом яблоке» [12] . Чем у вас сейчас пахнет, Лефти?

— Варим одну вещичку со студией «Полиграм». Наверное, ты

слышал. С Кевином Костнером в главной роли. Я сейчас как раз

убегаю на съемки.

Пеллэм не смог навскидку вспомнить, обязан ли ему чем-нибудь

получающий многомиллионные гонорары продюсер Алан

Лефтковиц, или, наоборот, он сам перед ним в долгу. Пеллэм

решил занять позицию кредитора:

— Лефти, мне нужна кое-какая помощь.

— Понял. Вываливай, Джонни.

— Ты ведь знаешь всех больших ребят здесь, на Правом берегу.

— Ну, знаком кое с кем.

— Мне нужен Роджер Маккенна.

— Мы с ним встречались пару раз. Он входит в совет

директоров «Коламбия пикчерс». Или в какой-то попечительский

совет. Или еще куда-то. Точно не помню.

— Мне необходимо с ним встретиться. Или лучше скажем так:

- 67 -

мне нужно на него посмотреть. Где-нибудь на его территории. Не

на поле боя.

Собеседник на противоположном побережье помолчал. Затем:

— Вот как… И зачем это тебе понадобилось?

— Провожу кое-какие исследования.

— Ха. Исследования. Всюду суешь свой нос. Подожди минутку.

Не положив трубку, Лефтковиц начал дышать часто и

порывисто, словно занимаясь любовью, — хотя Пеллэм знал,

что на самом деле он только перегнулся через массивный

письменный стол и листает записную книжку.

— Так, как тебе нравится вот это?

— Что, Лефти?

— Ты хочешь попасть на прием. Ты ведь обожаешь приемы,

верно?

Насколько мог вспомнить Пеллэм, последний раз он ходил на

прием два или три года назад.

— В самую точку, Лефти. Без светских тусовок я жить не могу.

— Маккенна постоянно что-нибудь устраивает. Упомяни мою

фамилию, и перед тобой откроются все двери. Я сделаю пару

звонков. Узнаю, где и когда что будет. Позвоню Спилбергу.

(Разумеется, Лефковиц имел в виду ассистента Спилберга. А

разговаривать ему в конце концов придется с ассистентом

ассистента главного кормчего «Затерянного ковчега»,

находящимся в совершенно другом городе.)

— Лефти, буду тебе по гроб жизни обязан. Огромное спасибо.

— Значит, Джонни, — игриво произнес продюсер, — ты

проводишь исследования?

— Да.

Завистливое молчание. Тем временем сигналы отражались от

спутника связи, зависшего где-то в холоде открытого космоса, и

возвращались назад на землю.

— Джон, до меня дошли кое-какие слухи.

— Какие? Что «Окленд» спустил две игры подряд, а

«Кардиналс» продолжает беспроигрышную серию?

— Кто-то обмолвился кому-то из моих знакомых, что ты

забронировал время в монтажной студии.

— Слишком много «кого-то», — заметил Пеллэм.

— Но это не все, что я слышал.

— Вот как?

- 68 -

— Две-три студии, на которые ты работал, пытались заказать

тебе места для натурных съемок новых фильмов, но, по слухам,

ты этим уже не занимаешься.

Кто-то рассказал кому-то о чем-то.

В Голливуде новости распространяются быстрее, чем на улицах

Адской кухни.

— Нет-нет, я просто устроил себе небольшой отпуск.

— Ну да. Конечно. Я все понял. И еще тебе нужен хороший

редактор, чтобы подчистить то, что ты наснимал о Микки-Маусе

и Собачке Гуфи в «Диснейуорлде» во Флориде. Разумеется.

— Да, что-то в таком духе.

— Слушай, Джон, не тяни. Я в тебя всегда верил.

Безопасный способ сказать, что как бы плохо ни шли дела, какие

бы неприятности ни преследовали Пеллэма (а был момент, когда

он очутился на мели), Лефтковиц его не забывал. Что, после

небольшой творческой правки, более или менее соответствовало

действительности.

— Сознание этого всегда грело мое сердце.

— Итак? Ты ведь что-то задумал, признайся.

— Лефти, поверь, это сущий пустяк. Так, одна маленькая затея.

Тебя это нисколько не заинтересует. В настоящий момент меня

волнует лишь вопрос распространения на внутреннем рынке.

— Ты получил финансирование? И я ничего об этом не

слышал? — Последние слова Лефтковиц произнес шепотом, но

от слуха Пеллэма они не укрылись.

— Честное слово, это очень маленький проект.

— Насколько мне помнится, «Золотую пальмовую ветвь» в

Каннах и премию кинокритиков на фестивале в Лос-Анджелесе

ты тоже получил за «маленькие проекты».

— Я же сказал, что сейчас меня интересует лишь

распространение.

Продюсеры любят заниматься только продвижением чужих

фильмов, потому что в случае провала не несут миллионных

убытков. С другой стороны, в случае успеха им идет

определенный процент от доходов. Призы киноакадемии на этом

не заработаешь, да и разбогатеть тоже трудно, но зато и не

разоришься.

— Мои уши чутко ловят каждое твое слово, Пеллэм. Говори.

— Сейчас у меня деловая встреча…

- 69 -

— Вот как? И с кем?

— С одним юристом. — Пеллэм подмигнул Бейли. — Не могу

вдаваться в подробности.

— Ты на Уолл-стрит? Что за фирма?

— Тише, не надо так громко, — шепнул в трубку Пеллэм.

— Джон, какую игру ты ведешь? Я нутром чувствую, ты затеял

что-то крупное. Новый художественный фильм?

Если бы Лефтковиц узнал, что Пеллэм в настоящий момент

мучится над документальным фильмом, он бы немедленно

положил трубку, и тот Пеллэм, который всегда неизменно

пользовался с его стороны стопроцентной поддержкой, для него

просто перестал бы существовать. Распространение

документальной ленты означает продажу максимум сотни копий

по всей стране. Художественные фильмы расходятся

многотысячными тиражами.

Пеллэм, решив, что совесть не будет его терзать, сказал:

— Лефти, введи меня к Маккенне, и я попрошу своего юриста

связаться с тобой. — Он выдержал небольшую паузу, которую

сценаристы называют «тиком». — Возможно, мне придется

сжечь за собой мосты, но я готов пойти на это. Ради тебя.

— Джонни, я тебя обожаю. Честное слово. Я говорю искренне.

Да, кстати о Маккенне, ты знаешь, что это та еще скотина?

— Лефти, мне просто нужно с ним повидаться. Я не собираюсь

с ним спать.

— Можешь говорить своему юристу, чтобы он звонил мне.

С этими словами Лефтковиц положил трубку.

— Кто это был? — спросил Бейли. — Голливудский киношник?

— До мозга костей.

— Вы действительно хотите, чтобы я ему позвонил?

— Луис, такую гадость я вам ни за что не сделаю. Но у меня

есть к вам один юридический вопрос.

Бейли снова опрокинул бутылку в свой стаканчик.

— Какое в штате Нью-Йорк наказание за ношение

незарегистрированного пистолета?

Наверное, нашлись бы такие вопросы, услышав которые,

адвокат задумался бы; возможно, некоторые его даже удивили

бы. Однако этот не попадал в данные категории. Бейли ответил

на него так, словно Пеллэм спросил у него о погоде.

— Ничего хорошего. Конечно, судья может проявить некоторое

- 70 -

снисхождение. Но только не в том случае, когда перед ним

уголовный преступник. В этом случае год тюрьмы. Отбывание в

«Райкерс-айленде». В одной камере со здоровенными

приятелями, хотите вы того или нет. Надеюсь, вы не себя имели

в виду?

— Я спросил просто так, из чистого любопытства.

Адвокат прищурился.

— Вы ничего не хотите рассказать мне про себя?

— Не хочу. Нет ничего такого, о чем вам следовало бы знать.

Бейли кивнул в сторону окна.

— А зачем вам может понадобиться оружие? Выгляните на

улицу, молодой человек. Вы что, видите прерию? Ковбоев?

Индейцев? Это не улицы Ларедо [13] .

— Луис, я в этом не совсем уверен.

 

 

8

 

Откуда-то из здания до Пеллэма снова донеслась та же самая

песня, настойчивая и громкая. Судя по всему, в хит-парадах рэпа

она занимала первую строчку.

«…теперь не будь слепым… открой глаза, и что ты увидишь?»

У Пеллэма под ногами громоздилась высокая стопка

видеокассет, результат многомесячного труда. Отснятый

материал еще не был отредактирован и даже упорядочен, если

не считать наклеек с надписями даты и сюжета, выведенными

неряшливым почерком. Выбрав одну кассету, Пеллэм вставил ее

в дешевый видеомагнитофон, опасно примостившийся на еще

более дешевом телевизоре.

Сквозь стену доносилось размеренное буханье песни:

«Это мир белых людей. Это мир белых людей…»

Экран дешевой «Моторолы» моргнул, неохотно оживая, и

появилась следующая картинка:

Этти Уилкс Вашингтон сидит уютно устроившись перед

видеокамерой. Сначала она хотела, чтобы ее снимали в ее

любимом кресле-качалке, антикварном раритете из настоящего

дуба, которое Этти подарил ее муж Билли Дойл. Но даже

малейшее покачивание отвлекало внимание, и Пеллэм уговорил

Этти пересесть в кресло с прямой спинкой. (В юности Пеллэм в

- 71 -

качестве младшего ассистента участвовал в съемках

«Челюстей» и запомнил, как Спилберг приказал оператору во

время натурных съемок намертво закрепить камеру на палубе

судна. Однако опытный продюсер мудро предложил снимать эту

сцену, держа камеру в руке, — в противном случае по всей

стране зрители в самый напряженный момент бросались бы в

туалетные комнаты, борясь с приступами морской болезни.)

Поэтому Пеллэм пересадил Этти в мягкое кресло. Он хотел,

чтобы она сидела перед окном, на фоне кипящей стройки. В

кадре присутствовал и другой раритет: старинное бюро с

выдвижной крышкой, заваленное бумагами и письмами. На

стене за ним висело с десяток семейных фотографий.

 

"Ты хочешь, чтобы я рассказала о Билли Дойле, моем муже?

Скажу прямо: он был человек необычный. Я таких больше не

встречала.

Первым делом я расскажу о его внешности. Мой Билли был

очень красивый, это я точно говорю. Очень высокий и, как бы это

сказать, очень белый. Мы с ним любили гулять по улицам

вместе. Билли всегда заставлял меня брать его под руку. И

неважно, происходило ли это на окраине в Сан-Хуане, где живут

преимущественно одни черные, а они не любят смешанные

пары, или в Адской кухне, где большинство белых. Ирландские и

итальянские парни тоже не любили смешанные пары. На нас все

недовольно пялились. Но Билли всегда шел со мной под руку. И

днем, и ночью.

И он всегда ходил вместе со мной в клубы, в которых я пела. Он

сидел за столиком, поставив перед собой стаканчик виски, — а

Билли любил виски — сидел, единственный белый во всем

заведении, и все на него таращились. Но потом на него уже

перестали обращать внимание. Я поглядываю со сцены в зал, и

вот он сидит, ест свиные рубцы и разговаривает с двумя —

тремя посетителями, улыбается мне, хлопает их по плечу и

говорит, что я его девушка. А потом через какое-то время я снова

смотрю на него и вижу, что он спорит. Я понимала, что он

говорит о Билли Холлидее и Бесси Смит [14] .

Но вся беда Билли состояла в том, что он так и не нашел себя.

А для мужчины это очень плохо. Ничего нет хуже этого —

мужчина, не нашедший себя. Иногда ему даже не приходится

- 72 -

ничего искать. Иногда мужчина просто попадает куда-то, бросает

якорь, а там проходит несколько лет — и он такой, какой есть, и

с него этого достаточно. Но Билли постоянно искал. Больше

всего на свете он хотел иметь кусочек земли. Что-нибудь свое. В

этом-то самое смешное — вот почему мы так и не обзавелись

своим домом, потому что Билли все силы тратил на то, чтобы

купить дом, небольшой участок земли. Он так хотел этого, что

постоянно ввязывался в какие-то махинации. Из-за этого он и

попал в тюрьму."

 

Кинодокументалисты ни в коем случае не должны вмешиваться

в происходящее на экране. Но Пеллэм, выключив камеру,

удивленно спросил:

— А ваш муж сидел в тюрьме?

Но как раз в этот момент Этти обернулась и встала с кресла.

Пеллэм вспомнил, что в дверь неожиданно постучала Флоренс

Бессерман, подруга Этти с третьего этажа. Кассета кончилась.

Этти так и не закончила рассказ об уголовном прошлом Билли

Дойла, и Пеллэм согласился прийти еще раз — как

впоследствии выяснилось, в день пожара. Перемотав кассету на

начало, Пеллэм нашел то, что искал. Кадры не с Этти, а с

симпатичной, пухленькой Анитой Лопес из квартиры 2-А, которая

тараторила как пулемет и постоянно размахивала руками с ярко

красными ногтями несмотря на неоднократные напоминания

Пеллэма сидеть спокойно.

— …Si, si [15] , банды у нас есть. Совсем как в кино. У них есть

пистолеты, они много пьют, попадают в разные истории, у них

есть машины. Бум-бум, такие большие колонки. Ай, такие

громкие! Раньше это была банда «западников». Теперь их

больше нет. Теперь у нас "Cubano [16] лорды", да, очень

большая шайка. У них есть своя база, и им наплевать на то, что

об этом знают все. Я вам скажу, где она. На Тридцать девятой,

между Девятой и Десятой авеню. О, я их очень боюсь. Не

говорите никому ничего из того, что я вам сказала. Пожалуйста!

Выключив видеомагнитофон, Пеллэм опустился на колени и

изучил содержимое холщовой сумки, в которой было все, что

должен иметь дотошный кинодокументалист: профессиональная

видеокамера, блок питания, блок аккумуляторов, две чистые

кассеты, направленный микрофон с поролоновым чехлом для

- 73 -

защиты от посторонних звуков, блокнот, ручки. И самовзводный

револьвер «Кольт». В шестизарядном барабане пять патронов

45-го калибра. Деревянная рукоятка поцарапанная и

потемневшая от пота.

Пеллэм вспомнил то, что сказала ему на прощание мать, когда

в мае прошлого года он уезжал из тихого городка Симмонс, штат

Нью-Йорк, в Манхэттен:

— Знаешь, это просто сумасшедший город, этот самый Нью

Йорк. Джонни, держи ухо востро. Мало ли что может случиться.

Пеллэм уже достаточно пожил на этом свете и понимал, что

мать была права.

Он шел на запад по раскаленному асфальту Тридцать девятой

улицы. На ступенях крыльца сидела полная женщина с длинной

темно-коричневой сигаретой, качавшая старую, обшарпанную

коляску. Женщина читала газету на испанском языке.

— Buenos dias, [17] — поздоровался Пеллэм.

— Buenas tardes [18] .

Женщина подозрительно осмотрела Пеллэма с ног до головы,

задержав взгляд на джинсах, черной куртке и белой футболке.

— Не могли бы вы мне помочь?

Подняв голову, женщина сделала глубокий вдох, словно

затягиваясь.

— Я снимаю фильм об Адской кухне. — Пеллэм показал сумку с

видеокамерой.

— О местных бандах.

— Aqui [19] никаких банд.

— Ну, я имел в виду группы молодых людей. Подростков. Я

употребил не то слово.

— Faltan [20] банд.

— Мне говорили про «Кубинских лордов».

— Es un club [21] .

— Клуб. А где он собирается? У этого клуба есть un apartmento?

[22] Я слышал, оно здесь, на этой улице.

— Buenos muchachos. [23] У нас ничего плохого не бывает.

Ребята за этим следят.

— Я бы хотел с ними поговорить.

— Никто сюда не ходит, никто нас не беспокоит. Они хорошие

hombres [24] .

— Вот поэтому я и хочу с ними поговорить.

- 74 -

— И вы только посмотрите на las calles [25] . — Она обвела

рукой улицу. — Они ведь чистые, разве не так?

— Вы бы не могли сказать, кто в этом клубе главный?

— Я никого не знаю. Вам в этой куртке не жарко?

— Сказать по правде, жарко. Я слышал, эти люди собираются

где-то здесь.

Рассмеявшись, женщина снова уткнулась в газету.

Оставив ее в покое, Пеллэм обошел весь район — спустился к

самой реке и вернулся назад, обогнув с противоположной

стороны черное приземистое здание конференц-зала Джекоба

Джевитса. Он так и не нашел то, что искал. (А что он ожидал

увидеть? Кучку молодых парней, похожих на «Акул» из «Вест

сайдской истории»?)

Ему навстречу попалась семья латиноамериканцев: муж и жена

в футболках и шортах, девочка лет десяти в коротком,

обтягивающем платьице. Они тащили сумку с портативным

холодильником, полотенца, складные стульчики и игрушки.

Пеллэм предположил, что у главы семейства выходной, и все

решили дружно отправиться в Центральный парк. Он провожал

взглядом семью, спускающуюся в метро, и тут увидел на крыше

человека.

Это был мужчина одного возраста с Пеллэмом, быть может, на

несколько лет моложе. Латиноамериканец. Он был в

обтягивающих джинсах и ослепительно-белой футболке.

Мужчина стоял на крыше жилого здания, глядя вниз, и даже с

такого большого расстояния в его черных глазах было видно

недовольство.

Перепрыгнув с крыши на крышу, латиноамериканец оказался

прямо над Пеллэмом. Тот видел лишь силуэт. Незнакомец

продвигался на запад, по крышам домов.

Развернувшись, Пеллэм направился в ту же сторону. Потеряв

латиноамериканца из виду, он остановился на перекрестке,

оглядываясь по сторонам. Вдруг ярко-белое пятно мелькнуло в

толпе рабочих на Десятой авеню. Быстро перебежав через

улицу, Пеллэм попытался было догнать незнакомца, но тот

бесследно исчез. Проклятие, как ему это удалось? Пеллэм

спросил у рабочих, видели ли они кого-нибудь, но они

категорически заявили, что никого не видели, а переулок, перед

которым они стояли, — единственное место, куда мог скрыться

- 75 -

латиноамериканец, — был тупиком. Зарешеченные окна. Глухие

стены. Ни одной двери.

Оставив бесплодные попытки, Пеллэм возвратился на Тридцать

шестую улицу и направился к обгорелому остову дома Этти.

Его предостерег не шум — отсутствие шума: гулкий стук,

доносившийся со стройки напротив, внезапно стал тише,

поскольку его источник заслонило тело молодого

латиноамериканца. Не оборачиваясь, Пеллэм поставил сумку на

асфальт и сунул руку внутрь. Однако не успел он нащупать

«кольт», как ему в затылок уперлось что-то металлическое — как

он решил, дуло пистолета.

— Сворачивай в переулок, — произнес мелодичный голос с

испанским акцентом. — Пошли.

 

 

9

 

Густые брови латиноамериканца срослись над носом, а веки

чуть запали, словно он затаил глубокую злобу на весь мир.

Они с Пеллэмом стояли в переулке за зданием, в котором

размещалась контора Луиса Бейли, на грязной брусчатке.

Спертый воздух был насыщен затхлым запахом гнилых овощей и

прогорклого масла. Пеллэм стоял, скрестив руки на груди, и

спокойно смотрел на направленный на него крошечный черный

пистолет.

Он снова оглядел своего похитителя. На запястье розовый

шрам. Совсем свежий. На тыльной стороне ладони, между

большим и указательным пальцами, — полустертая татуировка в

виде кинжала. Пеллэм долго жил в Лос-Анджелесе; он сразу же

узнал знак, указывающий на принадлежность к банде.

— Habla ingles? [26] — спросил Пеллэм.

Латиноамериканец заглянул в сумку. Держа пистолет

направленным в грудь Пеллэма, он нагнулся и частично

вытащил видеокамеру.

— Я буду очень признателен, если ты оставишь эту штуку в

покое. Это…

— Заткнись.

Парень не нашел «кольт». Положив камеру на место, он

выпрямился.

- 76 -

— Ты из «Кубинских лордов», — сказал Пеллэм.

Он обратил внимание на то, что парень такой же высокий, как

он сам. Большинство латиноамериканцев, которых он знал, были

невысокими.

— Я вас искал, — продолжал Пеллэм.

— Меня?

— Одного из вас.

— Зачем?

— Поговорить.

Сросшиеся брови изогнулись, выражая удивление.

— Что ж, говори.

— Я снимаю фильм про Адскую кухню. Мне хотелось бы

поговорить с членами банды. Или это у вас клуб?

— А чем ты занимался в тот день?

— В какой тот?

— Что ты искал? Ты на этой улице приставал ко всем с

расспросами. Снимал на камеру. Зачем?

Пеллэм молчал.

Латиноамериканец с отвращением фыркнул.

— Ты хочешь сказать, это сделали мы? Ты хочешь сказать, это

мы сожгли тот дом?

— Я снимаю фильм. Мне…

Густые брови грозно сдвинулись.

— У нас есть канал теленовостей. В Нью-Йорке. На испанском

языке. Знаю, ты о нем даже не слышал. Его девиз: «Primero con

la verdad.» [27] Ты в это веришь? Для тебя la verdad siempre

primero? [28] Правда на первом месте? — Скрестив руки на

груди, парень мозолистым большим пальцем почесал старый,

глубокий шрам на подбородке. — Ты журналист? Репортер?

Пеллэм кивнул на вымощенный брусчаткой переулок.

— Вы прямо вот здесь играете в баскетбол? Продаете

велосипеды? Устраиваете для малышей катание на пони?

Одним словом, занимаетесь всем тем, чем занимаются в

клубах?

— Что ты от меня хочешь?

— Я слышал, ваши ребята болтались здесь перед самым

пожаром.

— Он слышал… И что, это обязательно должно быть правдой?

Раз белый человек говорит, что los cubanos [29] подожгли дом,

- 77 -

это обязательно должна быть правда. Черный человек так

говорит, и это обязательно должна быть правда. — Пеллэм

ничего не ответил, и парень продолжал: — Ты не думаешь, что

это сделала та черномазая старушка. Ты думаешь, это сделал я.

Почему? Потому что ты любишь ниггеров больше, чем

латиносов.

Пеллэм не мог предположить, что в груди латиноамериканца

еще остается место для ярости, однако сейчас по лицу парня

разлилась новая волна злости. Он расставил чуть шире ноги,

обутые в дорогие кроссовки, и у Пеллэма мелькнула мысль, что

он сейчас выстрелит. Пеллэм краем глаза огляделся по

сторонам, ища, куда откатиться при выстреле. Он подумал было

о том, чтобы броситься за своим «кольтом», но пришел к выводу,

что не успеет.

Какую линию поведения принять: извиниться или перейти в

наступление?

Нахмурившись, Пеллэм шагнул вперед.

— Я здесь делаю свою работу, — гневно бросил он. — Не

хочешь отвечать на мои вопросы — это твое дело, черт бы тебя

побрал. Но у меня нет ни малейшего желания выслушивать твои

долбанные нравоучения.

Черные глаза сузились в щелочки.

«Сейчас он меня пристрелит. Проклятие! Так я и знал. Надо

было облизать ему задницу!»

Но парень не нажал на спусковой крючок. И не ударил Пеллэма

рукояткой пистолета в лицо — чего тот тоже опасался.

Убрав пистолет, латиноамериканец направился вокруг дома

Этти, знаком предложив Пеллэму следовать за ним. Поднырнув

под желтой лентой полицейского ограждения, парень поднялся

по лестнице к тому, что осталось от крохотного подъезда. У него

за спиной Пеллэм быстро вытащил из сумки «кольт» и засунул

его сзади за пояс джинсов. Подхватив сумку, он пошел следом за

парнем.

Тот ударом ноги распахнул входную дверь и шагнул в

вестибюль, испачкав футболку об обгоревшее дерево косяка.

Пеллэм услышал звон разбитого стекла и громкий треск. Минуту

спустя молодой латиноамериканец вышел на улицу, сжимая в

руке металлическую табличку. Парень швырнул табличку

Пеллэму, тот неловко ее подхватил. Список жильцов дома.

- 78 -

Длинный, тонкий палец члена банды «Кубинские лорды»

постучал по фамилии: «К. Рамирес».

— Это моя тетка. Ты доволен? Она жила здесь с двумя ninos

[30] . Сестра моей матери! Доволен? Ты все понял? Я ни за что

не подожду дом, в котором живут мои родственники. И знаешь

что еще? Эта дама, моя тетя Кармелла, она видела, как в

прошлом месяце один из ирландцев Джимми Коркорана трахнул

молотком по голове одного типа. Тетя Кармелла дала показания

в суде. Теперь этот ирландец за решеткой, а Джимми — он очень

разозлился на нее за то, что она сказала. Ну, дружок, как тебе

нравится вот это? Теперь ты доволен? Узнал всю правду?

Правду о белом ирландце? А теперь убирайся отсюда. Чтобы

ноги твоей не было в Адской кухне!

— Кто такой этот Коркоран? Джимми Коркоран?

Парень вытер со лба пот.

— Возвращайся в свою телестудию и расскажи всем, что

«Кубинские лорды» никогда не занимаются подобным дерьмом!

— Я не журналист.

— Так что нам с тобой больше говорить не о чем. Ты уже

знаешь la verdad [31] .

— Твоя фамилия Рамирес? — спросил Пеллэм. — А как тебя

зовут?

Постояв, парень поднес к губам палец, призывая к молчанию,

затем ткнул Пеллэму в лицо.

— Всем расскажи!

Он оглядел Пеллэма с ног до головы, словно стараясь

запомнить получше, а затем не спеша шагнул из тени

сгоревшего здания на раскаленное, яркое солнце.

Но Джимми Коркоран оказался призраком.

Никто о нем даже не слышал, никто не знал вообще никаких

Коркоранов!

Пеллэм бродил по кварталу, останавливаясь у пуэрториканских

винных погребков, корейских лотков с овощами и зеленью,

итальянских мясных лавок. Никто не знал Джимми Коркорана, но

у всех в голосе появлялось какая-то странная веселая нотка —

как будто люди были огорчены тем, что им приходится отвечать

отказом.

Пеллэм заглянул в мексиканское кафе.

— Этот Коркоран обитает где-то здесь, — добавил он, пытаясь

- 79 -

разговорить хозяина.

Хозяин, древний мексиканец со сморщенным лицом, уставился

на поднос с пирожками и, затянувшись, молча кивнул.

Поняв, что от него ничего не добиться, Пеллэм купил кокосовый

напиток и вышел на улицу. Подойдя к группе молодых парней в

футболках, толпящихся у газетного киоска, он задал им свой

вопрос. Двое поспешно ответили, что никогда не слышали ни о

каком Джимми Коркоране. Остальные трое и вовсе забыли те

зачатки английского, которые знали.

Пеллэм решил пройти дальше на запад, ближе к реке. Когда он

проходил мимо приходской школы на Одиннадцатой улице, кто

то его окликнул:

— Привет!

— Привет! — ответил Пеллэм.

Мальчишка стоял в высоком, видавшем виды мусорном баке и

смотрел вниз, положив руки на тощие бедра. На нем были

мешковатые джинсы и, несмотря на жару, красно-зелено-желтая

ветровка. Пеллэм пришел к выводу, что ему очень нравится

мозаичная прическа у мальчишки на голове. Выхваченный

бритвой кусок повторял улыбку, глубоко врезавшуюся в черное

лицо.

— Что ты ищешь?

— Вот что я тебе скажу… Спускайся сюда.

— Зачем?

— Я хочу с тобой поговорить. Не прыгай, слезай по задней

стенке… Нет!