+
Август 2001 года. Жаклин Морсо, молодая американская художница, живущая в Новом Орлеане, впервые выставляет свои работы в парижской галерее. Однако пребывание в «городе света» быстро превращается в кошмар: прямо рядом с девушкой, на площади перед собором Нотр-Дам, гибнет неизвестный. Перед смертью он произносит несколько странных слов об особом предназначении Жаклин. Растерянно глядя на оседающее тело, она вдруг понимает, что держит окровавленный нож. Все уверены, что именно она совершила это убийство. Жаклин во что бы то ни стало нужно разобраться во всем, тем более что это странным образом связано с ней и с ее прошлым... Девушке предстоит пробраться сквозь настоящий лабиринт, побывать в самых отдаленных уголках Парижа, вплоть до кладбища Пер-Лашез, понять, что связывает между собой похороненных здесь Джима Моррисона, Фредерика Шопена, Оскара Уайльда, Марию Каллас, Марию Валевскую и других. При чем тут Аллан Кардек, Екатерина Медичи, Юлиан Отступник и темные предсказания Нострадамуса? ...
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

 

Паоло Ди Реда, Флавия Эрметес

 

 

«Лабиринт

тайных

книг»

 

- 2 -

Часть первая

КОГДА МУЗЫКА СМОЛКНЕТ[1]

 

1

Сентябрь 1970 года. Новый Орлеан

Куда ты идешь, Джим?

Было влажно и темно, но во тьме проступали краски и огни:

праздничные одеяния служителей, предметы ритуала, сотни

зажженных свечей. Ритм ударных пробирал до самых костей.

Было не до эстетики: через несколько минут мозг, увлекаемый

песнопениями и молитвами, вибрировал в унисон с

барабанами. Были животные, что предчувствовали

надвигающееся жертвоприношение. Была магическая энергия,

зажигающая и в то же время пронизанная ужасом ритуала,

посвященного заклятию смерти. Было убожество

полуподвала, расположенного ниже уровня реки, —

объединявшее всех и вся место, где сейчас возникало

пространство, в котором могло раствориться отдельное

сознание.

Был запах плесени и пыли.

И был Джим.

Пыль вернула Джима на землю, в реальность, вызвав

астматический кашель. Он стоял, прислонясь к стене, со

своим обычным наплевательским видом, хотя на самом деле

происходящее дразнило его любопытство. Его терзало

желание испепелить свою жизнь и себя самого.

Было ли это посвящение, которого он так долго ждал.

Возможно. В прошлом ему уже доводилось поверить в это, но

обычно все заканчивалось ничем. Джим очень настороженно

относился к совпадениям, к «неслучайности случая», но

здесь, в новоорлеанском полуподвале, стремился не упустить

ни малейшей детали. Будучи, казалось бы, сторонним,

изолированным от всех наблюдателем, в действительности он

был вовлечен в ритуал больше других, пытаясь понять смысл

каждого, самого незначительного жеста.

Это была Игра, которая его безумно увлекала.

Анн, стоя на коленях, замешивала тесто из кукурузной муки

для приготовления веве[2] — похожей на цветок фигуры,

посвященной Эзили,[3] духу любви. Все лоа[4] — весь пантеон

вуду — были готовы чествовать этого духа в его праздник.

- 3 -

Анн, единственная белая женщина, жрица, проводившая ритуал,

взглянула на Джима, единственного белого мужчину.

Их глаза встретились. Барабанная дробь ускорилась, а пение

зазвучало громче. Появившаяся из ниоткуда женщина держала

убитого ягненка; из перерезанного горла животного в

подставленный сосуд лилась кровь.

Сердце Джима сжалось от сострадания.

Женщина передала сосуд Анн, которая внимательно осмотрела

его содержимое, прежде чем вручить сосуд Джиму. Тот

непонимающе улыбнулся. Подойдя к нему вплотную, Анн

подтолкнула его в угол.

Женщина с ягненком приблизилась к барабанщику, отдала ему

бездыханное животное и начала исступленно плясать. Тот, держа

ягненка на коленях, все ускорял и ускорял ритм, пока

танцевавшая не рухнула без чувств.

Анн бросилась к ней, Джим тоже. Женщина казалась мертвой:

остекленевшие, пустые глаза, неподвижные веки, бездыханная

грудь. Стоило Джиму подойти к лежавшей, музыка разом

умолкла, потом снова зазвучала, на этот раз медленно, в унисон

с биением сердца.

Женщина, похоже, начала приходить в себя: она кивала в такт

музыке.

Вокруг продолжали петь, слова были непонятны — возможно,

навеяны воспоминаниями об Африке. Анн решительным жестом

потребовала тишины. На миг все смолкли, но тут же жрецы с

восторгом возвестили о появлении звезды ритуала —

прекрасной боа,[5] воплощении змея Мойо.[6]

Джим пытался запомнить движения змея, но казалось, они

ускользают от взгляда.

Когда завершился танец, все, словно обретя свободу, двинулись

кто куда. Джим вновь почувствовал неудержимое желание

исчезнуть, — желание, которое терзало его всегда. Его сердце

неистово билось, и ему не терпелось отыскать новые места, что

позволят ему затеряться.

— Куда ты спешишь, Джим? Чем занят твой ум, куда летят твои

мысли? Утопая в моих глазах, ты стремишься сгинуть,

затеряться, чтобы найтись. Слишком долго ты избегал этого. Но

пришел момент. Следуй за мной, Джим.

— Не сейчас, Анн, еще нет.

- 4 -

— Ты знаешь мое имя?

— Да, я читаю в твоих глазах.

— Значит, ты не должен бояться.

— У меня нет страха. Я не знаю, что со мной.

— Ты рассыпаешься на тысячи осколков, Джим.

— Да, правда.

— И скоро ты не узнаешь самого себя. Мы будем все равны

пред Эзили, духом любви.

Анн и Джим вместе покинули подземелье, все еще находясь во

власти волшебства.

В молчании они достигли озера Пончартрейн и сплелись в

объятиях на берегу. В ночи эхом отдавались далекий бой

барабанов и шум автомобилей, несущихся по длинному мосту.

Джим открыл принесенный с собой сосуд с кровью ягненка и

протянул его Анн, которая молча отпила. Джим сделал то же

самое, смотря Анн прямо в глаза. Ее прекрасный взгляд,

устремленный на Джима, бросал вызов темноте ночи. Настало

время любви. Они желали ее, и это был единственно возможный

венец церемонии. Эзили благословил эту встречу, чтобы

соединить их тела. Они чувствовали, что совершают нечто очень

важное для себя. Неведомая сила, что выше их собственной

воли, непреодолимо влекла их друг к другу, и не могло быть

иначе.

— Я люблю тебя, Джим, сейчас я люблю тебя.

— Впусти в себя музыку, Анн.

За ними наблюдал лишь серебряный серп луны, холодной, но

дарившей спокойную уверенность.

Джим поднялся, взглянул на заснувшую Анн и зашагал к озеру.

Первые лучи рассвета озарили зеркальную гладь воды, лениво

отталкивавшей несмелые проблески солнца. Джим вгляделся в

собственное отражение, подернутое рябью легкого бриза —

разбитое на бесчисленные мельчайшие фрагменты.

«Ты рассыпаешься на тысячи осколков, Джим», — сказала ему

накануне Анн.

Да, но возвращаться было уже поздно, так же как трудно склеить

то, что давно разбито. Он еще миг всматривался в воду, потом

нырнул и поплыл, разгоняя холод мощными движениями

прекрасного пловца, испытывая чувство глубокой радости.

Внезапно — именно в тот момент, когда ночь окончательно

- 5 -

уступила место утру, Джим увидел корабль, выглядевший не

совсем обычным. Это было древнее судно, легкое и прозрачное,

словно выдутое из стекла, хрупкое и в то же время надежное.

Быстрое, как Джим в этом озере. Казалось, готовое вот-вот

разбиться и все же способное доплыть туда, куда влекут его

волны.

 

 

2

22 августа 2001 года. Аэропорт Нового Орлеана

В твоих картинах звучит джаз

Я лечу в Париж. Я так взволнована, что совершенно выбита из

колеи. Наконец-то увижу его собственными глазами: впервые

смогу побывать в городе моей мечты, о котором столько

слышала от бабушки (по крайней мере раз в год она бывала там

с концертами). Моя бабушка Катрин — пианистка — была

признана одной из лучших исполнительниц Гершвина. Пока

здоровье позволяло, она неустанно гастролировала, включая в

программу тура выступление в Париже.

Не знаю почему, но бабушка Катрин никогда не брала меня с

собой: много раз я спрашивала ее почему, но она уклонялась от

ответа, меняя тему разговора. Потому мне оставалось лишь

довольствоваться ее историями про Париж, я слушала их, как

слушала в детстве сказки, — с открытым ртом.

Зато она всегда привозила мне открытки. Каждый раз — разные.

Небольшая, но очень дорогая для меня коллекция, помогавшая

мне создавать свой воображаемый город. Я вырезала виды

Парижа, наклеивала их на картон, сооружая коллаж, и, повесив

его на стену, фантазировала, соединяя воображаемыми улицами

знаменитые памятники.

Нотр-Дам, Лувр, Сен-Жермен-де-Пре, Елисейские Поля,

Эйфелева башня, Пантеон, маленькая церковь Сент-Этьенн-дю

Мон, церковь Святой Магдалины, Люксембургский сад были для

меня волшебными местами, таинственными и прекрасными. Мое

воображение питали рассказы Катрин, возможно отчасти бывшие

плодами ее собственной фантазии.

Париж для меня — город грез. И сейчас я впервые сравню

вычерченную красочным воображением ребенка виртуальную

карту с реальностью. Это рождает одновременно радостное

- 6 -

волнение и тревогу. Не хочется разрушить идеальный образ,

созданный в моей голове. Может быть, на самом деле все

окажется не столь впечатляющим, или мелким и ничтожным, или

просто иным.

Страх. Он всегда охватывает в такие моменты.

Обожаю бабушку. После смерти матери у меня не осталось

никого, кроме нее, единственной родной души. Разумеется, была

еще няня Орез, гаитянка, опекавшая меня, пока Катрин

гастролировала по всему свету. И когда бабушка возвращалась,

меня ожидало море счастья, любви, нежности, рассказов и

подарков. А я была ее малышкой, и никем другим. Все очень

просто.

У бабушки улыбка моей матери. Когда она рядом, я ощущаю

такой же родной запах, как мамин, — это память, которую я

ревниво храню.

После смерти матери я начала рисовать, а спустя несколько лет

— писать красками и с тех пор никогда не прекращала.

Живопись для меня прочно связана с ней. Память и

воображение иногда важнее того, что прожито в

действительности, особенно если они касаются того, кто

бесконечно любит тебя и кого любишь ты. Может быть, поэтому

до сих пор я боялась поездки в Париж и избегала его в

туристических маршрутах. Но сейчас все по-другому. Сам город

зовет меня, ждет и готовит мне подарок.

Я встретила Раймона Сантея здесь, в Новом Орлеане, на

небольшой выставке моих картин в галерее «Старый квадрат».

Как обычно, втянула меня в эту затею бабушка. Самой мне и в

голову не пришло бы выставлять свои работы. Живопись для

меня прежде всего внутренний диалог, связь между духовным

миром и реальностью, самое интимное измерение. Я была

убеждена, что мои картины не представляют никакого интереса

для посторонних.

Но Катрин настояла на своем, привлекла всех знакомых, и,

несмотря на мое сопротивление, выставка состоялась, причем

вернисаж принес большой успех. Масса посетителей, лестные

слова, шумные похвалы, причем, к моему большому удивлению,

вполне искренние.

Среди собравшихся оказался и Раймон Сантей, молодой

успешный галерист из Парижа, отличавшийся уникальной

- 7 -

способностью отыскивать по всему свету новые таланты, чтобы

поразить требовательную и капризную европейскую публику. В

этот раз он объездил Латинскую Америку, был на Кубе и Гаити.

Наведаться в Соединенные Штаты он не планировал, но любовь

к джазу привела его в Новый Орлеан.

Джаз в Новом Орлеане — это особый мир. Джазовые музыканты

существуют здесь как призраки праздничного вторника

Масленицы, то есть они вроде бы живут в городе, но, чтобы их

отыскать, нужно спускаться в подземелье, в ночные кабачки и

подвальчики, где можно утонуть в этом, почти потустороннем,

мире музыки. Случается и обратное: все спрятанное в чреве

города вдруг вырывается, выплескивается наружу — и его

обитатели, бывшие незаметными тенями, внезапно выныривают

на поверхность, ведомые музыкой, родственные души

растворяются в мире джаза, соула. Джаз — это дух Нового

Орлеана, и именно он способен объединить разные сущности,

различных людей, которые в обыденной жизни никогда не

пересеклись бы. В этом — настоящий секрет города, его

глубинная суть. Здесь, в Новом Орлеане, можно ощутить сам

дух музыки, вознести ему молитвы и даже поверить, что то, о

чем мечтал, сбудется.

Со мной такое случалось — в моменты самого глубокого

отчаяния.

— В твоих картинах звучит джаз, — сказал мне Раймон. — Ты

способна в одном образе объединить разные чувства. Придать

им напряженность, движение.

Я взглянула на него с удивлением: сама я совершенно не

способна что-либо сказать о своей живописи. Это просто часть

меня, как сердце, печень или желудок, наличия которых я не

замечаю. Я вижу свои картины, и только, поэтому мне

показалось, что слова Раймона обращены к кому-то другому. Но

когда он сказал, что я просто обязана набраться смелости и

выставить свои полотна в его галерее на Монмартре, я поняла,

что речь идет обо мне.

— Извини, что позволяю себе говорить так, но твое подвижное

лицо, такие мягкие глубокие глаза, волосы, такие же

естественные и непокорные, как твои картины, могут украсить

обложку любого журнала. Тебе обязательно нужно подготовить

фотографии для прессы.

- 8 -

На мгновение я оцепенела, но потом внимательно пригляделась

к Раймону: его действительно интересовало то, что предстает

его взору. В этот момент он видел меня и был заинтересован

мной; он не пытался привлечь внимание к собственной персоне,

как большинство знакомых мне мужчин.

Особенно меня поразили его руки: длинные пальцы, как у моей

бабушки, находящиеся в постоянном движении, будто пытаясь

нащупать аккорды, звучащие внутри.

— Моя мать хотела, чтобы я стал пианистом. Я учился музыке

больше десяти лет, прежде чем набрался смелости сказать

матери, что хотел бы связать жизнь с живописью. Она ничего не

ответила. Посмотрела мне в глаза, потом подписала чек и

посоветовала открыть картинную галерею на Монмартре.

Разумеется, это был самый верный способ пробудить во мне

чувство вины. Потом мать добила меня, добавив: «В любом

случае помни: галеристы — это несостоявшиеся художники». Не

правда ли, это внушает оптимизм?

Наконец я осталась одна, у меня из головы не выходило

неожиданное предложение Раймона. Монмартр — самое сердце

Парижа, мечта всех художников. Да, я должна поехать, несмотря

на свой страх. Теперь мне казалось вполне естественным

представить там мои картины. Более того, я их уже мысленно

видела на Монмартре. И это почему-то успокоило меня. Там

было их настоящее, идеальное место.

А Раймон стал ангелом, возвестившим мне об этом.

 

 

3

Сентябрь 1970 года. Новый Орлеан

Белый — цвет мечты

«Не бойтесь, конец близок!» Казалось, рука сама точно знала,

что выводит, оставляя чернильный след на открытке.

Агнец Божий, берущий на себя грехи мира.

На открытке был изображен ягненок — символ христианской

жертвенности, чистое и незапятнанное существо. Джим счел

уместным отправить ее в лос-анджелесский офис. Его друзья,

разумеется, посмеются. Джим знал, что они думают о нем. Что

угодно, за исключением «чистый» и «незапятнанный».

Но была и кровь. Та же, что и в предыдущую ночь, — маленького

- 9 -

невинного ягненка, принесенного в жертву во имя бога. Какого

бога? Джим еще слышал предсмертное хрипение ягненка и

чувствовал запах крови, которая бежала теперь и в его венах,

смешавшись с его собственной.

Шуточная открытка, отправленная друзьям, помогла ему изгнать

ужас.

Была и Анн, и пережитое с нею стало захватывающим и почти

совершенным, более того, оно не стиралось в памяти, а все

росло и росло. Джим неотступно думал о ней. Он никогда не

считал себя романтиком и не хотел признаваться в чем-то

подобном, но, очевидно, во время той встречи произошло нечто

магическое, что-то, чего Джим еще не понимал, но что понемногу

начинало открываться ему.

Несмотря на все усилия, он не мог вспомнить ее лицо. Это

приводило Джима в бешенство. Глаза — да, глубокие,

выразительные, приковывающие к себе внимание. Ему казалось,

что он знал ее всегда, и он совершенно ясно ощущал, что их

встреча не случайна — они должны были столкнуться.

Анн. Она сказала, ее зовут Анн Морсо. Попросила поцеловать ее

на прощание и ушла, когда пляж начали заполнять люди.

С Анн он не испытал того чувства отчужденности, которое ему

внушала Памела. Даже прикорнув на его плече, Пам пребывала

далеко от него, к тому же она хотела Джима только для себя.

Какого Джима? Того, перед которым все преклонялись или

которого знала только она?

Памела так и не поняла, что Джим, настоящий Джим,

принадлежит только ей. Навсегда, навеки. И после Анн, и после

всех женщин, которые были у него или которых он любил. Только

она смогла заглянуть в глаза Джима Дугласа Моррисона. Только

она. До самой глубины. Но лишь на какие-то мгновения, которые

больше не могли повториться.

Джим поднял взгляд. Перед ним возвышался белый

кафедральный собор Сен-Луи, один из самых старых в Америке,

построенный во французском стиле. Джиму хотелось войти во

что-то белое, чтобы очиститься, словно Иона в чреве кита.

Он не боялся. Ему просто было необходимо очистить свою душу,

чтобы она стала белой, как цвет его снов, в которых он мог

описать все желания без ограничений, совершенно свободно.

Слушая только свое сердце, Джим вошел в двери собора. Агнец

- 10 -

Божий, берущий на себя грехи мира.

 

 

4

24 августа 2001 года. Париж, галерея «Золотой век»

Главное, что вы приехали в Париж

Раймон все прекрасно подготовил: он протягивает мне один из

буклетов о выставке, что распространяются в стратегически

важных местах для привлечения внимания парижского мира

искусства.

— Тебе нравится?

Не знаю, что ответить. На обложке — красивый коллаж с

изображениями моих картин, над которыми круглыми буквами

надпись: «ЖАКЛИН МОРСО — НОВЫЙ ОРЛЕАН».

Я еще изучаю проспект, когда Раймон подает мне журналы и

указывает на статьи обо мне и о выставке, с моей фотографией

под заголовками.

— Эти публикации очень важны. Разумеется, галерея разошлет

много приглашений, но то, что передается из уст в уста от

людей, формирующих мнение, окажется решающим.

Раймон легко двигается между гостями, находит слово для

каждого, не забывая со своим парижским шармом представить

меня каким-то, видимо, важным персонам. Я в замешательстве.

Не люблю быть в центре внимания, но не могу также продолжать

делать вид, что эти картины не мои.

Один критик, приятель Раймона, останавливается возле меня и

сыплет очень интересными замечаниями, которые мне никогда

раньше не приходили в голову.

— Мне очень нравится, как вы пользуетесь графическими и

абстрактными элементами. Вы производите обратное действие

по отношению к современному искусству, в котором абстракция

является принципом разрушения реальности при попытке понять

ее изнутри. В ваших произведениях абстрактная материя,

кажется, наоборот, желает воссоединиться, вернуться к новой

фигуративности. И интерес ваших картин в том, что в них

фиксируется начальный момент этого желания, набросок

движения возврата к форме.

Странно слышать от совершенно незнакомого человека

рассуждения о чем-то интимном, сугубо моем, от человека,

- 11 -

решающего за меня, что я хотела выразить в своих картинах.

Я воспринимаю это как насилие, стремление вторгнуться в мое

личное пространство. Мне хочется убежать, оставить критика

говорить о моих картинах с самим собой. Смотрю на них снова и

понимаю: время и энергия, которые я на них потратила,

преобразовали их во что-то другое, не принадлежащее мне.

Только сейчас, далеко от дома, я наконец-то осознаю, что эти

картины уже живут своей жизнью в другом пространстве и

говорят и сохраняют память о тех изменениях, которые

происходят во мне и которые я начинаю признавать.

Вижу вдалеке Раймона. Он разговаривает с модно одетой дамой

лет шестидесяти, стремящейся выглядеть молодо. Она

возбуждена и, похоже, даже сердита на кого-то. Пытаюсь

подойти, чтобы понять, что случилось, но меня останавливает

какой-то странный человек, у него совершенно симметричные

аккуратные усы. Кажется, что он меня не видит, что его взгляд

проходит сквозь меня и вообще сквозь каждую вещь или каждый

движущийся объект в этом зале. На нем очень узкая для его

фигуры одежда. В руке носовой платок, которым он вытирает

выступающий на лбу пот.

— Это вы Жаклин?

— Да, я.

— Жаклин Морсо…

— А вы?

— Не важно. Главное, что вы приехали в Париж.

— Что это значит?

— Узнаете, когда придет время.

Прежде чем я успеваю как-то отреагировать, человек

растворяется в толпе. У меня ощущение, что я уже где-то видела

это лицо, но где — не помню. Его образ отпечатывается в моих

мыслях, оставляя очень неприятный осадок.

 

 

5

Сентябрь 1970 года. Лос-Анджелес

В Париже, без Джима

— Первой ошибкой было представлять ангелов с крыльями, —

обратился к Памеле Джим, словно проповедник (в каждой руке

по книге, ноги закинуты на стол). — В рай поднимаешься с

- 12 -

руками и ногами. — Иронически улыбнулся и добавил: — Может

быть, даже в кедах!

Памела взглянула на него неодобрительно. Она теперь редко

смеялась шуткам Джима — она больше не понимала его.

Джим продолжил читать молча.

Памела ушла в другую комнату, предпочтя погрузиться в свои

искусственные сны. Она стремилась забыться, не думать о

Джиме, об этих ангелах без крыльев. Не думать вообще ни о

чем.

Был Жан, француз, который дарил ей дозы…

Казалось, он был влюблен в нее. Он добивался ее

благосклонности, звал с собой в Париж.

Пам чувствовала себя польщенной, ведь она уже отвыкла

находиться в центре мужского внимания. Она всю жизнь была

готова следовать за Джимом, надеясь, что он заметит ее

присутствие и они вновь будут вместе. Она устала от этой

нескончаемой войны за то, чтобы быть любимой. Устала от

любви, построенной на постоянной борьбе с его поклонниками и

поклонницами по всему миру.

Пам все еще помнила тот миг, когда они встретились впервые на

пляже: им хватило одного взгляда. Тот взгляд пока еще связывал

их. Но теперь этого было недостаточно — ее ум, ее сердце

начали жить своей жизнью. Джим говорил: это не ее вина, а того

ужасного вещества, что она вводила себе в вены. Но на самом

деле всему причиной стало ее одиночество, ее отчаяние из-за

того, что, находясь рядом с Джимом, она чувствовала себя от

него за тысячи километров. Это было непереносимо.

«Поедем со мной в Париж, Пам», — говорил ей Жан.

Сам Жан не интересовал ее, он лишь давал ей возможность

перемены, бегства. Ей казались привлекательными его манеры

сноба из мира богатых европейских аристократов.

«Тебе понравится».

Пам попыталась представить себе, какой могла бы стать ее

жизнь без Джима, и ей впервые показалось, что это возможно.

Она должна была попробовать разорвать эту цепь страданий,

что приковывала ее к Джиму, всегда слишком занятому собой,

чтобы заметить, что все рушится. Беззвучный взрыв уничтожил

их любовь, а они оба продолжали делать вид, что ничего не

случилось.

- 13 -

Да, рано или поздно она согласится на предложение Жана.

 

 

6

26 августа 2001 года. Париж, Нотр-Дам Белая площадь

окрашена красным

Белую площадь заливает ослепительный свет теплого вечера.

Белый цвет вибрирует в дрожащем мерцании свечей, отражаясь

в Сене. Множество людей, одетых в белое, сидят за маленькими

импровизированными столиками, освещенными только

отблесками моря огней.

Раймон настоял, чтобы я приняла участие в этом странном

ежегодном ритуале: летом в Париже примерно три тысячи

человек собираются в месте, которое держится в тайне до

последней минуты. Все необходимое для ужина приносят с

собой. Столики на двоих, складные стулья, корзины,

наполненные деликатесами, шампанским, канделябрами и

фарфором. Все очень изысканное. И абсолютно белое.

В этом году, как обычно из уст в уста, пришло сообщение, что

очередным местом сбора стала площадь перед Нотр-Дамом.

— Нужно пойти вдвоем. Там не будет ни одиночек, ни компаний

— только пары. Самое важное: все должно оставаться в тайне,

так как занимать общественное пространство без разрешения

незаконно. Ты пойдешь со мной, Жаклин? Мне бы очень

хотелось этого.

Я пока не понимаю, как относится ко мне Раймон. Чувствую, что

небезразлична ему, что нравлюсь, но насколько? Просто ли это

дружеское отношение, несомненное уважение или увлечение,

кто знает.

Мне нравится его сдержанность. Не переношу, когда кто-то

обрушивает на тебя свои эмоции, не заботясь о том, как ты это

воспримешь. В этом Раймон отличается от моих американских

поклонников, проявляя истинно европейскую чувствительность.

Две тысячи лет истории и культуры могут слиться в одном жесте.

Вот что меня привлекает в Раймоне — его внутренний мир.

Скрытый, защищенный его образом мыслей, привычками,

традициями, поведением. Все вместе образует некую

целостность, проявляющуюся в любой вещи, которую он делает,

даже в самой незначительной.

- 14 -

— Называется «Ужин в белом». Да, и не забудь надеть шляпу.

Дамы всегда приходят в шляпах. Это помогает немножко

укрыться.

Я не ношу шляп и вообще не считаю их, как и галстуки для

мужчин, необходимым аксессуаром, особенно в летний вечер.

Но здесь такая мода, здесь так принято. И это Париж. Так что я

покупаю себе белую летнюю шляпу в магазине для туристов и

принимаю вызов парижской ночи.

— Чего ты ждешь от своих картин?

Раймон всегда задает вопросы, ставящие меня в тупик. Не

отвечаю, совершенно зачарованно разглядывая все вокруг.

Площадь заполнена людьми, но присутствие других рядом не

меняет ощущения, что каждый занят своим делом, своим

разговором, как в обычном ресторане на какой-нибудь открытой

террасе. Мы тоже устраиваемся за столиком и зажигаем свечи.

Что же я хочу от моих картин, зачем я приехала в Париж с моей

выставкой? Я пока толком не раздумывала над этим,

заразившись энтузиазмом Раймона, и осознаю сейчас, что могу

дать лишь совершенно банальные ответы.

Хотела бы я стать знаменитой? Не знаю. Я точно не искала

славы, могла и дальше спокойно оставаться никому не

известной. И все-таки решилась выставить свои картины.

Приехала сюда, участвовала в вернисаже, выслушивала критику

и даже некоторые похвалы посетителей, улыбалась многим

незнакомым мне людям, обмениваясь с ними рукопожатиями.

— Не знаю, Раймон. Мне нечего тебе ответить. Быть может, с

живописью для меня связано одновременно много разного, но

точно не стремление стать знаменитой.

Он смотрит на меня в замешательстве. Чувствую кожей, что он

не удовлетворен моим ответом, хотя я была абсолютно

искренней.

— Ты мне не веришь?

— Да-да, конечно верю.

— Но тебя не устраивает такой ответ.

— Нет, не устраивает.

— И почему же?

— Потому что дело не только в том…

Раймон хочет развить свою мысль, но я вдруг чувствую, что кто

то трогает меня за плечо. Я поворачиваюсь и вижу человека лет

- 15 -

семидесяти. Он не только одет во все белое, у него и волосы

совершенно белые.

— Извините, мадемуазель. Вы — Жаклин Морсо?

Вглядываюсь внимательнее и вспоминаю, что это тот самый

человек, который заговорил со мной на вернисаже.

Я пытаюсь подняться, но Раймон резко вмешивается:

— Почему вы позволяете себе таким образом беспокоить нас?!

Мадемуазель Морсо ужинает со мной.

— Я пришел сюда специально, чтобы поговорить с вами. Только

минуту, но с глазу на глаз.

— А если мадемуазель не согласна?

Не знаю, что со мной творится: кажется, следовало бы ответить

этому человеку, что я не разговариваю с незнакомцами, что он

даже не представился, что, может быть, в другой раз… Но я

встаю и с улыбкой отвечаю:

— Пойдемте.

Он не удивлен. Раймон же в полном замешательстве наблюдает,

как незнакомец ведет меня на свободное пространство перед

собором и останавливается прямо передо мной. У него очень

светлые глаза, почти прозрачные, создающие странное

впечатление, что он не в состоянии ни на чем сфокусировать

свой взгляд. Он почти ласково кладет руку мне на плечо:

— Жаклин, я знал твоего отца.

Я никогда не страдала от отсутствия отца в моей жизни. Я знала,

что он исчез еще до моего рождения, и совершенно не

интересовалась им.

— Мужчины появляются в жизни женщины и исчезают, —

говорила мне мать. — А ты будешь со мной всегда.

И я убедила саму себя, что присутствие отца вовсе не

обязательно, что можно прекрасно жить в окружении одних

только женщин.

Но сейчас, после этих слов незнакомца, неожиданное,

переворачивающее весь мой мир чувство охватывает меня.

— Вы знали моего отца?

— Да, и я здесь, чтобы помешать тебе следовать за его тенью и

слушать свое сердце…

Слезы появляются на его странных глазах.

Внезапно резким движением он бросается на меня и,

окровавленный, падает к моим ногам с предсмертным криком.

- 16 -

Все белое становится красным.

Я не могу поверить своим глазам. Потом оглядываюсь: вся

площадь наблюдает за мной, и я осознаю, что в руках у меня…

нож, обагренный кровью.

Незнакомец покончил с собой, подставив меня. Но почему?

В голове лихорадочно бьются мысли, а я уже спешу покинуть

площадь, растворяюсь в парижской ночи и, достигнув Сены,

инстинктивно бросаю нож в воду.

Я бегу, не отдавая себе отчета куда. В школе я бегала быстрее

всех девчонок, и даже ребята с трудом поспевали за мной, хоть

я и была всегда лишь кожа да кости, никаких мускулов. С

детства всякий раз, выведенная из себя, я пускалась бежать,

пока хватало дыхания. Скорость придавала мне уверенности,

освобождала от страха. И главное — когда я бежала, я уже не

думала ни о чем, даже о том, от чего я спасалась. Однако в этот

раз отключиться было невозможно: меня могут обвинить в

убийстве в практически незнакомом мне городе.

На бегу я лихорадочно обдумываю свое положение.

На что я могу надеяться? Рано или поздно меня поймают, и,

может быть, это будет даже к лучшему. Но я все равно

продолжаю бежать, не зная куда. Разумеется, мне нельзя в

гостиницу, где я остановилась. Одетая во все белое, яркое пятно

на фоне парижской ночи, я бегу с единственным желанием —

исчезнуть в ней.

 

 

7

Сентябрь 1970 года. Лос-Анджелес

Дули ветры из пустыни

Джим вернулся домой в поисках Пам, хотя уже догадывался, что

найдет их жилище пустым, грязным и заброшенным. У него

перехватило дыхание. Она ушла, уехала с другим в Париж,

причем так, чтобы он сразу узнал об этом. И Джима мучило

ощущение, что уже ничего нельзя сделать, даже просто

сглотнуть слюну.

Он открыл холодильник. Как обычно, на полке его любимая еда

— два бычьих сердца, завернутые в бумагу. Срок годности давно

истек: мясо насквозь прогнило. Ведь мясо разлагается,

разрушается, служит пищей для червей, так же как и тело. Тело

- 17 -

— еда для червей.

Запах был невыносим. Джим захлопнул холодильник и

распахнул настежь окна. Его поглотили безнадежность и

отчаяние.

В дом нанесло песка — дули ветры из пустыни, те, что нагоняли

в город смог. Джим чувствовал себя совершенно убитым.

Чтобы вернуться к жизни, чтобы победить депрессию, пришло

решение: поехать к ней. Пам и новая жизнь. Он точно знал, как

ее можно вернуть, немного меньше — как удержать.

«Спокойно, Джим, ты справишься!» Он удивился, что так хорошо

помнит голос своей матери, тон, которым она ободряла сына в

детстве, когда отец ругал его.

Новая жизнь. В Европе. В Париже. В поисках своего сердца. В

поисках своей души.

 

 

8

26 августа 2001 года. Париж

Дальше — только чистые страницы

Не знаю, где я оказалась. Я миновала мэрию и Центр Помпиду,

но дальше заблудилась и перестала понимать, куда иду.

Поворачиваю направо и выхожу на открытое пространство.

«Вогезская площадь» — читаю на табличке. Не знаю почему,

здесь я чувствую себя спокойнее, кажется, могу остановиться и

передохнуть. Нужно прийти в себя, чтобы обдумать, мысленно

восстановить все, что случилось. Сажусь на скамейку и замечаю,

что мое белое платье все забрызгано кровью.

Кто был этот человек? Зачем он сделал это? При чем здесь мой

отец и, самое главное, кто мой отец?

«Я здесь, чтобы помешать тебе следовать за его тенью и

слушать свое сердце…»

Не понимаю. Шагаю наугад в темноту, в потрясении и

замешательстве.

Подхожу к фонтанчику, чтобы смыть с себя эти ужасающие

пятна. Полностью заставить их исчезнуть мне не удается, но они

бледнеют и теряют форму. Теперь они меньше бросаются в

глаза и труднее понять, что это кровь.

Возвращаюсь на скамейку. Благоухающий парижский вечерний

воздух освежает меня и помогает собраться с мыслями. Быть

- 18 -

может, нужно обратиться в полицию и все объяснить, но

наверняка тогда я сразу окажусь в тюрьме и, скорее всего,

никогда оттуда не выберусь. Ни один свидетель, даже Раймон,

не сможет подтвердить, что не я убила этого человека. Тем

более со стороны это выглядело именно так: нож, пронзивший

его сердце, оказался в моих руках. И это видели все.

Слышу шаги в саду. Нужно спрятаться — или, может быть,

принять непринужденный вид? Да, пожалуй, так лучше.

Мужчина, неопрятный, какого-то запущенного вида, садится

напротив и смотрит на меня. В руках у него блокнот, он

записывает что-то при свете городского фонаря, затем

поднимает глаза на меня, потом возвращается к своему

блокноту. Может, он меня рисует? Лучше уйти, убежать отсюда. Я

поднимаюсь, но в тот же миг он, улыбаясь, заговаривает со мной

тоном подвыпившего человека:

— Не переживайте, мадемуазель. Понятно, что вы невиновны.

Виновных могут спасти только невинные. У меня сообщение для

вас: идите на кладбище Пер-Лашез. Там вы начнете все

понимать.

У него легкий американский акцент. От него несет пивом, черты

лица мягкие и тонкие. Особенно меня поражают его голубые

глаза: два сияющих драгоценных камня на разрушающемся

фасаде. Молодые улыбчивые глаза на старом лице. У него

белые зубы юного американца и длинная неухоженная борода

глубокого старца.

— Что вам нужно от меня?

— Ничего, что бы уже не было предрешено.

— Что вы хотите сказать? Что предрешено, кем?

Он мягко разводит руками:

— Путь будет долгим, мадемуазель. И вам придется доверять

незнакомым людям, которых нужно научиться узнавать.

Постараюсь оберегать вас как могу, но издалека. Большего мне

не дано. Поверьте. Сейчас не время для вопросов.

Какое право имеет этот человек указывать мне, что я должна

делать, и почему я должна доверять ему?

И все-таки я его не боюсь.

Он подает мне блокнот, обычный, на спиральке, как у студентов,

и удаляется, растворяясь в ночи. Неожиданно я чувствую себя

брошенной, потерянной. Сжимаю тетрадь, оставленную мне

- 19 -

незнакомцем, и вижу, что она открыта на странице со стихами:

***

Ангел бежит

Сквозь внезапный свет,

Сквозь комнату.

Призрак впереди нас,

Тень позади нас.

Каждый раз, когда мы замираем,

Мы падаем.

 

Дальше — только чистые страницы.

 

 

9

12 декабря 1970 года. Новый Орлеан

Там будешь искать твою душу и там же оставишь ее

Ему пришлось вернуться в Новый Орлеан: подвернулась работа.

Он не хотел, но отказаться оказалось невозможно. Он был

обязан сделать это для Рэя, для Робби, для Джона.[7]

Джим предпочел бы вернуться сюда один, чтобы увидеть другие

места, узнать целиком этот город, увидеть Анн. Анн, которую он

не забыл.

Атмосфера города на берегу озера не отпускала его, и

воспоминания о пережитом здесь нередко облегчали боль. Ему

хотелось бы найти Анн, но на поиски не оставалось времени —

оно было только для песен, для выступлений.

Джима втолкнули в зал, словно мешок, и неожиданно он

почувствовал, что тяжесть, давящая ему на плечи, сильнее

обычной. Больше даже, чем когда он бывал вдребезги пьян. На

какой-то миг у него подогнулись колени. Но, совершив над собой

усилие, он улыбнулся и поднялся на сцену.

На мгновение замер там в темноте.

Группа начала играть, и он включился в их обычное шоу. Но чем

дальше, тем сильнее Джим ощущал давление окружающего

пространства, темного ангара на мысе залива Нового Орлеана.

Чувствовал враждебное присутствие. Духи рабов и

работорговцев, казалось, витали среди публики. Черная магия,

вуду, грабежи, наркотики, убийства, кровь. Много крови должно

было пролиться в этом пространстве.

- 20 -

Ему почудился знакомый запах — крови ягненка. Тот самый, что

он ощутил впервые несколько месяцев назад. Теперь запах

настолько усилился, что Джим уже не мог сосредоточиться.

Исчезали из памяти слова, перед глазами, как наяву, вставал

ритуал той сентябрьской ночи.

Он больше не слышал музыку, вместо нее в ушах звучала

барабанная дробь. И громче всего летел над головами мотив

танца змея Мойо. Джим никогда бы не подумал, что сможет

вспомнить его, но в какой-то миг этот ритм буквально

просверлил его мозг.

Он ухватился за стойку микрофона, чувствуя, что душа покидает

его, в то время как ужас парализует каждый мускул: в темноте,

среди публики бродит изголодавшийся тигр. Он ощутил

абсолютную уверенность — это не галлюцинации, не какие-то

видения, вызванные алкоголем; там, среди толпы, слушавшей

его все более слабеющий хриплый голос, находится тигр,

появившийся здесь лишь из-за него.

Когда он пришел в себя, тигр исчез, и Джим с трудом начал петь,

чувствуя невыносимую усталость.

Вдруг он заметил горящие глаза, которые не отрываясь смотрели

на него сначала из центра зала, потом начали приближаться.

Тигр снова был там и нацелился на Джима.

Джим схватил стойку микрофона и обрушил на прыгнувшего на

сцену тигра град бешеных ударов. Он отбивался изо всех сил, но

тигр снова и снова возвращался, не замечая сопротивления.

Вдруг кто-то положил руку на его плечо. Тигр исчез, и Джим

замер, ожидая, когда смолкнет музыка.

«Когда музыка смолкнет, выключи свет…» Джим помнил только,

что менеджер после концерта проводил его до черного

лимузина, держа за руку, как ребенка, которого первый раз ведут

в детский сад. Посадил сзади, прежде чем остальные музыканты

в молчании устроились рядом. Захлопнулись дверцы,

затемненные стекла поднялись, и автомобиль медленно покатил

в направлении гостиницы, куда, казалось Джиму, они никогда не

доберутся. В машине, медленно ползущей во влажном тумане,

повисло тяжелое молчание.

Джим посмотрел в боковое стекло, потом открыл окно, чтобы

вдохнуть глоток свежего воздуха, и волшебная ночь Нового

Орлеана бросилась ему на помощь. Туман, луна, сакральная

- 21 -

блюзовая мелодия, госпел с возгласами: «Аллилуйя», медленное

убаюкивание машины несли спасительное облегчение. Джим

снова видел все, как на сцене; он уже входил во вкус, когда

машина, резко затормозив, остановилась перед гостиницей.

Друзья под руки вывели его наружу, взяли ключи, поднялись

вместе на лифте до его третьего этажа. «Обойдешься сам?» —

«О’кей, о’кей, без проблем». И они отправились на пятый этаж.

Одиночество его оказалось недолгим — он тут же обнаружил

Анн, сидевшую под дверью его комнаты. Девушка напоминала

маленькую птичку, а совсем не жрицу вуду, какой он увидел ее

впервые. Эта непредвиденная встреча обожгла его сердце. Он

снова стал Джимом, рыцарем Джимом, протянувшим руку Анн,

чтобы помочь ей подняться, чтобы защитить ее.

— Я должна сказать тебе очень важную вещь, Джим. Важную

для меня и для тебя.

Замолчав, она прошла в комнату.

Джим снова почувствовал радость жизни. Он был счастлив, он

знал, что важен для нее, что не одинок.

Они сели рядом на кровать, и Анн прошептала ему слова, ясные

и глубокие, которые сразу проникли в его сознание. Его душа

снова пела, не требуя никаких усилий. Казалось, что они были

вместе всегда.

Анн продолжила:

— Есть место, куда ты должен поехать, Джим, чтобы найти свою

душу и там же оставить ее. Но это не конец. Только начало — в

ожидании, что твоя душа сольется с частичкой меня самой.

Джим повернулся, чтобы лучше видеть Анн, лучше понять ее. Он

снова чувствовал себя опустошенным. Эта ночь казалась

бесконечной. И каждая частичка вселенной была направлена на

него, говорила с ним, указывала дорогу.

— Есть законы, которые непостижимы для большинства из нас,

Джим. Хотя они очень просты. — Голос Анн стал другим,

глубоким. — Мы мелкие и незначительные создания, если не

отдаемся тем силам, которые движут миром и рождают жизнь. Ту

жизнь, которая есть сейчас внутри меня. Все течет и изменяется.

Преобразуется и растет. Ты должен уметь распознавать эти

изменения, знать, куда они повлекут тебя. Поэтому тебе нужно

уехать, мой любимый.

Джим хранил молчание, потрясенный, весь во власти эмоций.

- 22 -

Анн отличалась от всех, кого он когда-либо знал. Казалось, ей

нужен не просто он, но некто больший или что-то большее.

— Здесь ты оставишь частицу себя самого, часть твоей жизни,

которая сможет когда-нибудь найти тебя, вновь соединиться с

тобой. Но это произойдет не сейчас. Момент еще не наступил.

Анн поцеловала его, и любовь снова соединила их. И казалось,

не могло быть иначе, их встреча была предначертана в книге их

жизни, свободной, глубокой, обжигающей.

Анн со счастливой улыбкой поднялась и направилась в комнату,

где лежали ее вещи. Она вернулась с книгой, очень старой, в

старинном переплете. Джим смотрел на все с любопытством.

— Это принадлежит моей семье. Книгу привезли в Америку

более четырехсот лет назад из Франции. И сейчас ее нужно

вернуть назад, в Париж.

— Почему именно сейчас? Что должно произойти?

— Раньше люди не были готовы понять то, что в ней написано.

Ее могли уничтожить. Сейчас пришло время, и ее нужно отвезти

в Париж. Ты мог бы это сделать.

— Я? А почему не ты, если это так важно?

— Потому что, узнав ее содержание, ты сможешь спасти свою

жизнь. И жизнь многих других.

Джим посмотрел на Анн. Он полностью доверял ей и понимал,

что не может обмануть ее. Взяв книгу из ее рук, он стал

осторожно перелистывать страницы, стараясь не повредить их.

Буквы оказались ему незнакомы.

— Что это за язык?

— Древнегреческий.

— Но я не знаю его.

— В Париже есть один человек, мой друг, художник, который

сможет помочь тебе.

Джим чувствовал, что Анн права. Не следовало слишком

задумываться — совпадения подталкивали его настигнуть

Памелу в Париже. Там, и только там он сможет победить взгляд

тигра.

Да, он выполнит желание Анн, обещал он.

 

 

10

Ночь с 26 на 27 августа 2001 года. Париж, комиссариат района

- 23 -

Нотр-Дам

Улики рано или поздно найдутся

— Садитесь сюда. Инспектор сейчас придет.

Полицейский указывает на стул, и Раймон машинально садится,

даже не отвечая ему.

Он потрясен: первый раз в жизни попал в полицейский участок и

до сих пор не может понять почему. Он с трудом пытается

восстановить в голове ход событий этой проклятой ночи. Все

случилось так быстро…

Итак, какой-то человек позвал Жаклин, она отошла с ним в

сторону, после чего начался полный абсурд: человек весь в

крови упал на землю, а Жаклин убежала, прежде чем крики

людей взбудоражили площадь, выведя толпу из транса.

Казалось, что это часть спектакля, так хорошо

соответствовавшего экстраординарному вечеру.

Потому Раймон и не отреагировал вовремя, не последовал сразу

же за Жаклин. Он бросился за ней каким-то мигом позже и тут

же потерял ее из виду. Она будто растворилась в воздухе.

Тогда он вернулся за столик, попробовал позвонить ей — и

услышал мотив «Хабанеры» из «Кармен», звучащий из сумки

Жаклин, оставленной на стуле. Значит, у нее с собой ни

документов, ни телефона.

Вокруг него уже стягивалась толпа, он чувствовал на себе

взгляды. Многие сразу же покинули площадь, боясь оказаться

замешанными в преступлении. Другие, хоть церемония ужина и

была прервана, оставались перед собором Нотр-Дам, желая

узнать, что же будет дальше. Раймону казалось, что они хотят

помешать ему покинуть место преступления. Но он и не

собирался бежать.

— Невозможно, чтобы никто из вас не был с ним знаком! — с

нетерпением восклицает комиссар Дженессе.

Раймон в полном смятении, и ситуацию, уже саму по себе

непростую, усугубляет тот факт, что Даниэль Дженессе —

женщина, к тому же очень красивая, хотя и несколько суровая.

От столь привлекательной женщины Раймон вынужден скрывать,

какое гипнотическое впечатление производит на него ее лицо:

правильные черты и неожиданный узкий киргизский разрез глаз,

не оставляющих никакой надежды.

— Я его не знаю и убежден, что Жаклин тоже не была знакома с

- 24 -

ним.

— Объясните тогда, почему ваша приятельница отошла с ним в

сторону?

— Этот приятный, внушающий доверие господин, казалось,

нуждался в помощи…

— Хорошенькую же помощь оказала ему ваша подруга!

— Жаклин невиновна!

Даниэль склоняется над Раймоном, и он чувствует запах ее

смуглой кожи.

— Послушайте, господин Сантей, я понимаю, что вы хотите

защитить свою подругу…

— На что вы намекаете?

— Я ни на что не намекаю, лишь констатирую факт: больше

сотни человек видели, как Жаклин Морсо, американская

гражданка, вонзила нож в сердце честного и порядочного

парижанина Жерома Дзубини, наследника большой цирковой

семьи. Если этого для вас недостаточно…

— Нет, для меня недостаточно. И не должно быть достаточно и

для вас. У нее не было мотива…

— Можно убить и без повода. Запомните это, господин Сантей.

Лицо Даниэль сурово и непроницаемо.

— Я могла бы арестовать и вас за соучастие в убийстве Жерома

Дзубини, но у меня нет доказательств. Свидетели говорят, что

видели, как вы вернулись к столику после попытки догнать вашу

подругу. Соучастники обычно не совершают подобной глупости.

Раймон издает вздох облегчения: он не смог бы перенести даже

минуты в заключении, и, кроме того, нужно было любой ценой

помочь Жаклин. Нет ни малейшего сомнения, что она жертва

какой-то интриги, заговора. Он вдруг осознает, что думает о

Жаклин с неожиданной нежностью, как о маленькой девочке,

невинной душе.

— Разумеется, вы должны оставаться в нашем распоряжении.

Что, если рано или поздно найдутся улики и против вас,

господин Сантей?

Раймон смотрит на инспектора Дженессе, ощущая глубокую

тревогу.

Опустив глаза, он пожимает ей руку и спешит покинуть участок.

Прохладный рассветный воздух бодрит, но в сознании Раймона

неотвязно присутствуют два образа: распростертый на земле

- 25 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 26 -

Скрыто страниц: 214

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 27 -

Скрыто страниц: 214

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 28 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 29 -

Лабиринт тайных книг

Реда Паоло Ди и Эрметес Флавия

104

Добавил: "Автограф"

Статистика

С помощью виджета для библиотеки, можно добавить любой объект из библиотеки на другой сайт. Для этого необходимо скопировать код и вставить на сайт, где будет отображаться виджет.

Этот код вставьте в то место, где будет отображаться сам виджет:


Настройки виджета для библиотеки:

Предварительный просмотр:


Опубликовано: 1 Nov 2016
Категория: Зарубежная литература, Детектив, Современная литература

Август 2001 года. Жаклин Морсо, молодая американская художница, живущая в Новом Орлеане, впервые выставляет свои работы в парижской галерее. Однако пребывание в «городе света» быстро превращается в кошмар: прямо рядом с девушкой, на площади перед собором Нотр-Дам, гибнет неизвестный. Перед смертью он произносит несколько странных слов об особом предназначении Жаклин. Растерянно глядя на оседающее тело, она вдруг понимает, что держит окровавленный нож. Все уверены, что именно она совершила это убийство. Жаклин во что бы то ни стало нужно разобраться во всем, тем более что это странным образом связано с ней и с ее прошлым... Девушке предстоит пробраться сквозь настоящий лабиринт, побывать в самых отдаленных уголках Парижа, вплоть до кладбища Пер-Лашез, понять, что связывает между собой похороненных здесь Джима Моррисона, Фредерика Шопена, Оскара Уайльда, Марию Каллас, Марию Валевскую и других. При чем тут Аллан Кардек, Екатерина Медичи, Юлиан Отступник и темные предсказания Нострадамуса? ...

КОММЕНТАРИИ (0)

Оставить комментарий анонимно
В комментариях html тэги и ссылки не поддерживаются

Оставьте отзыв первым!