+
Тайные дневники первого председателя КГБ, найденные через 25 лет после его смерти Под редакцией, с комментариями и примечаниями Александра Хинштейна
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

 

Иван Александрович Серов

 

 

 

Записки из

чемодана

Дилетанты. Иван Серов. Записки из чемодана: 41 год 14 июля 2016

Разные точки зрения на мемуары

- 2 -

- 3 -

 

Аннотация

 

Иван Александрович Серов (1905–1990) — монументальная

фигура нашей новейшей истории, один из руководителей НКВД

МВД СССР в 1941–1953 гг., первый председатель КГБ СССР в

1954–1958 гг., начальник ГРУ ГШ в 1958–1963 гг., генерал армии,

Герой Советского Союза, едва ли не самый могущественный и

информированный человек своего времени. Волею судеб он

оказался вовлечен в важнейшие события 1940-1960-х годов, в

прямом смысле являясь одним из их творцов.

Между тем современные историки рисуют портрет Серова

преимущественно мрачными, негативными красками. Его

реальные заслуги и успехи почти неизвестны обществу, а в

большинстве исследований он предстает узколобым палачом

сталинистом, способным лишь на жестокие расправы.

Публикуемые сегодня дневники впервые раскрывают масштаб

личности Ивана Серова. Издание снабжено комментариями и

примечаниями известного публициста, депутата Госдумы, члена

Центрального Совета Российского военно-исторического

общества Александра Хинштейна.

Уникальность книге добавляют неизвестные до сегодняшнего

дня фотографии и документы из личного архива И. А. Серова..

1.0 — a53

Серов Иван Александрович

- 4 -

ЗАПИСКИ ИЗ ЧЕМОДАНА

Тайные дневники первого председателя КГБ, найденные

через 25 лет после его смерти

Под редакцией, с комментариями и примечаниями Александра

Хинштейна

 

Славянский шкаф генерала Серова

 

Чекист всегда остается чекистом; бывших, как известно, не

бывает. Ну, а уж бывших председателей КГБ — тем более…

Перед вами — не просто мемуары одного из руководителей

советских спецслужб Ивана Серова. Это — зримый итог

последней оперативной комбинации старого генерала,

завершившейся уже после его смерти.

Серов рассчитал и спланировал всё верно; старая, еще

сталинско-бериевская школа. То, что вы держите сейчас в руках,

и есть результат этой комбинации, прошедшей точно по его

сценарию. Эту партию бывшие подчиненные проиграли своему

председателю вчистую.

А мы с вами, без сомнения, выиграли, ибо никогда еще

свидетельства «маршалов спецслужб» не становились

достоянием гласности, да их попросту не существовало в

природе.

Иван Серов вел дневники с момента прихода на Лубянку в 1939

году. Наиболее важные события и впечатления он записывал

всю жизнь: и в войну, и после, и даже став председателем КГБ

(1954–1958), а затем начальником ГРУ — вплоть до своего

увольнения в 1963-м.

Разумеется, об этих дневниках никто не должен был знать. Сам

факт отражения тех или иных аспектов службы, встреч и

разговоров с высшим начальством, включая Сталина, уже мог

быть приравнен к разглашению государственной тайны, и это

еще — в лучшем случае. (Во время войны за ведение

офицерами дневников полагался трибунал и штрафбат.)

Все записи Серов делал лишь оставаясь в одиночестве.

Исписанные круглым чернильным почерком тетради и блокноты

хранил в тайниках, никому не показывая. Не исключаю, что

долгое время он скрывал их даже от жены.

Выйдя на пенсию, Серов о содержимом тайников не забыл.

 

- 5 -

Примерно с 1964 года он начал работать над мемуарами,

дополняя, а подчас переписывая старые дневники.

Вряд ли им двигало тщеславие. Скорее, Серов хотел — пусть и

заочно — отстоять свое честное имя, рассказав правду о себе и

своих гонителях, по крайней мере такой, как она ему виделась.

Серов считал себя несправедливо и жестоко обиженным. В 1963

году, в результате шпионского скандала с полковником ГРУ

Олегом Пеньковским, он был с позором снят с должности, лишен

Звезды Героя Союза и трех генеральских звезд на погонах (из

генералов армии разжалован в генерал-майоры), выслан из

Москвы. «За потерю бдительности» его исключат из партии. (О

подлинных причинах этой опалы — чуть позже.)

Его мемуары должны были стать ответом Хрущеву, Брежневу,

Шелепину и другим небожителям, которых Серов считал

виновными в своих бедах. Их квинтэссенцию можно выразить

пусть и неумелым, но искренним его четверостишием (как ни

странно, суровый генерал НКВД-КГБ-ГРУ под старость начал

баловаться стихами).

И вновь я бодрости набрался

И не поник я головой,

Ведь родина всю правду восстановит

И даст заслуженный покой.

Впрочем, не стоит объяснять всё одним только банальным

сведением счетов. Будучи свидетелем и участником множества

исторических событий, Серов считал важным рассказать хотя бы

о некоторых из них.

«Я полагаю, что было бы неразумно унести с собой многие

факты, известные мне, тем более, сейчас „мемуаристы“

искажают их произвольно, — пишет он в одном из вариантов

предисловий к своим запискам. — К сожалению, ряд моих

товарищей по работе, коим были известны описываемые ниже

события, уже закончили земные дела, ничего не написав».

В самом деле, ни один из руководителей органов безопасности

той эпохи не оставил после себя мемуаров. В этом смысле

записки Серова — документ совершенно уникальный, не

имеющий аналогов в современной истории.

Несмотря на отставку, Серов не растерял былых навыков. Над

мемуарами он по-прежнему работал тайно, не доверяясь никому.

(Единственное, помогала жена — перепечатывала на машинке

- 6 -

рукописи. Уже перед смертью, в разгар перестройки, секрет был

также доверен зятю, известному писателю и кинодраматургу

Эдуарду Хрупкому, классику советского детектива.)

Эта конспирация отнюдь не являлась старческой паранойей.

Бывшие подчиненные действительно не выпускали Серова из

поля зрения.

Его внучка Вера вспоминает, как после смерти деда, разбирая

кабинет на даче, они обнаружили в паркете пазы для проводов

от «прослушки». Тогда же, внезапно приехав в Архангельское,

родные застигли там странною молодого человека с

чемоданчиком, который мгновенно ретировался, приговаривая:

«Я не вор». И правда: из дома ничего не пропало.

Охота КГБ велась именно за дневниками Серова: в Кремле и на

Лубянке отнюдь не были заинтересованы в появлении на Западе

подобной сенсационной книги. Одним из тех, кого пытались

внедрить к Серову, был даже знаменитый Юлиан Семенов,

писатель и журналист, близкий к КГБ. 12 февраля 1971 года,

после визита «папы Штирлица» к Серову на интервью (его,

разумеется, привез к тестю друг и коллега Эдуард Хруцкий),

Юрий Андропов докладывал в ЦК КПСС:

«Комитетом госбезопасности получены данные о том, что

бывший председатель КГБ при СМ СССР Серов И. А. в течение

последних 2-х лет занят написанием воспоминаний о своей

политической и государственной деятельности… При работе над

воспоминаниями Серов И. А. использует свои записные книжки…

Свои воспоминания Серов И. А. еще никому не показывал, хотя

его близкому окружению известно об их существовании…»[1]

В это трудно поверить, но КГБ так и не сумел получить искомые

документы. Свой архив и рукописи Серов прятал

профессионально. Наверное, если б очень хотели — нашли:

перевернули б весь дом, взломали пол, потолки, стены. Но

Андропов не желал прибегать к чрезвычайным и «острым»

мерам: может, еще и потому, что в 1956-м они вместе

находились в мятежном Будапеште под пулями.

Вряд ли Серов надеялся увидеть свои мемуары при жизни. И на

его имени, и на большинстве описываемых им персоналий и

событий в советское время лежало жесточайшее табу.

На что же делался тогда расчет? Для чего на старости лет Серов

затеял столь опасную игру с КГБ?

- 7 -

Это станет понятно только сейчас…

Иван Александрович Серов скончается жарким летом 1990 года,

не дожив пары месяцев до своего 85-летия. Случись это хотя бы

пару годами раньше, КГБ обязательно бы поставил точку в их

затянувшемся поединке и изъял бы мемуары. Но в 1990-м —

было уже не до старых архивов.

Мой старший друг Эдуард Хруцкий, правда, рассказывал мне,

что после смерти тестя дача в Архангельском подверглась

негласному обыску, однако чекисты (а кто еще?) действовали

настолько топорно, что даже не стали вскрывать обшивку стен…

С момента кончины Ивана Серова пройдет без малого четверть

века. Все эти годы историки и специалисты с легкой руки его

зятя периодически вспоминали о его мемуарах, но никто и

никогда их не видел. Не знали местонахождения архива и

родные. В семье сохранились, в основном, лишь официальные

бумаги: послужные списки, орденские книжки, жалобы в ЦК и

КПК и буквально несколько страниц с черновыми записями

мемуаров.

Казалось, бывший председатель навсегда унес эту тайну с собой

в могилу, как вдруг…

…Честное слово, экранизируй я нашу историю, начал бы ровно с

этого момента. Ну, примерно так:

Подмосковная генеральская дача. Пристроенный гараж.

Гастарбайтеры кувалдами разбивают внутреннюю стену.

Неожиданно — под ударами открывается проем. Это тайник.

Наезд камеры, крупный план. За стеной, усыпанные серой

строительной пылью, спрятаны 2 допотопных чемодана.

Их извлекают наружу. Сидя на корточках, рабочие дрожащими

руками вскрывают замки. Отблеск тайны мерцает на их смуглых

физиономиях. Но вместо золота и пиастров их разочарованному

взору предстают пачки блокнотов, тетрадей и отпечатанных на

печатной машинке листов.

…Да, всё произошло именно так. В 2012 году бывший дом

генерала Серова на Рублевке перешел по наследству его внучке

Вере. Вскоре она затеяла ремонт. Когда ломали стену гаража,

там обнаружился тайник с двумя чемоданами внутри.

Серов верил: рано или поздно записи дойдут до потомков.

(Собственно, им они и адресованы, и посвящены.) Мне кажется,

узнай он, каким причудливым способом его тайна открылась, это

- 8 -

здорово бы потешило генеральское самолюбие. Даже после

смерти он сумел подтвердить свое звание профессионала!

Дневники и воспоминания Серова — это настоящий Клондайк

для тех, кто хочет непредвзято разобраться в нашем недавнем

прошлом. Волею судеб этот человек оказался вовлечен в

ключевые события 1940-1960-х годов, в прямом смысле являясь

одним из творцов новейшей истории; достаточно сказать, что он

единственный, кому довелось последовательно возглавлять

сразу две советские суперспецслужбы: и КГБ, и ГРУ.

Его записи и свидетельства уникальны уже тем, что позволяют

взглянуть на важнейшие исторические процессы глазами их

непосредственного участника, тем более что множество тайн и

секретов Серов раскрывает впервые.

Не буду приводить примеров тому: во-первых, их просто не

счесть. А во-вторых, читатель без труда сможет сделать это

самостоятельно. Достаточно сказать, что даже подоплеку

собственной отставки Серов излагает совершенно по-иному,

утверждая, что супершпион XX века Олег Пеньковский в

действительности являлся агентом КГБ, подставленным

советской контрразведкой англичанам и американцам…

…Есть такое избитое выражение: человек своего времени. Но

Иван Александрович в самом деле был как раз таким человеком.

Крестьянский сын из вологодской глубинки, избач-активист, по

комсомольской путевке был направлен в пехотное училище.

Потом — армия: взвод, батарея, майорская шпала в петлице,

академия им, Фрунзе, которую ему даже толком не дали

окончить. В январе 1939 года 33-летнего Серова вместе с

сотнями других выпускников военных академий посылают

служить в НКВД.

Очень интересно он описывает начало своей работы на Лубянке,

первые встречи с наркомом Берией: ощущение брошенного в

воду кутенка. После ежовских чисток кадров катастрофически не

хватало, тут уж не до профессионального мастерства.

сентября 1939 года Серова назначают наркомом внутренних дел

Украины: вместе с войсками ему предстоит присоединять

восточную часть Польши (Западную Украину) и зачищать

территорию от вражеского элемента. А ведь за спиной у него —

лишь полгода оперативного стажа…

В дальнейшем подобное будет повторяться с Серовым

- 9 -

регулярно. Его все время посылали туда, где сложнее, трудней;

кризис-менеджер, выражаясь сегодняшним языком.

Перед войной Серов уже 1-й зам. наркома госбезопасности

СССР, потом — зам. наркома внутренних дел. Осенью 1941-го в

случае сдачи Москвы он должен был остаться здесь

нелегальным резидентом и организовывать взрывы предприятий,

объектов жизнеобеспечения, метро. Будучи начальником

Московской зоны охраны НКВД, Серов немало сделал для

наведения порядка на линии обороны. Он создавал первые

диверсионные и партизанские отряды.

Смелости этому человеку было не занимать. Серов — один из

немногих руководителей Лубянки, кто лично бывал на переднем

крае, прорывался из окружения, сам поднимал солдат в атаку, не

раз оказываясь на волосок от смерти.

В одной из автобиографий (она также найдена в его архиве) он

так описывает свое участие в войне: «…выполнял особые

поручения Государственного комитета обороны СССР и

верховного главнокомандующего на разных фронтах: оборона

Москвы, Сталинграда, был в Ленинграде, Харькове,

Ворошиловграде, а затем оборонял Кавказские перевалы

(Клухорский, Марухский и другие), где был контужен с потерей

сознания».

Под началом Серова велась ликвидация бандформирований в

Калмыкии и на Кавказе, он был одним из идеологов борьбы с

оуновским и польским антисоветским подпольем, лично

арестовывал верхушку проанглийского правительства Польши и

Армии Крайовой.

Победу Уполномоченный НКВД по 1-му Белорусскому фронту

комиссар госбезопасности 2-го ранга Серов встречал в Берлине,

куда вошел с передовыми частями фронта. С окраины столицы

Рейха он первым дозвонился до Сталина, чтобы доложить: наши

в городе.

О войне, в том числе о взятии Берлина, и о послевоенной

Германии Серов пишет особенно детально: это одни из

наиболее ярких страниц его жизни.

Ему довелось оказаться непосредственным участником

величайших событий XX века: подписание капитуляции,

Потсдамская конференция, переговоры с союзниками. Именно

ему первому удастся найти сгоревшие тела Гитлера, Евы Браун

- 10 -

и Геббельса. В июне 1945 года, по представлению маршала

Жукова, он будет удостоен звезды Героя Советского Союза.

Всего же за 4 года войны генеральский мундир украсят 6 боевых

орденов: впрочем, далеко не все из них были получены за

геройские подвиги.

Серов руководил депортацией народов, признанных Сталиным

«вражескими»: немцев Поволжья, калмыков, чеченцев, крымских

татар, карачаевцев. Именно он создавал первые

фильтрационные лагеря для военнопленных и отвечал за

насильственную мобилизацию немцев. С его именем связано

установление «красного порядка» на освобожденных

территориях: в Прибалтике, Польше, Германии, Белоруссии, на

Украине, в Румынии.

Выполняя волю Кремля и Лубянки, Серов делал всё, что

служило достижению цели. Если требовалось — умел быть и

хитрым, и вероломным: его «фирменный конек» — заманивание

врагов в ловушку. (Так были обезврежены лидеры польского,

украинского, а впоследствии — и венгерского сопротивления.)

Не собираюсь оправдывать или осуждать нашего героя: как уже

сказано, он был человеком своего времени. Команды Серов

привык не обсуждать, а выполнять, за что, собственно, и был

ценим руководством.

В его записях упоминается о нескольких десятках встреч со

Сталиным, не считая множества телефонных разговоров. Вождь

народов действительно высоко ставил Серова. Не зря,

отправляясь в 1943 году на фронт (в первый и последний раз!),

подготовку поездки он поручил именно ему.

И это было отнюдь не самым тяжелым заданием! Сталин

регулярно давал Серову команды разной степени сложности; о

многих — подробно рассказывается в записках.

После победы Сталин сознательно оставил его в Германии:

уполномоченным НКВД-МВД и заместителем

Главноначальствующего в Берлине. Ему поручалась важнейшая

миссия: поиск ученых-ядерщиков, их оборудования и чертежей,

демонтаж и вывоз в СССР предприятий немецкой

промышленности. Во многом усилиями Серова было

восстановлено производство баллистических ракет, налажены

поставки в СССР ядерного топлива, создано первое советское

оружие массового поражения.

- 11 -

А когда в 1952-м забуксовала «стройка века» — возведение

Волго-Донского канала — Сталин послал Серова руководить

работой на месте и… Через 3 месяца канал был сдан!

Образ практика-профессионала, этакого технократа от

спецслужб, здорово пригодится Серову после смерти Сталина.

Стремящийся к власти Хрущев доверял ему: сказывалось

многолетнее, еще с довоенной Украины, знакомство.

После ареста Берии в отличие от большинства своих коллег по

МГБ-МВД Серов не только не будет уволен или арестован;

напротив — в феврале 1954 года он возглавит новое ведомство

— Комитет госбезопасности при Совете Министров. Еще прежде

— его, едва ли не единственного из заместителей Лаврентия

Павловича, привлекут к операции против собственного шефа.

Свою преданность новому генсеку Серов сумеет

продемонстрировать не раз. Осенью 1956-го он был первым, кто

вылетел в мятежный Будапешт, а затем лично руководил

операцией «Гром» и задержанием членов «контрреволюционного

правительства» Имрё Надя.

В июне 1957-го, во время первого заговора против Хрущева,

Серов сделает всё, чтобы отстоять генсека: сотрудники КГБ

вместе с военными и МВД будут спешно свозить в Москву

рядовых членов ЦК КПСС со всей страны.

Наградой за верность стала опала. Сначала, в 1958-м, Серова

отправили руководить военной разведкой ГРУ. В 1963-м, в

результате хорошо спланированной провокации, окончательно

вычеркнули из номенклатуры и предали остракизму. До конца

дней Серов будет слать письма в ЦК, добиваясь восстановления

звезд и партбилета…

Наверное, Серов был не совсем удобным человеком, еще

старой, сталинской закалки. Прямой и жесткий, он не считал

нужным отмалчиваться или лебезить. Да и характер у него тоже

не отличался сахарностью, врагов плодил налево-направо. Это

хорошо заметно и в мемуарах; очень часто он не стесняется ни в

оценках, ни в эмоциях.

К началу 1960-х — к разгару оттепели — Хрущев успел

благополучно избавиться от всех соратников сталинского

призыва; их место занимали теперь новые фавориты — рьяные,

молодые, пластичные. На их фоне Серов смотрелся точно

старомодный, громоздкий славянский шкаф посреди легкой

- 12 -

пластиковой мебели; метафора вполне уместная, учитывая, что

прототип майора Федотова из «Подвига разведчика» —

легендарный Николай Кузнецов, агент-боевик 4-го управления

НКВД, а одним из организаторов этого управления был не кто

иной, как Серов.

Неудивительно, что «дорогой Никита Сергеевич» так легко

отказался и от старого соратника, едва представился повод:

рядом с ним не должно было остаться никого, кто помнил бы об

участии в массовых репрессиях и унижениях, которым будущего

борца со сталинизмом регулярно подвергал Сталин.

Сам Серов считал свою опалу результатом тайной спецоперации

КГБ. Это являлось для него обидным вдвойне; многими своими

успехами Лубянка была здорово обязана ему.

При Серове КГБ начал превращаться в профессиональную

спецслужбу, где главное — не кулаки, а мозги. Огромных успехов

достигла внешняя разведка. Полностью было покончено с

вооруженным сопротивлением на Западной Украине и в

Прибалтике. По-новому заработала контрразведка. Нельзя не

отметить, наконец, и огромную работу по реабилитации

сталинских жертв, проведенную чекистами; кстати, именно Серов

был в числе инициаторов массовых реабилитаций.

Между тем, современные историки рисуют портрет Серова

преимущественно мрачными, черно-кровавыми красками. Его

реальные заслуги и успехи почти не известны широкой

аудитории, а в большинстве исследований он предстает

узколобым палачом-сталинистом, способным лишь на жестокие

расправы.

Как ни странно, гораздо выше историков оценивали Серова

авторы детективов. В культовом романе бондианы «Из России с

любовью» профессиональный британский разведчик Ян Флеминг

вложил в уста своего героя следующий пассаж, явно

отражающий настроения Запада середины 1950-х:

«Серов, Герой Советского Союза и талантливый ученик

создателей ЧК, ОГПУ, НКВД и МВД, во всех отношениях был

более крупной фигурой, чем Берия… Генерал армии Серов

вместе с Булганиным и Хрущевым правит страной. Возможно,

наступит тот день, когда Серов будет стоять выше всех на

сверкающей вершине власти».

Какой только «клюквы» и откровенного вранья не понаписано

- 13 -

про Серова. В культовой книге «Большой террор» профессора

Роберта Конквеста сообщалось, например, что он лично

руководил казнью маршала Тухачевского и других

военачальников, хотя в момент описываемых событий Серов

даже не мыслил о чекистской карьере.

«Среди всех главных героев террора он выделялся как самый

пылкий приверженец „крупномасштабных сцен“», — утверждал, в

свою очередь, перебежчик из ГРУ Владимир Резун (псевдоним

— Виктор Суворов), перечисляя эти «крупномасштабные сцены»:

расстрел польских офицеров в Катынском лесу, пытки главарей

власовской РОА и лидеров венгерской революции 1956 года.

Всё здесь — ложь от первой до последней буквы. К катынскому

расстрелу Серов никакого касательства не имел. С власовцами

— да, боролся, организовывал операции по зачистке

прифронтовой полосы, однако ни единого факта, что он лично

пытал пленных, — не существует. Равно как и нет свидетельств,

что Серов в Будапеште избивал вождей революции: всю работу

с путчистами проводили уже венгерские органы безопасности,

причем Серов пишет, что он-то как раз противился насилию над

арестантами.

О причастности Серова к Катыни сообщает и «Википедия».

Здесь же, в статье о Серове, указано, что его порученцем

являлся агент ЦРУ в ГРУ подполковник Н. Попов. Это вообще

полная глупость: если они и были знакомы, то исключительно

заочно с санкции председателя КГБ Серова проходила операция

по разоблачению Попова. К тому же моменту, как генерал

перешел в ГРУ, Попов уже год был как разоблачен и арестован.

Не только жизнь, но и смерть Серова оказалась окружена

чередой мифов и сплетен; даже в мир иной ему не дали уйти по

человечески. На Западе экс-председателя КГБ похоронили

примерно на четверть века раньше срока. В хрестоматийном

исследовании кэмбриджского профессора Кристофера Эндрю,

написанном с помощью перебежчика Олега Гордиевского, прямо

указывалось: когда Серова убрали из ГРУ, «…после тяжелого

запоя он застрелился в одном из арбатских дворов»…[2]

Все эти слухи и домыслы, многие из которых по сей день

принимаются за подлинные факты, родились по вполне понятной

причине. Они — результат многолетнего забвения имени Серова:

информационного вакуума, образовавшегося вокруг него.

- 14 -

Даже в последние годы, когда все тайны прошлого, кажется,

благополучно уже раскрыты, этот вакуум не претерпел

радикальных изменений. Единственным серьезным

исследованием биографии Серова можно считать книгу Никиты

Петрова, вышедшую в 2005 году, однако и она страдает явными

передержками и идеологическими клише: автор — зам.

председателя центра «Мемориал», не сумел сдержать в себе

праведный антисталинский гнев. Вся жизнь и деятельность

Серова изображена в ней исключительно в черных тонах[3].

Книга, которую мы рады вам сегодня представить, восполняет

этот досадный пробел. Подлинная жизнь и дела генерала

Серова предстают отныне, что называется, из первых уст.

Разумеется, многие процессы автор пытается выставить в

выгодном для себя свете, ряд неприятных аспектов просто

обходит. Впрочем, таковы законы мемуаристики. Однако

ценность его записок компенсирует все это с лихвой.

Несколько слов о том, что представляет собой архив Серова и

как велась его подготовка к печати.

Объем найденных в тайнике бумаг огромен: два набитых битком

чемодана. Думаю, в общей сложности не менее 100 печатных

листов.

В основной массе — это дневниковые записи, переработанные и

дописанные после отставки. Очевидно, что Серов возвращался к

старым материалам многократно, поскольку одни и те же

события излагаются им сразу в нескольких вариантах с разной

степенью подробности.

Хранилось в его архиве и немало копий различных документов:

докладов, рапортов, справок, жалоб и заявлений в различные

инстанции. (Некоторые из них мы также публикуем.)

Большинство бумаг написано от руки, часть — перепечатана на

пишущей машинке.

Надо отдать должное упорству и скрупулезности Веры

Владимировны Серовой, которая почти год разбирала,

систематизировала, а затем и сканировала весь этот гигантский

архив. Именно с этими, подготовленными ею материалами, мне

и довелось уже работать.

Весь массив записей мы выстроили в хронологическом порядке,

разбив на главы, устранив повторы, проверили и исправили

имена собственные. Однако и в таком виде рукопись оставалась

- 15 -

крайне сложной для восприятия, поэтому мы взяли на себя

смелость значительно ее сократить, вырезав то, что показалось

нам несущественным и малоинтересным, дать название главам

и подглавам. Каждую главу предворяет мой короткий

исторически экскурс.

Мы также снабдили книгу примечаниями, которые поясняют или

расшифровывают повествования Серова, в том числе на основе

рассекреченных в последнее время документов. В конце книги

помещены краткие биографические данные на упоминаемых

лиц.

И еще. Готовя рукопись к печати, мы не ставили целью осуждать

или обелять ее автора. История не бывает светлой или темной.

Она многоцветна.

Именно поэтому мы обязаны знать правду о своем недавнем

прошлом, какой бы тяжелой и неоднозначной она ни была.

Александр Хинштейн,

член Центральною совета Российского

военно-исторического общества

Октябрь 2015 года.

 

 

- 16 -

Мой дед — генерал Серов

 

Одно из моих первых детских воспоминаний: мы сидим с

дедушкой в изоляторе детской поликлиники, куда он примчался,

когда мне поставили диагноз «свинка». Домой нас отпустили не

скоро, и дед, подбадривая, рисовал меня в образе хрюшки,

сочиняя смешные стихи.

Стихи он писал всю жизнь, у меня хранятся все его

поздравления с праздниками, открытки в стихотворной форме с

иллюстрациями. Есть стихи-переживания, созданные им в самые

тяжелые моменты жизни, Всё это очень трогательно…

Несколько лет назад, затеяв ремонт на даче, мы с дочерью

обнаружили два чемодана с записями деда. Он, боясь, что архив

может быть изъят, спрятал его очень искусно.

Конечно, мы и раньше слышали, что такие дневники существуют,

но нашли их совершенно случайно.

Прочитав эти уникальные записи, которых оказалось огромное

количество, обработав, мы решили их опубликовать в надежде,

что подлинные дневники генерала Серова помогут ответить на

многие вопросы и покажут их автора таким, какой он был в

реальности.

В издании этой книги нам очень помог Александр Евсеевич

Хинштейн, который проделал колоссальную работу, взяв на себя

редактирование рукописи, подготовку комментариев, уточнений и

пояснений.

Архив гигантский, только сканировала я его, наверное, полгода.

Многие события изложены в нескольких вариантах, имеется

большое количество уникальных фотографий; на одной —

генерал Серов присутствует при подписании акта капитуляции

гитлеровской Германии в Карлсхорсте 8 мая 1945 года. Обычно

это фото публикуется без его фигуры, которая была вымарана

цензурой, но на самом деле он там присутствовал. Спасибо

моей бабушке, Вере Ивановне, за то, что она все это сохранила.

Надо сказать, что они, вообще, хранили всё: от рукописных

удостоверений деда 1924 года, квитанций на покупку мебели в

послевоенной Германии до счетов об оплате рассады флоксов

1958 года. В этом смысле Вера Ивановна была настоящей женой

чекиста.

Дед и бабушка жили на даче в Архангельском постоянно,

появляясь в Москве лишь наездами.

- 17 -

Всю свою жизнь бабушка посвятила деду — вместе они прожили

58 лет! Она умела Создать в семье комфортный быт, умно и

экономно вела хозяйство, была изысканным кулинаром. Это был

дом, всегда полный жизни, с завтраками, обедами, ужинами по

часам, с белой накрахмаленной скатертью, свежими цветами в

вазах. Здесь всегда водилось большое количество собак,

которым дед сам варил еду в огромных кастрюлях, были кролики

и другие многочисленные питомцы, среди которых однажды

появился настоящий медведь.

Дедушка очень любил животных, природу, у нею всегда был

крестьянский интерес к земле. Выйдя на пенсию, он целыми

днями возился в саду, что-то пилил, чинил, жег костры.

На даче была пасека, которой он занимался сам, ходил к ульям

с дымарем, гнал мед в медогонке и с удовольствием угощал им

всех.

Они очень грамотно вели большое свое хозяйство, все было

посажено исключительно рационально и умно. Огромные сад и

огород приносили большой урожай, бабушка сама занималась

консервированием, делая на зиму колоссальные запасы из всего

возможного, что вырастало на участке.

Иван Александрович и Вера Ивановна были очень

гостеприимными хозяевами, у них дома часто бывали близкие

друзья семьи, которые не отвернулись от них в тяжелые

времена: народный артист РСФСР, баритон Большого театра

Норцов П. М. с женой, профессор-отоларинголог

Преображенский Б. С., фронтовой товарищ деда генерал

Сладкевич И. И. с супругой.

Теплая дружба связывала его с семьей известного разведчика

Короткова А. М., его женой и дочерью. К сожалению, судьба

этого замечательного человека закончилась трагически, он

скончался от разрыва аорты во время теннисного матча с дедом

на корте «Динамо».

Часто приезжала в гости вторая жена Г. К. Жукова Галина

Александровна, дочери Н. С. Хрущева Лена и Юля, дочь С. М.

Буденного Нина.

Бывали в доме и многочисленные знакомые из артистической

интеллигенции Москвы, которые дружили с моей тетей

Светланой Ивановной (дочерью Ивана Александровича) и ее

мужем Эдуардом Хруцким, известным писателем и

- 18 -

кинодраматургом. К сожалению, они оба не дожили до

сегодняшнего дня, но уверена, что увидеть эту книгу изданной

доставило бы им бесконечное удовольствие.

Дед был очень спортивным, человеком северной закалки. Всегда

держал себя в форме, особенно с тех пор, как однажды Сталин

заметил ему: «А вы стали поправляться, товарищ Серов!»

Зимой — лыжи, коньки, причем беговые, летом — плавание,

катание на лодке, теннис, поездки на конезавод. Машину водил

практически до своего ухода в 1990 году, а мотоцикл — лет до

70.

Меня дед сызмальства учил всему, первые свои шаги я сделала

под его руководством, далее — лыжи, коньки, велосипед,

лошадь. Помню, как он смастерил мне ходули и научил на них

ходить, делал мне рогатки. Еще помню крошечный тулупчик,

который он тоже сшил мне сам.

Воспитывал меня разносторонне, прививая знания и любовь к

учению, устраивал диктанты по русскому языку. Сам разработал

вариант моей росписи, считая это важным.

Даже вальс исполнять научил меня именно дед, причем с левой

ноги. В какой-то степени это предопределило мое будущее: я

стала артисткой ансамбля Игоря Моисеева, где протанцевала 28

лет. Дедушка мной очень гордился.

Иван Александрович, живя на даче, был председателем

правления поселка, и, надо сказать, что все, кто с ним общался,

относились к нему с большим уважением. Сам он тоже был

очень доброжелательным человеком, беседовал со всеми на

равных, не делая различий. Любому мастеру, пришедшему в

дом, показывал свои фотографии, рассказывал о жизни, о войне.

О войне, в основном, вел жаркие дискуссии со своими соседями

по даче: маршалами Яковлевым Н. Д., Руденко С. И.,

генералами Белобородовым А. П., Жадовым А. С., Казаковым М.

И., Смирновым Е. И. Они встречались вечерами на длинной

дороге, ведущей к нашему дому, в шутку прозванной «Серов

штрассе».

Отчетливо помню С. М. Буденного, с которым в Москве жили в

одном доме; он сидел на табуретке в прихожей и играл на

гармошке. Дед брал меня в гости на дачу к Г. К. Жукову, мы

ездили к отправленному в отставку Н. С. Хрущеву. Он с посохом,

в сопровождении своей овчарки, показывал грядки.

- 19 -

Я стараюсь описывать все так подробно, чтобы стало понятно:

«Иван Грозный», как нарекла его английская пресса, в жизни

был обычным человеком, любящим отцом, мужем и дедом,

который обожал свою семью и делал для нас все, а не таким

упырем, как его пытаются представить сегодня (например, в

телесериале «Жуков»).

Иван Александрович был человеком большой личной храбрости,

с огромной внутренней силой и стержнем, крепким, выносливым.

В жизни не курил и практически не пил.

Имя моего деда у многих ассоциируется с фамилией О.

Пеньковского — разведчика-предателя. Да, эта история стоила

ему карьеры. Иван Александрович очень тяжело переживал

свою отставку, он систематически обращался к руководству

страны с просьбой о пересмотре своего дела, но безуспешно.

Как пишут «мемуаристы», Пеньковский был якобы вхож в нашу

семью, был чуть ли не личным другом. Моя мама, Екатерина

Ивановна, невестка Ивана Александровича, живой свидетель

того времени, вспоминает, что ни на даче, ни на квартире в

Москве Пеньковского не видела ни разу.

Дед похоронен очень скромно, на сельском кладбище недалеко

отдачи вместе с бабушкой и своей сестрой. На его похоронах

было 6 человек.

Его портрет со всеми наградами, орденами и звездой Героя

Советского Союза так и стоит у меня на самом видном месте.

А касательно того, какие поступки, действия он выполнил во

время войны и не только, которые подвергаются, мягко говоря,

нелицеприятной критике, могу сказать, что он исполнял приказы

Сталина, других военачальников, не мог их не выполнить, делал

это только во благо Родины, которую искренне любил, ради

спасения русской земли от фашистов.

Хочу выразить признательность Ткачу О. П., Иванову Д. Н.,

коллективу издательства за проделанную работу и лично

Наталии Ивановне Коневой за ее бесценные советы.

Надеюсь, что, прочитав эту книгу, многие посмотрят на моего

деда совсем иными глазами.

Вера Серова

Август 2015 года.

 

- 20 -

 

- 21 -

 

Вместо введения

«Время все видит, слышит и все раскрывает», — так сказал

мудрец Софокл, а в наше время можно сказать, что ИСТОРИЯ

— это то, что произошло, поэтому изменить ее невозможно, и

тем, кого она не устраивает, остается сожалеть, что не сбылись

их мечты. Нельзя задним числом исправлять Историю и давать

произвольное толкование событиям.

По совету друзей и товарищей я решил записывать некоторые

события, имевшие место в моей жизни. Полагаю, что они будут

поучительны и для моих детей и внуков.

События в моей жизни и впечатления в свое время я регулярно

записывал, и сейчас имеется более 300 страниц таких записей,

правда, некоторые сжато, но они ярко напоминают

происходившее.

Я полагаю, что было бы неразумно унести с собой многие

факты, известные мне, тем более сейчас «мемуаристы»

искажают их произвольно, благо не требуется подтверждения

доказательств, а читателями они принимаются на веру. К

сожалению, ряд моих товарищей по работе, коим были известны

описываемые ниже события, уже закончили земные дела, ничего

не написав. Мне думается, что если бы и я так же поступил, то

меня можно было бы упрекать.

 

Как и у многих миллионов советских людей, у меня нет ничего

примечательного в биографии. Уподобляться мемуаристам

последних лет я не хочу.

Они описывают безрадостную жизнь при царе, которая всем

всем известна, что бабушка, в юные годы ему рассказывая

сказки, предвещала «енерала», и он им стал. Другой же пишет,

что в те времена щи хлебал из общей миски и т. д. Ведь каждый

из нас это знал и, более того, получал по лбу ложкой, если

раньше отца захватил кусочек мяса.

Период становлении Советской власти (20-е годы) был тяжелым

для нашей Родины, был неурожай, голод и т. д. Народ

бедствовал, появился тиф, а антисоветские элементы

злорадствовали. В довершение к этому англичане в 1921 году

- 22 -

высадили десант в Архангельске, стали продвигаться в

направлении к Вологде, чтобы помочь белогвардейцам

восстановить буржуазную власть.

Из нас, подростков, учеников школы II ступени, комсомольцев,

организовали отряд ЧОН (часть особого назначения). Отряд —

это только громкое название, фактически это рота из 70 человек,

во главе которой был большевик Крисанов, на рукаве которого

красовался погон с четырьмя красными квадратиками. Он с

большой энергией обучал нас владеть винтовкой и станковым

пулеметом «Максим»… К счастью, кончилось все благополучно,

так как Красная Армия выгнала английских оккупантов с Севера.

Семейное положение было у нас неважное. Мать заболела

воспалением легких, единственный врач по ошибке поместил ее

в тифозную палату, и она там умерла. Отец работал ночным

сторожем в кооперативе. Есть было нечего, но кое-как

перебивались.

В 1923 году я окончил школу II ступени. Меня, как комсомольца,

вызвали в Уком РКП(б) и сказали, чтобы я ехал в свой сельсовет

заведующим избой-читальней волости…

Там меня вскоре выбрали секретарем волостного комитета

комсомола, затем в январе 1923 года меня вызвали в Уком РК

(б) и сказали, что будут рекомендовать председателем

волостного исполкома. Я сказал секретарю Укома, что мне нет

18 лет. Он ответил, что со мной поедет член бюро Укома и

выберут! Я сказал, что для меня это будет тяжело, ведь 21

деревня, друг от друга 9-11 км. Но все равно решили, и

пришлось смириться.

В январе 1924 года меня послали на 2 недели на курсы

политпросветработы в Вологду. Впервые побывал в губернском

центре. Там поступило траурное сообщение о смерти В. И.

Ленина*[4]…

Я решил твердо вступить в партию и, вернувшись домой, собрал

5 рекомендаций членов партии со стажем с 1917 года, подал

заявление в Уком РКП(б). По уставу партии полагалось для

служащих 2 года кандидатский стаж. Меня в Укоме долго

обсуждали, к какой категории отнести. Затем секретарь Укома

сказал, что он сейчас хоть и служащий, но всю жизнь был

крестьянином, отец — сторож, неграмотный[5], ну значит,

определили кандидатский стаж 1 год. Хотя и задержались с

- 23 -

оформлением кандидатской карточки, все же в январе 1925 года

я стал партийным…

В августе 1925 года меня вызвали в Уком РКП(б), и секретарь т.

Соколов сказал: — «Надо ехать учиться в военное училище в

Ленинград, Уком РКП(б) тебя командирует». В те годы военные

школы комплектовались за счет партийно-советских

организаций, чтобы не допустить враждебных лиц.

Через несколько дней я явился в Вологодский Губком РКП(б).

Там нас собралось человек 15, которым устроили экзамены по

всем предметам средней школы. Выдержали хорошо только

четверо. Нас и послали с командировочным предписанием в

Ленинградскую пехотную школу им. Склянского.

Секретарь Губкома нас предупредил, чтобы мы не подвели

Губком партии и выдержали экзамены. Двое из нас выдержали

экзамены, и вот я — курсант.

Первое время служба не понравилась. Особенно было тяжело в

бытовом отношении. Старая изношенная шинель, разодранное

одеяло, в казарме холодно, так как не всегда топили. Парень,

командированный со мной из Вологды, сбежал. Отдали его под

суд и объявили нам решение военного трибунала перед строем.

С нами учились краскомы — участники гражданской войны, у

которых на петлицах было до 4 квадратов, так как они —

бывшие командиры рот, эскадронов, батальонов. Им тоже было

несладко. Командовали ротами, а тут — с нами в одном строю, с

мальчишками 19–20 лет, а им уже некоторым 30 лет и более. С

учебой у них было не гладко, так как на фронт пошли

добровольцами, не закончив учебу.

В 1926 году меня выбрали секретарем политячейки роты и

техническим секретарем партбюро Ленинградской школы.

С осени 1928 года началась трудовая деятельность молодого

командира взвода, прибывшего для прохождения службы в

Северо-Кавказский военный округ, г. Краснодар.

Уезжая из Ленинграда, я имел возможность выбирать место

службы, согласно «списка старшинства», то есть по знаниям, по

партийно-политической благонадежности и другим показателям.

По списку я был выпущен из 180 курсантов четвертым. Были

назначения в Москву, в Ленинград и другие крупные центры.

Я захотел послужить на Северном Кавказе. Надо было при

выборе на собрании назвать часть, и все. Я так и сделал. Потом

- 24 -

начальник школы и курсовые командиры смеялись, что там нет

снега, поэтому не придется кататься на лыжах за конем и т. д.,

где я в округе занимал 1 место.

Служба на Кавказе была не особенно тяжелой. Изнурительными

были только походы летом. Жара доходила до 35 градусов…

В 1931 году меня перевели, вернее, направили в Детское село

(под Ленинградом) в АКУКС (артиллерийские курсы

усовершенствования командного состава). Там собрались

командиры артиллерии Красной Армии для подготовки в

качестве командиров батарей технической разведки артиллерии:

звукобатарей, то есть с помощью звуковых приборов засекать

артиллерию полка, светобатарей — с помощью оптических

приборов засекать противника, и топографических батарей — с

помощью геодезических приборов определять координаты своих

батарей, в том числе и звуко- и светобатарей, определять

координаты наиболее характерных точек на площадях, то есть

готовить топографическую сеть.

Мне эта служба понравилась, я с увлечением ее изучил, и нужно

сказать, с успехом применял на практике. Командиры нашего

полка были довольны моей работой…

По окончании АКУКСа был назначен в IX корпус

артиллерийского полка, командиром полка туда только что

приехал Яковлев* Н. Д.[6]

В течение двух лет я служил в этом полку, и нужно сказать, до

сих пор с удовольствием вспоминаю боевые стрельбы, полевые

поездки и учения. Работать приходилось много. Вначале я был

командиром разведбатареи полка, а затем — командиром

топографической батареи. Там же, то есть в Каменске, и

женился.

Произошло это необычно. Один раз, прогуливаясь в парке, я

увидел красивую стройную девушку. Понравилась. Ее же увидел

второй раз, когда она проходила с подругой мимо дома, где я

жил. Оказалось, что мы недалеко друг от друга жили.

Познакомился. Стал встречаться. Узнал, что только что окончила

девятилетку. Собирается в институт. Стал присматриваться

более внимательно, и зародилось чувство любви к ней.

Как сейчас помню, утром мы зарегистрировались, а вечером на

грузовике перевезли «вещи» супруги ко мне в комнату. Вещи

состояли из «приданого» — железная кровать (односпальная) и

- 25 -

небольшой чемоданчик с бельем и платьями. Прямо сказать,

негусто. Впоследствии пришлось излишнее обмундирование,

точнее, отрезы на брюки и китель, употреблять на платье и

пальто супруге[7].

Жалованье было небольшое, около 90 рублей. Помощи ждать

неоткуда, но нас это не смущало, как говорит народная

поговорка — с милой рай и в шалаше…

Вспоминается приезд к нам в полк командира 9-го стрелкового

корпуса, героя Гражданской войны Вострецова*. Я о нем хочу

рассказать как об одном из командиров Красной Армии,

наиболее отличившихся в Гражданскую войну, награжденных

четырьмя боевыми орденами Красного Знамени. Таких в

Красной Армии было только 4 командира: Блюхер*, Вострецов,

Фабрициус* и Федько*. Так вот, наш Вострецов командовал

корпусом, в составе которого был наш полк тяжелой артиллерии.

Первый раз Вострецов приехал после замены лошадей

тракторами. Н. Д. Яковлев повез его к нам в разведдивизион,

звуко-, свето-, топовзводы. Мы развернули всю технику, чтобы

показать командиру корпуса. Вострецов ходил, смотрел

приборы, называл смешными именами, вроде того: «Что это за

барабан?», показывая на звукоприбор.

Затем в конце дня выступил перед командирами с

установочными указаниями. Выступление безграмотное, да

нужно сказать, и бестолковое. Видимо, грамотность Вострецова

не превышала 4-х классов.

После совещания распекал молодого командира взвода

Денчика, который напился пьяным, и Н. Д. Яковлев доложил об

этом.

В заключение Вострецов учил Денчика, что ему, молодому,

можно выпить, но наливать в стакан не больше, как на палец.

Это нам рассказал Денчик.

Затем Вострецов в то лето еще раз приезжал в полк, и, как

назло, Денчик опять напился вечером пьяным, и утром на улице

его подобрали без штанов. Видимо, ночью раздели.

Опять Денчик был вызван к Вострецову. Начался разговор так:

«Я тебя, дурака, в прошлый раз учил, как надо пить, а ты что?»

Денчик отвечает: «Товарищ командир корпуса, я так и пил, как

вы учили». Вострецов: «Я тебе, дураку, сказал, что надо

наливать в стакан на палец, а не больше».

- 26 -

Денчик: «Товарищ командир корпуса, я так и наливал», и

показал палец свой стоймя. Вострецов возмутился и закричал:

«Я тебе, дураку, показывал палец лежа, а не стоймя». Денчик:

«Виноват, товарищ командир корпуса, перепутал, не понял».

Вострецов: «Уходи, дурак!»

Ну, в итоге пришла заявка из округа об отправке трех лучших

командиров на Дальний Восток, и Денчика Н. Д. Яковлев сбыл из

полка.

В дальнейшем полк перевели в Краснодар, где у нас родился

сын[8]. В Краснодаре служба тоже неплохо шла, я командовал

отдельной батареей (4 кубика в петлицах определяли раньше

должность).

В конце 1934 года вдруг совершенно неожиданно перевели Н. Д.

Яковлева в Белоруссию «на повышение», а к нам прислали

командиром полка Коха — немец, причем довольно слабый

артиллерист по сравнению с Яковлевым. Мы между собой не раз

об этом говорили.

К осени, когда полк занял первое место в округе по стрельбе, и

мы ожидали соответствующих поощрений, я получил из штаба

телеграмму о том, что приказом наркома Ворошилова* я

переведен в Винницу, в легкий артполк, тоже на «повышение»,

то есть на должность со шпалой в петлицах.

Ничего не оставалось, как собрать вещи и выехать. Все

удивлялись, что у меня отличная аттестация, а перевели. Это

было, видимо, желание Коха. Впоследствии, как я узнал, Коха

сняли и арестовали. Ходили слухи, что он якобы — немецкий

шпион.

В Виннице я служил недолго (около года) в роли помощника

начальника штаба артполка, а фактически вел дела, как

начальник штаба полка 2-й очереди. Начальник штаба полка

Болотов — безалаберный командир, да к тому же и выпивал, и я

в 1936 году решил подать рапорт о поступлении в Академию[9].

Приняли, переехал в Москву. Вначале от строевой жизни как-то

странно было садиться за парту, но затем втянулся. На первом

курсе нас распределили по факультетам. Я попал на

спецфакультет. Пришлось с большим трудом учить японский

язык…

По окончании Академии им. Фрунзе нас собрали у заместителя

наркома обороны СССР по кадрам Щаденко*, который,

- 27 -

посмеиваясь, объявил, что дальше мы будем проходить службу

в НКВД СССР. На наши возражения он сослался на решение

Политбюро, и на этом прием окончился[10].

 

Глава 1. ПЕРВЫЕ ШАГИ В НКВД. 1939 год

 

Иван Серов начал свою службу в органах госбезопасности в

переломный для Лубянки период. Как раз накануне, в ноябре

1938-го, «железного наркома» Николая Ежова сменил человек в

пенсне Лаврентий Берия. Волна репрессий постепенно начала

стихать, отдельных счастливчиков даже стали выпускать на

свободу.

Через полгода, в апреле 1939 года, Ежова арестуют, а затем

расстреляют. Вслед за ним будут арестованы практически все

его заместители, большинство начальников управлений НКВД в

центре и на местах: сделав свое дело, они должны были

исчезнуть навсегда.

В этих условиях новый нарком остро нуждался в новых,

надежных кадрах, никак не отягощенных старыми грехами, но

после предыдущих чисток таковых в системе почти не осталось.

Людей в экстренном порядке пришлось набирать со стороны. В

том же 1939 году на оперативно-чекистскую работу будет

принято 14 506 человек, из них большинство (11 062 человека)

— по партийно-комсомольским путевкам.

Серов попал на Лубянку по армейскому набору: несколько сот

выпускников военных академий целевым порядком были тогда

рекрутированы в НКВД.

Именно кадровым голодом объясняется и его стремительный

карьерный рост. Придя в органы лишь в феврале 1939 года, он

сразу же становится зам. начальника Главного управления

рабоче-крестьянской милиции (ГУРКМ) НКВД, а спустя неделю

— и полноправным начальником: то есть главным милиционером

страны.

Через 5 месяцев его перебрасывают из милиционеров в чекисты:

начальником секретно-политического отдела ГУГБ НКВД, одного

из ключевых подразделений Лубянки — ее тайной полиции. А

уже осенью Серов уезжает на Украину шефом НКВД второй по

величине союзной республики.

- 28 -

Понятно, что при такой свистопляске постигать азы профессии

приходилось на марше. Впрочем, профессиональные навыки и

опыт Берию волновали меньше всего: главное — преданность

партии и твердое выполнение установок Центра.

У выдвиженцев того времени, словно у штрафников, было лишь

два пути: либо оправдать возложенные на них ожидания, либо

повторить судьбу предшественников и сгинуть лагерной пылью.

Серов — оправдал…

Меньше чем за год скромный майор артиллерии прошел путь до

комиссара госбезопасности 3-го ранга (по-армейскому —

генерал-лейтенанта), вершителя миллионов судеб.

 

Смотрины у Берии

Когда нас всех (из разных академий) собрали на Лубянке, у меня

(а я почувствовал, и у многих) было неприятное чувство <от>[11]

учреждения, о котором мы всегда нелестно отзывались, так как в

годы учёбы, вернее в 1937–1938 годах, на наших глазах многие

слушатели и преподаватели были взяты на Лубянку и оттуда не

вернулись.

В отделе кадров МВД, куда нас собрали, было объявлено, чтобы

мы согласно распределению (объявленному) разъезжались по

военным округам на должности начальников особых отделов

округов. Я получил назначение начальником особого отдела

Киевского особого военного округа.

После объявления назначений я встал и сказал, что нам ехать в

таком виде, то есть не знающим основ предстоящей работы,

крайне неудобно, и мы будем выглядеть перед подчинёнными

профанами. А ведь с ними придётся работать и командовать

ими. Поэтому необходимо нам дать какой-то минимум знаний и

рассказать наши обязанности и поведение с командующими

округов. Руководивший совещанием замялся, а новые

«начальники» хором поддержали мое предложение.

После этого нам был объявлен перерыв. А затем, когда нас

вновь собрали, то сказали, что для нас организуются

двухнедельные курсы по чекистской подготовке, где мы можем

записать основные задачи, которые встанут перед нами.

Видимо, в наказание за моё предложение, объявили, что

старшим всех «начальников» на этих курсах будет Серов.

- 29 -

Курсы приступили к работе со всеми правилами конспирации.

Нужно сказать объективно, что содержание лекций было

средним, но в тот период, когда никто из нас не представлял

чекистскую работу, то всем казалось так интересно, что все

внимание было обращено на лектора, а карандаши скрипели,

усердно записывая основные мысли, а затем записи сдавали

мне, а я их — в сейф.

На третий день «курсов» меня вызвали к наркому[12]. Нужно

сказать, что за 15 лет службы к тому времени ни разу не видел в

глаза «наркомов», кроме как членов политбюро на Красной

площади во время парадов.

Придя в приемную наркома, я поинтересовался фамилией, <и>

затем меня впустили. Там сидел какой-то командир с двумя

ромбами, а у наркома я заметил 4 ромба. По-нашему, по

военному, это было много.

Нарком задал один вопрос, просматривая мою аттестацию: «Вот

здесь записано, что вы иногда проявляете высокомерие?»

Я ответил, что мне ещё не давали читать аттестацию по

окончании академии, поэтому мне эта фраза неизвестна.

Последовал вновь вопрос: «Так как же это понимать?»

Мне ничего не оставалось сказать, как следующее: «Возможно,

бывают у меня моменты, когда я глупое выступление или

замечание того или иного товарища называю глупым, а не хвалю

его!» Нарком и его помощник улыбнулись, но ничего мне не

сказали.

Затем нарком говорит: «Состоялось решение Политбюро ЦК о

назначении вас заместителем начальника Главного управления

рабоче-крестьянской милиции». Я чуть не подпрыгнул, но

выслушал и сказал: «Я военный, милицейских дел не знаю и

переходить в милицию не хочу».

В этот момент я почувствовал, что во мне рушатся все надежды

на службу в армии, куда я стремился смолоду и служу 15 лет.

Нарком вскипел на мой ответ и швырнул мне полулисток, сказав:

«Вот решение Политбюро, за подписью т. Сталина»*. Я глянул

только на красную подпись «И. Сталин» и спокойно вернул

листок наркому. Затем нарком сказал: «Идите и приступайте к

работе»[13].

Выйдя, я еле нашёл по коридорам выход, спросил, где Главное

управление, и на улице стал бродить, чувствуя, что я в тяжёлом

- 30 -

положении. Но военная закалка к исполнительности и решение

партии заставили взять себя в руки, и и явился к начальнику

Главного управления, с которым не знал как себя вести, так как,

будучи военным, и считал себя более достойным, чем

милицейский чин.

Войдя в кабинет, я увидел пожилого человека в звании

«комдив», и сразу у меня изменилось настроение. Военному с

военным легко разговаривать.

Я представился. Он мне сказал, что уже нарком ему звонил.

Очень хорошо поговорили, показал мне кабинет, и там я сел в

кресло и задумался, так как что делать и как, я не знал, каковы

мои обязанности, а главное, это угнетающее настроение в том,

что меня из армии перевели в милицию.

Ко мне уже начали приходить подчинённые с докладами, что-то

говорили, спрашивали, я отвечал, и единственная мысль

сверлила мозг: «Не сказать глупости».

Отсидев до конца дня, я, зайдя к комдиву, который оказался

очень эрудированным, душевным человеком, затем ставшим

моим хорошим товарищем Чернышевым* В. В., уехал на

положенном мне «ЗиС-101» домой[14].

Вера Ивановна[15] сразу почувствовала, что со мной что-то

неладно. Я ей сказал, что получил назначение в милицию. Она

так и ахнула: «Как в милицию?»

Слова «заместитель начальника Главного управления» ни на

нее, ни на меня не производили никакого впечатления. Если бы

в тот период сказали «зам. командира полка», то у нас радости

не было бы конца.

И в таком состоянии мы пребывали много дней, несмотря на то

что мне было присвоено уже звание госбезопасности, тоже

майор, но знак различия был не две шпалы, которые я носил, а

ромб. Но нас и это не радовало[16].

Через два месяца после всего я был вызван вместе с В. В.

Чернышевым к наркому. По дороге В. В. сказал, что «тебе, Иван

Александрович, придётся принимать Главное управление

милиции». Я опять опешил, так как все еще не терял надежду

вернуться в армию в любом качестве, ну хотя бы в особый

отдел. Я ответил, что буду возражать. В. В. не советовал, так как

«нарком строгий и не любит возражений»[17].

Разговор у наркома опять короткий. Обращаясь к Чернышеву на

- 31 -

«ты», он сказал: «Сдай дела Серову и принимай ГУЛАГ», — и

опять бросил на мой столик, где я сидел, постановление

Политбюро за подписью Сталина[18].

Я снова поднялся и сказал, что не справлюсь с такой большой

работой, так как не знаю её и не лежит душа, меня перебил

нарком, сказав: «Идите и работайте, а плохо будете работать,

так будете отвечать».

Мы вышли, Василий Васильевич вновь упрекнул меня за отказ.

Придя к нему в кабинет, он мне рассказал, что он тоже работал

начальником Пограничных войск на Дальнем Востоке[19], но его

вызвали и назначили в милицию год тому назад, а сейчас — в

ГУЛАГ, то есть ведать лагерями заключённых. «Это похуже, чем

милиция», — добавил он.

Затем он сказал, что в связи с тем, что бывший Секретарь ЦК

ВКП(б) Ежов*, он же нарком Внутренних дел СССР, видимо,

уйдёт или ушёл (я не понял) в Наркомат Водного транспорта,

очевидно, будет наркомом вот этот грузин, Секретарь ЦК Грузии

Берия*[20].

Вместе с ним приехали из Грузии помощник Секретаря ЦК

Грузии Меркулов*, члены ЦК Грузии Мамулов*, Шария*, Кобулов*

и другие. Значит, руководство теперь — все партийные

работники. Старые чекисты злоупотребляли законами, и их

выгнали и арестовали. Вот новые вы — молодые командиры

коммунисты — и посланы ЦК партии на укомплектование во

многие органы внутренних дел. Поэтому беритесь за дело и

работайте.

Что мне оставалось делать, так как через час В. В. очистил

сейф, сдал мне ключи, пожал руку и ушел. Я опять сел уже в

новый кабинет и задумался. Выхода никакого не было. Уйти со

скандалом, может получиться плохо, да и партийная совесть не

позволяла. Вот так я был усмирён.

Должен сказать, что когда силой воли заставил себя заново

обдумать сложившуюся ситуацию и заставил отбросить мысли

об уходе, как нереальную в данный момент, то естественно

мозги начинают думать, как работать, как освоить и не

осрамиться. Правда, на это потребовалось не день, не два, но

все же перелом произошел, хотя и тяжелый…

Через пару часов ко мне стали приходить с папками начальники

управлений уголовного розыска, паспортного, по борьбе с

- 32 -

хищениями социалистической собственности, политотдела и

других. У каждого были вопросы, о которых я не имел ни

малейшего понятия. Они это тоже видели.

Не знаю, догадывались ли они, что я их замысел тоже понял:

сходить к начальнику, посмотреть, что он стоит, и сделать вывод,

что им за начальника дали.

Причем следует отметить, что начальники управлений были уже

солидного возраста, под 50 лет, а я — 34-летний начальник.

Такая «игра» продолжалась пару недель, но когда сам

понимаешь все это, то становится как-то легче.

Все эти дни я был под впечатлением неразумного решения о

моем назначении и пытался убедить себя, что это

недоразумение скоро будет исправлено, и меня освободят. Но

жизнь есть жизнь. Да еще мой характер, не терпевший безделья

и раздумий.

Быстро смирился с новой работой и стал вплотную знакомиться

со структурой органов милиции в стране и делать

соответствующие выводы. Ежедневно вечером стал ездить в

райотделы милиции г. Москвы, после чего думал поехать в

области. Но моим планам и тут пришлось претерпеть изменения,

о которых я скажу ниже.

Когда я глубже вникал в дела, то мне зачастую казалось, что эта

работа не по мне, и у меня мелькала мысль пойти в ЦК и все

рассказать. Правда, не исключено, что меня могут назвать

трусом, а я им никогда не был. Пойти к наркому, как к старшему

товарищу, я не мог, вспоминая, как он, не выслушав меня,

холодно сказал: «Идите!»

 

Москва криминальная

План свой ознакомления с милицией я проводил неуклонно и

добавил к дневным посещениям вечерние, благо в те времена

раньше полуночи или часу ночи домой не уходили. Почему так

делалось, мне, военному человеку, было непонятно. Лишь потом

я узнал, что этот распорядок дня зависел от «хозяина», то есть

Сталина.

Один раз вечером заехал на Петровку, в управление милиции.

Мне дежурный доложил о количестве задержанных и

характерные дела. Вдруг я услышал в нижнем этаже

- 33 -

(полуподвале) крики. Когда спускались туда, мы увидели в окно

драку.

Вошли в помещение, где находилось человек 12 женщин

(проститутки), там одна молодая девчонка била по щекам

другую, обзывая ее проституткой и другими эпитетами. Я

прикрикнул на них и, когда утих шум, спросил, в чем дело.

Сначала одна постарше спокойно сказала: «Да вот, подрались».

Когда я спросил потерпевшую, она молчала. Тогда обратился к

агрессорше, она с возмущением, скороговоркой, стала

объяснять, что они в разговоре поспорили, и та обозвала ее

проституткой.

«Вы только подумайте, гражданин начальник, назвала меня

проституткой, а я честная воровка и никогда проституцией не

занималась». И вновь хотела броситься драться.

Я стоял в недоумении: чем же одна лучше другой? Затем

предупредил, что если будут безобразничать, то накажем

карцером. Поднимаясь по лестнице, я спросил у дежурного,

почему же воровка так обиделась на проститутку.

Он мне сказал, что в этом мире существуют свои неписаные

законы, которые непосвященному человеку сразу и не понять.

Воровки охраняют честь мундира и оскорбляются, если их

назовут по-другому. У девиц легкого поведения свои правила.

Например, по их закону нельзя бывать с иностранцами. Однако

находится отчаянные и нарушают это правило.

Для меня все эти тонкости были открытием, если учесть, что всю

сознательную жизнь я в быту думал, как и все, а на службе

занимался артиллерией и изучал законы баллистики, а тут

пришлось осваивать «неписаные законы».

Приведу еще один пример «проявленною геройства» воровкой,

отбывшей наказание в лагерях. Один раз секретарь мне

доложил, что в приемной шумит беременная женщина и просит,

чтобы ее принял начальник. Ее посылали в паспортный отдел,

но она отказалась туда идти, говорит: «Дойду до Сталина и буду

жаловаться».

Я подумал, что беременную женщину чем-то обидели, так как в

те времена с работниками милиции не раз приходилось

разбирать случаи рукоприкладства, особенно когда ведут

пьяного в КПЗ. Рослая девица лет 23-х с громадным животом

вошла в кабинет со слезами на глазах.

- 34 -

Я решил выслушать ее просьбу, не задавая вопросы. Она сразу

начала тараторить о бездушном отношении милиции к

трудящимся и т. д. Потом, когда выговорилась, а я все молчу,

тогда она начала скромно рассказывать, что отбыла 3 года в

лагерях. При этом уточнила, что не за воровство, а за карманные

кражи, и добавила, что она сейчас исправилась.

Я улыбнулся, а она, повеселев, в доказательство своей

честности рассказала: «Вот, гражданин начальник, еду сюда, к

вам, в трамвае, смотрю — рядом со мной сидит хорошо одетая

раззява, а сумочка сбоку — раскрытая. Оттуда, вижу, деньги —

трешки, пятерки. Ведь мне стоило протянуть руку и все — мое.

Но я удержалась и чтобы не соблазниться, встала и пересела на

другое место, подальше от этой дуры».

Я спросил, что же она от меня хочет. Она расплакалась и

говорит, что родственники ее живут в Москве, а ее не разрешают

прописывать. Что ей делать? Скоро будет ребенок.

Я спросил, как ей удалось в лагерях ребенка приобрести. Она

мне сказала, что последний год была «артисткой» в лагерном

клубе и там полюбила заключенного, с которым решили

пожениться через год, когда его освободят. Он тоже из воров, но

«перековался», уточнила она.

Вот тут и решай — прописывать или нет в Москве. По закону

может быть прописана не ближе 100 км от Москвы, а по

человечески — родня здесь, скоро будет ребенок, может быть,

ее «геройства» удержаться от воровства хватит надолго. Решил

взять на себя ответственность и прописать.

И вот таких жизненных случаев десятки в день. Начинаю

привыкать и разбираться, хотя вид делаю, как будто мне все уже

ясно.

К тому времени уже меня назначили начальником Главного

управления милиции и присвоили звание майора

госбезопасности[21].

Пришлось один раз столкнуться с позорным явлением в нашей

действительности — гомосексуализмом. Хотя, говорят, в Англии

это не считается позором.

В уголовном розыске Москвы работал хороший оперативный

работник Станисловский, и я его частенько брал с собой при

выездах на происшествия.

Часа в 2 ночи в июне месяце мы вышли в район Ногинского

- 35 -

бульвара. Прошли мимо двух сидевших мужчин. Станисловский

мне говорит, что это педерасты. Я возразил, мотивируя тем, что

хорошо одеты, и интеллигентный у них вид.

Станисловский не сдавался, уточнив, что он видел, как один

хлопнул по ноге другого (это условный знак), и не сомневается,

что он прав. Я опять возразил. Тогда он решительно направился

к одному из них, сел рядом и говорит: «Ну что ж, домой пора».

Тот на него посмотрел и, видно, почуял профессионала

милицейского и без всякого возмущения ответил: «А что?»

Станисловский уже более решительно: «А то, что идите домой,

ничего не выйдет». Тот зло посмотрел, встал и, повернувшись,

сказал: «Ну и уйду, а завтра на работу не выйду». Второй, не

дождавшись, когда мы к нему обратимся, встал и ушел.

После этого я долго расспрашивал Станисловского о

существующих нравах этих людей и обогатил свои знания в этой

отрасли криминальных законов. Одним словом, с каждым днем я

совершенствовал свои познания в области милицейской работы,

а норой даже увлекался разгадкой некоторых запутанных

происшествий и уголовных дел.

В июле 1939 года по линии Главного управления

госбезопасности НКВД СССР была ориентировка, что

иностранные разведки за последнее время добывают советские

паспорта и по ним засылают агентуру в Советский Союз, и

предлагается всем органам принять меры по выявлению

каналов, через которые удается приобретать паспорта.

Один раз я засиделся до 3-х часов ночи и решил пройтись.

Позвонил Станисловскому. Тот оказался на месте. По дороге я

вспомнил ориентировку ГУГБ и, когда встретились, спросил: «На

Петровке в это время могут быть девицы легкого поведения?»

Он ответил утвердительно и добавил, что обычно с часу ночи

ездит оперативная машина и подбирает их, пьяных, дерущихся,

скандалисток и т. д.

Часам к 5 утра мы подъехали на Петровку, и я стал вызывать по

очереди задержанных. Входили они ко мне настороженно,

злобно поглядывая на меня, но с первых двух-трех вопросов, не

относящихся к их «работе», они уже охотнее со мной говорили, а

две из них вернулись с просьбой «сообщить начальнику кое

что».

Опрос их я направлял о паспортах не сразу, а с подходом. Одной

- 36 -

скажу, что разыскиваем паспорт, другой: «Говорят, что она знает

об этом паспорте» и т. д. Из этих опросов я узнал, что

иностранцы, особенно немцы, знакомятся с нашими девицами и

за большое вознаграждение получают от них паспорта. Девицы

эти паспорта забирают у наших пьяных, а затем продают

иностранцам за духи и другие вещи, и назвала свою подругу,

которая продала иностранцу пропуск на военный завод.

На мои вопросы они отвечали охотно, называя клички своих

подруг, и тут же просили их отпустить, а за это они обещают

завтра принести не один паспорт. Я был удивлен столь легким

способом добычи иностранцами наших советских документов.

Наутро я запиской доложил в наркомат об этих опросах,

подробно высказав свои опасения.

В наркомате эта записка вызвала серьезное обсуждение.

Главному управлению государственной безопасности были

высказаны претензии в безответственном отношении к столь

серьезным промахам. На меня начальники управлений

поглядывали искоса.

Каждый день из органов милиции республик, краев и областей

поступали разнообразные донесении, представляющие большой

интерес, по которым надо было принимать решения или

докладывать наркому для постановки вопроса в правительстве.

Бывали и такие вопросы, которые сразу не укладывались в

голове, о многих из которых нельзя писать, но о некоторых все

же хочу сказать.

Ко мне явилась группа цыган с просьбой разрешить им выехать

в Румынию на две недели для того, чтобы вручить «цыганской

королеве» золото и ценности, ежегодно собираемые цыганами

всего мира для подарка «королеве». Я в то время не знал, что у

цыган есть «королева».

В августе 1939 года я получил решение Политбюро, где сказано,

что я включен в комиссию по проведению праздника «Дня

авиации», который состоится на Тушинском аэродроме.

Председателем комиссии был командующий МВО Буденный*.

Раза три мы заседали, а затем Буденный сказал, что едем в

Кремль на доклад «хозяину»[22].

Я никогда близко не встречался со Сталиным, кроме как видел

его на Красной площади во время парадов, где маршировал с

Академией, и мне не приходилось с ним разговаривать, поэтому

- 37 -

понятно некоторое волнение в связи с предстоящей встречей.

Когда мы вошли в кабинет, там были, кроме Сталина, Молотов*,

Микоян* и Ворошилов. Мы, каждый по своей линии, доложили,

как будет проходить празднование. Сталин задавал вопросы по

ходу докладов, и дело подходило к концу.

Вдруг Сталин неожиданно спросил у Буденного: «А кто полетит

на головном самолете четырехмоторном?» Буденный назвал

летчика-испытателя, кажется, Гуркенштейн или что-то в этом

роде. Сталин нахмурился и сказал: «А кто он такой, кто его

знает? В народе такого не знают». Все замолчали, а Сталин

подошел к стене и нажал кнопку.

Пришел на звонок Поскребышев*. Сталин ему сказал: «Найдите

Громова* и соедините меня с ним».

Через несколько минут Поскребышев зашел и сказал, что Громов

в Горьком, он у телефона. Сталин взял трубку и тихо сказал:

«Да». Ему ответил Громов, и затем произошел следующий

разговор.

Сталин: «Здравствуйте, товарищ Громов! Вот мы хотели

провести день авиации, и просим вас полететь на головном

самолете во время воздушного парада». В трубке что-то

заворковало.

Сталин: «Нет, я не приказываю, а прошу. Если можете, то

прилетайте». Затем пауза и опять: «Нет-нет, не приказываю. Ну,

вот и хорошо, что согласны. Будьте здоровы!» Затем,

повернувшись к нам, сказал: «Громов согласен, на него и

рассчитывайте. Его вся страна знает».

После этого мы ушли, и у меня надолго осталось впечатление от

этого разговора. Вопреки ходившим слухам, что он суровый,

нелюдимый и т. д., у меня от первого свидания такого

впечатления не сложилось.

Кстати сказать, впоследствии я не раз убеждался в том, что

Сталин был таков: чем он меньше знал человека, тем он

официальнее и вежливее был, и наоборот, своих приближенных

он держал в кулаке, и они его все боялись.

Воздушный парад прошел нормально, и к нашей комиссии

замечаний не было.

Одним словом, я осваивал этот сложный участок работы и стал

привыкать. Настроение с каждым днем менялось в пользу

милиции, но оказалось, что моя судьба уже была решена в

- 38 -

другом направлении.

 

Переход в госбезопасность

Вероятно, мои записки в НКВД СССР по разным вопросам

государственной безопасности, в том числе и по девушкам

легкого поведения, занимавшимся приобретением паспортов для

иностранцев, сыграли некоторую роль, и меня вызвали к

наркому для того, чтобы объявить, что я назначен заместителем

начальника Главного управления госбезопасности НКВД СССР и

одновременно — начальником Секретно-политического отдела

наркомата[23].

Я пытался было доказывать, что уже стал разбираться в

милицейских делах, что чекистской работы не знаю и могу

ошибаться в таком серьезном и ответственном деле. В ответ на

мою речь нарком зло пошутил, сказав: «Ты окончил курсы

чекистские (это за 10 дней!), и нечего прибедняться! Иди и

работай, а плохо будешь работать — выгоним».

Я ушел в Главное управление милиции и следующий день

работал там. К концу дня мне позвонил начальник секретариата

НКВД СССР и передал указание наркома, что если завтра с утра

я не буду на новом месте, то дело кончится плохо. И так я стал

заместителем начальника Главного управления госбезопасности

(нынешнее НКГБ), то есть «чекистом». Как быстро я

«совершенствуюсь»! Правда, когда я все обдумал, то понял, что

у ЦК партии и руководства НКВД СССР было безвыходное

положение, раз назначают таких, как я, то есть без чекистских

знаний.

Период 1937–1938 годов, когда в НКВД властвовал нарком Ежов

— секретарь ЦК партии, член Политбюро[24], член

Правительства СССР, депутат Верховного Совета СССР и т. д.,

то естественно, ему верили, что кругом враги, надо бороться, и

он «боролся», арестовывая тысячами в день честных людей.

Большую подлую помощь в этом деле сыграл бывший редактор

«Правды» — органа ЦК партии — Мехлис*, который,

захлебываясь, каждый день превозносил Ежова и органы, как

поборников бдительности и преданности, и только «Ежовы

рукавицы» могли разоблачать и арестовывать «врагов». Мехлису

подпевали и другие редакторы газет, что Ежов Н. И. день и ночь

- 39 -

грудится на благо Отчизны и не смыкает глаз, и только

благодаря Ежову существует наша страна и т. д. и т. п.

На самом деле, как потом я увидел документы на Украине, этот

член Политбюро, секретарь ЦК и т. д. арестовывал десятки

тысяч невинных людей, создавал провокационные дела,

требовал от начальников УНКВД областей и республик все

больше и больше арестов, награждая наиболее отличившихся в

этом деле, и арестовывал «нерадивых», спускал в области

«планы по арестам», а начальники УНКВД в угоду Ежову

выдвигали встречные планы арестов, а в конце месяца просили

добавить сверх плана 200–300 человек на область, мотивируя

свою просьбу тем, что с секретарями обкомов аресты

согласованы.

В министерствах и ведомствах, а также и среди населения

появились «бдительные активисты», которые в угоду Ежову и

органам писали друг на друга доносы, обвиняя во враждебных и

шпионских действиях, и их арестовывали…

Достаточно сказать, что в 1937 году, когда я был на 2-м курсе

Академии, на Фрунзенской райпартконференции мы два дня

выбирали президиум конференции, обсуждая и «слушая»

каждого выдвинутого в президиум делегата конференции…

Из выбранных в президиум на второй день конференции

половины не оказалось, они были арестованы, в том числе и

наш комиссар Академии Неронов*.

Военный трибунал заседал дни и ночи, разбирая дела на

высший военный состав, в том числе и маршалов —

Тухачевского*, Егорова*, Уборевича*, Якира* и др. Причем

членом военного трибунала был бессменный Буденный, который

очень усердствовал, докладывая записками Сталину, что он «в

ходе суда убедился, какие это проститутки (Тухачевский и др.) и

враги народа». Я читал такие записки.

В конце 1938 года мы из газет узнали, что Ежова сняли и

назначили наркомом речного флота[25], а затем арестовали и

расстреляли. Собаке — собачья смерть!

Я до сих пор удивляюсь, зачем было Хрущеву* скрывать это на

XX съезде партии и не говорить прямо, что вместе со Сталиным

виноваты не меньше Ежов, Ягода*, а затем Берия, Абакумов*, да

и Игнатьев*. Кстати сказать, и у членов Политбюро того времени

не нашлось мужества дружно сказать Сталину: «Остановитесь и

- 40 -

разберитесь!»

Но этого не было, потому что на XX съезде партии руководство

партии, то есть члены Политбюро — Молотов, Маленков,

Микоян, Ворошилов, Хрущев, Каганович*, Шверник* — сидели в

Президиуме, а мы с генеральным прокурором Руденко* читали

их подписи, утверждавшие приговоры к смертной казни в период

1937–1938 годов. Особенно изощрялся Каганович. И нехорошо,

что этот политикан, подлый провокатор Мехлис похоронен на

Красной площади вместе с революционерами Фрунзе*,

Калининым* и другими. Я отклонился от темы под наплывом

возмущения.

После звонка начальника секретариата о том, чтобы я

перебрался в кабинет начальника СПО, я собрал работников

милиции, коротко попрощался, передал дела заместителю (тоже

из военных выпускников) Зуеву*, правда, не совсем удачно

подобранному, и ушел в СПО. В секретно-политическом отделе

госбезопасности собрал начальников отделений и познакомился

с ними. Многие из сотрудников работали при Ежове и трусили,

боясь последствий за свои дела.

С приходом в отдел мне пришлось заново знакомиться со

структурой, с делами, в том числе и следственными, так как в то

время еще все отделы, а не следственное управление, вели

следствие и могли арестовывать. Но потом уже следствие

перешло в следственное управление, а к нему — и все дела на

арестованных, и при мне уже СПО занималось своими прямыми

делами.

Сложность моей работы в СПО заключалась в том, что год тому

назад (осенью 1938 года) в НКВД пришел бывший секретарь ЦК

Грузии Берия, который обновил руководящий состав НКВД СССР

за счет привезенных из ЦК Грузии и из НКВД Грузии. Даже

секретари и стенографистки были привезены в связи с

назначением Берия наркомом внутренних дел СССР в конце

1938 года. Он из Грузии привез несколько десятков человек

грузин и тбилисских армян, в том числе Деканозова* и братьев

Кобуловых (армяне)[26].

Всех расставил на руководящие должности в наркомате, а также

и на главных направлениях периферии. В Белорусский наркомат

— Цанава*, на Украине — Кобулов-младший*, на Дальнем

Востоке — Гвишиани*, в Ленинграде — Гоглидзе* и т. д.

- 41 -

Деканозов в 1938–1939 годах был начальником

контрразведывательного управления НКВД СССР. Затем Берия

решил, что в Наркомате иностранных дел также необходимо

иметь своего человека, и послал туда Деканозова, который через

некоторое время был назначен послом СССР в Германию, с

расчетом вести там и разведывательную работу.

Осенью 1939 года в связи с назначением меня наркомом

внутренних дел Украинской ССР я поставил вопрос, что мне в

роли заместителя не нужен Кобулов. Его отозвали в Москву и

через короткий срок назначили к Деканозову в Берлин. Таким

образом, перед войной эти два армянина оказались в Берлине

представителями СССР.

Приезжая из Киева в Москву по делам, мне рассказывали о том,

как успешно работают чекисты Деканозов и Кобулов, которые в

Берлине пользуются авторитетом и вместе с этим удачно

выполняют чекистские обязанности.

Старший Кобулов Богдан, тогда работавший начальником

следственного управления НКВД СССР, неоднократно хвастался

работой своего младшего брата Амаяка…

Первое время все эти «варяги», каждый в отдельности, пытались

ущемить СПО, как это было до меня, так как там замещал

начальника отдела помощник начальника отдела Федотов* —

мягкий человек, опытный чекист, но с грешком. Вот «варяги» и

пользовались этим обстоятельством.

Когда я пришел, то это пытались продолжать. Но я уже стал

разбираться в делах и давал должный отпор, когда видел

несправедливость.

Нарком и 1-й заместитель наркома Меркулов на меня

поглядывали с удивлением, что, мол, за птица Серов, не

понимает субординации и не хочет никому уступать. Но если в

отделе случался промах, то тут «варяги» дружно наваливались

на меня.

А дела в отделе были плохие, вернее, много было липовых дел,

заведенных еще при Ежове, которые не знали как закончить.

Когда я давал указания написать заключение об освобождении,

если предъявленное обвинение не подтверждается, тогда эти

горе-чекисты боялись, что за необоснованный арест их могут

наказать. Вот и получалась сказка про белого бычка.

Надолго в памяти у меня остался ряд дел, характеризующих

- 42 -

методы и поспешный стиль работы, имеющий цель выглядеть

хорошо и показать новому начальнику свою квалификацию и тем

самым положительно себя зарекомендовать с тем, чтобы

удержаться.

Начальником одного из отделений у меня был небезызвестный

Райхман*, который впоследствии более 10 лет работал в МГБ на

руководящих должностях. Старшим оперуполномоченным у него

был Андрей Свердлов* (сын Якова Свердлова), в то время —

молодой чекист, но уже успевший посидеть в тюрьме при Ежове

«за участие в молодежной антисоветской организации в

Кремле» (он там жил)[27].

Помощник начальника отдела Федотов П. В. был очень

осторожный человек. Через несколько дней, явившись ко мне на

доклад, они доложили «план мероприятий по француженке Л.»,

прибывшей в Москву для встречи в Киеве с человеком, который

представляет интерес для французов. Планом

предусматривалось, что с ней познакомится молодой человек

(Андрей Свердлов), владеющий французским языком, добьется у

нее успеха, а затем завербует ее.

Ознакомившись с планом, у меня возникли вопросы и некоторые

сомнения, в частности, <как можно> в течение недели

познакомиться, влюбиться и завербовать (совсем как в кино!).

Меня заверили, что с французами такие дела проще всего

делаются, и я согласился. Ободренные моей поддержкой, они

уже к вечеру доложили, что Андрей познакомился с ней и сейчас

находится в ресторане. Через день они оба собрались ехать в

Киев.

По прибытии в Киев мне донесли, что все идет хорошо. Когда

ехали в поезде в отдельном купе, они выпивали и целовались. В

Киеве тоже все было успешно, правда, француженка сумела без

Андрея встретиться с нужным человеком на Крещатике и

условиться о встрече за городом.

Но этот промах имелось в виду восполнить после отъезда

француженки путем допроса киевлянина. На обратном пути из

Киева в Москву «любовь» продолжалась, и француженка дала

согласие «помогать» нам.

Мне была представлена подробная записка на имя наркома, где

докладывалось об успехе. Я, видимо, будучи не уверен в себе,

что можно столь быстро добиваться успехов, придержал записку

- 43 -

у себя и не послал ее наркому.

Через день пришел ко мне смущенный Федотов с донесением

агента из гостиницы, где жила француженка. В донесении агент

пишет, что за время пребывания в Москве француженка

внимательно относилась к нему и делилась с ним своими

впечатлениями о пребывании в СССР.

Перед отъездом она пригласила его к себе в номер и

рассказала, как проходило подстроенное знакомство с Андреем,

его назойливость и т. д., описывались все подробности, и,

наконец, она делает вывод:

«Неужели они думают, что француженка, любящая свою

Францию, может предать ее за хвост селедки и бутылку водки,

которыми угощал ее Андрей?», и далее: «Все это ухаживание

выглядело, по меньшей мере, глупо, не говоря уже о

бестактности, допускаемой кавалером. Меня в Париже

предупреждали о таких методах советских разведчиков, поэтому

мне не стоило большого труда их распознать». Закончила она

свой рассказ пожеланием счастья в жизни агенту. Я не

сомневался, что и агента она узнала, поэтому и рассказала все

ему.

Прочитав это послание, я сказал Федотову: «Записку наркому

возвращаю вам, и больше не допускать таких поспешных

действий». Он смутился и вышел от меня.

Не знаю, кто больше был смущен — я или чекисты,

разрабатывавшие «план мероприятий», но одно хорошо помню,

что несколько дней они боялись мне попасть на глаза и при

встрече в коридоре мгновенно сворачивали в первую

попавшуюся дверь.

Я для себя сделал соответствующий вывод, что нельзя особенно

никому доверять, а надо и самому размышлять, и в то же время

меня угнетала мысль, что я не имею знаний о чекистских делах и

никакого опыта и навыков.

 

Первое задание Сталина

А жизнь шла, и каждый день возникали все новые и не знакомые

для меня вопросы.

Ко мне поступила телеграмма из Узбекистана, адресованная

Сталину, от инженера-узбечки Аминовой (в те годы чуть ли не

- 44 -

единственной женщины-узбечки с высшим образованием). Она

коротко извещала Сталина, что ввиду создавшихся

ненормальных отношений с секретарем ЦК Узбекистана

Юсуповым* она кончает жизнь самоубийством. Труп ее можно

найти в реке Чирчик. На телеграмме была резолюция Сталина

выяснить это дело и найти Аминову.

Учитывая, что таких заданий от Сталина не так-то много

поступало в отдел, мной были приняты все меры к его

выполнению.

НКВД Узбекистана доносило, что Аминова действительно

бросилась в реку, и что принятые меры к розыску трупа не дали

положительных результатов. Я все же решил на место послать

старшего оперуполномоченного Харитонова*, чтобы все

выяснить, так как мне намекнули, что узбеки могут не сказать

правду, так как Юсупов пользуется там большой властью и

против него никто не посмеет сказать.

И действительно, через две недели мой старший

оперуполномоченный донес, что в одном районе у колхозника он

обнаружил живую Аминову. Я приказал привезти ее в Москву.

В Москве с ней чекисты отдела пытались поговорить вопреки

моему запрещению, но Аминова оказалась хитрее их и не стала

разговаривать, требуя доставить ее к начальнику.

Когда ее доставили ко мне, то ей я, видимо, показался

недостаточно солидным (мне было 34 года и на петлицах всего

два ромба)[28]. Первая беседа фактически была официальной, и

она мне ничего существенного о своих похождениях не сказала,

очевидно, рассчитывая попасть к солидному начальнику.

Когда после обеда ее вновь привели ко мне, она была уже более

покладиста и попросила удалить Харитонова, с тем чтобы мне

все рассказать. В течение двух дней я выслушивал ее любовные

похождения с секретарем ЦК Юсуповым. Она меня уже стала

называть «джан», что означает «друг» или «брат». Закончила

тем, что Юсупов променял ее на «бачу» (мальчика). И она

решила отомстить ему таким способом, послав телеграмму

Сталину.

Для меня такое дело было первым, где фигурировал в столь

непристойном виде 1-й секретарь ЦК Узбекистана, и я, закончив

беседу, не знал, что дальше делать, хотя сомнений в

правдивости этой истории у меня не было, так как я кое-что

- 45 -

сумел проверить.

Наконец, я решился доложить об этом наркому, который проявил

интерес и приказал доставить ее к нему, где она все

подтвердила. Затем пришлось составить протокол допроса и

каждую страницу закрепить ее подписью, так как протокол

пойдет к Сталину. Когда все было сделано, через несколько дней

я получил указание отправить Аминову домой. Вот тут-то мне и

пришлось помучиться.

Она не хотела возвращаться, начала заигрывать со мной, при

каждом вызове являлась в новом кокетливом костюме и т. д. И

при всем этом мне не хотелось докладывать начальству, что я не

могу с нею сладить. Наконец, после одного решительного

разговора мне удалось ее уговорить.

Как потом мне стало известно, Сталин устроил сильный нагоняй

за это Юсупову, который, смутившись, сказал Сталину: «Меня

черт попутал», и на этом, как ни странно, дело закончилось.

По прошествии двух месяцев я стал уже кое-что понимать в

чекистских делах, но все это проходило с большими усилиями,

пришлось ночами сидеть на работе и с рассветом возвращаться

домой, потому что я за это время насмотрелся и липовых дел,

которые пришлось прекращать. Правда, в те времена было

заведено работать ночью до 2–3 часов, а утром к 11 часам быть

снова на работе.

Были кое-какие и успешные дела, но давались они с большим

трудом, так как я очень тщательно все взвешивал и затем уже

решал. Вместе с этим я убедился, что чекисты в ряде случаев

иностранцев мерили на нашу мерку и делали неправильные

выводы в отношении их мировоззрения, и в результате попадали

впросак.

Так, например, в нашем представлении, да еще в те годы —

1938–1939, общение с иностранцами, и особенно интимное,

считалось тягчайшим грехом, последствия которого

заканчивались тюрьмой. И вот один раз с этой меркой мы сели в

лужу.

В конце 1939 года (август-сентябрь) стали налаживаться

отношения с Германией. Оттуда приезжали различные миссии —

торговые, культурные и даже научные. Я дал задание

присмотреться к ним и докладывать.

И вот мне доложили, что один крупный немецкий промышленник

- 46 -

весьма вольно себя ведет, высказывает свободно свое суждение,

порой, не стесняясь, говорит о хороших сторонах советской

жизни и высказывает даже несогласие с министром торговли

Германии. Вместе с этим не прочь побаловаться с девочками.

В результате было внесено предложение «поработать» с ним

нашему «промышленнику», а затем уже решить вопрос о

привлечении его на нашу сторону. Учитывая, что в Германии

Гитлер разгромил всех прогрессивных лиц, хорошо

относившихся к СССР, мне это предложение показалось

заманчивым, и я согласился.

Около недели возились с этим промышленником, и, наконец,

мне представили фотографы в полной его красоте с голым пузом

и девочкой за бутылками вина. При этом, самодовольно

улыбаясь, сказали, что он завтра уезжает, поэтому сегодня наш

«промышленник» условился вечером с ним встретиться и

попробовать по-хорошему завербовать, а если не пойдет, то

показать немцу наше фотоискусство, а затем он уже поймет, что

скомпрометирован, и оформить подписку. Мне казалось, все

правильно.

В час ночи ко мне явились Федотов и «промышленник» и

доложили, что сначала все шло хорошо. Затем, когда стали

говорить насчет сотрудничества с нами, он наотрез отказался.

После этого в ход был пущен «убийственный» аргумент фото.

Немец посмотрел одну фотографию, затем другую и, наконец,

третью и, нисколько не смутившись, заявил: «А что же, право,

неплохо получилось».

Наш «промышленник» на это сказал, что «эти фотографии могут

попасть к фюреру, тогда вам несдобровать». На это немец

ответил: «Я сам хотел попросить у вас эти фотографии и

показать фюреру, чтобы он знал, как работает советская

разведка». Ну, после такого обмена любезностями нашему

пришлось ретироваться.

Возможно, немец бравировал, что не боится, а скорее всего, он

был настолько надежен, что не боялся, что у него могут быть

неприятности. Это второй пример, насколько мы плохо знаем

иностранцев.

 

Смертельный полет Риббентропа

- 47 -

Но, как говорит, век живи — век учись, и пришлось учиться.

Причем сложность моей учебы заключалась в том, что жизнь-то

шла, а в жизни, особенно в 1937–1938 годах, столько наделали

глупостей, создали подозрительность друг к другу, печать так

изощрялась все это преподносить, как вражеские дела, что сын

был готов отца назвать предателем по малейшему подозрению.

В любом рисунке искали свастику или какую-нибудь

антисоветчину. Разговоры друг с другом так перевирали, что

нередко один из друзей оказывался за решеткой.

Хоть в небольшой степени, но мне, будучи начальником отдела,

приходилось это наблюдать на явках с агентурой, и особенно по

документам, которые приходилось просматривать. И в этой

обстановке сила инерции, подозрительности у сотрудников была

настолько велика, что, докладывая мне дела явные, где была

видна провокация или вымысел, все же боялись произнести

правду, а ждали, что скажу я.

Такое поведение вызывалось тем, что за 1937–1938 годы и

чекистов сменилось 2–3 очереди, которых сажали в тюрьму «за

либеральное отношение к врагам народа».

И лишь после того, как в 1939 году был арестован этот подлый

человек Ежов, именовавшийся секретарем ЦК партии, членом

Политбюро и наркомом внутренних дел СССР, тогда чекисты

осторожно стали высказывать свои сомнения нам, молодым

начальникам, пришедшим в органы по решению ЦК.

И вот в такой обстановке вдруг наметился крен в политике

Советского Союза, крен в сторону улучшения отношений с

Германией. Молотов летал в Берлин на переговоры с Гитлером,

а Риббентроп* (МИД Германии) должен был прилететь в Москву

(Серов ошибается в последовательности событий. Визит

Молотова в Берлин проходил в ноябре 1940 года, уже после

прилета Риббентропа в Москву. — Прим. ред.).

Я старался переварить в своей голове этот переломный момент,

но все равно недоверие к политике Германии оставалось,

фашистов называли фашистами, и о какой-либо дружбе не

могло быть и речи. Мотивов такой политики мне не удалось

узнать, да тогда и не полагалось любопытничать.

В день прилета Риббентропа в Москву мне срочно позвонил К. Е.

Ворошилов и сказал: «Товарищ Серов, хозяин приказал вам

вылететь в Бежицу Калининской области на аэродром и

- 48 -

обеспечить пролет немецких самолетов. Если они там сядут, то

обеспечьте немцам закуску», и добавил, что «в Бежице стоит

зенитный полк, так проверьте, чтобы не вздумали стрелять по

немецким самолетам»[29].

Я спросил, когда вылетать. К. Е. Ворошилов ответил: «Сейчас

же, самолет вам даст начальник ГВФ Картушев*». Я ответил, что

сейчас же выеду на центральный аэродром и вылечу. На

аэродроме мне дали самолет Картушева — американский

«Локхид», скорость 270 км/ч, небольшой, аккуратный самолет на

8 человек. Летчик был уже проинструктирован, и мы взлетели.

Сравнительно быстро мы приземлились в Бежице. Я там

проверил готовность диспетчера и радиста к приему гостей и

связался с командиром зенитного артполка, прикрывавшего

аэродром. Командир полка заверил меня, что у него орудийный

расчет на месте, строго проинструктирован «не стрелять».

Я сказал, что лучше было бы орудийный расчет отвести. На это

мне командир полка резонно ответил, что надо же

артиллеристам посмотреть опознавательные знаки немцев и,

кроме того, потренироваться в наводке по самолетам, тем более,

они пойдут на большой скорости. (В те времена скорость у Ю-88

была 450 км/ч, у нас — ТБ-3 со скоростью 320 км/ч.) Мне, как

артиллеристу, все эти рассуждения показались основательными,

и я согласился.

Поехать на артпозиции не было времени, так как радист

доложил, что «вошел в связь с гостями», они на подходе. Я

вышел на летное поле и стал вглядываться.

В воздухе показались два бомбардировщика на высоте 3 тысячи

метров, которые шли на большой скорости. Радист сообщил, что

идут на Москву, и стали разворачиваться над аэродромом.

В это время в воздухе недалеко от самолетов я увидел разрыв

шрапнели, за ним — второй и третий, а затем три разрыва возле

головного самолета. Я схватил висевший на шее бинокль.

Никакого сомнения: зенитчики шрапнелью начали обстрел

«немецких гостей».

Я бросился к телефону, оглядываясь, и видел, как еще несколько

снарядов разорвались вблизи самолетов. Вызвав командира

зенитного полка, я закричал на него: «Прекратить стрельбу!» Тот,

заикаясь, отвечал, ч то он и сам не знает, как это случилось,

сейчас разберется и т. д.

- 49 -

Я бросил трубку и по ВЧ позвонил в Москву, доложив об этом

происшествии, с тем чтобы они были в курсе дела. Я, правда,

еще не знал, были ли пробоины на крыльях, но оба самолета

пролетели. После этого быстро побежал к своему самолету и

вылетел в Москву.

На центральном аэродроме спросил у ребят, как себя вели

немцы. Мне сказали, что нормально. Сам же я пошел к

немецким самолетам под предлогом посмотреть Ю-88. Я

тщательно вглядывался, нет ли пробоин на крыльях. К счастью,

ничего не заметил и поехал на работу.

Созвонившись с т. Ворошиловым, я ему все доложил и написал

донесение, после чего на место для расследования был послан

начальник Особого отдела НКВД Бочков*, который мне потом

говорил, что командир полка и командир батареи за преступное

отношение были отданы под суд. Эта крайность, мне думается,

не вызывалась необходимостью[30].

Об этом случае почти никто не знает, но я перетрусил сильно,

так как представлял, что если бы стрельба окончилась сбитием

самолета с Риббентропом, или даже сопровождающего, то это, я

думаю, вызвало бы бурную реакцию у сумасшедшего Гитлера, и

не исключаю, что могла бы вспыхнуть война. К счастью, этого не

случилось.

Тогда же был подписан пакт о ненападении между СССР и

Германией. Кстати сказать, до подписания пакта Москва-Берлин

советское правительство неоднократно предлагало англичанам и

французам договориться и вместе выступать против

агрессивных замашек Гитлера. Однако из этого ничего не вышло.

Мы знали, что по линии НКВД СССР предпринимались

неоднократные попытки вести переговоры. Советское

правительство, Политбюро не исключали возможность

конфликта с Германией. Поэтому нам ничего не оставалось, как

идти на вынужденный пакт, чтобы оттянуть этот страшный

момент — войну. Другого выхода не было.

В связи с этим 27 августа 1939 года нарком обороны К. Е.

Ворошилов в интервью представителям западной прессы

объявил причины заключения договора с Германией

следующими словами: «Не потому прервались военные

переговоры с Англией и Францией, что СССР заключил пакт о

ненападении с Германией, а наоборот, СССР заключил пакт в

- 50 -

силу того обстоятельства, что военные переговоры с Англией и

Францией зашли в тупик в силу непреодолимых препятствий».

Во время переговоров с Риббентропом 23 августа отношение

советского правительства было сдержанное, хотя Риббентроп

распространялся в Кремле на заседании, что началась новая

эра отношений СССР и Германии. Сталин на это спокойно

сказал: «Ну, положим, 6 лет Германия обливала грязью СССР, и

наш народ не поверил бы, что так быстро отношения стали

дружественными».

Тогда же договорились о переходе к нам западных областей

Украины и Белоруссии, тогда же был решен вопрос о

Прибалтике. Ну и, кстати сказать, тогда же, видимо, Политбюро

было решено послать меня на Украину наркомом внутренних

дел Украинской республики.

Буквально через несколько дней меня вызвал нарком и сказал:

«Принято решение послать вас на Украину наркомом внутренних

дел». Я сказал: «За полгода я уже дважды сменил работу, а

теперь в третий раз ехать на новую, незнакомую мне работу. Я

не могу дать согласия и прошу меня не посылать».

Эти слова разозлили его, и он, швырнув мне выписку из

протокола Постановления Политбюро за подписью Сталина,

сказал: «Распишитесь!» Я прочел решение, встал, затем сказал

«Слушаюсь!» и расписался[31].

Нарком нажал кнопку, вызвал секретаря и сказал ему: «Закажи

билет товарищу Серову на сегодняшний поезд до Киева», а

затем, обратившись ко мне, спросил: «Семью берете?» Я

ответил: «Нет», а затем он добавил: «Приказ о присвоении вам

звания комиссара госбезопасности 3-го ранга я подписал,

ознакомитесь с работой, и тогда и вызову, Хрущеву я уже звонил.

Всего хорошего!»

Я вышел из кабинета и не знал, что дальше делать. Секретарь

мне сказал: «Поезд отходит в 18.30. Билет будет через полчаса у

меня». Придя в отдел, созвал начальников отделений и

помощника начальника отдела и объявил, что уезжаю. Они

изумились, начали сожалеть. Я спросил, что мне нужно сделать,

может быть, я чего-то недоделал. Некоторые попросились

доложить. Через час освободился и пошел домой.

Я ничего не мог понять. В армии так нe бывает, чтобы за полгода

сменить три должности и получить следующее звание. Когда я

- 51 -

дома сказал, что еду на Украину, Вера также была удивлена, но

некогда было рассуждать, так как до отхода поезда оставалось

чуть более часа.

Раздумывая, я пришел к мысли, что тут, в центре, в НКВД СССР,

видимо, не пришелся ко двору, поэтому меня и отправили на

периферию, хотя это и продвижение. Этот вывод я сделал

потому, что не представлял, что новая работа потребовала

большей ответственности и чекистских знаний, которыми я не

обладал.

Ведь только подумать — полгода назад я, молодой командир,

окончив Академию, мечтал поехать в часть, принять

командование артполком и служить Родине. Что можно было

лучше ожидать?

Вместо этою за полгода я был начальником Главного управления

милиции, начальником секретно-политического отдела Главного

управления госбезопасности НКВД СССР и сейчас — нарком

внутренних дел Украинской республики, в подчинении которого

войска НКВД, пограничный округ и тысячи чекистов. Причем ни

одной из этих должностей я еще как следует не освоил, а в ряде

случаев действовал в потемках.

Все-таки тяжело так работать. А главное, у меня не было ни

одного близкого знакомого в органах, с которым можно было бы

поделиться своими горестями или спросить совета. Были только

мои начальники и подчиненные. Это произошло потому, что за

полгода в трех местах я не смог таких близких знакомых

приобрести.

Даже уже будучи на Украине, ко мне приезжали из НКВД СССР

однокашники по Академии из бывших пограничников по делам

своей службы, и те, видя у меня в петлицах три ромба,

становились навытяжку и «докладывали» результаты проверки

частей НКВД по охране железных дорог, или внутренних войск,

или пограничного отряда. Я чуть не взорвался один раз на такого

ретивого однокашника, но сдержался, так как на совещании

присутствовали его подчиненные. Когда уходили, мне

становилось не по себе, почему эта глупая субординация

преследует нас всюду.

 

Глава 2. ШЕФ УКРАИНСКОЙ РАЗВЕДКИ. 1939–1941 годы

- 52 -

Итак, 2 сентября 1939 года Серов совершенно неожиданно для

себя стал наркомом внутренних дел 40-миллионной Украины;

второй по величине и значению союзной республики. Через день

ему присвоили звание комиссара ГБ 3-го ранга (по-армейскому

— комкор, генерал-лейтенант).

К тому моменту известный всему Киеву особняк на

Владимирской улице почти год простаивал без хозяина.

Предыдущий нарком Александр Успенский исчез при

таинственных обстоятельствах еще в ноябре 1938-го.

(Впоследствии выяснится; узнав о предстоящем аресте, он

инсценировал самоубийство и бежал с Украины под чужими

документами.)

После пропажи Успенского Москва, правда, направила в Киев

нового эмиссара — Амаяка Кобулова, младшего брата Богдана

Кобулова, ближайшего соратника Берии. 7 декабря 1939 года его

назначили первым заместителем наркомвнудел УССР. С того же

дня он исполнял обязанности наркома, но окончательно в

должности его почему-то не утверждали.

Поработать совместно Кобулову-младшему и Серову, впрочем,

не удалось: их развели синхронно, день в день. Когда последний

отправлялся в Киев, первый уже паковал чемоданы; 2 сентября

1939 года Кобулов был назначен резидентом НКВД в Берлине

под «крышей» советника полпредства. Как утверждал в

предыдущей главе Серов, он сам «поставил вопрос, что мне в

роли заместителя не нужен Кобулов».

Именно отсюда, вероятно, берет свои корни их взаимная

нелюбовь с братьями Кобуловыми, о чем Серов упомянет еще

не раз.

Спешность назначения Серова, которому толком даже не дали

собрать вещи и проститься с семьей, объяснялась просто.

Накануне, 1 сентября, Германия напала на Польшу. Началась

Вторая мировая война, о чем мир, правда, еще не догадывался.

В соответствии с секретным советско-германским соглашением

(пакт Молотова-Риббентропа), польская территория должна

была быть поделена между двумя сверхдержавами. К СССР

отходили западные (для Польши — восточные) области, с

преимущественно украинским и белорусским населением,

которые вливались в состав Украины и Белоруссии.

Эту огромную и вдобавок откровенно враждебную территорию в

- 53 -

кратчайшие сроки следовало «советизировать» со всеми

вытекающими отсюда последствиями.

На молодого наркома возлагалась серьезная ответственность.

Требовалось не только разгромить все позиции польской

разведки, но и задушить в зародыше любое сопротивление. В

числе главных задач — быстрое развертывание лагерей для

плененных польских военных и их фильтрация.

При этом не стоит забывать, что спецслужбы Польши в те

времена выступали в качестве многолетнего и постоянного

спарринг-партнера в поединке с НКВД, отличались коварством и

профессионализмом. На протяжении почти 20 лет они вели

активную подрывную, диверсионную и шпионскую деятельность

против СССР, создавая особенные проблемы на приграничных

территориях. Даже после оккупации Польши большинство

сотрудников «двуйки» и «дефензивы»[32] не сложили оружия, а

влились в ряды подпольных резидентур польского правительства

в изгнании.

В следующем, 1940 году, аналогичную миссию Серову доведется

выполнять на еще одной «освобожденной» территории:

возвращенной Румынией части Бессарабии. (Сталин сделал из

нее новую союзную республику: Молдавскую СССР.)

«Украинский» период оказался для Серова во всех смыслах

судьбоносным и определяющим.

Во-первых, здесь он впервые сумел показать свою

эффективность и жесткость, что заслужило высокие оценки

Берии и Сталина и обеспечило его дальнейшее продвижение.

Во-вторых, он тесно сблизился с 1-м секретарем ЦК КП(б)

Украины, будущим советским лидером Никитой Хрущевым: не

случайно, придя потом к власти, Хрущев поставит Серова на

КГБ.

К числу важных знакомств относилась, без сомнения, и встреча с

командующим войсками Киевского военного округа Георгием

Жуковым: через 5 лет они вместе будут входить в осажденный

Берлин. Именно маршал Жуков в мае 1945-го представит

Серова к звезде Героя Советского Союза. Они будут дружить

вплоть до смерти «Маршала Победы». В архиве Серова есть

даже вопросник, переданный ему Жуковым при работе над

своими мемуарами (ну, например: «Написать на 5–6 страниц

характеристику Хрущева Н. С…его прошлое как троцкиста…»).

- 54 -

Кстати, и опыт по «советизации» бывшей польской территории,

особенно в части борьбы с вооруженным подпольем, также

весьма пригодится Серову. Этой работой ему предстоит

заниматься еще не единожды, вновь и вновь сталкиваясь со

своими старыми знакомыми по Украине.

 

Первые шаги

На Украине, когда я начал знакомиться со структурой органов

госбезопасности, пограничных и внутренних войск, войск по

охране железных дорог, с милицией, с лагерями, то первые дни у

меня не вмещались эти понятия. Одно дело — работать

начальником СПО, объем которого замыкался на 6 отделениях, и

другое дело — 14 крупных областей, Молдавская автономная

область, десятки полков НКВД и несколько крупных

погранотрядов, управления пограничного округа и внутренних

войск, особый отдел округа, милиция, лагеря и т. д.

В первые дни я знакомился с членами Политбюро ЦК КП(б)У —

с Хрущевым и Бурмистенко* (2-й секретарь) в один день. С

председателем Президиума Верховного Совета Гречухой* и

председателем Совета Народных Комиссаров Корнийцом* — в

последующие дни, с генералом Тимошенко* — КОВО[33].

Принят был, как мне показалось, настороженно. Пожалуй, это и

понятно. Ведь я приехал в то время, как у них скрылся нарком

внутренних дел Украинской ССР, Успенский*, член Политбюро

Украины, и не был разыскан[34].

Причина бегства — почувствовал, что натворил много бед,

расстрелял тысячи честных людей, арестовал десятки тысяч

человек, в том числе Косиора*, Постышева* и др<угих>. Нередко

просил у Ежова еще дополнительно к плану разрешить

арестовать, а затем в конце месяца Ежову рапортовал, что: «Рад

доложить, что ваш план по операциям перевыполнен»[35].

Будучи членом Политбюро ЦК Украины, естественно, был в

хороших отношениях с Хрущевым, и, кстати, немало

руководящих людей Украины были арестованы с санкции члена

Политбюро ЦК ВКП(б)У, секретаря ЦК Украины Хрущева, в том

числе Косиор, Постышев и другие. Также в областях секретари

обкомов санкционировали аресты, хотя они зачастую не знали

материалов обвинения.

- 55 -

И в то же время, как потом показала жизнь, ярые украинские

националисты, ориентировавшиеся на Бандеру* и на

самостийную Украину были не тронуты и проявили себя во

время событий в западных областях.

Пока я знакомился, мне из Москвы намекнули, чтобы я готовил

списки украинских националистов-эмигрантов, проживающих в

Польше, в городах — Львове, Тернополе, Ровно, Станиславове,

Луцке и др.

Я принял это к исполнению, но не понял, в чем дело. Спросил у

Хрущева, он тоже ничего не знает.

Присоединение Западной Украины

1 сентября 1939 года без объявления войны Польше, Гитлер

двинул войска в Польшу. Англия и Франции 3 сентября объявили

войну Германии.

Затем через несколько дней в Киев внезапно приехал 1-й

замнаркома внутренних дел Союза Меркулов. У меня уже были

готовы материалы на активных украинских националистов и на

поляков, которые засылали в СССР агентуру и вели

антисоветскую работу.

Меркулов мне сказал, что 17 сентября наши войска займут

восточные области Польши, где живут украинцы, а на

Белорусском направлении, где живут белорусы. Затем

приступили к подготовке оперативных групп НКВД, с тем чтобы

каждая из них с приходом в город сразу же приступала к

выявлению и изъятию враждебных нам лиц[36].

В ЦК КП(б)У, когда я зашел, то тоже велась подготовка, но там

только готовили штаб по руководству, а до деталей не доходили.

Я сказал Хрущеву, что неплохо бы и в городе подготовить людей,

как это сделали мы в НКВД.

Он небрежно ответил: «Там, на месте назначим». Конечно, для

него 34-летний нарком, видимо, не гармонировал. Но что

поделаешь, я ведь не сам напросился.

Перед выездом к польской границе 15 сентября мы собрали всех

чекистов и проинструктировали по всем вопросам. У многих

глаза расширились, когда все было сказано.

Неслыханное дело: взять у Польши 6 областей и присоединить к

Украине и 4 области — к Белоруссии[37].

На следующий день ко мне потянулись с вопросами. На

- 56 -

некоторые я и сам не мог ответить, так как такой практики у меня

не было. Оказывается, присоединение западных областей было

оговорено в договоре с немцами.

Ну, мы начали активно собирать данные о вражеской агентуре

на территории Польши, о белоэмигрантах и другие данные,

чтобы сразу и захватить их.

Когда мы приехали в Проскуров Каменец-Подольской области,

там собрались Хрущев, Бурмистенко, Корниец, Гречуха,

Тимошенко (командующий КОВО).

На рассвете войскам была дана команда перейти границу с

Польшей и двигаться по разработанным штабом КОВО

направлениям. Предварительно авиаторы отбомбили

железнодорожные станции и места дислокации польских войск.

Я со всей оперативной группой направился на Гусятино, Чертков

и далее — на Тернополь[38], с тем чтобы быть в центре

событий.

При пересечении границы я встретился с Буденным, который с

усиленной охраной также двинулся посмотреть Польшу. Он все

выспрашивал меня, можно ли ехать дальше, не опасно ли и т. д.

Он мне сказал: «Спросил разрешения „хозяина“ (Сталина) и хочу

посмотреть, что тут будет твориться».

Когда наши войска сосредоточились в исходном положении, и

была дана команда отбомбить польские части, одновременно

выступать, я с небольшой группой сотрудников двинулся через

польскую границу в районе Гусятина. Пограничники были уже

поставлены в известность[39].

В местности Гусятино мы не встретили поляков военных никого.

Разговаривая с местными жителями, к нам прибежала одна

запылившаяся полька и говорит, что у нее в сене спрятался

жандарм. Все жители хором начали просить задержать его, так

как это вредный человек.

Мы пошли в сарай. Все тихо. Я крикнул: «Выходи!» Тихо. Я еще

раз сказал: «Выходи, иначе вилами будем щупать сено». Первый

удар вилами попал в сапог жандарму, и он выскочил из сена. Мы

отобрали у него оружие и отправили пограничникам для

задержания, а сами поехали вперед.

В Копычинцах уже было много народу. Польские офицеры

быстро сообразили и переоделись в санитаров госпиталя, во

врачей с повязками Красного Креста и др. В Копычинцах так

- 57 -

много их застряло, что пришлось всех оставить под охраной на

месте (был приказ интернировать офицеров, жандармов и

полицейских). Одному поляку-подполковнику я поручил

возглавлять всех оставшихся и отвечать перед советским

командованием о полной сохранности госпиталя и всех

военнослужащих. Поехали дальше.

В одной из деревень я обратил внимание на развешанные на

домах флаги желто-красно-черного цвета. Остановился

поговорить с крестьянами. Спрашиваю: «Части Красной Армии

прошли?» Отвечают: «Нет, вы первые».

Меня это смутило, так как на этом направлении 24 польская

кавалерийская дивизия уже себя проявила, оказывая

сопротивление. Я слышал стрельбу, и нам попадались раненые

красноармейцы.

Затем я спросил: «Что это за флаги?» Мне, улыбаясь, ответили,

что это национальный флаг организации украинских

националистов ОУН, возглавляемой Бандерой. Вот тут-то я

только и разобрался. Целая деревня поддерживает оуновцев,

лозунг которых — «Самостийная Украина». Я подумал, что нам

придется помучиться с этими самостийниками. Так оно потом и

оказалось.

Выехав из деревни в сторону Тернополя, я увидел по дороге,

параллельно идущей, движение большой колонны войск.

Полагая, что наши уже своими боковыми отрядами прошли и по

нашей дороге, я двинулся вперед. Проехав километров 10–15

сбоку дороги, увидел на опушке польское подразделение с

кухней. Шоферу даю команду развернуться и следовать обратно.

Дело происходило в лесной части. Адъютанту сказал, чтобы

смотрел по сторонам, а сам — вперед. Отъехали два километра,

смотрю — из леса выходят два военных с винтовками, но не

видно — наши или поляки. Я шоферу говорю: «Давай полный

газ!» В это время поляки (я уже разглядел) встали посредине

дороги и взяли винтовки наизготовку.

Положение создалось неприятное. Остановиться — значит,

захватят. Если вступить в бой — неизвестно, чем кончится. Не

остановиться — откроют огонь и могут пристрелить.

Раздумывать некогда, говорю шоферу: «Гони быстрее!»

Солдаты сблизились и выставили винтовки. Я успел крикнуть:

«Газу давай!» — и проскочили мимо них. Я рассчитывал, что

- 58 -

сильная пыль за машиной да неожиданное движение шофера не

дадут возможности полякам быстро среагировать.

Так и получилось. Когда мы проскочили, раздались хлопки

выстрелов, которые не попали в нас. Этот случай заставил

призадуматься: можно попасть в неприятность. Пришлось

выбирать другую дорогу, по которой уже прошли наши войска.

К вечеру подъехал к окраинам Тернополя, вокруг были наши

войска. Увидел там и своих сотрудников оперативной группы,

предназначенных для работы в Тернополе. Наши части

остановились вокруг Тернополя ввиду того, что там остались

польские части и оказывали сопротивление.

Встретился с командиром корпуса. Посоветовал до наступления

темноты войти в город. Он отдал соответствующее приказание

на наступление, и через час части пошли, постреливая. Мы — за

ними. Когда входили в город, то из 2–3 этажей из костелов

поляки открывали огонь. Пришлось прижиматься к домам.

Однако добрались до центральной улицы. Нашел бывшее

полицейское управление и приказал разместиться опергруппе.

Стати поступать задержанные нашими войсками жандармы и

полицейские. Сначала их размещали внизу, а затем заняли

лестницу 2-го этажа, а потом — во дворе и на улице. Часов в 9

вечера из аптеки и других домов, расположенных напротив

полицейского управления, поляки открыли сильный пулеметный

огонь по нашему помещению.

Я выскочил вниз, наших никого, только жандармы и полицейские

трусливо жались к стенам. Взгляды злобные, я приказал всем

сесть. Выскочил на улицу, слышу стоны раненых. Нашел одного

сотрудника, он мне рассказал, с чего началось.

Я приказал найти всех сотрудников опергруппы (они были в

тюрьме, откуда уходившие поляки выпустили всех уголовников и

оуновцев) и занять на ночь окопы, уже вырытые перед зданием,

где мы находились, с тем чтобы внезапно нас не захватили.

Через час я проверил, на месте ли сотрудники, и вместе с ними

просидел в окопе до утра. Стрельбы больше не было.

Когда рассвело, то из нашей группы было убито два сотрудника

и один старшина войсковой части. Я приказал сейчас же вырыть

три могилы, и решили тут же похоронить их около деревьев.

Часов в 8 вечера доложили, что могилы вырыты, можно

хоронить.

- 59 -

Собрали всех сотрудников и красноармейцев, поблизости

находившихся, и я начал речь: «Наши товарищи погибли от

вражеской руки, честно выполняя свой долг перед Родиной по

воссоединению украинского народа и присоединению исконно

украинских земель к территории Советского Союза».

Только я это сказал, как со 2-го этажа дома, расположенного

напротив, и из чердака этого дома открыли по нам пулеметный

огонь. Мое счастье, что я стоял у дерева спиной, а лицом — к

участникам похорон.

Пули обсыпали дерево, а я сразу прыгнул в могилу к убитому и

крикнул: «Всем ложиться!» Через несколько минут огонь

прекратился, было несколько человек ранено. Я распорядился

зарыть могилы (продолжать митинг не решился), перевязать

раненых, а сам с группой сотрудников и солдат пошел

обыскивать дома, где были вооруженные поляки.

Следует отметить, что все участники так называемой «польской

кампании» были не обстреляны, поэтому, когда посылал с

обыском или для ареста выявленных руководителей борьбы, то

действовали нерешительно.

В то же время, когда шел на операцию сам, то сотрудники

совершенно по-другому себя вели. Не нужно было подталкивать,

сами рвались вперед. Вот что значит — личный пример. Это

большое воспитательное значение имеет.

При обыске мы задержали несколько человек, изъяли оружие, а

кто стрелял, поляки так и не сказали. Днем снова повторилась

стрельба по нашему дому из аптеки. Тогда я приказал открыть

ответный огонь из крупнокалиберного пулемета, охранявшего

наш дом.

Эффект получился хороший, побили все оконные переплеты, и

из одного окна появился белый флаг. Когда пошли с обыском,

оружие нашли, а стрелков снова не нашли. Тогда мы взяли

молодых мужчин, находившихся в доме, а арестовали тех из них,

кто не проживал в этом доме. В дальнейшем, в ходе следствия

оказалось, что мы были правы.

Ночью произошла неприятная история. На противоположном

конце улицы какой-то красноармеец открыл огонь из винтовки в

нашу сторону. Находившаяся рота около нас ответила огнем в

сторону, откуда послышался выстрел. Началась жаркая

перестрелка.

- 60 -

Когда я выскочил на улицу, то слышалось сплошное шлепанье

пуль о деревья и стены. Я забежал за угол и стоял минут 15,

пока не утихла стрельба. Затем я пошел на тот конец улицы.

Солдаты и командиры были странно возбуждены. Несмотря на

мои ромбы на петлицах, меня проверяли, освещали и т. д. Я

командирам разъяснил, что нельзя паниковать и стрелять по

своим. Сначала надо проверять перед тем, как давать команду к

стрельбе.

Когда рассветало, в трех местах города началась опять

ожесточенная стрельба, а около нашего дома загорелся костел.

Я бросился туда, полагая, что наши нарочно подожгли.

Когда спросил у командира, он доложил, что утром из костела

сверху открыли огонь по красноармейцам, которые ответным

огнем подожгли костел.

Как я потом выяснил, и в других районах из костелов поляки

открыли огонь, поэтому наши и ответили им.

Из костелов мы изъяли молодых гимназистов, которые на

допросе показали, что оружие они подобрали у отходящих

польских частей, что они «не согласны с оккупацией Польши

русскими», поэтому будут бороться с нами.

Характерно отметить, что возраст их был 16–18 лет. Среди них

были девушки. Нас называли «пся крев» (собачья кровь).

Настроены исключительно враждебно[40].

 

Зачистка Львова

Днем в Тернополь приехали товарищи Хрущев, Тимошенко,

Корниец. Встретились в доме губернатора. Я рассказал

обстановку и проводимые мероприятия. Замечаний не было, а

потом, к концу беседы, был довольно неприятный разговор с

Хрущевым.

Тимошенко сказал, что НКВД забрали все автомашины,

оставленные поляками. Я возразил, так как это была неправда.

Хрущев поддержал Тимошенко.

Я сказал, что каждой опергруппе нужна автомашина для поездки

на обыски, для арестов, для подвоза продуктов и т. д., так как из

Киева опергруппа в 28 человек приехала с войсками, своих

машин не было. Остались все при своем мнении, но осадок

нехороший[41].

- 61 -

На следующий день я, проинструктировав начальников

опергруппы, двинулся во Львов. Наши войска уже тоже

подходили.

Около Львова создалась интересная ситуация. С западной

стороны город окружили наши части, которыми командовал

Голиков*. С восточной стороны находились гитлеровские войск

[42].

Командование немецких войск обратилось к дивизионному

генералу, поляку Лянгнеру*, оборонившему Львов, чтобы он сдал

город немцам. Он ответил отказом.

Немцы прислали к нам своего парламентера, заявившего, что

немцы уже почти заняли Львов, поэтому мы не должны туда

вступать. Мы возразили. Все это показалось подозрительным.

К вечеру к нам вышел парламентер от Лянгнера, который сказал,

что генерал решил на определенных условиях сдать Львов

славянам, т. е. нам, а не немцам. Мы условились утром с

Лянгнером встретиться в Винниках (предместье Львова).

Рано утром Военным советом округа было поручено товарищам

Курочкину*, Яковлеву[43] и мне встретиться с генералом

Лянгнером, который прибыл с двумя офицерами и машинисткой.

Поздоровались. Оказался небольшой, но довольно суровый

генерал.

Разговоры были короткие. Он нам рассказал, что немцы

вынуждали сдать Львов им, но он решил твердо сдать русским.

Изложил условия:

а) не открывать огня, дабы не губить народ;

б) дать свободу солдатам, геройски защищавшим Львов;

в) отпустить по домам офицеров, которые не будут воевать

против русских.

Мы, в основном, приняли предложение с добавлением, что

войска выйдут организованно за город и сложат оружие, чтобы

его не растаскали. Строго прикажет офицерам, чтобы не было

провокационных выстрелов. Лянгнер согласился с нашими

добавлениями, и был тут же составлен документ в 2-х

экземплярах.

К вечеру уже начали поляки выходить из города. Наши части

рванули в город. Не обошлось без неприятностей.

При входе в город наши увидели поляков с оружием, открывали

по ним огонь. Это объяснялось тем, что все-таки в ряде городов

- 62 -

при занятии с поляками пришлось воевать. Ну, и тут начали.

Как правило, по всем улицам шла стрельба. В большинстве

начинали наши. Но вместе с этим и поляки, огорченные

занятием западных областей, были на нас озлоблены. Я видел

много задержанных офицеров с оружием. Да и в последующие

дни пришлось немало с ними повозиться.

К вечеру пришло указание из Москвы всех офицеров задержать

и направить на сборные пункты на Украину. Пришлось срочно

организовать эту работу.

К счастью, в последующем приехали офицеры из НКВД, которые

и полностью занялись этой работой, кстати сказать, вопреки

нашему договору с Лянгнером[44].

Лянгнера я разместил с денщиком в особняке и организовал

охрану. В дальнейшем, когда убедился, что он не представляет

никакого интереса для Советского Союза, и получил указание не

чинить ему препятствий, он уехал в Румынию, и больше о нем я

никогда не слышал[45].

Вот сколько я не замечал, при всяких ситуациях массой, а в

военном деле — солдатами, овладевает «психоз» по какому

либо поводу. В частности, при занятии западных областей

Украины с первых дней, особенно во время занятия Тернополя,

овладел «психоз» в том, что поляки по нашим стреляют с крыш и

из чердаков домов. И уже во всей дальнейшей операции по

овладению городом этот «психоз» преследовал всех.

Не обошлось без этого и при занятии Львова, хотя никаких

оснований к этому не было (кроме крайне редких случаев, когда

отдельные фанатики все же пытались обстреливать).

В первую ночь во Львове я с группой сотрудников остановился в

гостинице «Астория», напротив которой была небольшая

площадь. На площади стояли наши танки и бронетранспортеры.

С вечера я обошел танкистов, поговорил, все было спокойно. В

городе слышны были редкие выстрелы.

Часов в 22 я сел покушать с адъютантом. Вдруг раздался

выстрел, за ним — пулеметная очередь. Адъютант бросился к

окну, которое было зашторено. Я крикнул ему, чтобы не открывал

штору, так как красноармейцы увидят свет и откроют по окну

огонь.

Ко мне тревожно постучали. Открыл дверь, стоит с растерянным

видом гражданский человек и, называя по имени, просит

- 63 -

подняться этажом выше, так как там убили редактора

«Советской Украины», как будто фамилия его была Чеканюк.

Я бросился к ним. На полу лежал весь в крови редактор. На

столе — кушанья и вино. Спрашиваю, как случилось.

Рассказывают, что редактор, как и мой адъютант, после выстрела

бросился к окну посмотреть, что происходит на площади. Оттуда

из нашего танка раздалась очередь, и он упал.

Осмотрели голову, оказалось — три пули одна за другой.

Человек еще живой, страшно мучается.

Я бросился во двор, а людям сказал, чтобы спускали на руках

редактора вниз, для того чтобы отвезти в больницу. Во дворе я

взял бронетранспортер и на нем отправил редактора в военный

госпиталь.

Утром мне сказали, что он еще жил 4 часа. Вот что значит —

здоровое сердце, работало при простреленной голове 4 часа.

Интересный случай.

С осени начали осваивать западные области УССР. Провели

Народные сборы украинцев в Большом Театре Львова. В общем,

хорошо прошли. Украинцы западные присутствовали и дружно

проголосовали за принятие обращения к Советскому

Правительству с просьбой воссоединить украинские земли и

народ с Украинской ССР.

Состоялась Сессия Верховного Совета СССР, на которой было

принято решение удовлетворить просьбу украинцев[46]. На 7

ноября товарищ Хрущев был вызван в Москву, затем и меня

вызвали.

Товарищ Сталин был, видимо, очень доволен этим

мероприятием. Как мне рассказывал Хрущев, «7 ноября я

находился вместе с сотрудниками на Красной площади. Вдруг

пришел охранник и позвал меня на Мавзолей, сказав; „Хозяин

зовет“. Я крайне удивился. Встал слева на краю Мавзолея и

простоял весь парад и демонстрацию. Я так и не понял, почему

меня пригласили и что бы это значило».

 

ZWZ: тайна трех букв

Возвратившись на Украину, там началась боевая жизнь чекистов.

Польские националисты оправились от удара и организовали

подпольно боевую организацию ZWZ («Зет-Ву-Зет»), т. е.

- 64 -

«Звензек-Вальке-Збройне», или по-русски «Союз вооруженной

борьбы».

Во главе этой организации встал генерал Сикорский*, который

находился в Англии, а на местах эти организации возглавили

видные польские военные, имеющие опыт в агентурной работ

[47].

В частности, на все западные области Украины и Белоруссии

был назначен бывший начальник знаменитой польской «двуйки»

— Окулицкий*, т. е. бывший начальник 2 отдела Польского

Генштаба, ведавший разведывательной работой для армии.

Организация ZWZ находила горячее сочувствие многих поляков,

оставшихся на жительство в УССР. Мелкие организации ZWZ

расплодились повсюду. Кое-где организовали выступления с

оружием в руках, так как оружия нахватали при ликвидации

польской армии.

Характерно подчеркнуть, что эта организация очень

конспиративно вела работу. Регулярно осуществляла связь с

центром — Варшавой (генерал-губернаторством назвали немцы

захваченную Польшу).

К тому же поляки — очень фанатичные люди, если они

поверили, что борьбу надо вести, что победа будет на их

стороне. Причем они очень хорошие конспираторы, но как потом

выяснилось… <нрзб>. Религия католическая их тут подвела.

Если допрашиваешь умело католика, а затем призовешь в

свидетели «матку боску» (Божью матерь), то тут зачастую

получалась с ней неувязка. Он мог обмануть умело следователя

и не мог обмануть богородицу, поэтому появлялось смущение, из

которого было видно, что все предыдущее сказанное шито

белыми нитками.

Когда попадались таким образом участники подпольных

организаций и признавались в этом, то заявляли, что сказать

правды не могут, так как поклялись богородице и нарушить

клятву не могут. Но и тут помогла религия.

Один раз мы получили данные, что весь ломбард с ценностями г.

Львова не был эвакуирован, а был спрятан во Львовском костеле

«Бенедиктин», что место хранения хорошо знает ксендз этого

костела, по национальности — армянин.

Помню, в жаркий июньский день я приказал привести во

Львовское Управление НКВД этого ксендза-армянина. Ввели в

- 65 -

кабинет выхоленного, в белой шелковой сутане ксендза. Я тоже,

кстати сказать, был в белом шелковом кителе.

Поздоровавшись, я сразу сказал, что нам все известно о

ценностях в его костеле и придется их вернуть хозяевам, т. е.

Советской власти в г. Львове. Ксендз, не отрицая моих слов,

заявил, что показать, где спрятаны эти ценности, он не может,

так как они принадлежат организации ZWZ, и он не вправе ими

распоряжаться.

После того, как я довольно твердо сказал, что ценности придется

отдать, в противном случае ксендз будет привлечен к уголовной

ответственности за укрывательство государственных ценностей,

а вернее, народных, т. е. жителей г. Львова, тогда ксендз,

немного подумав, заявил: «Если вы, пане генерал, освободите

меня от клятвы, я скажу, где ценности».

Я тоже «подумал» и говорю: «Могу. Что дли этого требуется?»

Он отвечает: «По нашим духовным законам меня может спасти

от наказании за выданную тайну только физическое

нестерпимое воздействие».

Я подумал, что он, может быть, заставит меня жечь его

раскаленным железом, но ксендз оказался смышленее меня. Он

мне сказал: «Побейте меня, а рядом посадите в комнату поляка,

чтобы он слышал, как меня „истязают“, в этом случае грех с

меня будет снят».

Я еще раз удивился изворотливости католиков и сказал ему:

«Зачем нам портить с вами отношения? Мы несколько раз

хлопнем в ладоши с соответствующими угрожающими фразами,

а вы крикните „Больно!“, и таким образом дело будет сделано».

Ксендз согласился.

Через полчаса эта сцена была разыграна в присутствии (в

соседней комнате) одного поляка, который нами намечался к

освобождению, и, таким образом, ксендз рассказал, что

ценности спрятаны между рамами стекол на втором этаже

общежития ксендзов, а также замуровали в стене у привратника

костела. Вечером, когда в костеле была служба, мы забрали все

ценности.

Интересно отметить, что ксендзы не имеют права жениться,

однако во время изъятия ценностей мы, для видимости, у

некоторых ксендзов также просматривали комнаты, и сотрудники

находили у многих святых отцов фотографии девочек в довольно

- 66 -

фривольном виде.

В общем, освобождение от клятвы таким образом нам помогло в

дальнейшем взять многих крупных подпольных деятелей из

числа поляков. В частности, представляет интерес описание

событий, связанных с работой нашей опергруппы по выявлению

связей и самого Окулицкого, который прибыл из Варшавы для

руководства организацией ZWZ на территории западных

областей Украины и Белоруссии.

 

Ошибка резидента

Данные от агентуры каждый день поступали о действиях

организации. То подорвут склад, то убьют солдата, то

выступление против районной власти организуют, в общем,

подлостей делали мною. Окулицкий, под псевдонимом

«Мрувка» (Муравей), начинал приобретать значение.

Один раз Н. С. <Хрущев> сказал: «Нельзя ли его „прихватить“?»

Я и сам знал, что надо, но никак не удавалось. Уж очень хитер

был, а главное, много поляков помогало ему. Были случаи, что

его устанавливали, вели наружное наблюдение, но он уходил.

Добыли мы его фотографию, но результаты были те же.

Однажды поступило донесение, что женщина по имени

Бронислава встречалась с Окулицким, и он ее снарядил с

донесением в Варшаву. Ночью собирается уходить и утренним

поездом выехать вначале в Луцк, а оттуда через зеленую

границу — в Варшаву. Я приказал ночью задержать ее и

привести ко мне.

В 4 часа утра привели женщину лет 54-х по имени Бронислава.

Я сотруднице Воробьевой приказал обыскать Брониславу. Обе

удалились в комнату. Через 5 минут Воробьева доложила, что

ничего у нее нет. Я рассчитывал, что у нее должно быть

донесение Окулицкого в Варшаву. Выходит, что наши при

задержании прозевали, и Бронислава сумела выбросить бумаги.

Затем Воробьева спросила у меня, можно ли пустить

Брониславу в уборную, так как она запросилась. Я разрешил.

Воробьева передала Брониславе, и та пошла рядом в туалет. Я

моргнул Воробьевой, чтобы та шла за ней. Воробьева

смутилась, но пошла.

Через минуту из уборной понеслись крики. Бронислава кричала:

- 67 -

«Это рахунки!»[48]. Воробьева: «Какие рахунки?» Мне войти

нельзя было.

Затем оттуда вышли обе красные, и в руках у Воробьевой были

тонкие листы бумаги с напечатанными на них рядами

пятизначных цифр. Я схватил и сразу сообразил, что это

шифрованная телеграмма Окулицкого.

Спрашиваю Воробьеву, где нашли. Девушка вся вспыхнула и

ничего не ответила. Потом мне рассказали, что «рахунки» были

спрятаны в самом неприличном месте. Поэтому Бронислава и

попросилась в уборную, чтобы вынуть их и с водой выбросить.

Молодец Воробьева, не растерялась.

После этого пани Бронислава заметно скисла и сказала мне:

«Если бы вы знали, кто я такая, то не задержали бы». Я

спросил, почему. Она говорит, что у нее в 1912 году (не точно)

скрывался Ленин, что она знакома с ним, и что в одном из томов

Ленина он пишет об этом, благодарит мужа и Брониславу.

Я ей сказал, что если это так, то почему же она сейчас

впуталась в это дело Окулицкого. Она ответила, что организация

ZWZ стоит на стороне народа, поэтому она и помогает.

Я, кстати сказать, проверил сочинения Ленина, и действительно

в одном томе было сказано, что сенатор… (фамилию не помню)

скрывал Владимира Ильича от польской охранки.

Стал допрашивать, после получасового допроса запуталась и

заявила: «Знаю, где пан Мрувка, но не скажу». Ну, мне уже стало

легче.

Через час следователь доложил, что она заявила, что присягу

может нарушить, только если ее побьют. Точно такой же номер,

как и у ксендза. Затем началась та же комедия, только более

серьезная. После двух-трех шлепков Бронислава назвала адрес,

где живет Окулицкий.

Срочно я послал группу на установку адреса. Оказалось, что дом

этот сгорел во время войны в 1919 году. Пришлось стыдить

Брониславу, что она обманывает «матку боску». Дала второй

адрес Окулицкого, который также на проверку липовый. Там был

магазин. Пришлось серьезно ссориться с Брониславой. Дала

третий адрес. Проверили — маленький домик на окраине.

Вернулись, доложили.

Решил посоветоваться с начальником УНКВД Сергиенко* и его

заместителем. Основной вопрос — брать ли Окулицкого сейчас

- 68 -

(время было половина шестого утра) или ждать, когда

проснется? Сергиенко — за утро, я — против, так как убежит до

утра.

Приказал позвать начальника уголовного розыска г. Львова.

Сергиенко удивился: «Зачем?» — говорит. Я ему разъяснил, что

если послать чекиста, то Окулицкий — человек решительный,

узнает и может отравиться. Будет скандал.

Явился начальник милиции. Сонный, задаю вопросы, ничего не

соображает и что-то бормочет. Спрашиваю, не пьян ли. Говорит,

нет. Для проверки прошел мимо него. Пахнет одеколоном.

Потом мне рассказали, что он был пьян с вечера. Когда его

ночью разбудили и сказали, что вызывает нарком Украины, он

выпил полфлакона одеколона, чтобы не пахло. А получилось

еще хуже.

Пришлось на ходу перестраиваться. Срочно в помощь

милицейскому выделил сотрудника, и две машины с двумя

сотрудниками на каждой, и придумал следующую легенду для

обыска и задержания Окулицкого.

Сотрудника Кондратика одели под еврея, и пальто подпоясали

ремнем, как это делали евреи во Львове. Внешний вид

Кондратика был похож на еврея. В квартиру должны войти

работник милиции, Кондратик и милиционер.

После того, как Кондратик по имевшейся у нас фотографии

опознает Окулицкого, закричит: «Пане милиционер, вот этот пан

у меня вчера купил полкило сахарина и не отдал деньги!» В то

время во Львове сильно спекулировали сахарином, так как не

хватало сахара. После такого крика милицейский говорит «пану»:

«Пройдемте для выяснения!» и везет в милицию.

Когда Кондратик с группой постучали в дом, оттуда вышел

хозяин и открыл. Ему заявили, что: «Милиция ищет одного

человека, покажите все комнаты». Хозяин перетрусил и привел,

где жил «пан». Кондратик посмотрел на пана и видит, что

внешность схожа, а усов нет, сбриты. Но он не растерялся и

закричал заученную фразу.

Пан, видя, что еврей ошибся, рассердился и говорит: «Что ты

кричишь, жид проклятый! (в Польше евреев зовут жидами) Я не

покупал у тебя сахарина». Милицейскому это и нужно было. Пан

долго одевался, раздумывал, затем оделся и пошел. В машинах

«пана» и «жида» рассадили.

- 69 -

Когда привезли в милицию, «пана» обыскали и нашли у него

ампулу с ядом. После этого два сотрудника посадили «папа» к

себе и поехали.

При выезде в машину стал садиться Кондратик. «Пан»

запротестовал: «Куда лезешь, жид проклятый?» Тут уж

Кондратик ему сказал соответствующую фразу, и «пан»

успокоился[49].

В 7 часов утра привезли «пана» ко мне на допрос.

Поздоровались. Я был в гражданской одежде. Окулицкий сразу

мне сказал: «Я вас знаю, вы — шеф разведки Украины». Я

подтвердил и добавил: «А вы — не Заржевский, как значитесь по

паспорту, а Окулицкий, он же — Мрувка».

Пап нисколько не смутился моими познаниями. Я улыбнулся и

сказал, что: «Не нужно было усы сбривать, ведь в паспорте вы с

усами». И добавил: «Мы с вами — коллеги, разведчики, с той

разницей, что я еще и следователь, а вы уже арестованный,

поэтому рассказывайте все, что положено».

Окулицкий понял меня и сказал, что все расскажет, так как ему

все равно уже на свободе не быть, но фамилий своих

единомышленников называть не будет, что бы с ним ни делали.

Я ему ничего не ответил, а спросил, почему он сбрил усы.

Он сказал, что «если бы вы пришли за мной на один час позже,

меня уже на этой квартире не было». Он почувствовал, что мы

вплотную добираемся до него, — решил сменить квартиру,

связи, сбрить усы и немного подождать, чтобы пропали его

следы.

Я сам себе сказал, что правильно поступил и не послушался

Сергиенко, который предлагал проводить операцию по

задержанию Окулицкого утром.

Окулицкий свой «рассказ» начал с его ареста, похвалив нас за

милицейскую легенду. Он сказал, что если бы арестовывать

пришли чекисты, он тут же бы отравился. У него у кровати

лежали две ампулы с цианистым калием. Он даже когда надевал

ботинки, думал отравиться или нет, но когда увидел «жида» и

милицейского, то успокоился. Тут я себе опить поставил плюс,

так как при другом варианте Окулицкого не было бы.

Возвращаясь к утру, когда Окулицкий хотел сменить квартиру, я

сказал ему, что мы все равно бы его нашли. Вот тут-то он и

начал нам выкладывать наши ошибки.

- 70 -

Основная наша беда в том, что наших советских людей,

прибывших в Западную Украину и в Белоруссию, местные

жители, т. е. поляки, белорусы и украинцы, бывшие польские

подданные узнают за километр по одежде, по обращению и т. д.

Окулицкий сказал, что несколько раз он наблюдал за собой нашу

разведку (наружку), но уходил от нее. Он сразу же узнавал

нашего разведчика. Я спросил как. Во-первых, во всем мире

мужчины носят шляпу бантиком слева, а наши разведчики —

справа, во-вторых, свободный покрой пиджака и особенно брюк

сразу выдают нашего, в-третьих, невежливость наших людей при

входе в трамвай, в магазин и т. д. резко выделяется и т. д. и т. п.

Мне было неприятно это слушать, но я терпеливо выслушал до

конца, с тем чтобы принять меры.

Стали дальше разбирать ошибки в его действиях: курьеров мы

перехватывали (посылал, как правило, девочек), которые давали

показания, конспирация слабая, а главное, это ошибка в

организации ZWZ на территории западных областей Украины и

Белоруссии, так как поддержки в этом деле не будет ввиду того,

что это земли украинские, живут абсолютное большинство

украинцев и белорусов, поляки составляют единицы. Поэтому

идея возврата полякам не будет поддержана местными

жителями. Окулицкий согласился. Кстати сказать, он на меня

произвел впечатление умного и хорошего грамотного разведчика.

Однако когда дошли до организационного построения ZWZ, он

отказывался говорить. Я тогда применил свой метод допроса. Я

ему стал говорить, как у него дело было организовано, и в чем

ошибки. В ряде случаев я, не зная вопроса, фантазировал, он

меня поправлял, как было дело на самом деле. Таким образом,

я все узнал, а фамилии основных лиц мне были известны, а

впоследствии не так-то уж и важны.

Одним словом, сел я его допрашивать в 7 часов утра, а закончил

в 4 часа вечера. После обыска он попросил разрешения курить и

из кармана пальто взял пачку сигарет 200 шт. Когда я закончил

допрос, в пачке осталось 3 сигареты, а 197 выкурил.

Побыл у нас Окулицкий всего лишь два дня. Как только я донес

в Москву, что он арестован, сразу же следственная часть

(Кобулов) дал телеграмму «направить отдельным вагоном, по

указанию наркома, в Москву». Я знал, что это подлость

Кобулова, и попросил Хрущева поддержать нас и не передавать

- 71 -

в центр, но он сказал, что не стоит спорить.

Потом мне о нем стало известно следующее. В Москве стали

допрашивать с угрозами. Окулицкий твердо заявил, что своих

товарищей не выдаст. Следователь накричал на него и

несколько раз ударил по лицу. Окулицкий замкнулся и ничего не

стал больше говорить.

В 1941 году, когда формировали армию Андерса* (по решению

Ставки), Окулицкий был назначен начальником штаба. Он уже

тогда рассказал своим друзьям об ударах следователя и

поклялся, что отомстит за эту пощечину. И действительно, в

конечном счете, армия Андерса ушла вначале в Ирак, а затем

перекочевала к англичанам.

Несомненно, Андерс[50] и Окулицкий провели достаточную

разлагающую работу среди бойцов и офицеров польской армии

с расчетом вывести ее из-под Советского командования.

Описывать дальше действия ZWZ в западных областях нет

смысла, потому что после ареста Окулицкого эта организация

стала затихать и не приносила больше того беспокойства.

 

В схватках с оуновцами

Пока я возился с ZWZ, в это время оуновцы организовали

широкую антисоветскую организацию для того, чтобы активно

бороться с Советской властью и добиться «Самостийной

Украины».

Мне пришлось изучить историю этой оуновской организации по

имевшимся материалам в НКВД Украины.

До 1918 года Западная Украина, или как ее называли —

Восточная Галиция, где жили украинцы, входила в состав

Австро-Венгрии, а затем попала под польское ярмо. Австрийцы и

поляки жестоко угнетали украинцев и подавляли национальную

культуру. Украинские буржуазные националисты были верными

слугами вначале австрийцев, а затем поляков.

Город Львов был центром пребывания главарей украинских

националистов. Они не гнушались выполнять задания польской

разведки, а затем и гестапо.

История украинских националистов идет еще от Первой мировой

войны, когда они пытались организовать самостийную Украину,

отделив ее от России. При поддержке австрийской и германской

- 72 -

разведок украинцы создали организацию «Союз освобождения

Украины»[51], вдохновителем которой был Донцов*.

Этот старый провокатор и немецкий агент, бежавший из России в

1905 году во Францию, в дальнейшем обосновался во Львове и

занимался контрреволюционной деятельностью против СССР.

Его активным помощником был Коновалец* руководитель

террористической организации, которую субсидировал Гитлер.

Подлую роль духовного наставника играл митрополит Андрей

Шептицкий*, организовавший в 1930 году униатскую церковь, т. е.

смешал православную религию с католической (уния) с

подчинением Ватикану и благословлял всех отщепенцев на

борьбу с СССР. Основная же его задача была ополячить

украинцев.

Когда мы пришли во Львов, ко мне стати поступать данные, что у

митрополита Шептицкого собирается различный антисоветский

сброд под видом моления и разрабатывает программу борьбы с

Советами. Все попытки просунуть к нему нашего человека не

удавались, а на местных украинцев нельзя было полагаться, так

как стоило митрополиту припугнуть «маткой боской», как сразу

признавались, что подосланы НКВД. Сразу видно, что стреляный

воробей. Сергиенко (начальник Львовского УНКВД) неоднократно

мне об этом докладывал.

Один раз я сам решил пойти в резиденцию Шептицкого, тем

более, он жил при костеле, в особняке с шикарным садом.

Нажал кнопку звонка, ко мне вышел послушник и через окошечко

спросил: «Что треба?»

Я сказал смиренным тоном, что у меня большое горе, о котором

я хотел бы посоветоваться с митрополитом и просить его

преосвященство помощи. Послушник подозрительно на меня

посмотрел и по-украински строго ответил, что «митрополит

вообще никого не принимает», и захлопнул перед моим носом

дверку окна.

Я подумал про себя, неужели шеф разведки, как меня называли

в Западной Украине, не перехитрит митрополита Шептицкого, но,

к сожалению, в течение полугода мне ничего не удалось сделать,

и лишь случай меня выручил.

В январе 1940 года я приехал в Киев, так как все-таки там

наркомат внутренних дел УССР, а я являюсь наркомом. Даже

дочь моя Светлана родилась без меня, и я увидел ее лишь через

- 73 -

два месяца[52].

В Киеве на одной из явок я увидел студента пединститута,

внешний вид и поведение которого, скорее, было похоже на

монаха, чем на студента. В разговоре стесняется, опускает глаза,

движения медленные, во взоре — услужливость и покорность. И

у меня мелькнула мысль: нельзя ли его послать к Шептицкому?

После того, как я узнал, что он в марте оканчивает институт, что

учится хорошо, я ему задал терзавший меня вопрос — поехать

во Львов для выполнения важного задания. Он смутился

вдвойне.

Во-первых, в западные области въезд был запрещен, кроме

официальных лиц, да и то по решению ЦК или Совмина. Это

были вынуждены сделать ввиду того, что в первый месяц

столько появилось желающих поехать в западные области, а

руководства ведомств всячески добивались послать своих людей

и, кстати сказать, «побарахолиться». Во-вторых, видимо,

«важное задание» на молодого студента произвело глубокое

впечатление.

Он, подумав, ответил, что «поехать согласен, но как с

институтом?» Я сказал, что институт при хороших отметках

может и досрочно выпустить. «А диплом?» — спросил он. Я

говорю: «И диплом выдадут». Тогда он полностью согласился.

Когда все это было оформлено, я встретился с ним и сказал:

«Поедете с сотрудником во Львов и там две недели

присматривайтесь к местным жителям, изучайте их,

познакомьтесь с расположением резиденции, вернее, церкви

Шептицкого, сходите туда „помолиться“ и постарайтесь своим

усердием молении попасть на глаза не раз служителям. А через

две недели я приеду и скажу, что делать дальше».

Как условились, я во Львове вызвал студента. Смотрю: он уже

посмелее стал и когда рассказывал свои похождения, то проявил

толковую сообразительность. Мне понравился, и я решил, что

можно ему сказать мой замысел.

Когда я ему рассказал, он ответил, что постарается, и рассказал,

как будет действовать. Уточнив ряд деталей, я его отпустил,

обусловив встречу на следующий день, если будет неудача, и

через две недели — если удача. На следующий день на явку он

не явился. Похоже, что дело получилось.

Две недели я ждал и думал о нем. В назначенный день я поехал

- 74 -

на квартиру, куда он должен прийти. Прождав полчаса, я уже

собирался уйти, как раздался звонок. В комнату вошел

улыбавшийся ксендз с крестом на шее. Я с удовольствием с ним

поздоровался и начал расспрашивать. Тогда он рассказал

следующее.

Когда он явился в резиденцию Шептицкого, на звонок вышел

«знакомый» по церкви служитель. Студент рассказал ему о

своем горе, что он ушел от родителей, которые проживают на

Украине, и решил посвятить себя службе богу. Родители его

прокляли, и вот он сейчас в безвыходном положении. Решил

просить благословения у митрополита, и «как он скажет, так и

поступлю».

Служитель долго молчал, а затем сказал: «Посидите». Через

полчаса вернулся и сказал: «Его Преосвященство вас зовет».

«Я опустил низко голову и пошел за служителем. Пройдя

анфилады комнат, мы вошли в полуосвещенную комнату, где на

возвышении сидел Шептицкий. Я сразу же грохнулся на колени.

Шептицкий сказал: „Сын мой, подойди ко мне“. Я ползком на

коленях полз до его трона, не поднимая глаз. Это на него

произвело впечатление. Затем он сказал: „Я все знаю, сын мой.

Бог тебя не оставит“. Затем задал несколько незначительных

вопросов и сказал: „Будешь служить богу у меня“. Затем сказал:

„Встань!“, а я лишь выпрямился и так простоял на коленях до

конца аудиенции, затем спиной вышел от него, а в дверях еще

раз в благодарность грохнулся на колени».

В общем, спектакль был разыгран, как в лучших театрах. Я был

доволен, что перехитрил Шептицкого.

В дальнейшем этот студент за особые способности дважды

получал духовный сан, а через год митрополит для общения с

духовной братией и верующими предложил ему приход (костел

округа). Студент, опустив глаза, сказал, что недостоин этого, и

просил оставить еще на год при Святейшем.

Вот таким длинным путем удалось внедриться к Шептицкому.

Зато мы знали намерения униатской церкви и ее посетителе

[53].

Там же, во Львове, подвизались ряд лет руководители

Украинской военной организации (УВО) Евген Коновалец и

Мельник*, которые с 1929 года переменили свое название на

ОУН (Организация украинских националистов), и начальник

- 75 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 76 -

Скрыто страниц: 778

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 77 -

Скрыто страниц: 778

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 78 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 79 -

— Савченко*), конфликт с которым и привел к досрочному отзыву домой и

отчислению из военной разведки будущего предателя.

761 Установленное за квартирой наблюдение зафиксировало, как Пеньковский

перефотографировал миниатюрной камерой «Минокс» секретный ведомственный

журнал ГРУ «Военный сборник».

762 Завербованный ЦРУ во время службы в Австрии подполковник ГРУ П. Попов

был задержан КГБ уже через 3 недели после того, как он впервые оказался под

подозрением.

763 Очевидно, что этот план был составлен незадолго до смерти Серова, когда

массово стали раскрываться тайны прошлого. Думаю также, что под диктовку его

готовил зять Серова, известный писатель и кинодраматург Э. Хруцкий; по крайней

мере — видна рука профессионала, однако постороннему человеку довериться он

не мог.

764 Печатается по изданию: Хинштейн А. Тайны Лубянки. М.: Олма Медиа Групп,

2008.

765 На самом деле, как я узнал впоследствии, свадьбу дочери Романов справлял

весьма скромно, на даче, а история с Эрмитажем — не более чем сплетня.

- 80 -

 

- 81 -

ЗАПИСКИ ИЗ ЧЕМОДАНА

Серов Иван

177

Добавил: "Автограф"

Статистика

С помощью виджета для библиотеки, можно добавить любой объект из библиотеки на другой сайт. Для этого необходимо скопировать код и вставить на сайт, где будет отображаться виджет.

Этот код вставьте в то место, где будет отображаться сам виджет:


Настройки виджета для библиотеки:

Предварительный просмотр:


Опубликовано: 9 Feb 2017
Категория: Мемуары, Современная литература

Тайные дневники первого председателя КГБ, найденные через 25 лет после его смерти Под редакцией, с комментариями и примечаниями Александра Хинштейна

КОММЕНТАРИИ (0)

Оставить комментарий анонимно
В комментариях html тэги и ссылки не поддерживаются

Оставьте отзыв первым!