+
История о том, как мелкий банковский пиар-менеджер превращается в безжалостного супермена.....
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

 

 

 

 

Аннотация

 

 

 

Что это? История о том, как мелкий банковский пиар-менеджер

превращается в безжалостного супермена? Или — история

обыкновенного безумия? Или — история конца света,

наступающего для одного отдельно взятого человека? Или —

русскоязычная версия «Бойцовского клуба» и «Американского

психопата»? Или, может быть, пересказ модной компьютерной

игры? Это — головоломка, шокирующая литературная

провокация, крепко замешанная на жестком триллерном сюжете.

 

 

---------------------------------------------

- 2 -

 

 

Александр Гаррос Алексей Евдокимов

 

 

 

 

 

 

 

[Голово]ломка

 

 

- 3 -

Если на вас наезжает босс, помните: необходимо

задействовать 42 мышцы, чтобы нахмуриться, и только 4,

чтобы распрямить средний палец руки!

 

(городской фольклор)

 

 

Предуведомление:

 

Большинство персонажей романа имеют реальных прототипов.

Большинство мест, где происходят события романа, реальны.

Все процитированные в романе фрагменты бизнес-текстов, а

также принадлежащие перу героя тексты с жесткого диска, — не

являются плодом авторского вымысла, а взяты из жизни.

 

 

 

1

 

 

«Новогоднее приветствие руководящим сотрудникам банка REX.

Короче, так.

Для начала — все упали и отжались. Р-раз-два, р-раз-два, р

раз-два! Что пыхтишь, Цитрон? Пузо наел, буржуйская морда?

Нич-че, скоро в снегах Колымы похудеешь! У нас это быстро!

Теперь — на РУКОХОД. О! Пыльный сдох? Че, в натуре

откинулся старикан? Да-а, дела. Не вышло его подольше

помордовать. Ушел, гнида. Легко отделался. А? Че? Дышит?!

Заебись! Яйца ему в тисках прищемите. Чтоб прочухался. О-о

о!!! Че ж он так орет?! Ну да, я понимаю, что больно! В ебало

ему. Вот. Так лучше. А то че-то много пыли стало в воздухе.

Распизделся. Ай, Очкастый! Ай, бед-дняжечка! Очки разбили,

да? Ой-ой-ой! Что, буржуйский последыш, прислужничек, привык

на мягком спать, жрать от пуза, баб ебать? Больше не поебешь!

нечем! И зачем это тебе, если жить тебе осталось три… нет, уже

две с половиной минуты? И это при том условии, что я буду

ДОБРЫЙ! Потому что иначе — умирать ты будешь ДВЕ

НЕДЕЛИ. А че, пожалуй, заебись идейка. Ну-ка, в подвал его!

Устали, мудоебы? Похудел, Цитрон? Проветрился, Пыльный?

- 4 -

Стоп-стоп-стоп! Жирный ублюдок! Ты куда попиздовал? Ха-ха-ха!

Праздник, бля, еще только начинается! Ну-ка, БАНОЧКУ ему.

Хуяк! Гляди, жив еще. Дышит. А ну, поставьте его вертикально.

Ну да, я сам знаю, что хуй проссышь, где у него ноги, где голова,

потому что эта жирная падла абсолютно шарообразна! Найдем

голову. Хуяк! Во-о!!! То место, откуда он орет — это голова.

Отлично. Теперь вертикально поставили. Головой вверх. Ну да,

этим вот местом. Да. Вот. ЛОСЯ ему! Отлично, отлично! Готов.

Что? Пыльный сдох? Что, опять? Заебали уже. Что? Совсем?

Без пизды? Ну да, я знаю, что он без пизды… без хуя, правда,

уже тоже… Что? В смысле — точно сдох? Клево. Ну вот. Все

готово. С ПРАЗДНИЧКОМ ВАС, ДОРОГИЕ НАЧАЛЬНИКИ! С

НОВЫМ ВАС ГОДОМ! Кстати! Где шампанское?»

 

Секунд пять с чувством опустошенного облегчения, как после

случайного, скоротечного и необременительного полового

контакта, я глядел на результат часовых профессиональных

усилий. Потом быстро вышел из файла и рефлекторно оглянулся

через плечо. Рефлекс был хотя и условный, но за год

укоренившийся. Лавируя курсором, я продрался сквозь

переплетения и нагромождения программных dat, bmp, sys, exe,

prv, tmp, log, pif. Вынынрнул, ткнув enter, из буераков служебной

директории WORDART. Двинул курсор влево вверх, всплыл из

директории TEMPT. Еще дернул вверх, выпал из HKGRAPH.

Вывалился из SYSTEM. Выскользнул из COPYCAT. Вывернулся

из WORDOUT. Вырвался, наконец, из LAYOUTTT на

оперативный простор жесткого диска персонального компьютера

Pentium 200. И тогда — оглянулся еще раз. Пресс-рум десять

дробь пятнадцать метров, несложным стеклянно-пластиковым

лабиринтом разграфленный на дюжину функциональных

полупрозрачных ячеек. Звуковой фон. Торопливое журчание

струйных принтеров. Деловитое попукивание процессоров.

Озабоченное уханье ксероксов. Озадаченные всхлипы факсов.

Требовательное повякивание телефонов. Беглый степ клавиатур.

Дело делается. Работа спорится. Служба идет. Дельные релизы

целеустремленно прирастают латиницей, кириллицей,

идеографией цифири и иногда — очень редко — иероглифов.

Рабочие рои данных снуют по внутренней сети. Служебные

конструкции официальных писем монтируются из стандартных

- 5 -

заготовок. Мощный механический организм большого банка

функционирует исправно. Активы преумножаются. Операции

совершаются. Кредиты выделяются. Платежи осуществляются.

Проценты начисляются. Money talks. Бизнес встречает деньги.

Данный способ организации офисного пространства считается во

всем цивилизованном мире наиболее прогрессивным и

эффективным. С одной стороны, твоя уязвимая хрупкая privacy

предусмотрительно соблюдена в полном соответствии с

универсальным кодексом political correctness. Вот твоя

собственная личная частная суверенная неприкосновенная

комфортабельная выгородка. Метр дробь полтора. Со стороны

же другой — ты весь всегда для всех во всем совсем на виду.

Воплощенный гением чиновного дизайна идеал тоталитарной

демократии: каждая служебная единица пребывает под

перекрестным контролем, но не чьим-нибудь единоличным,

единовластным и недоброжелательным, а — всеобщим,

взаимным и взаимовыгодным. Имеющим целью не дать

несовершенному, подверженному сбоям тебе выпасть из

совершенного, отлаженного метаболизма пресс-службы

коммерческого международного банка REX.

— Вадь, где болванка по рекламным балансам за квартал? —

из соседней ячейки, возбужденно шевеля тонкими усиками над

капризной губкой, высунулось молодое пиар-дарование Олежек.

Я глядел на усики, на губку, на кремовый жилет и закатных тонов

эстетский шелковый галстук, в который раз решая, что слухи о

склонностях дарования, конечно же, правда. — Вадимчик! — В

голоске дарования прорезались истерические нотки, — болванку

хочу! У меня тут пятьдесят девять кома шесть по

эффективности, а я точно помню, что было шестьдесят три и

два!

— На иксе поищи, — сказал я, помедлив. И отвернулся к

Мурзилле.

Полуметровый тираннозаурус рекс в агрессивной зубчатой

короне, выполненный в манере палеонтологического реализма

скульптором Гочей Хускивадзе из патинированной бронзы, был

единственным существом в офисе, на которое я смотрел без

отвращения. И даже с некоторой приязнью. Он был злобный и

зубастый. Где-то в заднем кармане подсознания я не раз

нашаривал мысль, что однажды мурзилла рекс прекратит

- 6 -

олицетворять своими шестью кило мощь и процветание

одноименного ему банка, оживет и сожрет всех его сотрудников к

чертовой матери. Меня, вероятно, тоже. Предупредительно

прошелестела входная дверь. В проеме с изящной

небрежностью утвердился ровно тонированный насыщенным

аутентично тропическим загаром, элегантно декорированный от

Hugo Boss, эргономично скомпонованный трехразовыми

еженедельными штудиями в тренажерном зале дорогого

спортклуба World Class гражданин начальник, руководитель

пресс-службы банка Андрей Владленович Воронин. Очкастый.

Сквозь задымленное, холодного копчения стекло

футуристического дизайна и заатмосферной цены очков от

Jamamoto лениво и иронично просканировал помещение.

Приценился. Прицелился. В меня. Грациозно пошел сквозь

лабиринт. Я отвернулся к клавиатуре, шарахнулся курсором,

ткнулся enter'ом и плюхнулся в мелкое тухлое болотце файла

pozdrav.txt. Озабоченно перебрал пальцами пару клавиш и

глазами — несколько строк.

 

«На холодном пугающем рубеже тысячелетий как никогда остро

чувствуешь потребность в надежном, сильном и теплом плече

Семьи. Нам с вами, коллеги, выпала редкая удача. Потому что

REX — это Cемья. А в каждой Семье, тем паче с большой буквы,

есть свой…»

 

Очкастый уже стоял у меня за плечом. Но я обернулся не сразу,

а — степенно покачав головой, помяв переносицу жестом

усталым и достойным, откинувшись на овальную спинку стула…

и будто бы лишь теперь заметив гражданина начальника.

— Андрей Владленович! — я приподнялся со спокойным

пиететом честного труженика. — Я вот…

Очкастый смотрел в монитор издевательски осклабясь,

демонстровал краешек белейших резцов.

— А в каждой Семье, — с чувством продекламировал он,

выделив прописную букву безошибочным пиком интонации, —

есть свой урод.

Хмыкнул. Покровительственно похлопал честного труженика по

плечу. Он был младше меня на два года.

— Молодец, Вадик. Дерзай. Папхен почитает — ему понравится,

- 7 -

сто пудов. Семья, бля… — он хмыкнул повторно, уже в другой,

не для прессы, тональности.

Для Очкастого это действительно была семья. Развернулся,

задел меня легким ажурным крылом экологичного парфюма

Kenzo Pour Homme и скрылся в собственном кабинете.

Отдельном. Но — отделенном от прочего пресс-рума такой же

стеклянно-пластиковой стеной… Но — иссеченной мелким

горизонтальным рубчиком жалюзи… Демократия была

соблюдена. Субординация тоже. Сдержанно-польщенный,

одухотворенно-деловитый я вернулся взглядом к экрану, руками

к клавиатуре; жестом хирурга или пианиста энергично

пошевелил пальцами. Подстегнутый разовой инъекцией

служебного энтузиазма мозг формировал окончание

недособранной фразы. Есть… свой… Но до пальцев похвальный

импульс так и не добрался. Действие разбодяженного

конформина, не успев принести ни результатов, ни удовольствия,

сменилось тут же вязким отходняком. Как у героинщиков

ветеранов, которым дозы хватает, говорят, лишь на пару секунд.

Все более вяло я глядел на три с половиной предложения

новогоднего приветствия великим вождями и любимым

руководителям, заказанного Очкастым мне как бывшей акуле

пера, и и все менее понимал смысл написанного. Рука, опавшая

на «клаву», указательным пальцем гоняла туда-обратно вдоль

четырех строк курсор. Затем, встрепенувшись, с новой

решимостью нажала alt x. Разгоняясь, я ворвался с оперативного

простора жесткого диска персонального компьютера Pentium 200

в LAYOUTTT. Ввинтился в WORDOUT. Скользнул в COPYCAT.

Рухнул в HKGRAPH. Ввалился в SYSTEM. Двинул курсор вправо

вниз, в TEMPT. Ткнув enter, нырнул в чащу служебной

директории WORDART. Морщась, сотворил файл molitva.txt.

 

«Боже! Как они меня заебали! Все эти сотруднички, соратнички,

олежеки, все эти начальнички, пыльные Очкастые и очкастые

Пыльные! Все эти, блядь, Цитроны-читатели, которые, будь моя

воля, читали бы попеременно свой смертный приговор и

положительные анализы на рак всего! Все эти папхены, которых

лучше б в свое время самих папхен на простыне оставил! Все

эти ДОЛБОЕБЫ, ПИДОРАСЫ, ХУЕСОСЫ!!!!!!!! Как они меня

заебали, Господи! Пожалуйста, забери их отсюда. К себе или к

- 8 -

коллегам — меня не ебет. А если Ты не заберешь их сам, то я об

этом позабочусь. Вот еще денек такой жизни, еще два — и все.

Чарли Мэнсон в тюряге своей от зависти сдохнет, че я с ними

сотворю. Ты въехал в базар, Господи?»

 

Говорят, надежда умирает последней. Гонят. Отвечаю. Когда-то

на меня возлагали большие надежды. Надежды эти давно и

небезболезненно скончались. А я вполне жив. Хотя если на меня

что и возлагают сейчас, то все больше — с прибором.

Двенадцать лет назад я был выпускник первого в стране, тогда

еще союзной республике, гуманитарного лицея — спешно

измысленного по реанимированной шестидесятнической моде

инкубатора юных талантов. Вооруженные дедуктивной методой

учителя способны были разглядеть грядущего пушкина альбо

кюхельбеккера и в трилобите. А уж во мне — и вовсе за милую

душу. Умение легко и в сжатые сроки выстроить на пустом месте

по любому поводу высокоинтеллектуальную и абсолютно

бессмысленную конструкцию из допущений, натяжек, повернутых

под нестандартным углом стандартных клише, актуальных

публицистических кумулятивных слоганов и удивительно

уместных цитат из Борхеса, Бродского, Беккета и Бодрийяра,

придуманных тут же по ходу дела, — искупало все.

Раздолбайство, пофигизм, принципиальное невыполнение

домашних заданий и регулярную неявку на две трети уроков.

Умение это все еще котировалось и четыре года на местном

журфаке. И даже первые пару лет из шести последующих,

проведенных на должности колумниста, штатного позолоченного

пера ежедневной рижской газеты «СМ». В эту садомазохистскую

аббревиатуру ужалось морально устаревшее «Советская

молодежь». Какое-то время я даже чувствовал себя

привилегированным — так, должно быть, позиционируют себя в

жизненном контексте сотрудники всяческих мелкоэлитарных

спецподразделений. Мне не надо было зачищать город в поисках

вертких и хорошо маскирующихся информационных поводов.

Мне не надо было униженно набиваться на занудные интервью.

Мне не надо было килограммами килобайт перелицовывать

текстовки информагентства Интермедиа: Ди Каприо вытоптал

остров! Лада Дэнс спермы не пробовала!! искусственное

оплодотворение рок-лесбиянки от поп-наркомана!!! Меня

- 9 -

перемещали и применяли с опасливым уважением, как

дорогостоящий хрупкий прибор — дорогостоящий и в прямом

смысле, поскольку недурно оплачиваемый за способность

быстро, доступно и не вполне тривиально сопоставить,

проанализировать, сформулировать и артикулировать. За то, в

сущности, что я мог внятно изложить Частное Мнение. Поначалу

я принял свою новую роль со знакомым еще по гуманитарно

лицейским временам ощущением невольного самозванства.

Непредумышленного — хотя не так чтоб неосознанного —

шулерства. Я-то знал, что резвые комментарии лезут из меня

легко, как колгейт тоталь из свежего тюбика. И остается лишь

подробить оную субстанцию на колбаски стандартного калибра

колонка-на-прогон-десятым-кеглем, снабдить хлесткими

афористическими заголовками и вывалить на противень полосы.

Модная политика и трендовая экономика, стильная культура и

культовая социалка перекручивались в этих продвинутых

колбасках, как белая и красная паста все в том же колгейте. Еще

в лицее я усвоил накрепко: как все люди родственники максимум

в девятом колене, так и все что угодно можно связать со всем

что пожелаешь, и отсутствие реальных знаний в любой из

связуемых областей — не только не помеха, но, напротив,

подспорье. Легкость моего пера происходила от

безответственности. Однако же смущаться этим я быстро и не

без удовольствия прекратил. Самозванство мое не

разоблачалось, наоборот, приносило прямые и осязаемые

дивиденды, и вскоре я стал полагать их заслуженными. Я понял,

что я — умный. И вот тогда все начало меняться.

Нечувствительно и неотвратимо съеживались газетные площади

и скукоживались суммы гонораров. Очередной Главный (они

теперь тасовались с пулеметной быстротой в результате тех же

экономических процессов, что в более денежных и менее

интеллигентных сферах приобретали грубую форму заказа и

отстрела) все реже заходил в угловой колумнистский кабинет на

чарочку крепкого. Потом применять крепкое на рабочем месте

строжайше воспретили. Потом вместо мельтешащих Главных

появился Самый Главный. Личный педставитель владельцев

контрольного пакета акций. У Самого Главного был голос

церковного регента, внешность босса сицилийской каморры

среднего звена, габариты компактного упитанного монгольфьера

- 10 -

и привычка курить фаллические сигары с романтическим именем

«Ромео и Джульетта». Сейчас, если верить рикошетным слухам,

Самый Главный успешно служит популярным наемным тамадой

в городе Саратове. Но тогда вторжение столь весомого и

решительного небесного тела смешало весь расклад в

маленькой газетной звездной системе. М-да, совсем вы жизни не

знаете, уничижительно сверкнуло небесное тело золотой шайбой

на указательном пальце. Теперь я буду говорить, а вы —

слушать. И исполнять. Пункт первый: вы что думаете — мы тут

творчеством занимаемся? Хуй-то. Мы тут делаем сервис,

понятно? Скорее всего, Самый Главный просто не ведал, что в

выигравшем холодную войну английском языке выражение make

a service означает оральный секс. А может, ведал. Чем дальше,

тем больше я склоняюсь ко второму мнению. С момента

официально декларированного перехода в орально-генитальную

парадигму процесс моей финансовой деградации ускорился — и

ускорение это стало вначале постоянным, а после —

нарастающим. Сперва я старался его не замечать из некоего

фаталистического упрямства. До тех самых пор, пока не

перестали замечать меня самого. Пока я не потерялся.

Из советской журналистской коммуналки — двадцатиэтажного

Дома Печати — редакции латвийских изданий центробежной

силой стремительно растущей арендной платы разносило по

городу. Отнесло — километра на четыре, за реку, в отдельный

новодельный особнячок в деловом городском суперцентре, — и

нас. Один переезд равен двум пожарам и трем наводнениям, и

конвейерное движение газетной жизни прервалось на девять

дней. По истечении их я прибыл на новое место. В мой будущий

кабинет, маркированный сакральным буддистским номером 512.

Новенькая массивная дверь не поддавалась. Потом подалась.

За дверью по сложным пересекающимся и явно не случайным

маршрутам очень быстро и целенаправленно циркулировали

несколько незнакомых мне и неотличимых друг от друга молодых

людей в клубных пиджаках и очках в золоченой оправе. Они

говорили по сотовому телефону, ели гигантский сэндвич

«субмарина», цокали клавишами ноутбука, диктовали

секретарше, отсылали и принимали факс, глотали кофе — как

мне показалось, все разом и каждый одновременно. Секунд пять

я глядел на них и складывал в голове примитивную фразу

- 11 -

«извините, кажется, я ошибся дверью». Однако один из молодых

людей опередил меня. Чуть скорректировав свой точно

просчитанный курс, но не прерывая движения, он отклонился к

двери и экономным жестом закрыл ее перед моим носом. На

меня даже не глянув.

— Извините, кажется, я ошибся дверью, — изысканно

признался я армированной древесно-стружечной панели темно

коричневого цвета.

Постоял. И отправился прояснять ситуацию. Самый Главный

сидел посреди своего нового кабинета, в два с половиной раза

превосходящего метражом и кубатурой прошлый, в кресле

трансформере из синтетической кожи. Видно было, что креслу,

невзирая на отрекламированную гуттаперчевую лояльность к

любым формам и размерам, нелегко было адаптироваться к

форме и размеру личного представителя. Мимолетом я пожалел

предмет обихода. Самый Главный вдумчиво изучал что-то

маленькое и стеклянно отблескивающее. Приблизившись, я

увидел колбу, где в желтоватом физрастворе вальяжно плавала

половина мошонки вида homo sapiens, идеально отчлененная

чем-то острым. Я вздрогнул и вгляделся. Кажется, это была все

таки натуралистичная пластиковая имитация. А на колбе

обнаружилась чопорного лабораторного вида этикетка с

лаконичной надписью «Яйцо Фаберже». Самый Главный поднял

на меня взгляд. Недоуменный и неузнавающий. Я подождал,

пока система «свой-чужой» сработает наконец с положительным

результатом, но взгляд не менялся.

— Лев Львович, — промямлил я, — там это… кабинет,

некоторым образом…

Самый Главный мигнул и аккуратно отложил мошонку на край

недосмонтированного стола элитных офисных пород.

— В чем дело? — агрессивно осведомился он.

— Ну, кабинет, — сказал я доходчиво. — Теперь у меня где?

— А зачем тебе кабинет? — поинтересовался Самый Главный.

— Работать, — удивился я.

— Работать, — задумчиво и почти мечтательно повторил он. C

неожиданным проворством борца-сумотори поднялся и подошел

к широкому светлому окну. — А что ты умеешь делать? — он

полуобернулся от окна и нацелил в меня перст с перстнем.

— Колумнист я, — сказал я, ничего не понимая. — Ну…

- 12 -

Комментатор. Аналитик.

— Чего-чего? Это самый умный, что ли?

Я не нашелся, что ответить.

Личный представитель Лев Львович подождал. Не дождался.

Удовлетворенно кивнул сам себе и поманил меня ничтожным

гальваническим подергиванием того же перста. Машинально я

приблизился.

— Вот посмотри, умник, — произнес Самый Главный

задушевно, ткнув универсальным пальцем в еще не

дефлорированный свежий стеклопакет с неудаленной защитной

пленкой на раме. То, что происходило — за, снаружи, внизу,

вызвало у меня краткий приступ оперативного дежа вю своей

идентичностью с виденным минуту назад в кабинете 512. Там

было столь же сосредоточенное, стремительное, явно внутренне

осмысленное и тотально непостижимое для постороннего

перемещение недешево прикинутой в клубно-пиджачную

униформу живой силы и лакированной импортной

автомобильной техники.

— Вот ОНИ, — наставительно рыкнул Лев Львович, с

беспрекословной цепкостью взяв меня за лацкан, — РАБОТАЮТ.

И зарабатывают. И платят. В том числе нам. А чтобы они

платили еще и тебе, ты должен им доказать, что им это надо. На

то, что ты умный, им насрать. Тебя они не знают. И не должны. А

вот ты… — он развернул меня на сто восемьдесят градусов и

разжал пальцы, — иди. Иди-иди. К ним. И подумай: что ты

можешь им предложить? Если придумаешь — возвращайся.

Я пошел. И подумал. И не вернулся.

…Дистиллированный свет раннеосеннего солнца добавил

окружающему глянцевитой дорогой рекламности. Помещенное в

неподдельно-ганзейский контекст Старого города, оно приобрело

убедительную ауру superiority. Романские контрфорсы,

картонные стаканчики Coca-Cola, стриженые кусты, сардельки,

блондинки, машины, пивные бутылки, коты, шведские туристы,

витринные стекла, острый кетчуп, сытые голуби сделались

фактурнее и привлекательнее, обзавелись невидимыми, но

прочитываемыми ценниками. Их можно было и хотелось купить.

Я, однако, был неплатежеспособен. Отработанным скрытным

движением я долил «московской» из шкалика в кружку

горьковатого «баусского». Это была уже вторая кружка. По

- 13 -

мощеному рыже-песочной новенькой плиткой рукаву улицы

Tirgonu, впадающей в Doma Laukums, средневеково-соборную и

капиталистически-жральную сердцевину Риги, в десяти метрах к

северо-востоку от мыска моего правого ботинка, проходила

демаркационная линия между активом и пассивом. Активные

сапиенсы сходили на правый берег из регулярно причаливающих

к тротуару представительских спортивных внедорожников,

размещались под навесами и зонтами. Разухабисто

прихлебывали доброе ирландское red beer «килкэнни» в пабе

«МакШейнс». Пытливо анатомировали сбрызнутых лимонным

соком панцирных моллюсков в рыбном ресторанчике «Два

лосося». Энергично чавкали истекающими жиром печеными

колбасками в местном этническом кабаке «Лидо». Вдумчиво

смаковали тончайшие треугольные лепестки пепперони и

моццарелла в пиццерии «Синяя птица». Сладостно тянули

слоистые и смешанные «бэ пятьдесят два», «маргариты» и

«уайт зомби» в коктейль-баре «Колонна». Сапиенсы пассивные

демократично зажевывали недорогое отечественное пивко

интернациональными хренбургерами за пластмассовыми

столиками левобережного фаст-фуда, на название которого я

никогда не обращал внимания. Активные употребляли жизнь,

пассивных она употребляла сама, и сменить экзистенциальную

ориентацию было не легче, чем сексуальную, что бы ни писал по

этому поводу лучезубый Карнеги… То, что кончат и те, и другие

одинаково плохо, никого не колыхало. Второй час я наблюдал из

своего окопчика за жизнью правого берега, не в силах

отделаться от параноидального ощущения, так и не покинувшего

меня после визита в кабинет 512. Там, на правом,

прихлебывали, анатомировали, чавкали и смаковали ТЕ ЖЕ

молодые люди… Покидая контору после напутствия Самого

Главного, я разглядел пониже сакральной буддистской цифры не

примеченную в первый раз табличку. «ОТДЕЛ МАРКЕТОЛОГИИ и

обратной связи с target group». Обратная связь… Я порылся в

кармане куртки. Осторожно извлек целый культурный слой —

кипу бумажек с криво записанными телефонами, карточек,

талончиков, визиток. Нашел нужную. Воронин Андрей

Владленович. Глава пресс-службы международного

коммерческого банка REX. Непростая, особым образом

гофрированная бумага цвета яичной скорлупы. Золотая

- 14 -

трехзубая корона. Андрей Владленович был актив из активов.

Молод, уверен в себе, внушителен, плэйбоист, жовиален. Мы

познакомились в дражайшей ресторации при четырехзвездочном

отеле «Рэдиссон САС», на конгрессе русской прессы. REX,

крутейший балтийский банк, спонсировал конгресс единолично.

Андрей Владленович крепко пожал мне руку, со значением

глянул в глаза и невзначай предложил: а давайте к нам, в пресс

службу, работать? Я выложил визитку перед собой на

исцарапанную белую поверхность столика.

Тогда, полгода назад, я не стал и раздумывать над этим

предложением всерьез. От самого словосочетания «банковская

пресс-служба» популярного колумниста одолевала зевота.

Тонкая брюнетка в темно-лиловом шелковистом прошла к

столику «Колонны» от распахнутой дверцы приземистого

реактивного авто.

Фактурно так прошла. Села. Закинула ногу на ногу. Блин.

Распахнувший дверцу разболтанный щенок в алом пиджаке,

исторг короткий писк из сигнализации и отправился следом. Лет

девятнадцать, от силы. Когда ты тачку-то и бабу такую

заработать успел, а? Сколько ни пытался я постигнуть

загадочный механизм внезапного, оглушительного, вопиющего

разбогатения самых разных и неожиданных моих сограждан по

бедной вроде бы, ни залежами особо ценных ископаемых, ни

промышленностью, ни секретными технологиями не обладающей

стране, — так ничего у меня и не получилось. Деньги брались

как бы ниоткуда — в неприличном, непонятном количестве

(«мерседес 500», «ауди А6», седьмая «бэмка», «паджеро»,

щенков серебристый болид, еще «мерс» — 230 Compressor, еще

БМВ!). Все это хамски противоречило базовым физическим

законам — сохранения материи, например, — и с точки зрения

позитивистской науки здравого объяснения не имело. Сплошь и

рядом распухающие бабками люди не обладали ни особенными

достоинствами и дарованиями, ни умом, ни даже какой-то там

звериной хитростью и кусачестью. С некоторых пор я вполне

серьезно стал полагать, что они просто случайным, на удачу,

образом выяснили, где же стоит мистическая тумбочка,

содержащая дензнаки, из хрестоматийного анекдота.

Я отхлебнул «ерша». Я глядел на правобережное население и

понимал: они не талантливее, не интереснее, не энергичнее, не

- 15 -

лучше меня. Они просто знают секрет. Они члены тамплиерского

ордена, общества розы и креста, масонской ложи. Рыцари

Тумбочки. Так неужели молодой предприимчивый я не смогу

разгадать их секретные знаки и приветствия, выведать их пароли

и явки, приобщиться сакральной тайны? Я не желаю быть

такими, как вы. Вы мне не нравитесь. Но если вы хотите, чтобы

все играли по вашим правилам, — я и в эту игру сыграю. И

сделаю вас. Потому что я — умный. Я отсалютовал визитной

карточке Андрея Владленовича опустевшей кружкой, встал и,

ощущая себя в хрустальном коконе легкой победительной

поддатости, отправился играть по их правилам. Клубничного

«орбита» — отбить запах — я купил в киоске за квартал до

шестиэтажной югендстильной резиденции банка REX…

За следующие два года и три месяца я написал несколько

десятков крупных и пару сотен мелких рекламных текстов,

релизов, сводок, справок и слоганов общим объемом примерно в

пятьсот килобайт. Овладел базовыми грубыми фокусами

черного, белого и серого пи-ара. Научился распознавать и

использовать множество подвидов вранья (вранье бывает устное

и письменное, превентивное и в целях самообороны,

непредумышленное и злостное с отягчающими

обстоятельствами в особо извращенной форме). Купил

музыкальный центр «филипс», полсотни си-ди, тостер «айва»,

синий костюм, три пары джинсов и авангардистский журнальный

столик из стекла, оправленного в автомобильное крыло. Выпил

около сотни литров крепких алкогольных напитков. Трахнул

случайную знакомую по ночному клубу и отымел младшую

сотрудницу отдела учета с третьего этажа, а с верстальщицей

дизайнерского бюро, разработавшего серию экспрессивных

логотипов для нашей рекламной кампании, вступил в то, что по

русски именуется унылым и шипучим, как аспирин «упса»,

словом «отношения» (английское relationships звучит не краше).

Застрелил, взорвал, расчленил, пригвоздил, спалил, утопил,

уменьшил и расплющил, увеличил и лопнул, заморозил и

расколол, забил голыми руками и обутыми в армейские ботинки

ногами несколько десятков тысяч злобных, рогатых,

бородавчатых, шипастых, слизистых, зубастых, мохнатых,

многоногих и членисторуких монстров из разных пластов 3D

реальности…

- 16 -

У поклонников ведической медицины существует специальное

понятие самого вредного для здоровья духа и телес состояния

сознания. Оно именуется «спящим». Это когда жизнь твоя

обретает стабильную инерцию и начисто утрачивает ускорение.

Каждый день ты безмысленно и бессмысленно проделываешь

необходимый и достаточный набор клонированных,

повторяемых, идентичных действий. И ничего не чувствуешь по

этому поводу. Мне не грозило увольнение. Мне не светило

повышение. У меня не росла и не уменьшалась зарплата. Я не

мог сдохнуть с голоду и не надеялся сорвать куш. Другие давно

перестали числить меня в многообещающих и рассматривать как

объект перспективных инвестиций — и я давно перстал из-за

этого комплексовать. Я был здоров и готовился прожить еще

долго. Лет, может быть, сорок. Я точно знал, что за эти годы

ничего не изменится… Мне было одиннадцать. Мы с родителями

летом жили у деда в поселке под Могилевом. Там было тихо,

солнечно, скучно. Каждый день, позавтракав рубленной зеленью

в кислом молке, я выходил из двухэтажного деревянного дедова

дома и по пустой прогретой улочке шел в магазинчик двумя

перекрестками дальше. К тому времени я уже знал

словосочетание «колониальная лавка», но лишь много позже

понял, что эта большая темная сплошь заставленная комната с

высоким потолком (полки, полки, полки громоздились во всю

высоту двух стен) была именно колониальной лавкой. С густым,

плотным духом, складывавшимся из запахов пыльной ткани,

пыльной бумаги, пыльной клеенки, просто пыли, чая, приправ,

резины, конфет, сигарет и бог знает чего еще. С безумным,

невообразимым набором товаров и предметов. На первой

свободной от полок стене висел выцветший плакат с Диего

Марадоной, отбивающим мяч кудлатой головой. На второй —

японский календарь с непонятными иероглифами и небесно

улыбающимимся девушками в минимизированных купальниках,

предмет моих детских эротических грез. А на одной из полок, за

спиной у мятой толстой продавщицы в вечной шали, в

трехлитровой банке обитал такой же толстый и мятый белый

морской свин. Скаля большие желтые резцы, свин всегда стоял

в банке на задних лапах. Передние розовыми, удивительно

человекообразными ладошками упирались в стекло. Нос, тоже

розовый, но с черным пятном, шевелился. Свин делал вид, что

- 17 -

ему хочется вырваться из банки и убежать. Но все, включая его

самого, наверняка знали, что это вовсе не так. Продавщица

кормила его яблоками и иногда орешками. Однажды в лавке я

застал двух туземцев в высоких, выше колен, рыбацких

ботфортах и ветровках цвета мокрого брезента. От туземцев

пахло луком, водкой и навозом. Туземцы разглядывали поплавки

и леску.

— Эх, японскую бы, — сказал один. — Красненькую.

— Хер тебе, — сказал второй.

Они помолчали. Продавщица не обращала на них внимания.

— Гля, Семеныч, — сказал вдруг первый и ткнул в свина

желтым пальцем. — Мудон в банке!

— Цыц, — сказала продавщица. — При ребенке-то.

…Я точно знаю, кто я. Я — мудон в банке.

 

 

2

 

— …на рассвете вперед, — с угрожающим напором произнес

смутно знакомый брутальный вокал. — Уходит рота солдат.

Рота солдат. Полный комбат. Мортал вомбат. Сильно поддат.

Просто в умат. Образный ряд. Ротосолдат. Рододендрон.

Ротосолдат — это вечнозеленый такой куст. Кустарник.

Вечнокамуфляжный. У него стальные шипы. Длинные. Еще

длиннее. Вот. И з-з-з-зазубренные. Вот-вот. И очень красивые

цветы. Оранжево-дымно-алые. Напалмово-обжигающие. Одна

тысяча градусов по Цельсию. Как у огнемета «шмель». Шмель.

Летает. С-сука насекомая неграмотная. Опыляет. Цветы.

Пестики, тычинки. Опыляет. Пылит. Пыльный. Михал Анатольич.

Ж-ж-ж… Гудит. Вертикального взлета. Садится на цветок. Цветут

цветы, смеешься ты, понтам кранты, ментам болты. Цветы. Они

цветут зимой. Зи-мой. На Ро-жде-ство. О. — И чтобы не умирать.

Ты дай им там прикурить, — сказал Михал Анатольич. —

Товарищ старший сержант. Я верю в душу твою-ю-у-у!!! Михал

Анатольич корчился, насаженный спиной на стальной шип

ротосолдата. Окровавленное острие, дымясь, победно торчало

между лацканов. Конечности Анатольича подергивались. Из угла

тонкогубого сухого рта перла густая, как у огнетушителя, розовая

пена. — Солдат, — сказал Михал Анатольич мужественным

- 18 -

сдавленным голосом (на самом деле это был, разумеется,

огромным усилием воли сдерживаемый стон смертельно

раненого). — Солдат. Солдат. Солдат. Заткнись, урод, ответил

Вадим и почему-то не услышал себя, как будто регулятор

громкости повернули на min. Он напрягся и со скрежетом

раздвинул створки век. В смотровой щели обнаружилось

раскормленное военно-патриотическое табло лидера группы

«Любэ». Вадим в панике выпростал руку из-под одеяла, зашарил

в поисках спасительного пульта. Пульта не было. Вчера он сам

отложил его подальше. Чтобы не иметь шанса, механически

ткнув красную клавишу, упасть обратно в сон, как это часто

случалось.

— А теперь — новости!… — Расторгуева вытеснила с экрана

ломкая хрупкая девушка с ирреальными глазами и прической

радикальных спектральных цветов. Под заливистый закадровый

голос, перекрывающий заливистый закадровый треск

аплодисментов, девушка получала из рук пластилинового Джима

Кэррри ухватистого золотого идоленка. — …свежая голливудская

суперстар Смилла Павович, еще недавно бывшая обыкновенной

старлеткой украинско-югославского происхождения, а в

минувшем марте получившая самую престижную премию

мирового кино, подписала вчера беспрецедентный контракт!!!

Телевизор в режиме будильника был поставлен на девять.

Извращение — вставать в девять утра выходного дня. Тем более

рождественского. Впрочем, это было не извращение, а

изнасилование. Изнасилован мокрецом, блин. Очковая болезнь.

Чтоб тебе сдохнуть от недосыпа, Очкастый.

— …на сумму двенадцать миллионов долларов за съемку в

новом мегабюджетном блокбастере режиссера Роланда

Эммериха!

В последнее время Вадиму почему-то было все трудней

просыпаться. Ежеутреннее ощущение изжеванности не зависело

ни от продолжительности сна, ни от того, пил ли он накануне.

— …киноверсия суперпопулярной компьютерной «стрелялки»

Head Crusher, что означает буквально «Головоломка»…

Словосочетание head crusher засело в недоломанной рекламно

финансовыми заплетами голове Вадима год и девять месяцев

назад, когда на премиальные за первое свое крупное задание —

текстовую разработку красочного буклета «Брокерский

- 19 -

Инвестиционный счет REX» — он купил себе пятидневный

автобусный тур в Прагу. Даже больше, чем оскаленная

прокопченная веками готика (вовсе не кажущаяся карамельной,

не то что в Риге) и постный кролик в старобогемском стиле в

экспортном кабачке U dvou kocek, его впечатлил пражский музей

средневековых пыток. Head crusher'ом поименованы были

незамысловатые массивные тиски на винтах для сдавливания

еретических голов. Так, подумал Вадим, могла бы называться

отрывная панк-команда. Или киберпанковский роман…

Собственно, потому — зацепившись за название — он и обратил

внимание на эту стрелялку.

— …Смилла Павович оказалась убедительнее всех своих

соперниц в образе сексапильной и беспредельной героини игры,

воительницы постапокалиптического будущего Сары Тафф. Ее

напарника Смайли сыграет Том Круз, отложивший ради этого

проекта реализацию третьей части «Невыполнимой миссии». А

главного противника, суперзлодея докора Зеро, — Джон

Малкович. Съемки начнутся сразу после Нового года, как только

родившаяся в Киеве надежда Голливуда завершит свой

рекламный тур по Северной и Восточной Европе! Примерный

бюджет ленты составит более ста тридцати миллионов

долларов!

Майн готт, подумал Вадим. Какую бню (ему пришлось по душе

емкое ругательство, занесенное приятелем из Московии)

сделают из «Ломки» голливудские дауны! Игрушка, была,

пожалуй, его любимой на данный момент. Затраты на

прохождение все новых все более кровавых уровней составляли

немалую расходную часть холостяцкого бюджета. Играть

приходилось в аркадах. Конторский комп, даром что «пентак»,

навороченную голово-, руко— и ноголомную, -резную и

стрельную графику не тянул. Прижимистые завхозы

сверхбогатого банка разумно сочли, что раз сотрудники пресс

службы работают с текстом, то и компьютерам их не

обязательно быть умней пишмашинки.

— …продолжается акция «Поп-звезды и финансисты — детям»!

На нужды сиротских приютов и детских домов перечислено

более двух…

Выбравшийся из ватных сугробов, Вадим таки подцепил пульт.

Торопливо натянул привычный пожилой грубошерстный свитер.

- 20 -

И эти козлы еще регулярно шлют счета за отопление. И

нехилые… В ванной он потрогал осторожными пальцами

толстую вялую струю из-под крана. Жидкий лед из мерзлых труб

нехотя становился теплой водой. Вадим поднял глаза на своего

зеркального доппельгангера. Помял лицо рукой. Доппельгангер,

помедлив, продублировал. — Think positive! — велел Вадим, не

удовлетворенный его релятивистской миной.

Повеление имело свою историю. В девятом классе вадимов

приятель Макс Лотарев на полгода поехал в Штаты по

школьному обмену. Вернулся он оттуда слегка поглупевшим и

основательно подкачанным. Из всех его историй об оклахомской

житухе Вадиму более всего запомнилась именно физкультурная.

Как непривычного еще к таким нагрузкам гостя помешанные на

джоггинге янкесы подрядили бежать вместе со всеми

пятнадцатикилометровый кросс. Они мотали круги по периметру

здоровенного стадиона. Спустя пятнадцать минут Максу

казалось, что его пропустили сквозь гибрид мясорубки,

соковыжималки и автомата для нарезания лимон-лайма

ломтиками, и вот прямо сейчас он издохнет. А с интервалом в

сотню метров по всему маршруту стояли подтянутые, аккуратные

молодые люди с красными повязками «помощник коуча» на

синтетических бицепсах. Они широко и радостно улыбались

каждому измочаленному джоггеру и с душевной отмеренностью

того самого лимонорубочного устройства произносили: «Синк

позитив!», «Синк позитив!»

— Улыбнись, ублюдок, — голосом Последнего Бойскаута

подбодрил доппельгангера Вадим.

Ублюдок улыбнулся. Вадим не поверил. Ублюдок притворялся,

факт. С каждым утром он все сильнее отличался от него,

доппельгангер. И все меньше нравился Вадиму. Он определенно

вел асоциальный и нездоровый образ жизни. Мало, где и с кем

попало спал, много пил некачественный вонючий спирт

ректификат, пренебрегал физическими упражнениями,

злоупотреблял богатой холестерином и сахаром пищей, не

следил за собой, был склонен к истерии, отличался

конфликтным неуживчивым нравом и дурной

наследственностью, не ладил с начальством, нет, вообще

потерял работу, имел неоднократные приводы в полицейские

участки, экспериментировал с расширяющими сознание и

- 21 -

сокращающими бытие препаратами и вскоре намеревался

бесславно сдохнуть под случайным забором от передозировки

очередного из них. Совершенно непонятно было, почему

молодой здоровый позитивно мыслящий креативно поступающий

перспективный сотрудник крепкого солидного авторитетного

международного банка до сих пор терпит такую мразь и рвань в

собственном зеркале, отчего не вышибет ублюдка из

доппельгангеров без выходного пособия и с волчьим билетом…

Словно прочитав это намерение в пристальных вадимовых

глазах и убоявшись, дублер резво смазался, затуманился,

подернулся, заслонился горячей испариной. Вода нагрелась.

Можно было лезть в душ. Только здесь Вадим согрелся по

настоящему. Он сидел на шершавом эмалированном дне

нирваны. Теплые струйки сыпались на голову, создавая в ней

ровный белый шум. Вадим растворялся. Растворился почти

совсем, когда неприятный язвительный голос — наверное,

мстительного доппельгангера, — сказал ему довольным

гнусавым тенорком в правое ухо: ну все, Вадимчик, время. Тайм.

Из мани, Вадимчик. Вылазь. Пора. Сейчас ты выберешься во

враждебную плохо отапливаемую среду дешевой съемной

квартиры. Утрешься. Оденешься. Приготовишь себе два тоста.

Тосты будут дочерна подгоревшие с одного края, потому что

тостер у тебя тоже дешевый, говно у тебя тостер, да. Положишь

на перепрожаренный диетический хлебец — в сыром виде в

пищу не пригодный, вкусом и консистенцией неотличимый от

поролона, — ломтик обезжиренного масла. Оно станет

прозрачным, как нагретый стеарин. И тоже не будет отличаться

от него ни вкусом, ни консистенцией. Запьешь все это чашкой

прогорклой растворяшки, три таблетки сахарозаменителя канут в

бурую жижу без следа. А потом — потом будет еще хуже. Потом

ты натянешь китайскую пуховую куртку с глубоко и успешно

законспирированным водоотталкивающим покрытием. Так

хорошо законспирированным, что ты очень быстро промокнешь.

Там же у нас наверняка мокрый снег, да? И гнойного колера

слякоть под ногами. И не «слякоть», а «слякать», потому что это

глагол. Сляк-сляк. Сляк-сляк. По щиколотки. Какое же у нас в

Латвии Рождество без сляканья и мокрого снега? А все почему?

Да потому, что никакой ты, Вадимчик, не молодой здоровый

позитивно мыслящий креативно поступающий перспективный

- 22 -

сотрудник. Ты мелкая шестерка, последнее звено в шестерочной

цепи. Потому что Цитрончик-папхен напряг зятька-Очкастого, а

Очкастому лениво, да и западло, просыпаться и слякать, пусть

даже и зимними шипованными шинами своего «понтиака»

подсолнечного цвета, папхенова предсвадебного подарочка, и он

напряг тебя, и ты, мудон, послякаешь. Как миленький. Поскольку

тебе напрячь некого. Ты бы, конечно, напряг меня, но до меня ты

еще хрен доберешься, не девочка Алиса, чай. Так что слякать

будешь именно ты. Один. Лично. Доставлять в лучшем виде со

всем почтением конвертик цитроновой бляди. Потому что она

блядь дорогая, а ты — дешевая. Засим адье.

Когда доппельгангер попрощался и заткнулся, Вадим

обнаружил, что стоит, оскалясь, поджимая пальцы ног, на

резиновом коврике и остервенело шкурит себя жестким

вафельным полотенцем. Цитронову блядь он видел раза три или

четыре. Она была именно такой, какой положено быть

любовнице президента огромного жирного банкирского дома. Ее

даже как-то не получалось воспринимать как женщину.

Тончайшая, но совершенно непроницаемая финансовая пленка

отделяла сей эксклюзивный продукт от прочего

скоропортящегося мира. Забавней всего было то, что при

взгляде на самого Цитрона наличия этой защитной пленки вовсе

не ощущалось, хотя — Вадим имел возможность убедиться не

раз, — у людей его уровня и круга она зримо и показательно

наличествовала, вдобавок толщиной с хорошее пулестойкое

стекло. И это при том, что на вид был Эдуард Валерьевич

именно таков, каким положено быть президенту огромного

жирного банкирского дома: карикатурный буржуй, выпихнутый

пролетарским бескомпромиссным сапогом из окна РОСТа.

Низкоросл, пухл, кругл, залыс, брыласт, бульдоговиден, с

крохотными глазенками. Однако уже при взгляде в эти

неожиданно хваткие, умные, трезвые, жесткие глазенки мало

мальски сообразительный визави мало-помалу начинал

соображать, что Цитрон не низок, а компактен, не пухл, а плотен,

не карикатурный буржуй, а самая что ни на есть настоящая

эталонная акула капитала, боевая единица сама в себе, по

эффекивности равная линкору «Тирпиц». Раз или два в неделю

Цитрон стремительно и без объявления войны непредсказуемым

зигзагом пересекал акваторию пресс-рума, волоча в кильватере

- 23 -

эскорт клевретов и миньонов. Но каждый раз любой, даже самый

мизерный, оказавшийся на его пути сотрудник банка немедленно

и безошибочно идентифицировался по имени, удостаивался

вежливого персонального «здравствуйте» и крепкого

рукопожатия, а иногда и точного дельного вопроса. Ответы

Цитрон выслушивал с корректным вниманием и не гнушался

пускать в оборот. Но когда дело доходило до столкновения

интересов любого рода и ранга, он обнаруживал быстроту

«конкорда» и безжалостность асфальтового катка. Говорили, что

каждый день он проедает (именно ПРОЕДАЕТ, а даже не

пропивает) в ресторанах полтысячи баксов.

Почтовый ящик был пуст. Почти. Одинокий увесистый буклетик

рекламного вида Вадим совсем уж было собрался не глядя

переадресовать кому-нибудь из соседей, как наверняка

переадресовал его самому Вадиму некто получающий

«Коммерсантъ-Baltic». Но — зацепился глазом. «Брокерский

инвестиционный счет REX» — прочел он на обложке. Это ж надо

ж. Вадим ухмыльнулся и зачем-то пристроил буклет в карман.

Вопреки измышлениям гада доппельгангера, снег на улице шел

все-таки не мокрый. А самый что ни на есть рождественский.

Разлапистый, мохнатый, мохеровый. Очень густой, глушащий

звуки, залепляющий взгляд. Бесполые дворники в ярких

синтетических стеганках хрипели деревянными лопатами через

каждые тридцать метров. Снег, решил Вадим, поднимая-опуская

гермошлем капюшона, это вовсе не снег. Негуманоидная

агрессивная форма инопланетной жизни выбрасывает

массированный десант, армию вторжения. И редкая неровная

цепь дворников-волонтеров — последняя надежда человечества.

Силы были неравны, но дворники стояли насмерть. А если они

все-таки устоят, думал Вадим, перебегая узкую белую улицу

перед медлительным грузовиком по незамерзающей черной

дорожке подземной теплотрассы, если протянут зиму, и еще, и

еще, — то все равно эту страну подомнет под себя

миротворяще-растворяющая туша НАТО. И в двух кэмэ отсюда, в

Усть-Двинске, будет американская военно-морская база. А здесь,

в Болдерае, — квартал борделей, притонов и баров. Гетто.

Славянский Гарлем. И днем аборигены станут выменивать у

одинаково оптимальных и высококалорийных, как биг-маки,

черно-белых морпехов зеленые хрусткие либеральные ценности

- 24 -

на травяной, смоляной, порошкообразный, гранулированный

первобытный экстаз. А вечером — смертно и смачно пиздиться с

ними в подворотнях и кабаках. А аборигенки будут давать

морпехам по демократичному почасовому тарифу, и дохнуть от

синтетических наркотиков, эйдса и огненной воды, а реже —

удачно скопив денег, убывать вглубь континента, а совсем редко

— к зависти и ненависти товарок выскакивать замуж за старшего

сержанта marines, баскетбольного ниггера с растаманской

татуировкой на члене, и убывать на другой континент, в факинг

Оклахому или Канзас. Торжество высокоразвитой имперской

цивилизации, думал Вадим, оскальзываясь, но уж лучше они,

чем кристаллические инопланетчики…

Он сунулся в гостеприимно лязгнувшую дверь автобуса и

получил благожелательным локтем под ребра. От Болдераи до

центра было десять с лишним километров — полчаса на

промороженном, с ампутированной и проданной на сторону

водилами печкой «икарусе». У братьев и сестер-во-автобусе

было общее, одно на всех, выражение лица: защитно

маскировочное. Вадим выудил из кармана буклет, обеспечивший

ему некогда пять дней Праги, машинально пошуршал

плотненькими пафосными страницами.

— Ваш билет? — чудовищная кондукторша в засаленной

жилетке расстрельно передернула затвор третьего подбородка.

Вадим вздрогнул и протянул двадцать сантимов.

…Для реализации имеющихся на рынке возможностей

необходима тактика разумной осторожности и обоснованной

ответственности. Гибкая настройка сервиса под индивидуальные

потребности каждого Клиента. С большой буквы. Особое

внимание портфельный менеджер обращает на уменьшение

рисков и постоянно стремится к повышению доходности Вашего

портфеля.

«Вашего» тоже с большой. Стоп. А почему «портфеля» с

маленькой?… Опытный брокер быстрее других реагирует на

постоянные изменения ситуации, покупая и продавая в наиболее

подходящий для этого момент. Слежавшийся б/у дядек в

обтерханной нейлоновой упаковке, с универсальной утренне

пролетарской маркировкой на классово недвусмысленном лице

освоил поллитру «пилзенес», принялся пристраивать пустую

тару меж металлическим бортиком площадки и резиновыми

- 25 -

складками драной автобусной «гармошки». Он хорошо знает

участников рынка, что позволяет ему, обеспечивая

максимальный охват ценовой палитры спроса и предложения,

сводить к минимуму риски неисполнения сделки по вине

противоположной стороны. Две угрюмые халявно

перекрашенные и дилетантски зашпаклеванные избыточным

мейк-апом teenage-girls с тяжкой индустриальной мерностью

месят челюстями бабл-гам, из-под голимой пластмассы

наушников выбиваются жидкие пряди русскоязычного попса. Для

этого каждому открытому счету присваивается уникальный

номер. Слюдяные морозные разводы на грязнокоричневом

стекле. REX признает и будет признавать незыблемость и

единство деловой этики по отношению ко всем категориям своих

Клиентов. Сивый солярочный перегар. О состоянии активов на

Вашем счете, направлять отчеты по всем совершенным

операциям, оперативно решать все возникающие по вашему

счету в учетной системе в отношении которых вы выступаете

девять триллионов доллларов через свои филиалы «Саломон

бразерс» чем же привлекает БИС «Морган Стенли» правильно

выбрать стратегию и объекты портфель ценных гордясь таким

сотрудничеством избежать подводных камней и увидеть скрытую

от глаз часть айсберга уполномоченный финансовый контролер

прохождения платежей… Вадим физическим усилием выдрал

взгляд из гипнотизирующего, подавляющего волю, кашпировски

рассасывающего мозговые извилины ритуального текста.

Господи. Неужели это писал я?!. «БИС обслуживают лучшие

брокеры, многие из которых прошли суровую школу Уолл

стрит…» Вадим очень зримо представил себе, как в двух

противоположных глухих концах длинного офисного коридора из

стеклянных дверей выходят и выходят молодые брокеры в

слепящих рубашках, при галстуках от Валентино, строятся в две

фаланги и по сигналу начинают сходиться. Их выглаженные

лица смяты гримасой берсеркерского безумия. В воздетых руках

с полированными ногтями — кейсы, бейсбольные биты,

ноутбуки, заточки, оргенайзеры, велоцепи, электронные

блокноты. Суровая школа Уолл-стрит…

Вадим листал собственного сочинения буклет уже пристально,

прицельно. И чем дольше листал — тем меньше понимал в

написанном и показанном. Он ощущал себя египтологом, эдаким

- 26 -

Шамполионом, глядящим на свежеотрытый в песках барельеф,

плотно исчерченный непостижимыми иероглифами, неведомыми

пиктограммами и загадочными изображениями. В них был некий

утраченный смысл, связный сюжет, но все попытки восстановить

его, перевести, соотнести с худо-бедно исследованной

реальностью проваливались. Обложка. Монументальный

палладианский портик. Пышные ионические колонны. Три двери

в два роста, средняя приоткрыта, изнутри — нездешний свет. Во

всю ширь фронтона выбито: ФОНДОВЫЙ РЫНОК. Храм? Не

иначе. Широкая лестница. Слева — усеченная морда

«шевроле». От него по ступеням поднимается седовласый муж

— несгибаемая спина, выправка полководца, первого консула,

тирана. В руках — туго набитый портфель буйволовой кожи.

Жертва? Видимо. Навстречу, распахнув радушные объятья,

степенно спускается муж младой, но исполненный важной

торжественности и сознания величия собственной миссии.

Жрец? Захватывающая мистерия из жизни и смерти титанов,

богов и героев разворачивалась перед дубеющим на порезанном

сиденье Вадимом. Грандиозная космогония и ужасающая

эсхатология. Первый разворот буклета был крупно озаглавлен:

ИНВЕСТОР. Крупным планом на фоне полупрозрачных квадратов

и кругов (круг, вспомнил Вадим, это небо, квадрат — земля,

вместе они образуют мандалу) — две простертые ниоткуда

длани, отчеркнутые снежно-белыми манжетами, спаянные

крепчайшим рукопожатием. Символ слияния противоположных

начал, из которого возникло все сущее. Вокруг: толстое

паркеровское стило, фаллический образ, метафора созидания;

циферблат, символ времени, начавшего свой ход; и

устраняющая уже последние сомнения рукописная фраза

ОТКРЫТЬ СЧЕТ. На все это благосклонно взирает горбоносый

орлинолицый человек, хрена! — Бог, верховное божество

пантеона, Зевс, Один, Водан, Ахурамазда, Амон-Ра-Сонтер.

Следующий разворот. КЛИЕНТСКИЙ СЕРВИС слева — его, в

полном соответствии с памятной формулой make a service и

древними традициями священной храмовой проституции,

олицетворяет грудастая богиня любви с украшенной лунным

камнем высокой шеей. ПЕРСОНАЛЬНЫЙ ПОРТФЕЛЬНЫЙ

МЕНЕДЖЕР справа — молодой человек с льдистым взглядом и

холодной арийской ковки ликом при полном комплекте воинских

- 27 -

атрибутов большого бизнеса, от сверкающих лат идеального

костюма до обоюдоострого вечного пера. Бог войны. Арес. И тут

же очередной рукописный осеняющий слоган, цитата, вспомнил

Вадим, из какого-то японца: БИЗНЕС — ЭТО ВОЙНА.

Следующий. БРОКЕРЫ и АНАЛИТИКИ. «Быстрое и точное

исполнение поручений, прямой доступ к рынку». Кучерявый

гибкий вьюнош с сотовым телефоном у правого уха и трубкой

телефона обычного в левой руке, на столе — подключенный к

Интернету лаптоп, какие-то провода и антенны. Гермес. Вестник.

Поставщик информации. Бог связи. И — последний. КОМАНДА

ПРОФЕССИОНАЛОВ РАБОТАЕТ НА БИС. Все сразу: богиня

любви, грозный Марс-воитель, шустрый телефонизированный

обладатель крылатых сандалий, и над ними — всеведущий,

всевластный, страшный иноверцам, но неизменно

доброжелательный к Клиентам Зевес. Пантеон. Жуткая догадка

высоковольтно полыхнула в мерно покачивающейся вадимовой

голове. Они — и гражданин очкастый начальник, и олежеки всех

мастей, и художник, и верстаки с макетировщиками, и даже он,

Вадим, — сами того не ведая, служили анонимным закадровым

божествам. Возносили молитвы и принимали жертвы, полагая,

что занимаются промоушеном, пи-аром, консалтингом,

эдвертайзингом и рирайтом. Он вспомнил, как сочинял этот

буклет, хряпнув стакан бренди, дабы снять оцепенение перед

Первым Большим Заданием, переключить себя в режим боевого

амока. Вспомнил, как в какой-то момент на него и впрямь

снизошло неведомого происхождения воодушевление, и он,

воспрянув, за два часа вколотил в клавиатуру полную концепцию

БРОКЕРСКОГО ИНВЕСТИЦИОННОГО СЧЕТА REX. Никаких

сомнений. Он был ведом чужой целеустремленной волей. Он

был медиум, посредник. Недоброе дремучее слово

«одержимость» пришло Вадиму на ум. В этот момент автобус,

облегченно скрипя, причалил к навесу конечной. Вадима

подняло и вынесло наружу. Снег перестал. Припозднившееся

солнце спешно довершало праздничный декор. Страшный

буклет Вадим, суеверно сплюнув налево, скормил первой же

урне. В конце концов, подумал он, что-то такое я где-то недавно

читал. А измышления модных романов не могут быть правдой.

— Кто?

— Ало, Лада… Это Вадим, Аплетаев, из пресс… от Эдуард

- 28 -

Валерьича.

Некоторое время домофон молчал и недобро электрически

потрескивал.

— А, — разадалось потом. В тоне Вадиму почудилась не то

досада, не то усталое отвращение. — Щас, — еще короткая

пауза, и — не сразу понятное: — Четвертый. Двадцать семь.

Домофон всхрапнул и умер обратно. Вадим непонимающе

подождал. Потолкал дверь. Заперто. Оглянулся. С

противоположной стороны противоестественно чистого двора

колодца на него подозрительно глядела ретро-дама в бордовом

кашемире с диковинным объектом микробиологии на замшевом

поводке. Вадим показал им обоим оттопыренный средний палец.

У двери тотчас же клацнуло внутри. Дом был старый, но, как и

весь квартал доходных домов начала века, подвергся наружному

косметическому ремонту и внутренней хирургической терапии,

глубокому еврошунтированию. Теперь здесь были элитные

квартиры для тех, кому еще не по карману юрмальские коттеджи

в дюнной зоне, но уже решительно невместно жить в сирых

спальных районах. Старомодный, отделанный изнутри каким-то

там деревом лифт с мелодичным позвякиванием обстоятельно

транспортировал социально чуждое содержимое на четвертый

этаж. Двадцать седьмая. Все люди в мире делятся на две

категории, говаривал Клинт Иствуд: одни стоят с петлей на шее,

у других в руках револьвер. Все люди в мире делятся на две

категории, перефразировал Виктор Цой: одни сидят на трубах,

другим нужны деньги. Вадим был согласен с обоими. От себя же

мог добавить, что все люди в мире делятся на две категории

еще как минимум по одному признаку. Одни беспрестанно

изощряются и ухищряются, приобретают дорогие вещи, сгоняют

лишний вес и наращивают рельеф в тренажерных залах,

отсасывают жирок и подкачивают силикон у пластических

хирургов, грамотно применяют подчеркивающую и

камуфлирующую раскраску, путем регулярного аутотренинга

пытаются придать выражению лица и осанке должную

победительную уверенность, — и все равно с превеликим

трудом добиваются (если добиваются!) желаемого:

отформатировать свою несовершенную плоть под ТОВАРНЫЙ

ВИД. Привлекательное состояние внешней оболчки,

убеждающее окружающих в том, что товар этот можно, нужно и

- 29 -

должно купить. Другие могут курить, пить бесперечь, не

соблюдать диету, поглощая мучное, сладкое, острое в

раблезианских количествах, носить что попало и полагать

утреннюю гимнастику дьявольским изобретением, — и при этом

в любом виде и прикиде выглядят как отснятые

профессиональными фотографами предметы из каталога

«Неккерман». И любой изъян в и на них глядится особо тонкой

придумкой дизайнеров, стилистов и визажистов, таким способом

еще поднимающих и без того впечатляющую цену товара. Когда

Вадим был с сильного бодуна, от него шарахались дети и

домашние животные, менты же, напротив, выказывали

нездоровый интерес. Девушка Лада, постоянная и официальная

эскорт-давалка президента крупнейшего банка REX, с убойной (и

поднаторевшему в этом жанре Вадиму совершенно очевидной)

похмелюги — все равно выглядела даже не как неккермановский

объект, а как обложка «Вога» или «Космо». Именно сейчас

Вадиму стала окончательно понятна природа пленки,

отделявшей лично Ладу от прочей Вселенной. Это был уже не

тонкий, легкий на разрыв целлофан, в который приличные

супермаркеты пакуют экзотические фрукты вроде январской

клубники; а — плотный полиэтилен, от рождения герметично

облекающий кажный экземпляр наиболее престижных толстых

журналов. Впустив Вадима в спортзальных масштабов холл и не

удостоив вообще ни единым взглядом, обложка молча

развернулась и на подламывающихся подразумеваемой длины

ногах уковыляла в ориентально оформленные квартирные

недра. Пропала за углом. Вадим подумал, независимо пожал

плечами, оторвал для шага правую подошву от пола. И

аккуратно поставил на место. С ботинка черной жижей стекал

тающий снег. Изысканно простой пол был выложен из

некрашенных, лишь проолифенных янтарно мерцающих досок.

Вадим и сам затруднился бы определить, что лежало в основе

удржавшего его на месте инстинкта: воспитание, субординация

или эстетика. Из-за угла донеслось невнятное нецензурное

бормотание. Что-то упало. Вадим помялся еще чуть, мысленно

плюнул и поперся на звук, оставляя на нежном янтаре

глумливые жирные кляксы. Лада стояла к нему

подразумеваемой формы задницей, оконтуренной черной тушью

шелкового кимоно, нагнувшись и по пояс погрузившись в стену.

- 30 -

Вадим моргнул. Бар. Ласковая подсветка дробилась на гранях и

выгибалась на округлостях штучных фунфырей, вязла в рыжем

коньячном бархате и соломенном вискарном твиде. Побрякивали

разгребаемые бутылки.

— Э-э, — сказал Вадим.

Она обернулась, не успев смахнуть с подразумеваемых

достоинств лица выражения острейшей брезгливости.

— Вот блядство, — обратилась обложка к Вадиму. — Одно

крепкое.

И, вновь утратив к этому неурочному пришлецу из внешних

пределов малейшую тень интереса, обогнула его, чуть задев

подразумеваемой хрупкости плечиком, и скрылась на кухне.

Вадим, зверея, последовал. Теребя нижнюю губу

(подразумеваемой пухлости и яркости), Лада покачивалась

перед разверстым эпическим рефриджерейтором. Брезгливость

на обложкиной физиономии сменялась смертной безнадегой.

Вдруг Лада птичьим движением изъяла с полки темно-бурую

емкость, на лице ее, как язычок зажигалки, вспыхнула и погасла

мимолетная надежда. Емкость разочарованно шмякнулась о

плитку и целенаправленно покатилась к вадимовым ногам.

«Пряный соус соя». Обложка бессмысленно проследила путь

пряного соуса. Запнулась на ботинках. Вскарабкалась взглядом

выше.

— Упс, — она безрезультатно попыталась сфокусировать

взгляд. — Слушай… Ты… У тебя пива нету?

Обалдевшего Вадима хватило только на то, чтобы молча

помотать головой.

— Хуево, — резюмировала Лада, вороша и без того

растрепанную густую гриву редкого, как магический зверь

единорог, существа, именуемого «натуральная блондинка». —

Ты… э… за пивком сходи, а?

Это было хамство той концентрации, которая нечувствительно

переходит в агрегатное состояние благородного абсурда.

Подчиняясь его властной кафкианской силе, Вадим тихо и

безропотно пересек холл, лестничную клетку, спустился по

лестнице, — и лишь во дворе, меж североамериканским

седаном и южнокорейским купе, осознал кретинизм ситуации. От

души пнул мидл-классовое колесо купе, шарахнулся от

истерически ойкнувшей сигнализации и решительно зашагал к

- 31 -

своей остановке. В полутора метрах от жестяного вымпела с

перечнем автобусных номеров имелся полупрозрачный коробок

продуктового киоска. Вадим презрительно посмотрел на него.

Зашел.

— Какое у вас пиво самое дешевое?

Продавщица равнодушно покосилась на ценники:

— Пилзенес.

Вадим вспомнил давешнего автобусного пролетария. И

мстительно ухмыльнулся про себя, вслух отмерив:

— Одну.

Спонтанная диверсия, впрочем, пропала втуне. Лада выдернула

бутылку у него из рук и, абсолютно игонируя нищую этикетку,

зарыскала взглядом по кухне в поисках, очевидно, открывашки.

Выдвинула какой-то ящик, пошарила. Ничего не обнаружив,

уперла бутылочную крышку в край зеркально-полированного

стола и с неожиданной результативной четкостью припечатала

ее холеной ладошкой. Крышка затенькала под мойку.

Нетерпеливо сдув обильную бежевую пену, обложка

приложилась к горлышку. В один присест уговорила треть.

Утерлась. Облегченно фыркнула. Лицо ее обретало

осмысленность.

— Кайф, — констатировла она, перемещая уже разумный

взгляд на Вадима. — Так чего ты, говоришь, пришел?

 

 

3

 

Мурашки. Рыжие лесные Formica rufa, красногрудые древоточцы

Camponotus herculianus, семейства Leptothorax, листорезы вида

Atta cephalotes, фараоновы Monitorium pharaonis. Когда они,

рыжими и черными, артериальными и венозными колоннами

двигаясь под кожей от кончиков, от подушечек пальцев рук и ног,

от точек, где в спиральный водосточный водоворот

сворачивается дактилоскопическая галактика, вдоль гулких

трубчатых туннелей плюсневых и пястных костей, через

транспортные узлы запястий и голеностопов, дорожные развязки

локтевых и коленных суставов, по пересеченной местности

мышц, добрались до плечей и бедер, и, помедлив,

сконцентрировавшись, с четырех сторон по геометрическим

- 32 -

диагоналям устремились в точку пересечения, в место встречи, в

солнечное сплетение, и соединились, сплавились,

аннигилировали, взорвались — концентрически и алчно

рванулась вкруг жаркая взрывная волна, чертя, как чертит

плоскую версию окружающего мира луч радара, изнутри контуры

ее туловища, и контуры континентов внутренностей, почки,

печень, желудок, поджелудочная, селезенка, мочевой пузырь,

тонкий и толстый кишечник, матка, влагалище, сердце… —

сердце, выждав одну двадцать пятую мига, торкнулось изнутри в

грудину, и диафрагма прогнулась в первый раз, раздвинув

шпангоуты ребер и с новеньким хрустом впустив воздух в

слипшиеся целлофановые мешки легких, и кровь, подрагивая, с

турбинным гулом ввинтилась в плечеголовной ствол, в сонную

артерию, вошла в обесточенный мозг, и мозг налился,

затрепетал, накалился вольфрамовой нитью, вспыхнул, — она

открыла глаза. Перед глазами была бесконечная, бесконечно

далекая арктическая равнина.

Она села рывком.

Жопа мерзла. Она глянула вниз. Осклизлый мрамор. Плита.

Она повела головой вправо, влево. Синюшные сумерки.

Взболтанный взвешенный полумрак. В нем растворяются, уходя

ровными рядами, идентичные прямоугольники. Под ней — такой

же.

Она потрогала себя. Ее не было. Под стеклянными пальцами

бесчувственно пружинила резина. Рука пощупала мягкую

прогибающуюся впадинку под горлом. Сползла с треугольных

ключиц. Помяла компактную круглую грудь. Осторожно

потеребила острые, чуть косящие соски. Стекла по холодным

каменным долькам пресса. Дошла до пупка. Из пупка вырастала

прохладная металлическая цепочка. Пальцы бегло перебрали

мелкие звенья. Добежали до увесистой устрично-гладкой

луковицы.

Щелк.

Крышка откинулась.

Дробно запрыгали по мрамору, скатываясь на твердый пол,

звонкие муляжи аккордов «Рул Британия».

Воспаленные фосфорические глазки циферблатов уставились

зло. Пять.

На самом большом стрелка вперилась в зенит. На трех

- 33 -

младших — в надир. И лишь на самом маленьком — педантично

считала секундные деления.

100 %

0

0

0 0.10 0.11 0.12

Она защелкнула устрицу и спрыгнула.

Щербинки пола колко ткнулись в узкие ступни. Резиновое тело

вдруг неподконтрольно, самовольно раскрутилось жесткими

жгутами конечностей, отлилось и затвердело в боевой стойке

богомола: стопы под прямым углом, упругая рама ног, несущая

правая — коленом вперед, взведенная, готовая к круговому

хлесткому удару левая — далеко назад, опасно скрюченные

пальцы разведенных на полметра, развернутых ладонями друг к

другу рук крепко сжимают и готовы вытолкнуть навстречу

внезапностям невидимый тяжелый продолговатый цилиндр.

0.15 0.16 0.17

Волевым насилием она смяла себя, как неподатливую, с

холода, пластилиновую фигурку. Огляделась еще раз.

Равнозначные линейные прямоугольники равнозначно

разлинеили пространство. Нет разницы между «вперед» и

«назад», «право» и «лево», «запад» и «восток», «юг» и «север».

Пойди туда — все равно куда. Она пошла все равно куда. В

первое подвернувшееся прямо. Прямоугольники отцеживали

пространство в унисон стрелке, цедящей время.

0.21 0.22 0.23

Она шла, и плоская прицельная сетка окружающей

нереальности, нарастив критическую массу шлепающих босых

шагов, стала расслаиваться на измерения и набухать деталями.

На прямоугольных мраморных столах покоились тела,

фрагменты тел, фрагменты фрагментов.

Размеренно и сжато скользя вдоль, она вгляделась. Куклы.

Мертвые куклы. Целиком. Частями.

Небрежно обточенные носатые овалы деревянных голов.

Нарочито дотошная раскраска человечьих лиц поверх.

Волокнистые парики. Прореженная отверстиями фанера

конечностей. Витые толстые пружины внутри. Шарниры суставов.

Из туловищ торчат резные металлические ключи.

Грубые бездействующие подобия человеков, человеков,

- 34 -

человеков, человеков, человеков… Большой собаки. Огромного

черного лакированного дога. Кое-где — она приблизила лицо,

навела взгляд на резкость, — лак облупился. Фигурный вырез в

боку. Тусклая масляно-железная требуха, керамическое подобие

сердца со сколотым краем. Дальше. Снова человеки. Два,

четыре, шесть, во… Белесый таракан человечьего роста.

Перевернут на спину, шесть ног мучительно растопырены, в

членистое брюшко вонзен такой же резной ключ.

0.57 0.58 0.59

Звук сзади.

Ее взметнуло вверх, еще в воздухе развернуло, распялило

иероглифом — и так она прилипла на двенадцатифутовой

высоте: правая нога упирается в кругленькую попку лепного

купидончика, левая воткнулась пальцами в незаметную выбоинку

в потолке, левая рука захватила влажное удавье тело холодной,

обросшей, будто корабельное днище, невнятным колючим

мочалом трубы. Правая сжалась в маленький граненый кулак.

0.60 0.61 0.62

Крыса. Крыса-уборщик.

Серая тушка шелестела между столов. Две симметричные

щетки усиков мели пол. Оснащенный пышной кисточкой голый

хвост наводил блеск.

Она сложила распорки конечностей и неслышно приземлилась

прямо за крысой-уборщиком. Взяла. Существо издало

протестующий стрекот. Она повертела. Сквозь застекленное

оконце в спинке видно было деловитое паучье шевеленье

крохотных, филигранной часовой работы, шестеренок. Микрочип.

ПРИОБЩИТЬ? НЕТ. Она отбросила крысу и двинулась дальше.

В 1.32 она увидела дверь. В 1.43 она достигла двери. Дверь

была заперта.

Кратким ударом основания ладони чуть выше латунного замка

она выбила створку. Втекла. Короткий черный коридор. Еще две

двери. Из-под левой — полоска света. Она приблизилась. Мягко

упала на одну руку. Слабый ток воздуха. Она втянула струйку

ноздрями. Пахло пылью и человеком. Живым. Человек: кислый

старческий пот… табак… алкоголь… Джин. Она оттолкнулась и

стала вертикально. Человек — непонятно — опасно. Направо.

Правая дверь подалась легко. Петли смазаны. В помещении

восемнадцать футов на двадцать — темнота, разжиженная

- 35 -

вкрадчивой подсветкой. Источники: банка за стеклом плоского

большого шкафа, колба на одном столе, двухфутовый макет

чайного клипера — на другом. В банке — светящийся гриб,

навроде чайного, толстый бахромчатый блин, колышащийся в

мутной матовой жидкости. В колбе — копошение огоньков.

Светлячки! Беспрестанно шевелящаяся живая масса — вспухает

сама из себя, как пенная шапка над туркой кавы, вдруг

застывает, всплескивает, опадая внутрь себя же, обваливаясь, —

и в открывшемся мгновенном просвете виден скрюченный

скелетик мелкого млекопитающего. Она передернулась.

На мачтах, реях, такелаже клипера дрожат огоньки Святого

Эльма. Одинаковое мертвенное свечение через равные

промежутки времени прерывается синхронной судорожной

вспышкой спектрально-чистых цветов: гриб расплескивает ярко

лимонные сполохи, светлячки взрываются густо-лиловым,

корабельные мачты испускают сочно-зеленый. В следующий раз

комбинация меняется. Во вспышках детально проступает

обстановка: кафельные стены, стеклянные шкафы,

операционный стол посреди (на нем колба), письменный,

слоноподобный, на резных тяжких тумбах, — в углу (на нем

клипер), из-за письменного надменно выглядывает кожаное

кресло. По стенам — анатомические плакаты с телесами в

разрезе. На одной стене — прямо поверх кафеля — велеречивая

вязь мохнатого афганского ковра. Гашишный орнамент рассекает

никелированная сталь уважительно развешанных хирургических

инструментов. Ланцеты. Скальпели. Пинцеты. Зажимы. Долота.

Пилы. Пилки. Щипцы. Шприцы. Дверь — одна. Других нет. Тупик.

Она нарушила свое внимательное оцепенение, бесцельно

прошлась по операционной (прозекторской?). Замерла перед

ковром. Сняла ланцет — крупный, опасный. Тронула пальцем

заточку. Бритва. Повинуясь нежданному импульсу, она провела

лезвием по ладони. Поперек. Тончайшая бордовая нить

помедлила; исторгла длинную тугую каплю, которая тут же

сбежала расходящейся струйкой к локтю. Луковица

встревоженно звякнула. Стрелка старшего циферблата

сместилась со 100 на 98. Она протяжно слизнула кровь (во рту

отдалось железом).

ПРИОБЩИТЬ? ДА.

Спрятала ланцет в кулаке — обратным хватом, лезвием к себе.

- 36 -

98 %

01

0

0

2.32

Скользнула в коридор.

В дверь напротив.

Стремительно вращаясь танцующим смерчем — нож

наизготовку у лица, — она прочертила просторный, ярко и желто

освещенный холл. На полусогнутой ноге — вторая подтянута к

груди, жало ланцета вибрирует, — вмерзла в угол, разом охватив

весь — девяносто градусов — видимый сектор. Вот он, человек.

Один. За темного дерева конторкой. На конторке. Спит, уткнув

залысую голову в сгиб локтя. Всхрапывает. На вытертых

суконных рукавах лежат седые бакенбарды. За ним — ряды

вешалок. Гардероб. На вешалках… — она глянула, не поняла,

метнулась взглядом обратно к гардеробщику: спит, не

притворяется, метнулась обратно, — …на вешалках… одежда.

Очень много одежды. Глухой темный макинтош. Соболья шуба с

оторочкой из горностая. Изысканный камзол, синий бархат,

золотые позументы, тут же шляпа с пером, алая перевязь,

тусклая шпага. Космический скафандр, тонированный

гермошлем опущен, маркировка NC235-H и звездно-полосатый

флажок на груди слева. Полный рыцарский доспех, дырчатое

забрало, острая птичья грудь кирасы. Гидрокостюм, рядом

оранжевый баллон акваланга, черный загубник, ласты, маска.

Пустая человеческая оболочка, полупрозрачная с синеватыми

венозными прожилками, бритым черепом и густой

растительностью в паху, смазанные черты лица, от кадыка до

промежности — распахнутая молния. ПРИОБЩИТЬ? ДА.

Она, не выпуская из поля зрения гардеробщика (тот, не

пробудившись, протяжно всхлипнул и поскреб бакенбарды)

сделала одиннадцать шагов, сняла с вешалки макинтош.

Набросила. Застегнулась. Полы чуть волочились. Она сделала

еще три шага, встала над спящим. УСТРАНИТЬ? НЕТ. В дальнем

углу был выход на улицу.

Она вышла, подняв высокий ворот.

На улице стоял туман, тяжелый, душный, влажный — мокрая

вата. Звуки вязли в нем и, заблудившись, выпадали на

- 37 -

булыжную мостовую в неожиданных и неположенных местах.

Она огляделась: видимость была футов пятнадцать

шестнадцать. Медленно пошла, держась вспотевшей кирпичной

стены. Из решеток сливов поднималась и впитывалась в туман

испарина. Газовые фонари тлели вдоль бульвара, промасленная

апликация нимба вздрагивала над каждым. Вывалился из

мокрой ваты (она вжалась в кирпич), прогрохотал мимо кэб.

Тягловый паровой циклоп лязгал копытами, ходили поршни. У

кэбби было лицо равнодушной совы. У стены сидел безногий

нищий. Торчали клочковатые бакенбарды. Шляпа —

широкополая, смятая, — лежала перед ним, медяки

поблескивали на дне. ПРИОБЩИТЬ? ДА. Она, не

останавливаясь, нагнулась, подцепила шляпу, опрокинула себе

на голову. Монеты осыпались по плечам. Не глядя, она взяла из

воздуха две. Дошла до перекрестка. В прорехах тумана над ней

нависал, протыкая низкое волглое небо, Биг-Бен. Прозрачная

водонапорная башня. Видно было, как по толстым извилистым

трубам циркулирует разноцветная жидкость: ярко-лимонная,

густо-лиловая, сочно-зеленая. Наверху, в коробе с

циферблатами на все стороны света, пульсировал, разгоняя

жидкость, четырехкамерный ком гигантского сердца. Отмечая

каждое его сокращение, единственная стрелка часов

перемещалась на одно деление. Она щелкнула устрицей.

Сверила.

4.45 4.46 4.47

— Сенсация! — мальчишка в клетчатом кепи выпорхнул из

туманных складок. — Жуткая тайна предместий! Очередная

жертва Джека-Потрошителя! Еще одна проститутка

нечеловечески зарезана сегодня ночью!

Она протянула мальчишке одну из двух монет — маленький

неровный никель с профилем королевы Виктории. Развернула

набрякшие, отказывающиеся похрустывать страницы «Таймс».

ГОЛОВА ОТРЕЗАНА! — прыгнул в глаза крупно набранный

шрифт, боргес на шпонах. Тут же — фото отрезанной головы.

Голова была — ее.

Она пролистала страницы. ГОЛОВНОЙ КОРАБЛЬ ФЛОТА ЕЕ

ВЕЛИЧЕСТВА ПОКИНУЛ СКАПА-ФЛОУ. Адмирал в фуражке

курит гнутый «петерсон». Адмирал — она сама. ГОРОДСКОЙ

ГОЛОВА ВЗЫВАЕТ К СОВЕСТИ ЛОНДОНЦЕВ. На трибуне —

- 38 -

мэр в сюртуке с простертой дланью. Тоже она. Еще она. И еще.

И еще. ПРИОБЩИТЬ? НЕТ.

Она скомкала «Таймс» (казалось — меж пальцев протечет вода,

как из сжимаемой губки). Отшвырнула. Пересекла площадь.

Невидимые псевдоголуби-мутанты скрежетали жвалами,

аплодировали кожистыми крыльями, вспархивая у нее из-под

ног. Однажды мелькнул рубиновый глаз, оторочка треугольных

шипов. Потом в аплодисменты крыльев вплелось цоканье.

Слепой. Белая трость. Неопрятные бакенбарды. Круглые

розовые очки.

ПРИОБЩИТЬ? ДА. Походя она сняла очки двумя пальцами.

Слепой зацокал отчаянно, закружился на месте, хватая туман

руками в беспалых вязаных перчатках. Она удалялась. Очки

понравились ей. Мир в них изменился разом и весь. Гадальный

автомат нашелся на углу Паддингтон-роуд и Бейкер-стрит (она

прочитала таблички, зябко кутаясь в макинтош: казалось, кто-то

наглый все равно лезет — под — холодными липкими руками).

Она кинула вторую монетку — серебристый дайм — в прорезь,

дернула на себя эбонитовую рукоять рычага. В счетной

кармической машине Бэббиджа что-то крякнуло, из патрубков

толчками повалили сизые выхлопы, колесики в бесчисленных

окошках бешено завращались с истошным звоном, мельтеша

латинскими, кириллическими, греческими, еврейскими литерами,

иероглифами, клинописью, пиктографией, слоговым письмом

кана, арабскими крючками. Она переступила с одной босой

ледяной грязной ноги на другую, ожидая приговора Судьбы.

Литеры, щелкая, поочередно застывали в окошках. СНЯВШИ

ГОЛОВУ ПО ВОЛОСАМ НЕ ПЛАЧУТ. Она потопталась еще 5.51

5.52 5.53 секунды. Потыкала в клавишу «возврат». Стукнула

машину Бэббиджа кулаком в кожух. Машина вдруг запыхтела

вновь, отрыгнула дымный сгусток, истерически завертела

колесиками. Выбросила: ОДНА ГОЛОВА ХОРОШО, ДВЕ ЛУЧШЕ.

Она выругалась незнакомыми, но очень гнусными словами и

побрела дальше. За третьим или четвертым углом (по пути ее

кто-то пытался ограбить, она, не глядя, ударила ногой, кто-то —

оборванец в дырявом котелке — отлетел и канул в туман)

полыхала афиша синематографа. Ламповое табло в полтора

этажа предлагало скучающим лондонцам две фильмы: ГОЛОВА

ПРОФЕССОРА ДОУЭЛЯ и ПРИНЕСИТЕ МНЕ ГОЛОВУ

- 39 -

АЛЬФРЕДО ГАРСИА. Еще три угла спустя (она теперь

поворачивала не раздумывая, лишь молчаливый курсограф

внутри отмечал смену румбов) стоял, широко расставив ноги в

шнурованных ботинках, заложив руки за спину и выпятив

подбородок, полисмен. «Смит-энд-Вессон» оттягивал поясную

кобуру свиной кожи. Он заметил ее и поманил пальцем.

Сжимая в кармане ланцет, она приблизилась.

«Бобби» нагнулся. В нем было не меньше шести футов росту.

От него пахло пивными дрожжами.

— ХЛЕБ, — сказал он свистящим значительным шепотом, —

ВСЕМУ ГОЛОВА. — Подумал и добавил: — МЭМ.

ПРИОБЩИТЬ? ДА. УСТРАНИТЬ? ДА.

Округлым вежливым движением она рассекла полисмену глотку

от уха до уха. Отступила, пропуская падающее (глаза выпучены,

но руки так и остались, сплетенные, за спиной, из разреза

торопливой волной выходит кровь) тело, мгновенным щипком

изъяла из кобуры убитого револьвер «хэнд эджектор». Сунула

оружие в карман, обтерла ланцет о сержантский мундир трупа и

быстро пошла, подметая тротуар полами макинтоша.

98 %

02

07

03

10.11 10.12 10.13

За углом распахнулась, дохнув химической гнилью смога, Темза.

Она пересекла набережную. В просветах чугунной ограды

мазутно лоснилась практически стоячая вода. Временами,

трепеща радужными крылышками, оттуда высоко выпрыгивали

поросшие коротким жестким волосом шестидюймовые летучие

пиявки. Ландан бридж, почти разъеденный туманом, готовился

упасть ей на голову. На мост выворачивали редкие локомобили.

Она двинулась вдоль набережной, ведя ладонь по мокрому

чугуну перил. Скоро из тумана выступил лежащий посреди реки

левиафан. Новейший подводный аэронесущий дредноут ройал

нейви «Сын Грома». Над водой торчали лишь две палубы из

восьми. Блестящая бронированная шкура в гусиной коже

заклепок. Битум Темзы медленно сминался о кованый

форштевень. Редко чадили высокие трубы с грушевидными

наростами клапанов — чтобы отводить пар и дым прямо в

- 40 -

пучине. Вдруг завыла сирена, заметались прожектора,

подъемник с лязгом предъявил из корабельной утробы боевой

махолет с имперской короной на борту. Забили крылья.

Покатились бурые клубы. Через квартал моргало ВСАДНИК БЕЗ

ГОЛОВЫ. Раздвинув низкие дверцы, она вошла в салун — паб в

модном у жителей метрополии стиле северо-американских

колоний. Похожий на октопуса бармен в жилете шевелил за

стойкой рыжими щупальцами бакенбард. Она села на высокий

очень тяжелый табурет. Кинула у локтя шляпу. На полках стояли

джины, виски, ромы. Ярко-лимонные джины, густо-лиловые

виски, сочно-зеленые ромы. Бармен, перегнувшись через стойку,

обозрел босые перепачканные ледышки (она приветственно

пошевелила пальчиками), понимающе подмигнул ей. — ДЕРЖИ

НОГИ В ТЕПЛЕ, — сказал наставительно, — А ГОЛОВУ В

ХОЛОДЕ. Налил, не спрашивая, в толстобокий стакан на три

пальца крепчайшего — 146 proof, оттиск на сургучной печати, —

рому. — За счет заведения, — подмигнул еще раз.

Она отхлебнула. Было очень пряно, вкусно и жарко. Она утерла

уголки глаз костяшкой среднего пальца. Внизу, под макинтошем,

звякнула устрица. Щелк. Стрелка старшего циферблата вновь

упиралась в 100. Она спрятала, допила ром одним глотком.

Пекло взметнулось, поднялось до глаз, заставило миражно

заколебаться мир. — Мне нужен ключ, — сказала она и впервые

услышала свой голос. Бармен сложил непонимающее лицо,

изумленно сломал обе рыжие брови.

— Мне нужен ключ, — повторила она. Руки сжались в кулаки.

Что-то лопнуло, разлетелось стеклянным фейерверком. Она

взглянула. Стакан. Забыла.

Бармен начал разводить руками. Она обхватила в кармане

узкой ладошкой большую рукоять «хэнд эджектора». У бармена

в нагрудном патронташе жилета задребезжали фальшивые

колокольчики. Он извиняющимся жестом добыл две

соединенные шнуром чашечки слоновой кости. Новейшее

изобретение мистера Белла, бспроводной телефонный аппарат.

Приложил одну чашечку к уху. Что-то выслушал, склонив голову

и глядя на нее все более пристально. Спрятал аппарат обратно.

Кивнул: следуй. Она последовала. Бармен распахнул перед и

затворил за дверь туалетной комнаты. Она погладила край

фарфорового рукомойника. Отвернула до предела оба медных

- 41 -

крана. Сняла очки, опустила к револьверу. Умылась. Потом,

оглянувшись, сунула под сильную струю одну грязную ступню,

вторую. На стене висело огромное зеркало в бронзовых завитках

рамы. Она внимательно осмотрела себя — сверху вниз.

Короткая стрижка торчит во все стороны пепельными перьями.

Безумные глаза. Ямочка на подбородке. Шея. Макинтош.

Протянув руку, она ткнула себя в грудь. Зеркало с нежным

скрежетом провернулось. За ним открылся проход. Вели вниз

железные ступени винтовой лестницы. Глубоко. Пространство за

пыльной плюшевой занавесью пропитано было сладковатым

дурманным запахом. На полосатых убитых матрацах лежали

полуголые люди. Мягкие пуховые облачка витали над их

головами. Подсеменил кругленький китаец в грязном халате.

Подергивая косичкой, залопотал непонятно. Она выслушала:

— Мне нужен ключ.

Китаец залопотал снова. Она взяла его двумя пальцами за

кадык. Китаец захрипел.

— Мне. Нужен. Ключ.

Узкоглазый отчаянно закивал. Болванчик. Она разжала хватку,

китаец усеменил за портьеру и сразу же вернулся с кальяном,

похожим на песочные часы, большие и сложные, словно для

измерения совсем иного времени, и самшитовой шкатулкой. Она

коротко повела ладонью — подобострастного азиата смело, —

села, скрестив ноги, на пол. Утвердила кальян между колен.

Зажала в зубах мундштук шланга. Распахнула шкатулку.

Эмбрионально скрючившись, там лежали маленькие

сморщенные сушеные ящерки… нет, китайские дракончики.

Усики, как у креветок. Она зачерпнула, высыпала горсть в чашку.

Подожгла. Белое прозрачное пламя свернулось и развернулось

жадными кольцами. Родился дым.

Сквозь клекочущую воду она втянула его в себя. Раз. И еще раз.

В голове зашкворчало. Зашипело. Пошел дождь из мириадов

невесомых чешуек. Белое прозрачное пламя в чашке сжалось в

точку — и ринулось из нее во все стороны. Затопило подвал.

Она ощутила влажный страшный жар всем телом. Макинтош

промок сразу и целиком, снаружи и изнутри. Она встала, не

чувствуя себя. Разодрала набрякший кокон — посыпались

пуговицы. Сбросила. Пот тек ручьями, как кровь. Она провела

ладонями по бедрам. Ладони скользили. Ткань реальности от

- 42 -

нестерпимого жара коробилась, съеживалась, скукоживалась,

трескалась, лопалась, распадалась, опадала. Клочьями. К ногам.

Больно жгло стопы. Она покачнулась — и увидела. Не было

подвала. Не было матрацев. Не было одурманенных тел. Не

было китайца. Не было портьер, и кальяна, и плюшевой

занавеси, и железной винтовой лестницы.

Была грубо-неряшливая аляповатая театральная декорация.

Картон. Потеки клея. Папье-маше. Опиумокурильня —

намалевана на заднике пьяным художником-халтурщиком.

Лежащие на сцене люди — нелюди. Заводные куклы. Небрежно

обточенные носатые овалы деревянных голов. Нарочито

дотошная раскраска человечьих лиц поверх. Волокнистые

парики. Фанера конечностей. Шарниры суставов. В щелях между

неровно поставленными холстами, на которых — бар, Ландан

бридж, Биг-Бен, улицы и коридоры, — виднелись маленькие,

тоже кукольные, настольного калибра, но очень тщательно

выполненные модели. Восьмипалубный дредноут «Сын Грома».

Локомобиль. Кэб. Гадальный вычислитель Бэббиджа. Тряпичный

расшитый полисмен. Две или три куклы дергано встали с

дощатого пола. Прерывистыми куриными шагами двинулись к

ней. Она оскалилась и, размазавшись контурами в сальто,

метнула себя навстречу. Выстрелила ногами и руками во все

стороны сразу. Брызнула щепа. Кукол расшвыряло. По доскам

катилась, подпрыгивая, срубленная овальная голова.

Шорох!

Разворот.

На перекошенных козлах стояла кукла в кожаном жилете.

Рыжая пакля свисала со щек. В руке кукла держала бутыль

рому. Она бросилась.

Кукла сжала бутыль — стекло оказалось вдруг мягким, будто

каучук. Сочно-зеленая струя упруго рванулась к ней. Изогнулась,

как живая, захлестнула ее в полете, обвила липким

хамелеоновым языком. Она упала. Последнее зеленое кольцо

легло на горло. Кукла пружинно подковыляла. Порылась в

ошметьях макинтоша. Разогнулась в два щелчка. «Смит-энд

Вессон» целил ей в лоб. Она зажмурилась.

— ДУРНАЯ ГОЛОВА, — проскрипела кукла, — НОГАМ ПОКОЯ

НЕ ДАЕТ.

Выстрел.

- 43 -

Кукла нагнулась еще раз над опрокинутым в зеленую лужу —

струйки сбежали по бокам — голым телом. Занозистыми тупыми

пальцами ухватила устрицу на цепочке. Вырвала. Откинула

крышку. Заиграла «Рул Британия».

ЖИЗНЬ 0 %

ОРУЖИЕ 0

ЗАРЯДЫ 0

БОНУСЫ 0

ТАЙМЕР 15.06

— Ну, — хмыкнул за спиной Витек. — Сдох, камикадзе?

— Не без того, — Вадим капитулянтски дистанцировался от

залитого изнутри кровью low radiation монитора. Зажмурился.

Нажал на глазные яблоки. В глазах зазвенело. — Ну и

замороченный уровень… ЖЕЛАЕТЕ ЗАПУСТИТЬ ПОСЛЕДНЕЕ

СОХРАНЕНИЕ?

«Нет».

— Это еще херня, — гыгыкнул Витек. — Я дальше лазил. Там,

блин, такой крышеворот — шурупами башню крепить…

ЖЕЛАЕТЕ ВЫЙТИ?

«Да».

— У тебя бальзамчик есть еще?

— По себе поминки? — ржанул Витек. — Гуляй, зомби. За счет

заведения, — состроил он гримасу, передразнивая. Вадиму

помстилось: Витек снимает небрежно с верхней барной полки

коричневую бутыль «Ригас Бальзамс», сплющивает ее в

здоровенной пятерне — из горлышка выпрыгивает узкий черный

рапирный клинок, прикалывает его, как чешуекрылую жертву

Набокова, к обшитой шпоном стене. Доигрался…

HEAD CRUSHER III ДЕМОВЕРСИЯ

Миссия 4. ВЕК НЕВИННОСТИ

Уровень 1. ДЖЕК-ПОТРОШИТЕЛЬ

Уровень сложности. 3: ВСЕХ УБЬЮ — ОДНА ОСТАНУСЬ

Время. 15 МИНУТ 6 СЕКУНД

Вадим хряпнул пятьдесят заупокой оцифрованной души рабы

сетевой Сары Тафф и, удивленно ощущая гнусную маяту в

икроножных мышцах, вылез из теплого полумрака витькова

интернет-подвальчика в пятичасовую пи-эм темень, во

встречный аэродинамический поток мерзейшего мокрого снега.

Какое же у нас Рождество без мокрого снега? С Ритой они

- 44 -

договорились на полшестого в «Эльдорадо». Может, звякнуть на

трубу? Болен… вирус… лежу дома… не выйдет, на мобилке

определитель… Ладно: занят. Срочная работа. Делегация

дружественных сантаклаусов из дойчебанка, встреча в

аэропорту, фуршет, банкет, минет… Нет. Он свернул за угол —

снег загадочным образом продолжил лупить в лицо. Шеренги

дружественных сантаклаусов разных калибров зазывно краснели

в лучащихся скидками рождественских витринах по обеим

сторонам главной городской улицы Бривибас. Уличная

перспектива сходилась на гигантской фигуре центрального,

доминантного Санты. Сантаклаусов начальник, дедморозов

командир, надувной, пятиметровый, с электрифицированными

глазами, скалил блестящие, наверняка острейшие зубы

размером в совковую лопату каждый на том самом месте и в той

же самой — вождистски вскинутая правая — позе, что десятком

лет раньше чугунный Ленин. Вадим поежился и обнаружил, что

куртка промокла. Глинтвейну. Горячего сладкого плохого вина.

Выжать пол-лимона. Сыпануть терпкой гвоздики. Щепоть корицы

с кончика ножа. Меду. И крепкого туда, крепкого. Сидеть дома,

смотреть в слепое окно, ничего не видеть. Врубить телевизор,

вырубить звук. И сидеть. И потягивать. Од-но-му… Приятно

взвинченный, слегка форсированный пипл жизнеутверждающе

прочесывал центр, всасывался в зеркальные воронки магазинов

и уютные стоки кафе, волок съедобное или подарочное или

охотился на него, хлопая дверцами авто, паковал. Синкал

позитивно. Бодрящая индустрия свежеимпортированного

праздника работала себе. Сляк-сляк. Вадим снова свернул. Из

снегопада выступил лежащий почти посреди тротуара левиафан.

Новейший внедорожный дредноут «джипстер». Блестящая

хромированная шкура в гусиной коже капелек. Человеческая

сгущенка сминалась о трубчатую раму. Редко чадила выхлопная

труба. Под давлением запредельных децибел сквозь микронные

щели герметичного корпуса просачивались тонкие жесткие

струйки гангста рэпа. Перейдя наискось улицу, Вадим выбрел к

цветочному ряду вдоль края Верманского парка. В стеклянных и

пластиковых прозрачных светящихся кубах и параллелепипедах,

замутненных с фасадов снежными потеками, тропически

клубились разноцветные цветы. В джунглях прятались язычки

свечей, пережигали влажный воздух в питательную углекислоту.

- 45 -

Вадим, поколебавшись, купил метровой длины банальность,

шипованную шпагу голландской розовой розы. Туго спеленутый

бутон нереально сочного тона не пахнул совершенно. Торговка

вытянула шпагу из жестяных ножен вазы, завернула в газету. У

тетки было лицо равнодушной совы. Пидор, сказал Вадим вслед

спрыснувшему его жидкой грязью синему обмылку «мазды».

В снежных прорехах над ним навис, протыкая низкое волглое

небо, запакованный в леса национальный символ. Памятник

подаренной Свободы. Вместо сидящей на сером каменном

фаллосе зеленой бабы с тремя звездочками в руках (ординарная

у нас свобода, средненькая, невыдержанная) высилась дощатая

уступчатая ацтекская пирамида, драпированная рекламными

тентами. RIMI! ТОЛЬКО У НАС!!! ТОЛЬКО СЕЙЧАС!!! ДЕШЕВЛЕ

НА 25%!!! — значилось на Свободе трехаршинным шрифтом.

Еще выше — РОЖДЕСТВЕНСКИЙ БИГБУРГЕР в ало-белой

дедморозьей шапочке из кетчупа и майонеза провансаль под

мондиалистской эмблемой McDonalds. Внизу, на месте

отмененного ремонтом почетного караула, прохаживался,

широко расставляя ноги в шнурованных ботинках, заложив руки

за спину и выпятив подбородок, полицист. Штатный «макарон» в

кобуре искусственной кожи неубедительно венчал убедительную

правоохранительную задницу. Сляк-сляк.

Перед дверью «Эльдорадо» Вадим замедлил ход. Встал.

Оглянулся рассеянно. Недонебоскреб отеля «Латвия» — как

телетрансляция из штурмуемого Грозного. Ободранный словно

бы прямым огнем танковых пушек короб со снятыми

облицовочными панелями, с вывороченным железобетонным

нутром. Отель тоже ремонтировали, и ремонтировали

капитально. После реконструкции статусный бастард советского

модернизма, согрешившего в третьем поколении с Корбюзье,

обещал перевоплотиться в четырехзвездную, презентабельную,

евростандартную евронедвижимость, неспособную варварски

напужать вылезающих у подножия из «неоплановских»

чемоданов отутюженных еропенсионеров. Экая, право,

динамичная, созидательная, живая у нас недержава, подумал

Вадим. Все что-то строится, ремонтируется, отделывается,

ретушируется, доводится, подкрашивается, лакируется,

подвергается апгрейду. Только вот если присмотреться, то все

это — за вычетом, конечно, национального фаллоса, — сплошь

- 46 -

отели, или кабаки, или подземные автостоянки, или наземные

автозаправки, или казино, или компьютерные залы, или

супермаркеты. Объекты — он ухмыльнулся — сервиса. Услуг.

Обслуги. Специально предназначенные для того, чтобы

оставлять в этих отелях, кабаках, казино, автостоянках,

автозаправках, супермаркетах бабки. Самая

быстроразвивающаяся отрасль бизнеса? Игральные автоматы!

Только откуда берутся те самые бабки, на что и у кого

вымениваются — по-прежнему неясно. Мы ничего не производим

и никуда не экспортируем. Мы только обслуживаем — друг друга,

западных туристов, денежные потоки. Делаем сервис. Сервисная

страна. Сервислэнд. В этом конвейерном группенсервисе,

обслуживая и подвергаясь обслуживанию, выменивая не вещь

на вещь, не товар на деньги, не деньги на силу, а — услуги на

услуги, ты и сам лакируешься, штукатуришься, ретушируешься,

подвергаешься апгрейду, — и быстро и незаметно усредняешься

в презентабельную евростандартную евронедвижимость.

Которая никуда никогда отсюда и от себя уже не двинется.

Вадим бегло отразился в стеклянной двери «Эльдорадо»,

протянул руку, ткнул себя в грудь. В восходящих потоках

кондитерских запахов вплыл на второй этаж. Через два столика

увидел грамотно уложенное светло-каштановое каре. Сидя к

нему в четвертьоборота, почти затылком, закинув ногу на ногу,

но не забывая ровно держать спину, Рита листала пестрый

пухлый развлекательный еженедельник. Правая рука ее очень

самостоятельно и очень уверенно отчленяла крошечной

блестящей ложечкой крошечные одинаковые лепестки от

утюгообразного куска слоистого торта. Слои были трех цветов.

Ярко-лимонный, сочно-зеленый, густо-лиловый. Сухое плоское

сердечко печенья косо воткнуто сверху. Вадим еще раз

помедлил и еще раз оглянулся.

Снег, боксерски быстрый и хлесткий снаружи, отсюда выглядел

неспешным, словно снятые рапидом голливудские пули, роющие

тоннели в воздухе с обстоятельностью кротов.

 

 

4

 

Поглаженный, легонько похлопанный, осторожно сжатый, —

- 47 -

член полунапрягся со знакомой уверенной умеренностью. Как

борец в стойке перед началом рядового поединка. Ритины губы

сразу же взяли его в качественный плотный захват. Было в этом

что-то хозяйское, спокойно-владетельное. Глубоко проминая

коленями слишком мягкий матрац литовской тахты, Вадим

закачался бедрами навстречу скользко-размеренным толчкам

языка, болезненно-острым покалываниям зубов. Головка члена

ощущалась включенной сорокаваттной лампочкой: ток был, но

ровный, одинаковый. Машинально наматывая кольцами на

пальцы прямые светло-каштановые пряди за матовым ухом,

Вадим тупо глядел сверху вниз, как эластично и кругло

прогибается чуть испачканная крупным бледным мазком родинки

щека, как постепенно и поступательно стирается чудом не

слизанный с верхней губы лоскуток помады цвета

«сумасшедшая слива» (ничего сумасшедшего, сиреневый, с

искрой). Член-ластик, подумал Вадим и почти хмыкнул, но

вместо — поощрил очередной толчок кусковым рафинадом

обрывочной гласной. О. А. Э. О-о. У. О. О. О. Он бросил прядь и,

мельком мазнув по раскачивающейся груди, огладил мелко

бодающую воздух ритину ягодицу.

— …светлый праздник Рождества Христова предполагает

позитивность, — напористо, хамовато-развалистым голосом

продолжал в телевизоре за вадимовым плечом и.о. премьер

министра господин Штелле свое поздравление стране. — Но я

не склонен обманывать нацию неоправданным, выдуманным

позитивом! Я не Санта-Клаус, а лидер кризисного правительства!

Поэтому, уж извините, сограждане, но даже сегодня я скажу

своему народу вещи, быть может, неприятные, но целительные!

На «своем народе», пару-тройку дюжин толчков спустя, Рита

выпустила изо рта обслюнявленный хрен — красный, налитой,

головастый — вопросительно и просительно откинулась,

разбросала тонковатые ноги. Вадим покладисто сполз, съехал

между, елозя левым локтем по черной шелко-лайкре простыни,

— подарок давней подружки после пары десятков стирок

подрастерял свой негроидный сексапил, но по-прежнему работал

корректным эротическим намеком… — сунулся в рождающий не

то возбуждение, не то раздражение запах и вкус. Прихватил

губами темно-глянцевые вывернутые дольки. Да-да, сказала

Рита. Помедлив, Вадим преодолел это возбужденное

- 48 -

раздражение и, помогая себе указательным пальцем, полез

хирургически напряженным языком вглубь.

— …бесполезно жаловаться! — пригвоздил и.о. из-за спины. —

Многие, очень многие склонны по старой совдеповской привычке

в своих бедах и неудачах винить нас, правительство, винить

крупный капитал и финансистов! На это я могу ответить только

поговоркой наших беспокойных восточных соседей: нечего

упрекать зеркало, если у самого корявая морда! Вы сами, сами…

Ах же ты падаль, подумал Вадим, честно обрабатывая

кисловато-дрожжевую внутренность монотонными лакающими

движениями вперед-назад… вверх-вниз… вправо-влево… И тут

с некоторой озабоченностью обнаружил, что подрастерял завод.

Надо же. Засбоившему сексуальному мотору опять требовалось

форсажное впрыскивание. Вадим предпринял становящееся,

увы, привычным уже ментальное усилие. Male shovinist мозг

принялся выбрасывать варианты. Усредненная силиконовая

блонда с плейбоевским штемпелем в виде кроличьего профиля

на бритом лобке. Распахнутая курчавая мулатка с проникающе

блядским взглядом и циничной улыбкой толстых губ.

Полутораметровый постер, вынутый из плотненького тельца

скандинавского порножурнала «Приват»: не то шесть, не то семь

— сразу и не поймешь, — разноцветных тел в головоломном

заплете, гиперболические херы профессионалов вонзаются в

безразмерные отверстия профессионалок под каскадерскими

углами. Интересно, подумал Вадим, продолжая мучить язык

гимнастическими упражнениями. В пятидесятые дальнобойщики

вешали в кабинах своих монстров мультяшных пин-ап-герлз в

кружевных панталончиках, сейчас клеят голых девок месяца, —

значит, еще через десяток лет начнут лепить жестокое порево?…

— …Если вы вдруг заработали сто латов — то не пропивайте

их, а купите, скажем, пилу!…

Рита вежливо промычала, он ритуально мэкнул в ответ,

прихватил клитор губами уже почти ожесточенно. Мысленно

оттолкнулся от шведского постера с его экстремальным, на грани

катастрофы или бойни, пиршеством розового и коричневого

мяса. Пошарил еще немного в запасниках памяти, перебрав

свежайшие поступления. Смилла Павович. Хрупкая ломкая

голливудская старлетка-суперстар. Вот. Вадим грубо ухватил

суперстарлетку югославско-украинского происхождения за

- 49 -

встрепанные пряди радикально-спектральных цветов и выволок

в фокус своей активной фантазии. Пристально глядя в

ирреальные глаза, принялся крепко и неумолимо барать,

впирать, вбивать, вталкивать ее в мягкое тесто тахты… — член,

надувшийся вновь, терся о простынь, губы кривились. Ой, хочу

тебя, почти испуганно сказала Рита. Ага. Вадим оторвался,

оттолкнулся, дал торопливо герметизировать свои пятнадцать с

половиной в тонкий латекс сингапурского презерватива, упал,

ткнулся, воткнулся. Поехали. Это было легко. Он задвигался в

ней, зависнув на вытянутых руках, разглядывая фиолетовую

окантовку туши на сведенных ритиных веках.

— …чем ругать правительство, научитесь хотя бы не лениться

чистить зубы каждый день! Если вы неудачник, лузер, как

говорят наши западные друзья, если вы, простите, импотент, —

пеняйте на себя! Ваше благополучие и благосостояние —

исключительно ваша проблема, и вам ее решать! — господин

Сандис Штелле был лидер национально-консервативной партии,

промышленный магнат, один из самых богатых людей в стране,

постоянный фигурант репортажей с криминально-финансовых

фронтов, объект прокурорских расследований, столь же

регулярно затеваемых, сколь бесславно заканчивающихся.

Начинал он карьеру торговцем тюльпанами на рынке в

Сокольниках, г.Москва. — Мы за вас этого делать не

собираемся! Ваши родители-пенсионеры голодают? Вашим

детям нечего есть и не на что пойти в школу? Значит, виноваты

вы! Какой вы после этого мужчина?

Кабанья, мужиковато-кулацкая, сама похожая на мясистый

волосатый кулак харя господина и.о. премьер-министра то

появлялась в поле зрения, то заслонялась угловатым ритиным

плечом в темпе вадимовых подергиваний. Приподнявшись на

локте левой, правой он придерживал и придвигал Риту к себе за

отчетливый костный бугорок бедра, помогая горячему и мокрому

недлинно и неплотно натягиваться на свой подуставший болт.

Конец наконец близился. С каждым очередным тактом

учащающегося ритма пружина в паху закручивалась неким

ключом еще на один оборот. Еще, еще. Еще. Грозила лопнуть.

Волевым усилием Вадим притормозил ключ. Сейчас… Рита,

вздрогнув и замерев на краю нового состояния, коротко,

сигнально простонала. Можно. Он отпустил ключ, тот немедля

- 50 -

прокрутился еще на несколько оборотов. Дзень, — лопнула

пружина. Нахрапистая телехаря ушла из поля зрения, как земля

из-под качелей, — младший клерк пресс-службы ведущего

банка, выгнувшись и коротко всхлипнув, кончил в растущую

верстальщицу модного дизайнерского бюро. Точнее — в

одноразовый гигиенический пакетик южноазиатского гондона.

Подождал. С легким бутылочным чпоком изъял.

— …не волнует, — резюмировал и.о., исподлобья вперившись

прямо Вадиму в переносицу, словно яростный красноармеец с

плаката «Ты записался добровольцем?», поверх так и не

растрепавшегося грамотного каре. — И никто, слышите, никто

вам не поможет!

Рита повернулась на спину, и Вадим торопливо перевел взгляд.

Быстро улыбнулся, перебрасывая необходимость что-то сказать

на ее сторону поля. Однако она ответила ему той же

приемлемой аккуратной улыбкой. Села. Встала. Нашарила

тапочки. Вышла. Вадим благодарно посмотрел ей вслед.

Полминуты спустя из-за стены донесся ровный шум душа,

раздробился на мелкий плеск.

Вадим порылся в ритиной сумочке, достал сигарету и зажигалку.

Телекамера медленно ползла вдоль шеренги первых рож

страны. На идентичных крупноформатных фасадах затвердело

идентичное благочинно-постное выражение. Подсыхающий в

холодном воздухе пот липко стягивал кожу. Подрагивали в

богопослушно сложенных ладонях свечные огоньки. У «барклай

лайт» был мыльный вкус. Неповоротливо и государственно

переминались тяжкие органные басы. Вадим затушил о

конвектор недокуренную сигарету, поднялся и брезгливо, двумя

пальцами, стянул скукоженную резинку. Прошлепал на кухню.

Опустил немедля начавший коробиться, сделавшийся похожим

на линялую шкурку змеи-недомерка кондом в мусорник. В

коридоре щелкнула дверь санузла. Подумав, Вадим налил себе

кагора. Вытряхнул из бутылки последние капли. Получился почти

полный стакан. Когда он вернулся в комнату, полуодетая Рита

сидела на краю постели и, глядясь в маленькое круглое

зеркальце, беглыми штрихами доводила боевую раскраску.

— Ты куда? — удивился Вадим, отхлебывая.

— Не хотела заранее расстраивать, милый, — она рыбьи вмяла

губы, трамбуя «безумную сливу». По-прежнему не глядя на

- 51 -

Вадима, замерла оценивающе, удовлетворенно клацнула

зеркальцем. — Но меня сегодня пригласили к Улдису, помнишь,

я рассказывала, наш зам по развитию? — она наконец

удостоила его взгляда. Вадим, не предлагая, отхлебнул еще. —

У него party на даче, будут шефы. Это важно, — она пошевелила

пальцами перед лицом, не забыв мельком проинспектировать

сохранность лака. — А.

Рита выудила из сумочки миниатюрную мобилку, пробежалась

по зелено светящимся кнопочкам.

— Але? Светик? Подъезжаешь? Окей. Я внизу.

Сидя в кресле под наброшенным пледом и продолжая редкими

мелкими глотками добивать кагор, Вадим пронаблюдал, как она

быстро надела, одернула, обула, поправила, накинула,

чмокнула, обдав незнакомым парфюмерным амбре, бросила из

прихожей улыбку и «чао, милый, звони завтра, окей?», — и

хлопнула входной дверью. Он приторможенно думал, что должен

бы испытывать обиду, разочарование, даже, возможно, гнев. Но

ничего подобного не испытывал. Скорее, напротив, облегчение.

В ящике приподнято засуетились праздничные колокола,

колокольчики, колокольцы. Вадим поглядел в зачерненное окно,

прошелся глазами по стенам, оценил уровень жидкости в

стакане: на глоток. Скинул плед и, как был, голышом, ежась,

подбрел к прибитой возле двери медной рамочке. Перечитал,

усмехнулся.

Это была красивая, жирным шестнадцатым кеглем, распечатка

первой служебной записки из потаенной директории WORDART.

Вчера распечатке стукнул ровно год. Родилась она из вполне

лаконичной деловой заявы, состряпанной Очкастым в дни

предрождественских обсчетов и заказов. Вадим выудил ее с

сетевого диска и переработал творчески. Вышло так:

 

«В хозчасть банка REX

Заявка пресс-рума на различные предметы первой и второй

необходимости

Предметы первой необходимости:

1. 4 (четыре) тумбочки для столов (в смысле, ящики. Мы в них

играть будем).

2. 5 (пять) телефонных аппаратов. И 1 (один) самогонный.

3. 2 (две) полноценных полки-этажерки. И 1 (один)

- 52 -

неполноценный (еврей).

4. 2 (два) стула для посетителей. И 1 (один) осиновый кол —

тоже для посетителей.

5. 1 (один) положенный по плану дополнительный компьютер

«Пентиум». И еще чтобы сейф вынесли, а то он место для стола

занимает. Потом чтоб внесли обратно — полный

североамериканских долларов, фунтов стерлингов, дойчмарок,

франков французских и швейцарских, шведских и датских крон,

ценных (очень ценных!) бумаг, золотых и серебряных слитков,

драгоценных и полудрагоценных камней и предметов

антиквариата.

6. 1 (один) ящик водки «Ригалия» для обмывки нового

компьютера. Затем — по ящику этого же напитка каждый день

для поднятия рабочего энтузиазма сотрудников.

7. 3 (три) грамма гашиша — чтоб было чем водку закусывать.

Каждый день, разумеется. Это персонально для Аплетаева.

8. 10 (десять) косяков шалы — и чтоб маковых головьев было

побольше. Каждую пятницу — дабы поднимать настроение

перед week end'ом. Это тоже для Аплетаева (не один же ему гаш

долбить, бедняге, должно ж быть некоторое разнообразие).

9. 1 (одну) марочку (LSD) по большим государственным

праздникам. Сами догадайтесь, для кого.

Предметы второй необходимости: 1. 1 (один) столик наподобие

журнального (если сие возможно. Если невозможно — не канает,

все равно чтобы был.)

2. 1 (один) муз. агрегат (радио/магнитофон/в идеале CD).

3. 1 (один) гранатомет типа «Муха» — для служебных

надобностей.

Нач. пресс-службы REX Андрей Воронин."

 

Вадим поднял последний дринк церковного вина херовенького

качества на уровень глаз, офицерски отсалютовал распечатке

стаканом, чокнулся с медной рамкой и выпил до дна.

 

 

5

 

— Без пропуска, — сказал охранник Гимнюк, исключительно

любезно улыбаясь и исключительно внимательно глядя Вадиму в

- 53 -

глаза, — не могу.

— Слушайте, — Вадим из последних сил пытался удержаться в

навязанных рамках подчеркнутой светскости. — Вы же меня

прекрасно знаете. Вы меня, пардон, каждый день видите. По

десять раз.

— Не каждый, — с достоинством возразил охранник Гимнюк. —

У меня смена через сутки.

— Ну…

— Пропуск, пожалуйста.

— Я же вам объясняю, — ласково-ненавидяще улыбнулся

Вадим. — Я. Его. Забыл. В спешке.

— Тогда, к сожалению, я вас не пропущу.

— Да какого хера!… — взорвался Вадим наконец с

освобожденным облегчением и одновременно — четким

ощущением проигрыша. — Ты, блин, знаешь прекрасно, что я!

тут! работаю! Я не ксероксы воровать и не порнуху из сети

скачивать, я ра-бо-тать иду!

Любезнейшее, терпеливейшее лицо охранника Гимнюка не

дрогнуло, и только пристальные глазки чуть замаслились:

— Я не знаю, зачем ВЫ сюда идете. Каждый работник банка

обязан иметь при себе пропуск.

— Ладно, — выпотрошенно выдохнул Вадим, — хорошо. Тогда я

сейчас вернусь домой. А когда мой начальник потребует у меня

объяснить причину прогула, я совершенно честно скажу:

господин Гимнюк не пропустил меня на проходной…

— Это, извините, меня не касается, — Гимнюк медленно

смаковал каждое слово. — У меня тоже есть начальник и четкая

инструкция. Без пропуска никого на территорию банка не

пропускать. НИКОГО. И если что-нибудь случится, у меня будут

неприятности.

— Да гос-споди! — Вадим даже прыснул истерически. — Что

может случиться?!

— Не знаю, — Гимнюк был бескомпромиссно серьезен. — Что

нибудь.

— Но это же бред.

— Пропуск, пожалуйста.

«Представляете, мой друг, — пришло на память Вадиму, — я

могу так четыре часа и ничуть не устану!» Когда же ты, гнида

вахтерская, наиграешься? — пытался определить он по

- 54 -

выражению латунных зенок, по исполненному сладострастной

должностной непроницаемости лицу шпанистого прыщавого

переростка с задней парты, вечно остающегося на второй год и

вышибающего карманную мелочь из младших малокалиберных

одноклассников. Сценки наподобие сегодняшней случались на

проходной банка REX не часто, но регулярно. Пропуска,

паспорта, удостоверения, идентификационные карты, кредитные

карточки и водительские права, которых у него не было, Вадим

по врожденному раздолбайству постоянно забывал. Количество

же и видовое разнообразие банковских охранных структур

впечатляло. Секьюрити были внутренние и внешние, в статском

и в униформе специального дизайна от авангардно

пацифистского модельера Бирманиса, который ради такого

гонорара стал временно консерватором-милитаристом.

Существовала, циркулировала в канцелярской кровеносной

системе REXа и регулярно мутировала, разрасталась,

уточнялась, усложнялась запутаннейшая система инструкций,

правил, предписаний, ограничений, допусков, списков черных и

белых, дополнений к ним и исключений из них. Так что

забывчивый сотрудник пресс-службы Аплетаев то и дело был

останавливаем и, в зависимости от личных склонностей и

широты натуры того или иного гарда, либо отделывался

добродушно-снисходительным «ужо!», либо подвергался долгому

нудному допросу: а почему? а зачем? а где? а кто разрешил? а

до каких пор?

Встречались среди богатой охранной фауны банка REX и

штучные экземпляры вроде Сергея Гимнюка.

Гимнюк был вадимов ровесник и даже, оказывается, учился в

школе соседнего района. Но пока будущий сотрудник пресс

службы оттачивал демагогический навык, покуривал траву и

героически ухаживал за подавляюще превосходящим женским

составом на рижском журфаке, будущий работник внутренней

охраны ЛЕТАЛ на РУКОХОДЕ, получал ЛОСЕЙ и БАНОЧКИ на

главной базе Северного флота советских тогда еще ВМС в

городе Североморске Мурманской области. «Ты вот знаешь, кто

такой КАРАСЬ? — рассказывал охранник Гимнюк Вадиму в

курилке, блестя глазами после приятия внутрь двухсот грамм на

торжественном общеконторском банкете по случаю семилетия

REXa. — КАРАСЬ на флоте — это то же самое, что ДУХ в армии.

- 55 -

Рядовой первого года службы, втоптал? Вот я, например,

мичман. А ты, — Гимнюк дружелюбно почти ткнул Вадиму

сигаретой в физиономию, — даже не дух! Ты… запах!» О

деталях «годковщины», сиречь флотской дедовщины (ГОДОК =

«дед»), Гимнюк повествовал многим, много и охотно, причем и

то, как чморил он в бытность годком, и то, как чморили его в

карасиной ипостаси, преподносилось с одинаковой

противоестественной радостью. Так Вадим приобрел множество

полезных познаний в нюансах североморского модус вивенди и

операнди. Он узнал, что основное занятие карася — вовсе не

плавать, хотя бы и на КОРОБКЕ (боевом корабле), а — ЛЕТАТЬ.

Летать можно по-разному: чистить очко зубной щеткой или

сгребать в сугробы непрерывно сыплющий три четверти года с

полярноночного неба снег (выполняя собственную и годковскую

трудовые нормы), много часов кряду УМИРАТЬ НА РУКОХОДЕ —

то есть ходить на руках на гимнастических брусьях (срок

умирания устанавливается годком на свой вкус), получать

щедрым годковским кулаком в скрещенные на лбу ладони (это

ЛОСЬ) или тяжелой флотской табуреткой (БАНОЧКОЙ) по жопе в

классической позе раком. Отслужив, вдоволь налетавшись и

вдосталь нагодковав, бережно сохранив брутальные

североморские мемории в дембельском альбоме души, мичман

Гимнюк пристроился гардом-привратником в банкирский дом. По

протекции, вестимо, одного из бесчисленных цитроновых замов,

помов и спецреферентов, коему приходился племянником.

Теперь он городо печатал компромиссный (средний

арифметический меж чеканным строевым кремлевского курсанта

и развалочкой новорусского бандита) шаг по вестибюлям и

коридорам REXа. Носил он только дизайнерскую униформу,

цивильное громко и вслух презирая. Длинные, почти

достигающие коленных чашечек руки охранник Гимнюк держал

неизменно колесом. Подразумевалось, очевидно, что свободно

примкнуть к корпусу рукам мешают сверхтренированные,

взбугрившиеся, налезающие друг на друга, как щитки латного

доспеха, бицепсы, трицепсы и квадрицепсы. Обильно потеющая

ладонь правой при этом с нервозной страстью онаниста

виртуоза мяла, оглаживала и теребила рукоять черного стека,

дубинки-тонфа, неукоснительно болтавшейся на правом крутом

бедре…

- 56 -

— Что, Вадик, попался? — с покровительственным ехидством

прозвучало сзади. Очкастый бодрым шагом двигался от дверей,

тисненой папкой смахивая капельки с оранжевой кожи

полсмитовского пальто. — Опять без ксивы, террорист

чеченский?

Андрей Владленович, не глядя, кинул в направлении

почтительно и мгновенно оцепеневшего охранника Гимнюка

полуфабрикат полуприветственного жеста, как роняют шубу на

руки швейцару, махнул Вадиму папкой: дескать, пошли. Вадим

миновал Гимнюка, уже успевшего чудесным образом слиться с

местностью, стать полезным, но ненавязчивым элементом

интерьера.

— Понадобишься, — бросил Очкастый на ходу и засвистел «Не

нужен мне берег турецкий». Вадим поспевал. Двери лифта

сомкнулись за ними. Вадим искоса и сбоку разглядывал

жизнерадостное располагающее лицо Очкастого, его отменный

загар, и вспоминал, как месяц назад Андрей Владленович,

вернувшийся в пропитанную серой водяной взвесью ноябрьскую

Ригу не откуда-нибудь, а с Таити, демократично делился с

восхищенными мужчинами пресс-рума полинезийскими

впечатлениями. Не дура была губа у вашего Ван Гога или кого

там, вальяжно делал ручкой Очкастый. Ой не дура. Бабы ихние

— это что-то с чем-то, я отвечаю… «Таити, Таити, —

ухмыльнулся вполголоса Вадим, — не были мы на Таити, нас и

здесь неплохо кормят!» — но именно озвученная Очкастым

помесь «Библиотеки приключений» с рекламным проспектом

турфирмы добила его вконец.

«Свершилось, господа. Этот пидор совершенно потерял нюх.

Не, вы просекаете? Вы въезжаете ваще? Это, бля, тотально

неслыханно! Этот наглый мерзенький подонок, лопающийся от

трусливо и глумливо уворованных НАШИХ ТРУДОВЫХ БАБОК,

предлагает мне — нет, вы осознаете?!! — НАПИСАТЬ ТЕКСТ! А?!

Да куда же мы катимся! Если каждая очкастая падла будет вот

так вот подходить и — понимаешь ты, мужицкая морда? —

ПРЕДЛАГАТЬ НАПИСАТЬ ТЕКСТ, то… все. Совсем все. А-по-ка

лип-сис. Нау. А я, промежду прочим, собираюсь съебывать

отседова нахуй и пить водку. Даже если для этого потребуется

расчленить, кастрировать, вдавить очочки в нагло вылупленные

зенки десяти — нет, двадцати! — таким пидорам, как ты,

- 57 -

Очкастый. ХУЙ ВАМ, ПОГАНЫЕ БУРЖУАЗНЫЕ КОМПРАДОРЫ!

СМЕРТЬ УГНЕТАТЕЛЯМ! И напоследок — марш. Запевай!

 

Вперед, легионеры, железные ребята,

Вперед, сметая крепости с огнем в очах!

Железным сапогом раздавим супостата (тебя, тебя,

Очкастый) !

Пусть капли свежей крови сверкают на мечах!

 

Ур-ра-а-а-а!!! За Родину, за маршала Нагон-Гига!»

Что за текст предлагал написать сотруднику пресс-службы

наглый мерзенький подонок, лопающийся от трусливо и

глумливо уворованных наших трудовых бабок, Вадим уже

понятия не имел. Но перечитывать было приятно. За год

директория WORDART разбухла чуждыми текстовыми файлами;

их, паразитов, теперь было, пожалуй, больше, чем честных

программных служак. И даже не имея ничего добавить в

«искусство слов», Вадим -если, разумеется, никого не было

поблизости, — с удовольствием пролистывал бесчисленные

зажигательные послания различным демонам многоуровневой

банковской мифологии. Преобладал среди адресатов, само

собой, Очкастый. Но местами объявлялись и руководящие твари

покрупнее: «Итак, каков итог этого дня? Что, Пыльный, молчишь?

Тебе НЕЧЕГО сказать? Плохо. То есть я догадывался, но все

равно жаль. Видишь ли, Пыльный, НАСТОЯЩЕМУ МУЖЧИНЕ

ВСЕГДА ЕСТЬ ЧТО СКАЗАТЬ! Даже если пыль из него можно

выбивать скалкой. Эрго: ты — Пыльный.

А не мэн. И уж тем более не пацан. Кстати, вам, граждане

Очкастый и Цитрон, я бы не советовал особенно радоваться.

Вас я вообще на белого коня посажу. С царской печатью.

Поняли, фраера? Ну вот. Десятиминутка морально

нравственного боевого воспитания окончена. Кр-ругом… Арш! На

рукоход.» Белый конь прискакал из фольклора староверов

скопцов. Посадить на него означало, как выражались витиеватые

аскеты-радикалы, «лишить удесных близнят», или попросту

кастрировать. Царская же печать подразумевала добавочное

усекновение и собственно уда. За спиной осклабленного

Мурзиллы заскрипело обтягивающими пухлые ноги, словно

шкурка сардельку, блестящими кожаными штанами молодое

- 58 -

пи-ар дарование Олежек. Вадим заученным, как гаммы, набором

пальцевых касаний катапультировался из компрометирующей

директории. Влез на сетевой диск Х и принялся уныло ворошить

палую необязательную листву очередных сводок и котировок. В

сущности, вяло думал Вадим, сливая, копируя, перекидывая и

распечатывая ненужные ему файлы, пи-си, персональный твой

компьютер, есть проекция человеческого сознания в трактовке

озабоченного Фрейда. Вот многочисленные X, T, Y, W,

сопрягающиеся с разными секторами и плоскостями внешнего

мира, презентующие и предлагающие всевозможным визави

приемлемые версии тебя, — кстати, диски, подверженные

общесетевым сбоям и поражаемые заносимыми извне вирусами.

А вот закрытый для постороннего доступа, ударопрочный,

запароленный С. Хард-драйв. А вот — глубоко в недрах хард

драйва, — какой-нибудь WORDART, оцифрованный фрейдов ид,

двоичная подсознанка, отстойник-накопитель комплексов,

фобий, филий, маний, затаенных желаний. И ведь влезь на

жесткий диск любого из соседних компов — наверняка и там

обнаружится аналогичная директория, вместилище личных

дневников, плохих стихов, прозы, которой никогда не быть

опубликованной, писем, которым никогда не быть

отправленными…

— Вадичка, свободно? — младшая сотрудница отдела учета с

третьего этажа, причина — или повод? — трехкратного

единовременного полугодичной давности вадимова оргазма, не

дожидаясь ответа, энергично подсела за его столик в банковском

кафе. Заработала ножом, вилкой и челюстями, творя проворное

надругательство над самодовольным трупом прожаренного

бифштекса. — Как дела? Где был? Как рождество провел? Как

отдохнул? Как новый год встречать собираешься? Тут? Или

поедешь? Я вот в Тунис. Чего вялый такой? Пил? Как тебе

погодка? Мерзко, да? Слушай, где у нас пиротехника всякая

шутейная, говорят, магазин в Старушке есть? Как тебе этого,

Штелле, заявы? Смотрел поздравление? Клевый мужик?

— Мудак он, — успел вклинить Вадим.

Младшая сотрудница на мгновение запнулась, поглядела на

него совершенно непонимающе и продолжила в прежнем темпе

в том же духе. Вадим, дивясь собственной половой

невзыскательности, обреченно уткнулся в почти допитую чашку

- 59 -

эспрессо и отключил внешний контур. Он тормознул перед

зеркалом на выходе из кафешки поправить наугад условную

прическу, — когда над плечом его отразилась заветная троица с

диска С: литой круглый Цитрон, тощий длинный Пыльный и

крепенький оптимальный Очкастый как переходное

антропологическое звено меж ними. Триумвират завернул за

плюшевую занавесь отдельного каминного зальчика.

— …то хотя бы не светись, — донеслось до Вадима

раздраженное цитроново, — чтоб без наглого кобеляжа, милый

ты мой!

— Тише, Эдик, — сыпучим голосом приглушил босса шедший

последним Пыльный. Единственный из трех заметив вадимов

беглый взгляд, Михал Анатольич задержался у плюшевой

занавеси. Вернул взгляд — удлинненный, приправленный

липким недобрым профессиональным интерсом. И — прикрыл.

Занавесь. Генезис свой лишенный возраста, как мумия, и мумию

же напоминающий Михал Анатольич имел в пятом

(инакомыслящие) отделе комитета госбезопасности. Комитет

земное существование прекратил, Михал же Анатольич

радением свояка, кажется, Эдуарда Валерьича существовал по

прежнему и, более того, по-прежнему ведал безопасностью.

Правда, уже не государственной. Частной. Информационной.

Возглавляя в REXе соответствующий отдел. Именно благодаря

предельно неясной, но несомненно фискальной специфике

нынешней своей службы и щелочно въедливому характеру

Пыльный угодил в фигуранты личного вадимова досье.

Вернувшись вечером домой, Вадим уронил в световой круг,

оттиснутый на тахте торшером, дневной улов почтового ящика.

Распечатку квартплаты, газетку объявлений. Картонный

шероховатый рекламный прямоугольник. Опять. Бросилось в

глаза жирное СЧЕТ. Опять?… На сей раз, однако, СЧЕТ был не

ИНВЕСТИЦИОННЫЙ, а ПЕНСИОННЫЙ. Картонка в доступной

рисованной форме предлагала открывать его сегодня, чтобы

гарантировать себе счастливую обеспеченную старость завтра.

Дальновидная молодость в джентльменско-клерковском наборе

рубашка-галстук-очки-пробор и дамском деловом комплекте

блуза-миди-юбка-каре сидела за непременным компьютером и

бережно опускала монетку в эйфорически малиновую свинью

копилку. Свинья стремительно разрасталась, как на

- 60 -

животноводческой диаграмме. Итоговой мегахрюшкой

наслаждалась обеспеченная старость юнисекс в туристических

шортах-панаме-жилете-рюкзаке-фотомыльнице. Живые

воплощения этой агитраскраски Вадим наблюдал ежедневно

едва ли не из окна пресс-рума. С тех пор как

десоветизированная Рига удостоилась графы в списке пунктов,

обязательных к посещению, осмотру и фиксации на пленку

«кодак» всеми западными турстарцами. В прошлом веке даже

захудалая аристократическая поросль, прежде чем поступить на

государеву службу, обзавестись семьей, остепениться,

укорениться, врасти, — непременно моталась по Европе,

распевала «гаудеамус, игитур!» в угрюмых Геттингенах, кутила в

Парижах и покрывалась солнечным эпикурейством под

греческими оливами. Запасала, как витамины или тепло, — пока

рецепторы не замылены, восприятие свежо, эмоции густы, —

чувственные и умственные впечатления на всю предстоящую

жизнь. Нынче же торжествует схема строго обратная: лучшие

свои, активнейшие и продуктивнейшие годы ты посвящаешь

деланию карьеры, геморроидальному сидению в офисной

коробке, офтальмологическому таращению в монитор,

скрупулезному взращиванию будущей пенсионной ренты. Чтобы

дцать лет спустя, достигнув заветной должности старшего

менеджера и стопроцентной консистенции импотентного старого

пердуна, счастливо отправиться на покой и далее — по

накатанным маршрутам самолетно-паромно-автобусных туров.

Ты свободен. Ты предоставлен сам себе. Перед тобой открыты

все пути. Тебе доступны все удовольствия. Только ты уже ничего

не можешь и не хочешь, тебе на самом-то деле все это просто

не нужно. Ты выхолощен, выжат. Употреблен. Все твои соки

потрачены на достижение целей отчужденных и абстрактных.

Ведь что такое успешная карьера? баба с седьмым размером

бубсов и ногами от переносицы? раблезианский обед? цистерна

«Вдовы Клико»? Хуй-то. Позолоченная медалька. Почетный

значок «Жизнь удалась». Но смысл твоего забега — синк

позитив! — ясен лишь тому, кто этот значок тебе цепляет. Тому,

кто использовал твою биологическую, витальную энергию в

своих внебиологических интересах. Вадиму снова пришел на ум

любимый фильм «Матрица», в котором порабощенное

кибернетическим разумом человечество превращено в

- 61 -

плантацию живых батареек, вызревающих в рядах колб и

выбрасываемых по использовании. Ему всегда казалось, что это

не фантастическая антиутопия, как писали критики, а самый что

ни на есть прямой реализм. Есть в английском языке хорошее

труднопереводимое слово wired. Что-то типа «подключенный».

Подрубленный к сети. Задействованный.

Может быть, именно бессознательное сопротивление

организма, не желающего быть wired, мешало ему, например,

обзавестись сотовым телефоном. Организм воспринимал

удобное портативное и вполне Вадиму доступное по деньгам

средство связи — меткой, следящим радиодатчиком, вроде тех,

какими орнитологи кольцуют птиц. Мой мальчик, теперь они

всегда будут знать, где ты — чтобы в любой момент, если

понадобится, востребовать, активировать, использовать… Вадим

пролил чай на стол и подложил пенсионную картонку под

дымящуюся кружку. Чуть улыбнулся внутренней ментоловой

щекотке очередного приступа приятной паранойи. Тут же

вспомнилось услужливо, что предыдущий приступ,

инспирированный буклетом БРОКЕРСКИЙ ИНВЕСТИЦИОННЫЙ

СЧЕТ REX, был подарен ему тем же почтовым ящиком. А может,

подумал Вадим, глотая горячий чай, все это неспроста? Может,

последовательность и содержание как-бы-рекламных текстовок и

слоганов — не случайны? Может, кто-то посторонний —

потусторонний — общается ими со мной через оракул почтового

ящика? Может, он что-то хочет мне сообщить? О чем-то

предупредить? Или — на что-то подвигнуть? Вот только на что?

 

 

6

 

Чересчур — родителей, водителей, мороженого, звуков, нищих,

цветов, беляшей, детей, влюбленных, сунарефов, карманников,

троллейбусов, тинэйджеров, игрушек, ментов, прохожих, киосков,

люмпенов, железа, пассажиров, кабелей, таксистов,

транзитников, прожекторов, торговок, бензиновой вони, клоунов,

окурков, обкурков, музыки, грязи, алкашей, фаст-фудов,

пластмассы, мелких бандитов, машин, реклам, блядей. Кусок

привокзальной площади оккупировал приблудный голландский

луна-парк: обожравшиеся стероидов, вымахавшие в тысячи раз,

- 62 -

выкрасившиеся в анилиновые цвета, вставшие как попало

кухонно-прачечные агрегаты. Центрифуги для отделения души от

тела, миксеры для взбивания мозгов в однородный мусс,

шейкеры для взбалтывания сознания. Сварочные вспышки

багрового, лилового, яично-желтого, злобно-оранжевого. В

тесном пространстве пихаются боками ударные волны рэпов,

попов, хип-хопов. Электронно усиленные оргазмические крики,

визги, вопли, стон и скрежет зубовный. Забить одновременно все

анализаторы: от зрительного до обонятельного, завалить,

загрузить, переколбасить, расплющить, утрамбовать и закуклить.

Особливо Вадима перепахал аттракцион, напоминающий

исполинскую рогатку: две высоченных стальных мачты и между

ними на резиновых канатах — сваренный из труб шарик с парой

кресел навроде зубоврачебных. Зазевавшихся посетителей

хватают, сажают, прикручивают сыромятными ремнями и

выстреливают ввысь, оттуда они рушатся — и снова взмывают. И

так — вечно. Босховские твари — зубастые свинокрысы,

поросшие ступнями человечьи головы, ногастые рыбы,

птеродактили в сапогах, — с шустрой ловкостью завзятых профи

кружат грешников на каруселях, разгоняют на американских

горках, катают на пучеглазых автомобильчиках, переворачивают

на качелях, пластуют ушастыми ножами… Вадим забросил

пивную бутылку в урну, запнулся о палатку тира, десять раз

выпалил из воздушки по приветливо оттопыренным ладошкам

мишеней, обрел призовую марципановую жабу, сбагрил ее

презрительному пацаненку, купил раскаленный беляш, ссыпал

последнюю мельчайшую медь в кепарь окопавшегося на

ступенях нищего и стек в подземный переход. Лавируя во

встречном метеорном потоке прохожих и увязая зубами в

горячем клею теста, фарша и лука, он продавливался из хита в

хит, из «Полковнику никто не пишет» в «Мадам Брошкина», из

«Creep» в «До свидания!», из «…послушай новый си-ди, не

строй иллюзий и схем, мы плохо кончим все, какая разница…» в

«…из дома, когда во всех окнах погасли огни, один за одним, мы

видели, как уезжает последний трамвай, и есть здесь…»,

отскакивал от «Поз Камасутры» к «Сами по себе», от

«Спецподразделений стран мира» к «Кремлевским женам-12», от

Playboy к «Сила и красота», от «Невинный, или Особые

отношения» к «Твои глаза как изумруды», от «Секрет вечного

- 63 -

блаженства» к «Generation 'П'», от «Программирование для

„чайников“ к „Близится утро“, от „Коммерсантъ Власть“ к Klubs, от

„Лабиринт для Слепого“ к "[голово]ломка», соскальзывал с «Я,

снова я и Айрин» на «Крик 3», с «Убийцы в офисе» на

«Французский поцелуй», с «Расчленения по-техасски с помощью

бензопилы» на «С меня хватит!», с «Американского психопата»

на «Особенности национальной беллетристики», с новой ленты

Балабанова про охоту на упырей на Большом барьерном рифе

при помощи серебряных пуль дум-дум на новую ленту Гринуэя

про сиамских близнецов, натягивающих на головы колготки

санпеллегрино и штурмующих Лувр, с «Эстреллы» на

«Нескафе», с «Даниссимо» на «Стефф», с «Дирола» на

«Лачплеша», со «Сникерса» на «Швеппс», с райского

наслаждения на не дай себе засохнуть! — в последнем киоске

Вадим подхватил ноль три гиннесовского стаута, оставив взамен

пятидесятисантимовый кружок.

Два дня после Рождества, четыре до Нового года. Пустая пауза,

пробел между двумя праздничными точками. В конторе почти

никто не работает, к четырем дня все пропадают, страчиваются,

по-чешски говоря, на полузаконных, но уважительных

основаниях. Очкастый на своем подсолнечном «понтиаке»

укатил в клуб. Долго сокрушался, бедолага, какая у него сложная

жизнь высокого напряжения: сразу две party за вечер, как успеть,

и вообще — хоть шофера бери, а то что же, не пить на первой?

Прикол в том, что сокрушался он вполне всерьез. Ленивый же и

работу не любящий Вадим ловил себя на том, что

межпраздничная эта расслабуха, недельное провисание, — ему

не в кайф. Совершенно непонятно было, что делать после этих

самых четырех пи-эм. Он нацелился было на витьков

подвальчик, — но, подумав, плюнул. Не каждый же день. «Рита»

пришло, зная, что, вроде, должно бы прийти — и заранее зная,

что не понадобится. Он посидел в «Пие мейстера» над высокой

кружкой фирменного клюквенного грога (тамошний кельнер,

харизматик и мастер своего дела, как-то срезал Вадима наповал

уместной и неизвестной цитатой из Ларошфуко). Бессмысленно

пошарабанился по центру, как бильярдный шар, наугад

запущенный от борта. Домой не тянуло в упор. Вдруг пришла

диковатая мысль о конторе. Вдруг показалась не такой дикой.

Напротив, не лишенной извращенного обаяния. Там пусто.

- 64 -

Никого. А у меня еще и пропуск при себе. На крыше однного из

зданий, подступивших к площади с «лаймовскими», имени

кондитерской фабрики, часами установили, слыхал Вадим,

видеокамеру. Теперь культовый городской пейзаж, неизменное

место встреч с неубывающим кворумом ожидающих под

опрятной невысокой коричнево-желтой башенкой с простеньким

белым циферблатом наверху, транслировался в Интернет он

лайн. Забиваешь мочалке стрелку — а сам, уютно

расположившись в тепле перед монитором, потягиваешь чаек с

лимоном и злорадно наблюдаешь, как дура топчется на морозе,

переминается, зябнет, не решаясь слинять в ближайшее

кафеюшное нутро… Кто-то, уютно сидящий сейчас в тепле

перед монитором, потягивая чаек с лимоном, злорадно

пронаблюдал, как Вадим пересек площадь и углубился в

Старушку. На замызганном крыле царящего над парковкой Hotel

De Rome огромного изначально белого «кадиллака» кто-то

вывел прямо по грязи: «Танки не моют!» Добивая ирландца,

Вадим суммировал дробную подробную брусчатку средь

подозрительно тщательно вырезанных и расписанных

трафаретов Старого Города, с постмодернистской

жуликоватостью выдающего за аллюзию черепично-островерхий

плагиат из Андерсена Г.Х. На углу скверика работала на скрипке

девица в пончо, похожая на красивый негатив: очень смуглое

лицо и выбеленные волосы. Смычок она, как токарь напильник,

держала почти неподвижно, и искры отчаянной кельтской

плясовой летели из-под него словно сами собой.

— Извините, можно с вами побеседовать? — глазированный

вьюнош при коммивояжерской улыбке отработанным маневром

отрезал Вадима от тротуара.

— Нельзя, — буркнул Вадим, пытаясь обойти коммивояжера с

фланга. Тот, однако, вновь перетек и оформился прямо по курсу:

— Неужели вы не хотите знать свое будущее, — очень быстро и

не снимая улыбки чесал он, — получить ответы на главные

вопросы бытия и решить свои проблемы? Мы предлагаем вам

универсальный…

Вадим досадливо вынул из настырной руки бумажку — ХРАМ

СОБОРНЫХ ЭНЕРГИЙ, логотип: крест, вписанный в мандалу, на

фоне звезды Давида, — смял и отправил в просительно

разинутый скрипичный футляр у ног девицы-негатива. Будущее…

- 65 -

Фьючер индефинит. На расстоянии четырех дней — его условная

граница, линия перемены жизней. Четыре странных дня, когда

любой, независимо от трезвости мышления, невольно подбивает

кармические балансы прошедшего, заговаривает подступающее

и сам почти верит в произносимые тосты про то, что следующий

год будет не такой, как этот. Бегло оглянувшись — не бдят ли

менты? — Вадим аккуратно поставил ноль три на мостовую. По

левую руку голубовато светилась глубокая перспектива модного

в среде небедной молодежи кафе «Ностальгия». Небедная

молодежь в изобилии обреталась среди каскадов зелени за

толстым высоким стеклом во всю стену. С холоднокровным

любопытством поглядывала наружу на подглядывающих

снаружи. Так посетители океанариума обмениваются взглядами

с экзотическими цветастыми тропическими фишами, равнодушно

висящими в электрически подкрашенной воде меж ракушечных

гротов, фальшивых затонувших кораблей и художественно

нагроможденных кораллов. Стекло «Ностальгии» было стеклом

аквариума, определенно; неясно лишь, с какой его стороны

тропические фиши. Тысячу раз Вадим следовал мимо этого

стекла с работы и на работу. Он совершенно точно знал, что

ничего не мешает ему зайти внутрь. Что у него частенько вполне

хватает денег, чтобы посидеть за ностальгическим столиком. Что

по биологическому возрасту и социальному статусу ему даже

полагается временами за ним посиживать. Но не менее точно он

знал, что никогда не зайдет и не посидит. Для этого ему

требовалось сменить то ли легкие на жабры, то ли наоборот.

Природа этого нутряного ощущения непреложно зоологического,

на уровне не вида даже, а — класса или типа, различия, — при

таком-то обилии внешних сходств! — неясна была и самому

Вадиму. Они одевались, выглядели и даже вели себя почти так

же. Слушали почти те же группы. Смотрели почти те же фильмы.

Но отчего-то он начисто не понимал, откуда они взялись, зачем и

за счет чего живут. НА что живут, черт побери. Он, пожалуй, мог

предположить, что эти серийные, восставшие со страниц

раздела «Вещи» «Плэйбоев», «Омов», «Мэн'с хэлсов» и «М

Вогов» завсегдатаи «Ностальгий», «Черных котов» и «Пепси

форумов», начинка «опелей» и «ауди», вешалки для костюмов

Sir и колодки для ботинок Lloyd, — папенькины сынки и дочурки.

Отпрыски разнокалиберных Цитронов. Мальчики и

- 66 -

девочки-мажоры. Дети большого бизнеса, потихоньку

пропивающие, проедающие, проезжающие, пронашивающие,

проебывающие расходные части родительских состояний,

выдранных с мясом у реальности в эпоху первоначального

награбления. Но, во-первых, это все равно не объясняло

бесчисленной их численности. А во-вторых — преисполняло

Вадима острейшего презрения ко всей этой пробирочной

популяции. Их хищных папашек можно было отчасти уважать —

тем уважением, что коренится в инстинкте самосохранения,

сиречь страхе. Так уважаешь девятиметрового гребнистого

крокодила с давлением челюстей 200 кг на кв. см. — тупого,

чешуйчатого, мерзкого, зато очень, очень большого и опасного. У

ностальгических гомункулов не было даже всеядной витальности

их предков. Ничего не было. Кроме бабок. Чужих. А иногда

Вадим думал, что никакая они аллигаторам финансов и

криминала не родня. Что на самом деле они — чудо генной

инженерии и нанотехнологии, вундерваффе, советское оружие

возмездия, взлелеянное в недрах «почтовых ящиков»,

сверхсекретных призрачных НИИ, собранное на

высокотехнологичных линиях оборонных предприятий. Военные

биороботы-хамелеоны, монстры мимикрии, неимоверно

восприимчивые к установкам масскульта, идеально

подстраивающиеся под господствующий стереотип поведения.

Произведенные в огромном количестве для тайной переброски в

стан потенциального натовского противника. Там, смешавшись с

туземным буржуазным населением, они должны были в час Ч

дня Д инициировать тайную боевую программу, и тогда… Они

уже были расфасованы по армейским складам Западной Группы

Войск, уже готовы к внедрению. Но тут по не зависящим от

разработчиков и командования причинам кончился СССР — и

начались первоначальное и все последующие награбления.

Разработчиков спровадили в бессрочные неоплаченные отпуска,

командование повело битвы за конвертируемую зелень, ЗГВ

расформировали — и про вундерваффе все забыли. Несколько

лет они лежали в своей пенопластовой коме на пыльных полках

приватизированных, но так и не исследованных складов. И

однажды случилось нечто. Замкнуло, например, проводку. И

биороботы синхронно включились, распаковались, огляделись.

Инфильтровались. Смешались. Приспособились. Влились. И

- 67 -

теперь без конкретной оперативной задачи продолжают

барражировать по расширившейся враждебной территории. С

дремлющей личинкой боевой программы внутри. Пока —

дремлющей.

Самурай в распахнутом белом кимоно сидел на коленях. Лицо

его было сосредоточенно и сурово. Левую щеку украшал

татуированный, похожий на слоновью голову иероглиф «кадзэ».

Означает такой иероглиф «ветер», и состоит из знаков «крыша»

и «сильный». В одной руке самурай за обернутое тканью, тоже

белой, лезвие держал необходимый для сеппуку короткий меч, в

другой — абсолютно неуместные при харакири палочки для еды.

На бамбуковой циновке перед самураем стояла большая

фарфоровая тарелка. Пустая. Над головой мужественного буси

выведено было стилизованным под иероглифическую тушь

шрифтом: ПРАЗДНИК ЖИВОТА. И ниже совсем мелко:

«ресторан японской кухни и развлекательный комплекс

БАНЗАЙ». Развлекательно закомплексованный ресторан был

один из самых дорогих в городе и имел репутацию бандитского.

Бандиты — наиболее солидные и статусные — любили

разрулять в его отделенных раздвижными стенками-фусума

кабинетах, за чаркой сакэ и плошкой суши, непростые

бандитские проблемы. Так что и «сильный», и «крыша» были тут

неспроста. Впрочем, меткая ассоциативно-льстивая ходовка

дизайнера осталась неоцененной хозяевами. «Банзай» в

результате рекламировала волоокая гейша в сползающем с

плечика кимоно, а оставшегося в единственном экземпляре

самурайца приволок в пресс-рум Очкастый. И в качестве не

лишенного угрожающего остроумия намека налепил на

пластиковую фусума своего кабинета-выгородки. Снаружи. У

Андрея Владленыча с владельцами «Банзая» были какие-то

свои, неведомые Вадиму варки. Да и не только у Владленыча —

у всей Семьи. Во всяком случае, именно в «Банзай» приглашала

обложку Ладу доставленная Вадимом мелованная картонка. Он

даже разглядел дату и время, когда похмельная Лада, мельком

глянув и скривившись, кинула картонку на стол: 29 декабря,

20.00. Вадим тогда злобно порадовался полному отсутствию

фантазии у сильных и толстых: уж если в моде ориентальное, то

под Восток заделаем все — от любимой жральни до квартиры

любовницы. Тоже мне, Цитрон-сан… По-прежнему не зажигая

- 68 -

света, он подошел к окну. Покинутая до скончания новогодних

празднеств стройплощадка лежала внизу, на месте

свежеснесенного флигелька: их корпус готовились соединить с

главным REXовским зданием зеркальной галереей. Фундамент

пророс метровыми побегами вечноржавой арматуры. В

перпендикулярном главном здании не горело ни одно окно.

Казенный люд из Министерства благосостояния прилежней — в

тылу особняка напротив желтел цельный этаж. Фонарь на углу

уточнял в скобках, что снова пошел снег. Остатки третьего за

этот вечер пива снизошли в нарочито измятую, снабженную

польской надписью Nikdo neni dokonaly керамическую кружку.

Смысл надписи не был до конца прояснен: не то «как же вы

меня доконали», не то «вам меня не доконать». В любом случае

кружка была лузером, непонятно только, отчаявшимся или,

напротив, упорствующим. Вадим примерился сунуть

опорожненную «зелту» в мусорник, но вовремя спохватился. По

строжайшим конторским правилам любое появление любого

алкоголя на рабочем месте каралось жесточайшими штрафами,

и даже пустая тара могла стать уликой и поводом. Тем более —

он расписался за неурочно взятый на проходной ключ. Бутылка

помедлила и отправилась в карман куртки. Вадим пощупал

губами опадающую с шепотом пену, прошелся по ковролину,

перешагивая через бледные фонарные блики, тени наоборот.

Обесточенные компьютеры, ксероксы, факсы, сканеры, принтеры

лежали садом камней. Чей-то амбициозный стул выкатился в

центр помещения. Такой пресс-рум — безлюдный, беззвучный,

— Вадим видел впервые. В руме привычном, дневном, в

перекрестно просматриваемом храме соборных энергий

банковского пи-ара, — ты мог быть лишь социальной версией

себя. В таком — чем угодно. Мог сделать что-нибудь

неправильное. Предосудительное. Например (Вадим отхлебнул),

выпить пива. Или (Вадим сел на стол) сесть на стол. Или

выказать (он выказал) двери кабинета гражданина Очкастого

начальника средний палец. Или даже… Вадим спрыгнул на пол,

выдвинул ящик чьего-то — олежекова — стола, пошарил наугад.

Пачка тонких немужских «More» обнаружилась в дальнем углу.

Простейший пластмассовый «крикет» — еще через ячейку. А вот

вам, с удовольствием подумал Вадим, затягиваясь. Две мысли

прожгли его одновременно: о пожарной сигнализации,

- 69 -

реагирующей на дым, — и о вечернем обходе охраны, могущей

дым унюхать. Он судорожно затушил сигарету о ножку стула. Ну

ладно. Предположим. Зато… Он врубил свой комп. Подождал,

пока тот отжужжит, отпищит, отвякает, затеплит монитор. Явит

сине-белую сетку «нортон коммандера». Нагло, пижонисто, не

оглядываясь вокруг, выбрал курсором LAYOUTTT, WORDOUT —

и так до WORDART'а. Закинул ноги на стол. Принялся лениво

листать, благодушно кивая чуть смягченным полутора без

малого литрами нецензурным черным литерам на голубом фоне.

«…А всякий, кто мешает нам жить, должен понимать, что

переполняет чашу пролетарского терпения. И раньше ли, позже

ли будет а) схвачен б) отхуячен в) выебан г) высушен. Это

аксиома. Это непреложная истина. Это константа, альфа, омега

и хуй еще знает что. А он, если знает, то ничего не скажет. Он

неразговорчивый, хуй-то. Он предпочитает не пиздеть (он же хуй,

а не пизда, не правда ли?), а делать. Аминь.» Скоро мочевой

пузырь тоже тоже дал понять, что полтора без малого — не

шутка. Вадим нехотя снял ноги со столешницы и отправился в

сортир. Или, как неизменно определял охранник Гимнюк, гальюн.

В коридоре махнул рукой Виталику из компьютерного, бережно

бинтовавшему на лестнице шею пушистым шарфом. Отлив,

Вадим инсценировал перед сортирным зеркалом пару

беспощадных хуков в челюсть. Завершил схватку

сокрушительным опперкутом. Продолжая — сам себе рефери —

отсчет, вернулся в темный пресс-рум. Он успел сделать

несколько шагов к своей ячейке, когда заметил на перегородке

тень головы, очерченную светящимся монитором. ЕГО

монитором. Вадим машинально сделал еще шаг, и сидящий

обернулся на вращающемся стуле.

 

«Наш ответ Очкастому.

Ага, сука, проняло? Затряслись твои гаденькие потненькие

ручки, испятнанные кровью, выпитой у честных трудяг, то есть

нас? Задрожал поганенький, мерзенький, тоненький буржуазный

голосок?! Ссышь, падаль?!!!! Правильно ссышь! ШТЫК — вот

твое место!!!! КОЛ!!! В АСФАЛЬТ! В АСФАЛЬТ! В АСФАЛЬТ! Вот

куда!!! В недра мартеновских печей! Понял, падла?! Тех самых

печей, у которых гибнут за гроши обворованные тобой

пролетарии, сука!!! Что, мелкий прислужник крупных акул

- 70 -

капитала?! Что, cытенький пухлый недобиток, вороватый

пидорас, лишенный стыда и совести наглый похуист?! Мало тебе

жрать буржуйское говно, так и меня, честного русского трудового

пацана, приохотить желаешь?! МР-Р-Р-Р-Р-РАЗЬ!!!!

Пиздец тебе, Очкастый. Скорый, жестокий, беспощадный,

железный пролетарский пиздец.

Все.»

 

— Нет, Вадик, — Очкастый улыбнулся с беспредельной

проникновенностью, — это ТЕБЕ пиздец.

Еб твою, ты же в клубе… Сокрушительный опперкут наконец

нашел Вадима, отозвался ватным гулом в ушах,

кратковременной дезориентацией… какого ж хера?

— Ты, мудак, наверное, думаешь, что я тебя просто уволю? —

участливо предположил Андрей Владленович и отрицательно

помотал головой. — Не-ет. Хуюшки. Я тебя, Вадимчик, сотру.

Размажу. С говном смешаю. — с каждой фразой он улыбался все

шире, все радушнее. — Тебе, Вадимушка, в этом городе… в этой

стране… в этом, блядь, мире! — он резко и неожиданно двинул

локтем в протестующе хрюкнувший короб процессора, — нигде

больше не работать. Ни-кем, понял? Тебя, Вадичка, толчки мыть

не возьмут. Даже языком вылизывать.

Очкастый был явственно поддат. Не сильно. На уровне легкой

избыточности жестов и интонаций.

— Ты что же думал, говнюк, — откинутый на стуле Очкастый

покачал вострым ботиночным носком, — никто не узнает, да?

Никто никогда не найдет? — Андрей Владленович даже руками

развел. Из-под распахнувшегося полсмитовского пальто сверкнул

галстук. По золоту бежали чернильно-синие скарабеи. Почему-то

именно в них прочно увяз вадимов взгляд. — Ка-азе-е-ел!… Ну

казе-е-ел! Ты же мелкий поц! — Очкастый рывком подался

вперед и вертанул пальцами перед лицом — будто лампочку из

патрона вывинчивал. — Ты же тля! Вошь подзалупная!

В первый момент на Вадима навалилось тупая, вязкая

заторможенность. Только в голове бешено и вразнобой

вращалось с истошным звоном: что будет? что он будет делать?

я попал, да? насколько круто я попал? И в тот самый миг, когда

мельтешащие колесики разом встали, выбросив: попал! круто

попал! очень круто! с концами! — внутри, в глубине потянуло

- 71 -

зудящим, сосущим сквознячком. Вязкость тут же вытекла, а от

низа живота стал быстро расти уровень болезненного

подрагивающего предвкушения.

— Ты ж мне завидуешь, муденыш. Ты ж сам ни хуя не умеешь,

ни-ху-я! Что б ты без меня делал? Это ж я тебя сюда взял. Ты ж

из моей миски хлебал. А потом гадил туда. Потихо-онечку.

Потому что мне ты, холуек, ничего сказать не смел. Боялся.

Ссал. Ты ж сидел тут, в норке своей вонючей, и дрочил, дрочил в

кулачок. Наяривал. Онанист хуев. Щенок. Сопляк…

Это было как перед оргазмом. Каждое все более ликующее, все

более взахлеб слово Очкастого закручивало в Вадиме еще на

один оборот некую пружину.

— …Тряпка. Ничто-о-ожество. Подстилка…

Еще, еще. Еще.

— …Недоносок. Обсосок. Слизь!…

Пружина лопнула. Что-то разъялось. Не ощущая, не сдерживая

и не контролируя, Вадим почти наугад протянул руку, ухватил за

изогнутую рептильную шею бронзового патинированного

Мурзиллу Рекс, с немалым, но нечувствительным усилием

поднял — и с размаху врезал круглым, как у штанги, блином

постамента Андрею Владленовичу сбоку в висок.

 

 

7

 

Как он стоял-то? Так? Мордой? Нет. Верно. Боком чуть-чуть.

Вот… Погоди. Каким боком? Этим? Нет. Правым. Так? Вадим

вертел Мурзиллу на подставке-тумбочке, пытаясь точно

воспроизвести первоначальный ракурс. Это было важно. Важнее

всего. Андрей Владленович лежал перед его столом, чуть на

боку, обиженно уткнув лицо в пол. Вадиму был виден только

затылок. Вострые носы ботинок особенно глупо, под неудобным

углом торчали в стороны. Что с ним может быть? Вырубился?

Или? Вадим понимал, что надо приблизиться, нагнуться,

попробовать пульс: запястье там, сонную артерию… Не

получалось. Тронул ногу с места — в обратную сторону.

Отпятился к выключателю. Шлепнул. Залп десятков белых

трубок холодного накаливания оглушил, как сирена. Вадим тут

же погасил свет. Перестал видеть хоть что-то: мерцающая

- 72 -

ряска… Помедлив, включил опять. Вернулся к своей ячейке — и

стал стеклянный, оловянный, деревянный: на мониторе, на

клавиатуре, на полированной карей столешнице, на деловитых,

распираемых цифирью распечатках радостно блестели яркие

темно-красные полосы. Две энергичные параллели с краю

экрана сердито, словно училка лит-ры, перечеркнули

неприличное слово МР-Р-Р-Р-Р-РАЗЬ. Из-под головы

Владленовича, как из-за нижнего среза карты мира, на

истоптанный ковролин осмотрительно выбралась толстенькая

лакированная Антарктида. Двойное «н», досаднное

исключеннние, директивнннная неправильннннность продолжала

вибрировать в Вадиме, вытрясая все.

Он присел на корточки. Нерешительно потрогал кожаное плечо,

будто собираясь сказать: хватит, хорош стебаться, вставай.

Попытался перевернуть лежащего. Не тут-то было (вторично

бегущей строкой метнулось чумное предположение, что Воронин

просто валяет дурака). Вадим напрягся, перевалил

неправдоподобно тяжелое, какое-то рыхлое тело на спину.

Пьяно мотнувшаяся голова глянула на него пьяным же

отсутствующим взглядом. Опрятная лужица размазалась,

сделавшись грязью и оказавшись катастрофически обильной.

Так почти допитая чашка кофе, будучи опрокинута, умудряется

целиком покрыть коричневой жидкостью твой столик, густо

обрызгать сопредельные и непоправимо запятнать соседей по

комильфотной кофейне. Вся левая половина лица Андрея

Владленовича мокро лоснилась бордовым, щека, подбородок.

На висок его Вадим тщательно не смотрел, но, однако же, точно

знал, какая там обширная, до уха, чертовски неприятная

вдавленность, и cколь безнадежно нарушена и перепачкана

модельная стрижка. Что-то еще тут было в корне неправильно —

только время спустя Вадим понял, что именно: на Очкастом нет

очков. Топорща матово-металлические дужки, они пристроились

рядом на полу. Вадим машинально подобрал. Медленно, словно

готовясь встретить ледяное окоченение или липкую подгнилость,

он протянул руку и прикоснулся к горлу начальника. Горло было

теплым, мягким, прощупывался клинышек кадыка. Вадим плотно

обнял Воронина под подбородок развилкой большого и

указательного пальцев, ища шевеление крови. Сжал.

Чувствовались колкие точки невидимых сбритых волосков.

- 73 -

Пульса не чувствовалось. Он жал, вдавливал руку в не

желающую откликаться кожу, он ощущал под ее складками

трубку гортани, пустоту вокруг, утолщения сбоку шеи, — и давил

дальше, стискивал, душил. Он долго-долго ждал хоть самого

жалкого, прерывистого сигнала — может быть, час. Или три. Тем

дольше ждал, чем яснее видел. Начальник пресс-службы

международного коммерческого банка REX Андрей Владленович

Очкастый мертв, как полено.

Следующей спонтанной, безотчетной реакцией Вадима был

могучий императивный позыв срочно удрать. Он уже взялся за

ручку двери, когда очень-очень ясно вспомнил свою роспись в

разграфленной амбарной тетради на посту охраны — напротив

номера пресс-рума и точного времени, когда взят ключ. Подпись

под чистоcердечным признанием. Вадим застыл, соскочил рукой

на торчащий изнутри в замке тот самый ключ — и быстро

заперся два оборота. Тело. Тело как улика. Тело оставлять здесь

нельзя.

Он вернулся к своему компьютеру. Окропленный монитор

терпеливо лучился. Вадим ткнул кнопку, пресек. На пластиковом

прямоугольничке с овальным углублением и надписью power

остался издевательски четкий красный отпечаток указательного

пальца. Его правая кисть, которой он щупал пульс — тоже была

в крови. Балансирование на грани окончательной потери

контроля над собой. Гулкий, стремительный, мощный торнадо:

основание гибкого столба в мошонке, широкая воронка между

ушами — голова и правда кружилась… Страх. УЖАС. Ни единой

связной мысли, гомонящая толкотня. Кровь. Кровь надо убрать

(труп вынести). Чем убрать?! Ковролин, впиталось, ни за что не

отмоешь, только специальным пылесосом какие-то запредельно

дорогие пылесосы особые насадки паровые по ящику

рекламируют ковры чистить не то! Труп — куда его деть? Куда

ты его унесешь — он же тяжелый и неудобный как хрен знает

что. И в юшке весь. И куда его деть? В сортир? В очко…

Очкастого же наверняка видели: на вахте, на лестнице (Виталик!

Виталик из компьютерного!), даже могли видеть, как он в пресс

рум… Пустое вечернее предпраздничное здание внезапно

оказалось просто-таки фаршировано народом. Охранники,

засидевшиеся клерки, уборщицы кишели, мельтешили, роились

по банку — бдительные, специально натасканные на коллег,

- 74 -

желающих избавиться от изуродованных трупов злодейски

убиенных шефов… Куда его деть? Засунуть в угол потемнее:

ведать ничего не ведаю, поскользнулся, упал, головку зашиб…

Пьяный был. Бред, бред. Все здание перетряхнут, наизнанку

вывернут. Обнаружат следы крови (ковролин!). Кто был в пресс

руме вчера вечером? Аплетаев, вот, пожалуйста, сам

расписался. Без толку. Все без толку, кердык тебе, Вадимушка.

Абсолютное безволие накатило, беспомощность, усталость.

Забиться, захныкать — делайте со мной что хотите, да, я во

всем виноват, я убил, ломанул вот ящеркой по жбану… Дадут

даже если за непредумышленное, лет не меньше пяти-восьми.

Зона, зэки, прописка, опускание, петухи. Ржавые ножи

пенитенциарной мясорубки. Из здания, равнодушно и

безапелляционно сказали ему. Тело обязательно надо вынести

из здания. Подальше, чтоб никто не подумал, что Воронина в

банке убили. Лучше — чтоб вообще никогда не обнаружили.

Увезти, утопить, закопать. А если кто-то сейчас захочет зайти в

пресс-рум? Мало ли, приспичило. Приспичило же Очкастому.

Заперто, свет. Второй ключ у охраны… Херня, думай спокойно!

Повсюду камеры — банк же, секреты, тайна вклада… Как

увезти? На его же «понтиаке»? (Хоть шофера бери… А то что,

не пить на первой…) Шофер? Ждет?! Спокойно!! Обыскать. Если

ключи от машины при нем — приехал сам. Вадим остервенело

вытер пальцы факсом из Департамента госдоходов (хотел кинуть

в мусорник — кровь! — куда? — фак! — сунул в карман). Руки

тряслись, как с дикого бодуна. Стараясь не влезть в маркую

гуашь, стал шарить по трупу. Гражданин начальник смотрел

сквозь, презрительно, не замечая. Левый карман пальто пуст —

скользкая подкладка. Правая пола загнулась под — чтобы

залезть в другой карман, тело пришлось перевернуть обратно.

Очкастый тюкнулся мордой в собственную кровь, как бухарь в

собственную блевотину (возня с отдуплившимся Владленовичем

и впрямь все время напоминала Вадиму брезгливую заботу о

приятеле, набравшемся до состояния готовальни). Вот! Ключи.

Автомобильные. Я ж водить не умею… Херня. Разберемся: снять

с ручника, нажать сцепление, повернуть зажигание, первая

скорость, влево и вперед, так? Как дотащить труп до машины?

Через коридоры, мимо внутренних камер, мимо вахты, через

главный вход, мимо внешних камер… В окно! Внизу —

- 75 -

стройплощадка. Камер нет. Загнать на стройплощадку

«понтиак», засунуть труп, увезти, избавиться. Ага. Четвертый

этаж. Восемьдесят кило. Ша-арах! И брызги во все стороны. И

заметят, как я его через подоконник: министерство напротив,

слева — главная резиденция REXа. Он вдруг понял, что на виду.

В освещенном незашторенном помещении. Подскочил к окну,

путаясь в лихорадочных пальцах, свел гнусно-розоватые

будуарные жалюзи. В министерстве осталась пара-тройка огней,

зато один зажегся слева. Где стоит машина? На банковской

стоянке? Как объяснить, c чего это вдруг Аплетаев решил

покататься на «понтиаке» начальника? Думай, жопа, думай —

головой назначу! Камеры… В их здании, где помещалась пресс—

и аналогичные мелкие вспомогательные службы, не

занимающиеся впрямую денежными операциями, внутренних

камер, кажется, нет. Есть на лестнице. У главного входа —

внутри и снаружи. По периметру. Стройплощадка. Да. Все-таки

стройплощадка, наверное, единственное не отслеживаемое

место. То есть, конечно, камеры стоят на углу их корпуса и на

углу перпендикулярного. Но под самой стеной должна быть

«мертвая зона». Наверное. Разумеется, пристального внимания

на организацию охранной системы Вадим никогда не обращал.

Ладно, допустим, там его действительно не запасут. Но как

отнести труп? По частям… три ха-ха. Тридцать три. Вадим

представил, как, от макушки до пят изгваздавшись, перепиливает

начальственную ляжку ножичком для бумаг, — и действительно

истерически хихикнул. Как раз вся ночь уйдет. На одну ляжку. Вот

приколются коллеги с утра: сидит посреди сплошь

окровавленного офиса Аплетаев, в руках — нога шефа. Ноги в

руки. «Ваши ноги в наших руках» — рекламный слоган обувного

магазина… Думай!!! Ни хрена не получалось думать. По черной

лестнице… К черному ходу. Не иначе заперт и тоже камера.

Какие еще выходы из здания есть? Окна, двери? Бывшая дверь

в бывший флигель? Через вестибюль, гарды, камера… Еще. А?

Стоп. Имелась же еще одна… Где? Через… кухню? Вадим

зажмурился, вспоминая планировку. Точно. Как раз на

спасительную площадку. Что с ней? Заколочена? Замурована?

Пожалуй, заколочена. Заколотили — расколотим… Может,

проканает. Может. А может — прямо в коридоре на кто-нибудь

напорюсь, пока буду тащить. А может — все-таки стоит тут какая

- 76 -

незамеченная камера. Или на стройке. А может — черная

лестница заперта (сто процентов заперта). А может — машина

Очкастого на стоянке, откуда ее не отгонишь без внятного

объяснения, а какое может быть тут к дьяволу внятное

объяснение? Все равно — как Воронин заходил в банк, видели,

как выходил — нет… Кровь!… Рецидив обезволивающей паники

— острый, но недолгий. Не отделаться от ощущения, что все

твои логические выкладки — полная смехотворная бня и что

даже если ты будешь действовать, как тебе кажется, разумно —

тебя все равно тут же зажопят и повяжут. Какая-нибудь мелочь,

жалкая, глупая, но принципиальная. Мелочь, на которой ты

обязательно, с гарантией, проколешься… Совершенно точно

зная, что снаружи уже толпятся гарды, менты, Пыльный с

Цитроном — все при оружии и наручниках, готовые хватать и

крутить, Вадим вышел в коридор.

Тут же запер за собой. Пусто. Совершенно пусто. Он принялся

искать камеры. Одна и в самом деле была на лестничной

площадке — метила объективом в лобешник. И все. Вадим

спустился на пролет, подошел к окну — и сразу увидел

«понтиак». Лимонный, расплющенный, заметный — тот мерз как

раз напротив простреливаемого камерами главного входа.

Похоже, Очкастый намеревался заскочить на работу совсем

ненадолго… — Это ты в день зарплаты у кассы говорить

будешь! — громко произнес внизу неопознанный голос. Вадим

мгновенно взлетел по ступеням, шарахнулся в коридор. Но никто

так и не появился. Тогда он двинулся к черной лестнице. Шесть

шагов от пресс-рума. Прямой поворот. Еще десять шагов до

курилки. В курилке даже свет не горит. Пусть и дальше не горит

— Вадим почти вслепую выявил дверь. Ну конечно. Закрыто. Он

бессмысленно подергал. Дверь была хлипенькая, несерьезная.

Что логично — ежели пожар, чтоб долго не возиться. А если труп

надо вынести?… Вадим примерился и врезал ногой под ручку.

Ахнуло на весь банк — он аж присел. Похуй. Пустой этаж. Дверь,

однако, и не подумала покорно распахиваться. Видимо, он был

неважный Чак Норрис. Неубедительный. Он лягнул еще раз. Еще

— куда сильнее. Боль отдалась до колена. Но в замке, вроде,

треснуло. Вадим отошел на шаг и ударил плечом. Всем телом.