+
Из серии Кавказ
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

Юлия Латынина

 

 

 

 

 

 

 

 

НЕ ВРЕМЯ ДЛЯ

СЛАВЫ

 

- 2 -

Суд истории, единственный для государей, кроме суда

небесного, не извиняет и самого счастливого злодейства,

ибо от человека зависит только дело, а следствие – от бога.

 

Н.М.Карамзин. «История государства российского»

 

 

Мальчишка умирал.

«Хаттабка», которой он хотел подорваться, взорвалась в его

правой руке, оторвав кисть по локоть и половину штанов. Он

лежал на свежем снегу перевала, навзничь, как опрокинувшаяся

на спину черепаха, и время от времени шевелил куском руки.

Сначала все думали, что у него есть еще, но он все не

взрывался и не взрывался, а только перекатывался и дергал

обрывком руки. Клочки мяса болтались на его окровавленной

ступне, из клочков торчала белая снежная кость.

Ему крикнули, чтобы он сдавался, и он закричал «сдаюсь».

Бойцы не хотели подходить, думали, что он взорвется, но он кое

как отпихнул от себя автомат, и было ясно, что второй

«хаттабки» у него нет. К нему подошли, сначала один боец,

потом второй, а потом третий наклонился над ним и стал

снимать его на мобильный.

Потом подошел еще один, казавшийся очень высоким из-за

худобы. Длинные сильные его ноги были затянуты в высокие

черные берцы со шнуровкой, и из-за этих высоких ботинок и

куртки, увешанной карманчиками с оружием, силуэт его

напоминал цаплю. У того, кто подошел, было смуглое

неправильное лицо с перебитым носом и черные, с багровой

подсветкой, глаза.

Он присел на корточки над обрывками человека и что-то

спросил. Раненый засмеялся. Командир в черных берцах

приставил к его голове пистолет и повторил вопрос. Раненый

подобрал с земли свой палец, протянул его командиру и сказал:

- Видишь мой палец? Он уже в раю.

Командир не стал нажимать на курок, потому что смысла не

было. Раненый умирал. Лицо его было чистым, почти детским,

борода у него еще не отросла, и на этом по-девичьи гладком

лице застыло выражение дикого, неописуемого блажества.

Он умер минуты через две. Ногти его левой, целой руки от боли

- 3 -

впились глубоко в землю, но на лице было все то же счастливое

выражение человека, душа которого улетает зеленой птицей в

рай. Похожий на цаплю встал, отшвырнул носком ботинка

искромсанный палец и сказал:

- И помер-то как собака. Пощады просил. Вот еще загоним

Булавди, и тишь да благодать будет по всем моим горам.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ИНВЕСТОР

 

 

Движущей пружиной современной

трагедии является политика.

Наполеон.

Глава первая

Возвращение

 

Конференц-зал располагался на тридцатом этаже голубовато

дымчатого многогранника, и из его панорамных окон открывался

великолепный вид на стальные скалы Сити и черную Темзу,

перечеркнутую штрих-кодом мостов и снующими под ними

коробочками машин.

Был уже октябрь, но снега еще нигде не было: над серыми

сухими тротуарами возносилось выцветшее небо. Кирилл

никогда не понимал, почему англичане ругают свою погоду. В

Москве четыре часа назад шел косой мокрый снег, тут же

превращавшийся на бетоне в кашу цвета прелой селедки.

Кирилл промочил ноги по щиколотку ровно за те два шага,

которые он сделал от двери корпоративного «мерседеса» до

трапа корпоративного «челленджера».

Потом, в самолете, стали пить водку, и так как самолет был не

его, Кириллу пришлось выпить полстакана. Он не знал, что

придется ехать сразу в Сити и надеялся, что водка будет не

очень заметна. Он чувствовал себя не очень удобно из-за водки,

неприятно обсохших носков и тяжелого зимнего пальто: он

скинул его в приемной после возвращения из Москвы, как

десантник - бронежилет после завершившейся операции.

Две последние сделки, которые он закрыл, были одна в

Болгарии, а другая в Польше. Кирилл был рад, что работа

- 4 -

требует все меньше присутствия в Москве. Последнее время

ему казалось, что даже когда в Москве лето, в ней все равно

зима.

Уже взявшись за ручку двери, Кирилл оглянулся. У человека,

глядевшего на него из длинного, до пола, зеркала, было

холодное усталое лицо, и высокий лоб, собравшийся в складки

над голубовато-зелеными, как горное озеро, глазами. Короткие,

редеющие на лбу волосы были тщательно зачесаны назад,

открывая непропорционально большую голову, сидящую на

худощавом теле с маленькими изящными руками и крепкими

запястьями. Из-за поврежденного позвоночника, удерживаемого

только специальными упражнениями и кольцами накачанных

мускулов, Кирилл стоял чересчур прямо, и темно-бордовый, в

тон костюму галстук удобно свернулся под накрахмаленным

воротничком чуть розоватой рубашки.

Женщины одеваются дорого, чтобы быть заметными. Партнеры

«Бергстром и Бергстром» одеваются дорого, чтобы быть

незаметными. Человек, отражавшийся в зеркале, был корректен

и незаметен, и Кирилл не любил оставаться с ним наедине.

Кирилл отвернулся, толкнул дверь и вошел.

Первое, что бросилось Кириллу в глаза, был красивый

глянцевый снимок газодобывающей платформы, - с нефтяной

вышкой, серебряными ягодами сепараторов и выдвинутой

вперед, как у авианосца, железной челюстью вертолетной

площадки. Платформа была огромна – сто пятнадцать метров в

длину, шестьдесят пять в ширину, - это Кирилл вспомнил

совершенно точно, потому что, присмотревшись, Кирилл ее

узнал.

Эту платформу начали строить в Норвегии, а потом по частям

перетащили по Волге в Каспий, где компания «Навалис» провела

для Ирана разведочное бурение и открыла богатое шельфовое

месторождение. Только сама платформа должна была обойтись

«Навалис» в два миллиарда долларов, - ибо была больше, чем

любая ядерная подводная лодка, и куда сложней по устройству, -

но собственно платформа составляла меньше десятой части

стоимости проекта.

Остальной проект висел тут же, - рисунки гигантских реакторов,

обвитых, как новый Лаокоон, серебряными змеями труб, и

нарисованная от руки схема. Схема изобиловала словами более

- 5 -

или менее понятными широкой публике, вроде «полипропилен»,

«фосген», «бензол», «капрон», и словами совершенно для

непосвященных загадочными, - «изоцианаты», «ММА» «ГДМА»,

«НАК», «АБС-пластики», и пр, от слов друг к другу шли

стрелочки и квадратики, и все они перепутывались между собой,

сплетались и расплетались снова, и выходили в конечном итоге

из двух больших квадратов, на одном из которых было написано

«метанол», а на другом – «аммиак», а эти два больших квадрата,

в свою очередь, вытекали из огромного квадрата с двумя

буквами «ПГ», или – природный газ.

Это была схема берегового химзавода.

Первая очередь завода – мощности по производству метанола –

занимала пятьдесят гектаров, стоила два с половиной

миллиарда долларов, строилась год, и должна была окупиться

за три года. Вторая очередь, предусматривавшая производство

полипропилена и полиэтилена уже из метанола, занимала

двадцать гектаров, стоила семьсот миллионов долларов,

строилась полгода, а окупалась уже за восемь месяцев. Третья

очередь давала еще большее разнообразие продуктов: бензол,

фосген, азотную кислоту, толуол; окупались они уже за три

четыре месяца.

Всего завод занимал двести гектаров, и устроен был так, что с

каждым новым уровнем передела доля стоимости исходного

сырья в конечном продукте падала, а окупаемость росла.

Первый уровень окупался за три года. Производство

изоцианатов из фосгена, - цепочка пятого уровня передела, -

окупалось за два месяца, ибо производило безумно дорогой

продукт, используя уже имеющуюся инфраструктуру: хранилища,

коммуникации, подъездные пути, продуктопроводы.

Проект рухнул, когда против Ирана ввели санкции. «Навалис», и

без того ведшая довольно рискованную, по мнению Кирилла,

политику экспансии в Юго-Восточной Азии и Восточной Европе,

была вынуждена выбирать: либо Иран, либо весь остальной

земной шар, и, разумеется, выбрала последнее.

Завод остался в чертежах. Недостроенная платформа болталась

на мелководье в Баку, и «Навалис» вела переговоры о продаже

ее туркменам, которые хотели построить в море кое-что

посовременней «табуреток»; договариваться с туркменами было

даже сложней, чем с казахами, и так это дело и зависло.

- 6 -

И вот теперь президент «Навалис», сэр Мартин Метьюз, сидел в

Bergstrome&Bergstrome, и рядом с ним сидел химик по фамилии

Баллантайн, которого Кирилл помнил по словацкой сделке, и

еще пара человек, которых Кирилл не знал. А в центре картины

сидел японец, возглавлявший в «Бергстром и Бергстром»

emerging markets, и президент компании, Рональдо Мартинес.

- А, вот и он! – радушно сказал Рональдо, вставая с кресла при

виде вошедшего. – Господа, позвольте вам представить – Кирилл

Водров, руководитель нашего подразделения в Восточной

Европе.

Но сэр Мартин уже тряс Кириллу руку. От него пахло дорогим

одеколоном, удачей и закрытыми клубами. Он был жесток и

богат.

- Hello, Cyril, - сказал Баллантайн.

Человека рядом с Баллантайном звали Петер Штрассмайер.

Оказалось, что он недавно перешел к сэру Метьюзу из Texaco.

- Спасибо, что вы так быстро приехали, - сказал сэр Метьюз -

дело вот в чем, Кирилл, - скажите, какого вы мнения о

российской республике Северная Авария-Дарго и ее новом

президенте? Zaur Kemirov, я правильно произношу фамилию?

Свет, казалось, мигнул и поблек, и конференц-зал покачнулся

под Кириллом. В позвоночнике тревожно заныло, и когда Кирилл

сделал шаг вперед, его хромота была чуть более заметна, чем

обычно.

- Все республики Северного Кавказа, - услышал Кирилл свой

собственный голос, - несут серьезные инвестиционные риски. В

них не вкладывают деньги не только русские, но и местные

уроженцы, проживающие в Москве. Впрочем, Заур Кемиров

сумел стабилизировать ситуацию и добиться впечатляющих

результатов.

Позвоночник пронзило раскаленной иглой. Газовые плафоны

сияли, как алюминиевая пудра во взрывающемся «Шмеле».

Интересно, сколько человек видело взрыв «Шмеля» вблизи и

осталось в живых?

- Президент Кемиров, - сказал сэр Метьюз, - продает

промышленную лицензию на разработку прикаспийского шельфа

в районах Чираг-Геран и Андах. Глубина дна в этом районе –

девять метров, а по объему природного газа месторождения

втрое превосходят свои азербайджанские аналоги. Мы

- 7 -

возвращаемся к нашему иранскому проекту, но на Северном

Каспии, и хотим, чтобы «Бергстром» был нашим консультантом.

Говорят, у вас, Кирилл, прекрасные отношения с президентом

Кемировым?

«Улыбайся, - подумал Кирилл, - черт побери, только не

переставай улыбаться, как будто у тебя все в порядке, и ты

только что выиграл партию в гольф, и твоя единственная

проблема – это непорядки в двигателе твоей новой стометровой

яхты».

- Мы знакомы, - сказал Кирилл, - я э..э… не уверен.

Сэр Метьюз расхохотался и дружески хлопнул Кирилла по плечу.

- Не скромничайте, мой друг, - сказал он, - я говорил с

президентом Кемировым. В Лос-Анджелесе. И когда я сказал,

что словацкую сделку консультировал «Бергстром», он сам

назвал ваше имя. Он ждет вашего приезда.

Кирилл молчал.

- Строительство подобного мегакомплекса на Северном Кавказе

влечет за собой определенный риск, - повторил Кирилл.

Сэр Метьюз пожал плечами. От него веяло успехом – успехом у

банков, правительств и женщин.

- Я видел президента Кемирова, - сказал сэр Метьюз. - Он хочет

вытащить свою республику из средневековья. Это прекрасный

человек, и я всю жизнь инвестировал в прекрасных людей. Это

самое доходное вложение.

Этот прекрасный человек лично застрелил вице-премьера

России. А когда я последний раз видел его брата, его брат шел

по ковру из трупов и приставлял пистолет ко лбам мертвых

людей. «У него же дыра поперек лба», - сказал ему полковник

Аргунов, а брат ответил: «Если у него дыра поперек, прострели

его вдоль».

«Плюньте на Северную Аварию и валите из России, пока не

вляпались, - хотелось сказать Кириллу, - Кавказ хорош только на

фотографиях».

Но он уже понимал, что ничего подобного не скажет.

Прикаспийский проект принесет «Бергстром и Бергстром»

несколько десятков миллионов. И сэр Мартин явственно давал

понять, что в этой сделке его интересует не «Бергстром». Его

интересует Кирилл Водров, личный друг президента Заура

Кемирова. Если Кирилл проведет эту сделку через все ущелья и

- 8 -

пропасти Кавказских гор – перед ним открываются безграничные

возможности. Если Кирилл откажется от сделки, его вышвырнут

вон. И хуже того – пойдут слухи.

Кириллу совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь в Сити вдруг

заинтересовался подлинными обстоятельствами, при которых

Кирилл Водров, директор восточноевропейского филиала

«Бергстром и Бергстром», преуспевающий менеджер, бывший

спецпредставитель России в ООН, член совета директоров

болгарской TeleEast, член наблюдательного совета словацкой

GasIP, кавалер Ордена Мужества – получил этот самый орден и

пулю в позвоночник.

- Ты вылетаешь завтра, - сообщил Рон.

- Конечно, - улыбнулся как можно шире Кирилл.

 

***

 

Платформа, на которую они прилетели, была куда меньше

бакинской. «Аварнефтегаз» взял ее в аренду, и сейчас она

бурила скважину на мелководье в семидесяти километрах от

Торби-калы.

Это была маленькая разведочная платформа, когда-то

купленная в Японии, настоящий крошечный сад камней, в

котором, как на ладони, уместилось все – огромная буровая

вышка со сверкающей желтой креветкой топ-драйва, жилой блок,

вертолетная площадка, затянутая мелкой сеткой, и три

семидесятиметровых громадных ноги, которые платформа во

время буксировки загоняла наверх, в красные решетчатые

фермы, а придя на место, она становилась на ноги, и вонзала

свой тонкий хобот в пласты песчаника и базальта, - маленький

красный москит на огромном боку Земли, со стальным жалом,

едва царапающим кожуру литосферы, уползающим на глубину в

четыре километра в огромный кружащийся вокруг солнца шар,

содержимого которого не знал никто.

Небольшой французский вертолет опустился на покрытую сеткой

площадку, и Кирилл увидел, что возле площадки дожидается

целая шеренга затянутых в камуфляж бойцов. Они стояли, как

на фотографии, крепкие, смуглые, черноволосые, упершись в

выбеленные кости бетона высокими шнурованными ботинками,

и в небо – тонкими минаретами стволов. Широкие пояса

- 9 -

топорщились от черных плашек обойм, и морское солнце

ослепительно горело на подвешенных рядом с кобурами

стальных кольцах наручников.

Лопасти еще крутились, перемалывая воздух, Кирилл повернул

круглую защелку, распуская притягивавшие его к спинке ремни, а

к вертолету уже спешили двое.

Первым шел белокурый красавец лет тридцати. У него была

танцующая походка мастера боевых искусств и выправка

штандартенфюрера СС; за плечом его висел автомат, вскипая на

солнце белым металлом в подствольнике, и его голубые

стеклянистые глаза были как линзы оптического прицела. Даже

среди исландских льдов этот белокурый атлант казался бы

ожившим персонажем Старшей Эдды, - здесь, на Кавказе, среди

смуглых и черноволосых людей, он казался инеистым

великаном, очнувшимся не в то время и не в том месте.

В белокуром викинге было метр девяносто пять, но его спутник

возвышался над ним на голову. Кулаки его торчали из рукавов

камуфляжа, как два арбуза, черная курчавая борода обрамляла

оливково-смуглое лицо. Правое ухо было раскатано в плоский с

клубочками блин, и, начиная от уха, на лоб наползал изогнутый

длинный шрам, заштопанный необычайно небрежно, - словно

дурная хозяйка заметывала дырку в носке нитками другого

цвета. На поясе чернобородого ифрита теснилась всякая утварь

для убийства, и за плечом его тоже висел автомат, но выглядел

он при этом совершенно игрушечным. Казалось, что при

надобности эта ожившая иллюстрация из «Тысячи и одной ночи»

может перекусить ствол одними зубами, и Кирилл знал, что это

впечатление недалеко от истины.

- Oh shit, - сказал сбоку Баллантайн, - are these guys here to meet

the copter or to hijack it?

В эту секунду белокурый Терминатор отомкнул дверь вертолета,

Кирилл спрыгнул вниз и очутился в его стальных объятиях.

- Салам, Кирилл!

На Кирилла пахнуло порохом, кровью и дорогим одеколоном.

Они уже бежали вниз по лесенке, прочь от сверкающих

лопастей.

- Салам, Кирилл! – вскричал чернобородый, и макушка Кирилла

ткнулась ифриту куда-то под мышку.

Двое сотрудников «Навалис» с изумлением наблюдали, как

- 10 -

худощавый русский консультант обнимается с двумя

увешанными оружием туземцами. Белокуря бестия из «Песни о

Нибелунгах» помог Кириллу снять спасательный жилет,

повернулся к иностранцам, улыбнулся во все шестьдесят четыре

белых волчьих зуба и представился на языке оригинала:

- Hagen. Ich bin der Vorgesetzte des Antiterror Zentrum. Und Tashov

ist der Chef von OMON.

- Заур Ахмедович в Чираге, - сказал Ташов, - очень извиняется,

что он не полетел с вами. Он примет вас вечером.

Рядом с вооруженной охраной стояли буровики в синих

спецовках и пожилой аварец в хорошо пошитом костюме, с

животом, несколько нависающим над ногами, как вторые этажи в

средневековых городах нависают над улицей, и с властным,

довольным жизнью лицом, разлинованным сеточкой морщин.

Лицо было смутно знакомо, и Кирилл судорожно перебирал

картотеку памяти.

- Магомед-Расул Кемиров, - сказал Хаген, - глава компании

«Аварнефтегаз», академик, член Российской академии

естественных наук и Академии Общественной безопасности и

правопорядка. Брат Заура Ахмедовича.

- Кирилл, дорогой, - сказал Магомед-Расул, распахивая руки так

широко, словно нес в них воздушный шар, - куда же ты делся, а?

Совсем забыл старых друзей. Брат тебя вспоминал каждый

день. Говорил: вы мне, бестолочи, не нужны! Мне такой человек,

как Водров, нужен! Слышь, Кирилл, ты чего там потерял в своей

Америке? Америка загнивает! Этот век будет век России! Слышь,

Кирилл, бросай свой уолл-стрит! Иди к нам министром!

Магомед-Расул повернулся и проворно побежал с площадки,

большой, черный, лоснящийся, похожий на раскормленного

породистого бульдога. Иностранцы спешили за ним. Похоже, они

были рады появлению Магомед-Расула. Вряд ли новому вице

президенту «Навалис» и руководителю департамента

газопереработки улыбалась мысль вести переговоры с главой

ОМОНа и начальником Антитеррористического Центра.

- Эй, Кирилл, - кричал Магомед-Расул, - ты это видел? Это твоя

сраная Америка в жизни не видела! Мы две скважины

пробурили, и Аллах нам помог! Мы такой газ получили, это

лучший на свете газ! Это наш, настоящий, кавказский газ!

Красная решетчатая вышка уходила из воды в небо, как

- 11 -

космическая ракета на стартовом столе. С высоты переходов

было видно, как помбур замыкает огромные желтые челюсти на

уходящей вниз буровой колонне; в подсвечнике за пальцем

стояли уже собранные свечи, и когда они спустились вниз,

Кирилл увидел исподнюю часть буровой: толстую обсадную

трубу, уходящую в малахитовую воду Каспия, и высоко над ней

насаженные, как бараньи туши на вертел, похожие на гигантскую

кувалду четыре превентора, готовые в любую минуту схлопнуть

свои железные челюсти и перекусить трубу, - в случае, если

дерзкий комар, решивший укусить земные недра, потерял

контроль над тем, что творится внизу, - над миллионами тонн

породы с аномально высоким или, наоборот, аномально низким

давлением пласта, с газовыми карманами и соляными куполами,

с пластами воды, нефти, или сероводорода, и бог знает еще

чего, что скрывается под ленивой малахитовой водой и тонкой

коркой земли.

Магомед-Расул был прав: они действительно нашли газ с

первого раза, и Аллах тут помог или нет, а только его брат

потратил двадцать миллионов долларов на разведку.

- Эх, какой газ! – кричал Магомед-Расул, - газ и нефть! Нефть и

газ! Ты знаешь, какая у нас будет платформа? Тридцать три

скважины будет платформа! Двадцать шесть добывающих, одна

контрольная, одна для закачки раствора, одна…. э-э… ты

знаешь, как бурят горизонтальную скважину? У нас все скважины

будут горизонтальные! Новейшие технологии! Россия встает с

колен!

- А где Джамал? – спросил вполголоса Кирилл, наклонившись к

Хагену.

- Он в горах, - ответил Хаген. – Пост.

- Вы знаете, - стесняясь, сказал Штрассмайер, - у нас на

аэродроме не проверили паспорта. Я имею в виду, нам надо

поставить отметку о въезде в Россию.

- Какая отметка? – возмутился Магомед-Расул, - здесь не

Россия. Здесь Авария.

 

***

 

Кирилл ожидал, что со скважины они полетят в родовые места

Кемировых, глубоко в горы, в Бештойский район, - но оказалось,

- 12 -

что у президента новая резиденция.

Вертолет развернулся над берегом, описывая широкий полукруг,

и Кирилл увидел издали белые дома, прижатые к бирюзовому

морю рыжими нагими горами. Скалы были как атакующий фронт,

спешащий сбросить в море докучные человеческие личинки.

Между облупившихся хрущевок вставали свежие дорогие

многоэтажки и купола новеньких мечетей, вдоль берега, как

выдавленная из тюбика паста, от Кюхты до Шамхальска

расстилалась тонкая линия дорогих особняков.

В Бештое родовое гнездо Кемировых сидело на самой верхушке

горы, словно средневековый замок, господствующий над

местностью. Здесь, в Торби-кале, все было по-другому.

Резиденция лежала словно на донышке чаши, скалы взбегали к

небу слева и справа, и когда Кирилл вылез из вертолета, он

увидел на боку скалы, обращенном к Мекке, выложенное белым

имя Аллаха. Оно нависало над морем и миром, как знаменитая

надпись над Голливудом.

Сама резиденция была еще не достроена. Перед двухэтажным

длинным особняком рабочие расстилали рулоны травы, и тут же

по рулонам гулял упитанный взрослый гепард. Левая половина

особняка была еще в лесах; рабочих было много, а вооруженных

людей еще больше. Они слонялись по дорожкам, с тем особенно

гордым видом, который горцу придает оружие, и многие подошли

к Кириллу поздороваться и обняться.

Солнце валилось куда-то вниз, за белое имя Аллаха, мулла уже

пел азан, и двое в камуфляже волокли на летнюю кухню

упирающегося черного барашка. Павлин с длинным, похожим на

ручку от сковородки хвостом, бродил вокруг «порше кайенна», и

за ним ходил мальчик лет девяти, целясь в павлина из черного

тяжелого «стечкина».

Сам «порше» представлял собой любопытное зрелище.

Двигатель его был вывернут наружу, как желудок морской

звезды. Стекла осыпались; из дверей автоматные очереди

сделали дуршлаг. Штрассмайер увидел машину, остановился как

вкопанный и сказал:

- Боже мой. Что это?

- Козел навстречу выскочил, - объяснил Хаген.

- Как козел? Это козел?

Палец Штрассмайера ткнул в развороченный двигатель.

- 13 -

- Нет, - сказал Хаген, - это «Муха». У нас за селом плотина, а

потом вверх идет серпантин. Вот я выезжаю к плотине, и – тут на

дорогу выскакивает козел. Я – по тормозам. А в этот момент с

серпантина стреляют. И граната, вместо того, чтобы влететь в

салон, влетает в двигатель.

Штрассмайер вытаращил глаза.

- Вы были в этой машине? Но она же вся изрешечена!

- Так что? – пожал плечами Хаген, - мы же выскочили. Эти палят,

и мы палим.

Покачал головой и сокрушенно добавил:

- Удобное место этот серпантин, слов нет. Уже второй раз меня

там расстреливают. И сотовый там не берет.

Мальчик со «стечкиным» подошел к иностранцам, наставил на

Кирилла ствол и сказал:

- Бах! Отдавай твой пистолет.

- У меня нет пистолета, - ответил Кирилл.

- Тогда отдавай деньги.

Кирилл расхохотался, а Хаген присел перед мальчиком,

потрепал его по голове и произнес наставительно:

- Это друг. У друзей нельзя просить. Им надо давать.

В это мгновение на поясе Хагена ожила рация, выплюнув в

эфир короткую веревочку гортанных звуков. Вооруженные люди,

кучками стоявшие на газоне, засуетились и пришли в движение,

словно электроны, бесцельно бродившие в куске металла, и

вдруг попавшие под напряжение; через несколько мгновений они

уже стояли ровным рядом у ворот, те распахнулись, и внутрь

влетела кавалькада из «мерседесов» и «лексусов», вперемешку

с раскрашенными «десятками» ГИБДД.

Из второй по счету машины выбрался невысокий полноватый

человек в хорошо пошитом синем костюме и с желтым, как дыня,

лицом, изрезанным сеточкой морщин.

Президент Северной Аварии сильно постарел. Лысина всползла

со лба на макушку, выела остатки некогда темных, густых волос,

оставив над ушами две поседевшие пряди; плита лица

растрескалась и пошла морщинами, но движения Заура были

по-прежнему ловки и уверенны, и черные зрачки, как грачи,

довольно и весело прыгали меж набрякших жилок сетчатки.

При виде гостей Заур улыбнулся, непритворно и весело, и в

следующую секунду Кирилл почувствовал себя в его твердых

- 14 -

объятьях.

- Салам!

- Ваалейкум ассалам, Заур Ахмедович, - ответил Кирилл.

 

***

 

Ужин начался в половине восьмого, когда зашло солнце и

президент вернулся с вечерней молитвы. Стол был уставлен

ароматной бараниной и восхитительными курзе. Из завитков

влажной, сочной зелени выглядывали алые крутые бока

помидоров. Мужчины ели аккуратно и быстро, запивая куски

мяса желтоватым лимонадом с наклейкой «фирма «Кемир».

Чувствовалось, что за день они проголодались.

- Прошу прощения, что не полетел с вами, - сказал Заур

Кемиров, - у нас несчастье, в Чирагском районе взорвался дом.

Семь трупов, пятнадцать раненых.

- Теракт? – встревоженно спросил Штрассмайер.

- Нет, газ.

Заур Кемиров помолчал и добавил:

- Чираг – лакский район. Полтора года назад так взорвался дом в

Бештое, и я сразу прилетел. Бештой – мой родной район. Если

бы я не приехал в Чираг, все бы обратили на это внимание.

- У вас так хорошо помнят, что было с каким-то домом полтора

года назад?

- О, - сказал Заур Кемиров, - на Кавказе помнят все.

Тут вниманием гостей завладел Магомед-Расул, который

недавно побывал с делегацией во Всемирном Банке и теперь

горел желанием поучить иностранцев правильной денежной

политике; Заур, спешно отозванный помошником, извинился и

вышел. В проем раскрытой двери Кирилл заметил целую

делегацию стариков в барашковых шапках, которая видимо

требовала внимания. Ташов вышел к старикам, спустя десять

минут он вернулся и поманил с собой Хагена. Во дворе

приезжали и отъезжали машины. Хаген исчез. Ташов пришел

второй раз и поманил Кирилла.

- Заур Ахмедович хочет поговорить отдельно, - сказал Ташов.

Заур ждал его в собственном кабинете, с огромным столом

красного дерева и плоским компьютерным экраном,

утвержденным посереди стола на золотых львиных лапках.

- 15 -

Компьютер был из Тайваня, а коврик для мышки - из Саудовской

Аравии. Это была крошечная копия молитвенного коврика, с

вышитой золотым на черном Каабой. На экране мерцала вязь из

реакторов и ректификационных колонн.

Президент республики, затянутый все в тот же синий костюм,

стоял у окна, и за окном в свете восходящего над горами месяца

тонко серебрилась колючая проволока, проходящая по гребню

высокой стены, а над колючей проволокой горело имя Аллаха.

Оказывается, оно было сделано из светоотражающего

материала, как разметка хайвея.

- Спасибо, что приехал, - сказал Заур.

- Я рад. Жаль, что Джамал…

Заур нетерпеливо взмахнул рукой.

- Послушай, Кирилл, - сказал Заур, - лицензия на добычу в

Чираг-Геране принадлежала покойнику Гамзату. Теперь она

принадлежит мне. Признаться, я рассчитывал, что мы найдем

нефть, но так уж вышло, что мы нашли газ. Нефть продать легко,

а для газа у нас в России есть один покупатель, и он не очень-то

хочет пускать мой газ в трубу, а я не хочу его ему продавать.

Поэтому мне нравится предолжение «Навалис». Оно нравится

мне потому, что вместо дешевого газа, который к тому же не

пускают в трубу, я буду торговать дорогим товаром, который я

могу везти куда хочу. Я не собираюсь строить завод. Я хочу

построить республику.

Компьютер светился, как имя Аллаха за бронированным окном, и

Кирилл вдруг вспомнил, что Заур по образованию – инженер

нефтяник.

- Это даст работу тем людям, - продолжал Заур, - которые стоят

там с автоматом во дворе, потому что им нечего взять в руки,

кроме автомата. Это переменит ситуацию в республике, потому

что до тех пор, пока здесь не будет работы, люди все равно

будут делиться на тех, кто ворует бюджет, и тех, кто бегает по

лесам с автоматом и ворует тех, кто ворует бюджет. Из-за этого

мегакомплекса я готов продать «Навалис» контрольный пакет за

восемьсот миллионов; это меньше, чем предлагает «Тексако»,

но «Тексако» хочет только газ, она не хочет переработки. Я

вложил в это дело пятьдесят миллионов, и вложу еще сто

пятьдесят. Личных. За это я хочу тридцать процентов акций. Ты

должен вести сделку. Ты должен гарантировать мне, что вы

- 16 -

соберете деньги. И, конечно, ты должен объяснить сэру Метьюзу,

что это все очень серьезно, и что если мы делаем совместное

предприятие, он должен построить весь завод. До шестого

уровня переработки. Такого не должно быть, что он получит

шельф и вдруг скажет: «А мне нужен только газ». Тогда ему

лучше сказать это прямо сейчас, потому что такая вещь мне не

понравится. Совсем не понравится. Ты объясни ему, что значит

«совсем».

Кирилл помолчал.

- Заур Ахмедович, - сказал он, - вы хотите вложить двести

миллионов долларов и получить за это тридцать процентов

проекта с потенциальной капитализацией под двадцать

миллиардов.

- Будем реалистами, - ответил Кемиров.

Кирилл не нашелся, что возразить. Половина президентов

республик, у которых во дворе вооруженные автоматчики жарят

барана, попросила бы половину акций от двадцати миллиардов,

причем не вложив ни копейки. Другая половина продала бы весь

газ республики за пару миллионов долларов, но зато

переведенных сразу на личный счет.

- Объясни ему, что если он хочет получить газ, он должен

построить завод, - мягко повторил Заур, - а то очень многие

обещают висячие сады, а когда они получают газ, как-то все

кончается добычей сырья, и они пытаются извиниться десяткой

на оффшорном счету. Объясни ему, что мне не нужна десятка.

Она у меня и без него есть.

Заур повернулся и пошел вниз, в гостиную.

Гостей стало еще больше: Кирилл не знал почти никого, кроме

Гаджимурада Чарахова. Гаджимурад был сын покойного друга

Заура, начальника Бештойского РУВД Шапи Чарахова. Как

оказалось, сейчас он был мэром Торби-калы. Это был высокий,

крепкий мужчина лет двадцати семи, бывший призер чемпионата

Европы по вольной борьбе; короткая его стрижка не скрывала

сломанных ушей, на боку висел «стечкин». Рядом с ним сидел

министр финансов по прозвищу Фальшивый Аббас (он был

золотой души человек, а прозывался так потому, что когда-то

печатал фальшивые деньги), и сорокалетний русский с приятным

плоским лицом и улыбающимися глазами. В гостиной был

включен телевизор, и по нему показывали разрушенный взрывом

- 17 -

дом.

Баллантайн и Штрассмайер слушали с напряженным

вниманием. Гаджимурад, как мог, комментировал, и

Штрассмайер был видимо впечатлен тем, что президент

республики лично раздал семьям погибших свои собственные

деньги.

- Но ведь это довольно большая сумма, - сказал Штрассмайер, -

если я правильно посчитал, вы раздали сегодня больше двухсот

тысяч долларов. Почему об этом не упоминают в новостях?

- Важно не то, что рассказывают в новостях, - ответил Заур, -

важно то, что рассказывают сыновьям. Через сто лет.

- А вы думаете, через сто лет ваш народ будет помнить,

раздавали вы или нет свои личные деньги?

- На Кавказе помнят все, - жестко повторил Заур. Властное, в

желтой сеточке морщин лицо его усмехнулось, и он сказал:

- Вот я вам расскажу историю. В одном селе была свадьба, и на

свадьбу эту, как полагается, пригласили имама. И так как на

свадьбе ели горох, то этот имам скушал гороха чуть больше, чем

надо. И вот, когда настала пора поздравлять молодых, он встал и

почувствовал, что у него тяжко в животе. Он поднатужился,

чтобы выпустить воздух, и… ну, словом получилось побольше,

чем он рассчитывал. Бедный имам был ужасно смущен. Он

бросил и стол, и свадьбу, прыгнул на коня и уехал из села прочь.

Он был в таком ужасе, что не появлялся в селе тридцать лет. Но

он все-таки очень любил свое село, и вот, когда он был уже

глубоким стариком, и ему казалось, что никто его не узнает, он

приехал в село, и увидел маленького мальчика, который спешил

с букварем в школу. «Эй, мальчик, как тебя зовут и сколько тебе

лет?», – спросил имам. «Я не знаю точно, сколько мне лет, -

ответил мальчик, - но я родился через двадцать два года, пять

месяцев и шесть дней после того, как на свадьбе обделался

имам».

Штрассмайер расхохотался.

- Давайте попросим Аллаха о том, чтобы никого из нас не

помнили в горах за то же, за что помнили этого имама, - сказал,

приветливо улыбаясь, Заур.

Все снова заулыбались, а полный русский захлопал в ладоши.

- А это кто? – тихо спросил Кирилл, наклонясь к Ташову.

Полный русский услышал вопрос и протянул через угол стола

- 18 -

руку.

- Михаил Викентьевич Шершунов, - сказал он, - я руковожу УФСБ

республики. Террористов ловим. И их пособников.

И, широко улыбнувшись, подмигнул Кириллу, сразу сделавшись

похож на удивительно симпатичного плюшевого мишку.

Кирилл вышел из главного дома заполночь. Волны шуршали,

как серебряная фольга, ночь пахла морем и горными пряными

звездами, и где-то далеко-далеко, за семьдесят километров

отсюда, в море на трех ногах стоял красный москит, таранящий

жалом в морское дно.

Чья-то тень шевельнулась рядом, и Кирилл, обернувшись,

увидел давешнего пацаненка. Его черные глазенки блестели, как

у гепарда, и весь он был ладный, гибкий, - настоящий маленький

мужчина в серых штанишках и камуфляжной курточке.

На, - сказал мальчик, и доверчиво протянул ему на ладошках

«стечкин».

Кирилл взял пистолет и только тут понял, что он заряжен.

- Ты откуда взял обойму? – похолодев, спросил Кирилл.

Маленький горец засмеялся.

- Оружие – это не игрушка, - сказал Кирилл.

- Я уже взрослый в игрушки играть, - гордо ответил мальчик.

 

***

 

Когда гостей уложили спать, а Михаил Викентьевич Шершунов

отбыл из резиденции, обговорив с Зауром кое-какие дела, Заур и

Гаджимурад спустились в гостиную.

Там, возле биллиардного стола, стоял Хаген, и загонял шары в

лузы с безошибочным прицелом опытного стрелка.

- Что делать с Наби? – сказал мэр Торби-калы, - он так и не

написал заявление.

Лицо Заура Кемирова, президента республики Северная Авария

Дарго, на мгновение сделалось отсутствующим.

- Я предлагал Наби компромисс, - сказал Заур, - он отказался от

компромисса. Каждый человек в республике должен знать, что

бывает с теми, кто отказывается от компромисса.

Хаген кивнул. Кий в его руках ударил по шару с сухим треском

капсюля, бьюшего по бойку, обреченный шар покатился по ворсу

и канул в лузу.

- 19 -

***

 

Горный воздух и долгие перелеты сыграли дурную шутку с

Кириллом: он проснулся в одиннадцать утра. Сон был глубок,

как смерть, и Кирилл лежал несколько секунд в залитой светом

спальне с лепным потолком и душистым бельем, мучительно

вспоминая, в каком конце мира он находится и «Мариотт» это

или «Хайятт».

Потом за окном раздался пронзительный крик петуха, и сразу

задребезжало, заурчало, лязгнуло, - было такое впечатление,

что ворочается бульдозер (потом Кирилл увидел, что это был

БТР). Кирилл сразу вспомнил, где он, и долго лежал,

разглядывая клочок синего-синего неба в прорези тяжелых

бархатных портьер.

По крайней мере, здесь было тепло.

Бронированных «мерсов» во дворе не было. Возле ворот

охранники дразнили гепарда. В главном доме полные женщины в

длинных юбках и тщательно увязанных на голове платках

напоили его чаем, и зашедший в кухню Хаген сообщил, что

иностранцы с утра полетели с Магомед-Расулом на буровую.

- А какой телефон у Джамала? – спросил Кирилл.

Голова, несмотря на морской воздух, была как чугунная.

- Он в горах. Там связи нет, - объяснил Хаген.

- А поехать к нему можно? – спросил Кирилл.

- Поехали.

 

****

 

За два с половиной года Торби-кала сильно изменилась. Некогда

объездная дорога вокруг города была из одних ям да рытвин.

Теперь она превратилась в здоровенную четырехполосную

магистраль; по обе стороны ее деловито зарождались заправки

и магазинчики.

В пригородном селе, через которое они поехали, Кирилл увидел

новую школу, новую поликлинику, и новый спортзал рядом с

новым домом культуры. На зданиях висели портреты Заура и

реклама зубной пасты.

- А на какие деньги все это построено? – удивился Кирилл.

- На бюджетные, - ответил глава АТЦ.

- 20 -

- А что, раньше деньги не выделялись?

- Выделялись. В декабре.

- В каком смысле в декабре?

- Вон видел поликлинику? Ну вот представь себе, что у тебя по

федеральной программе есть сорок миллионов рублей на ее

строительство. И эти сорок миллионов приходят в республику

двадцать седьмого декабря, а к тридцать первому их надо или

освоить, или вернуть. Ну кто их освоит? За пять дней? Ты

берешь эти деньги и едешь в Москву, и двадцать отдаешь там, а

двадцать берешь себе.

Кирилл даже несколько удивился познаниям Хагена в части

финансовых отношений центра и регионов. Он всегда полагал,

что Ариец учился арифметике, считая пули в рожке, и дальше

цифры тридцать учеба не задалась.

- А теперь когда выделяют? – спросил Кирилл.

- Тоже в декабре.

- А как же…

- Заур Ахмедович создал Фонд имени Амирхана Кемирова, и все

работы делает Фонд. Он с нами рассчитывается векселями, а в

декабре Фонд получит деньги и погасит векселя.

- А подрядчики хотят строить без денег? – спросил задумчиво

Кирилл.

Хаген хлопнул по рыжей кобуре, из которой торчала потертая

рукоять с витым, словно телефонным, шнуром, и лаконично

ответил:

- Хотят.

- А если деньги не придут?

- Придут.

Тут Кирилл не удержался, еще раз посмотрел на рукоять

торчащего «стечкина» и спросил:

- Слушай, а чего ты его на шнурке носишь?

- Так прыгучий, гад, - ответил Хаген, - вон у меня зам в прошлом

месяце свой в сортире утопил. Потом сам за ним нырял. Я что, в

сортир нырять буду?

За городом дорога свернула влево, нырнула в короткий тоннель

и помчалась по рыжему ребру ущелья. Новенькие

светоотражающие покрытия вспыхивали в лучах солнца, как

выстрелы.

За туннелем началось огромное село, карабкающееся по

- 21 -

первым изгибам гор, и капустные поля вокруг. В капустном селе

тоже шла предвыборная кампания, но портретов Заура здесь не

было. Вместо них на новом здании школы висели плакаты Союза

Правых Сил. Кирилл и не предполагал, что партия правых

либералов будет пользоваться таким спросом в горных аулах.

Затем пропал и СПС.

Далеко над заснеженными перевалами таял бледный полумесяц,

и тень машины внизу по горам летела, как тень самолета:

начальник Антитеррористического Центра республики Северная

Авария-Дарго Хаген Хазенштайн единственным знаком

дорожного препинания, достойным уважения, считал

вооруженный блокпост.

Они остановились часа через полтора пути, у крошечного

придорожного кафе, нависающегося над ущельем с перекинутым

через него мостом. Воды внизу не было: вместо нее были белые

круглые камни, разлившиеся почти на полкилометра вширь. Это

было как рентгеновский снимок реки.

Возле кафе висел огромный портрет Джамалудина, такой же, как

на черных футболках сопровождавших их бойцов, а когда они

зашли, обнаружилось, что в кафе уже есть посетитель: пожилой

крепкий человек в черной рубашке и черных брюках, тот самый,

который глядел в капустном селе с плакатов СПС.

- Салам, Дауд, - сказал Хаген.

Мужчины поздоровались, и Хаген спросил:

- Послушай, Дауд, что это за обои ты расклеил вдоль дороги?

Смотреть противно, какой такой СПС?

- Я всегда с президентом, - ответил Дауд.

- Э, если ты с президентом, приди к нему и посоветуйся. А если

нет, то сними к черту эти обои. И кандидатуру свою сними.

Дауд помолчал, а потом спросил:

- А что, Ариец, химиков-то поймали?

- Каких химиков? – спросил Кирилл.

- А с химфака. Ему кассету прислали, а на ней сидит его

племянница в хиджабе и говорит: «Ты мне не дядя, ты муртад и

мунафик. Даем тебе три дня сроку на то, чтобы уйти со своего

поста и перестать убивать истинных мусульман, а иначе я сама

тебя застрелю».

«Черт. И мы собираемся строить здесь химзавод».

После кафе асфальтовая дорога кончалась, и ехать на

- 22 -

бронированном «мерсе» не было смысла. Они поменялись

местами: охрана села в «мерс» и поехала назад, а Хаген сел за

руль джипа. Ташов обосновался сзади: Кирилл заметил, как он

бережно достает из «мерса» и несет в руках барашковую шапку,

полную чем-то и накрытую платком. Охрана кинула им пару

автоматов, обнялась на прощанье и поехала назад.

Дорога теперь кружилась, как карусель; в темных тоннелях,

прошивавших ребра обрывавшейся в пропасть горы, от жары и

слепней спасались коровы, солнце било о серебряный капот

джипа, слепило глаза; другая сторона ущелья была в глубокой

тени.

Два измерения вдруг превратились в бесконечность; машина

ползла, как букашка, между горой и пропастью, внизу по крупным

белым камням скакала горная речка, и на зеленых табличках

вдоль пропасти вместо дорожных указателей горели белым

имена Аллаха.

Через полчаса они вылетели на плотину. Рабочие в оранжевых

куртках заделывали яму в дорожном полотне. Кирилл покосился

в зеркало заднего вида, и увидел за собой высокую гору,

украшенную серпантином, с которого очень легко попасть по

машине, если, конечно, навстречу не выскочит случайный козел.

Гора впереди была изогнута как гигантская створка устрицы, и по

ее обнаженным ребрам к самой середине ракушки взбиралось

белое село. У поворота к селу красовалась новенькая

автозаправка с гордой надписью: «Империал. Верхний Кельчи».

Кирилл сообразил, что единственной мерой безопасности,

которую приняли его спутники, была рокировка машин.

Через десять минут после Верхнего Кельчи они въехали в

облака. Гравий летел из-под колес в пропасть, о стекло словно

кто-то разбил банку сметаны, и одежда Кирилла мгновенно

набрякла туманом. Их мотало из стороны в сторону, как пьяных.

Даже Хаген сбросил газ. Потом они вывалились из тумана, как

самолет, заходящий на посадку, и сверху Кирилл увидел серые и

рыжие скалы с плавающими кое-где клочками облаков.

Еще через два километра они затормозили перед свежей

осыпью. Скальный козырек, сорвавшись, стесал дорогу, словно

гигантской стамеской. Далеко внизу белые горы упирались в

полированный малахит водохранилища.

Хаген вышел из машины и поддал один из раскатившихся перед

- 23 -

провалом камней. Малахитовая вода всколыхнулась и чмокнула.

Скалы пошли рябью. Кириллу было зябко без бронежилета.

- Проедем через Кельчи, - сказал Хаген.

- А машину где бросим? – спросил Ташов, - у Ахмеда?

- Зачем бросать, - возразил Хаген, - до конца доедем.

Кирилл вспомнил гору-устрицу и содрогнулся.

- Да мы разобьемся! – вскричал он.

- Замажем на десятку, что проедем? – уверенно предположил

Хаген.

- Идет, - сказал Кирилл.

Они с грехом пополам развернулись, зарывшись колесами в

какую-то осыпь, снова въехали и выехали из облаков, и свернули

у автозаправки, к которой была пристроена крошечная

молельная комната. Прошло уже четыре часа, Кирилл устал, и

голова его болела от резких перепадов высот.

Асфальтовая дорога миновала село и стала подыматься вверх,

петляя по лесистому склону, усыпанному желтыми листьями и

красными ягодами. Щебенка скоро сменилась грунтом; слева

шли белые невысокие березы, совершенно как в любом

российском лесу (уже потом Кириллу сказали, что березы были

какие-то реликтовые и изо всех мест в мире водились только на

этой горе да в Пиренеях), справа начиналась пропасть, похожая

на вдавленный в землю гигантский каблук.

Минут через сорок им попалось целое стадо барашек. На одном

из барашков, самом толстом, ехал верхом мальчишка лет

восьми. Потом дорога кончилась. Под колесами машины

топорщилась высокая высохшая трава. Белые хрящи горы,

вздымавшейся на той стороне ущелья, теперь были вровень с

машиной, и шли вертикально вверх, как небоскребы Сити.

Кирилл очень отчетливо помнил, что именно с этой самой горы

дважды стреляли по Хагену.

- Вот видишь же? Едем, - сказал Ариец.

В следующую секунду козырек подмытой земли скользнул под

джипом и мягко обрушился вниз. Машину перекосило. Какое-то

мгновение Кириллу казалось, что они сохраняют равновесие, но

тут земля попозла снова, небо и горы поменялись местами,

машина гулко ухнула и словно бы нехотя легла набок.

Барашковую шапку на заднем сиденье подбросило, из нее

вылетели какие-то мячики и поскакали по салону. Машина

- 24 -

перекувырнулась на крышу, и Кирилл на мгновение вспомнил

стесанную стамеской пропасть и бирюзовую воду под белыми

оголовками скал. Машина сделала еще пол-кувырка, зацепилась

за что-то, и замерла, раскачиваясь. Кирилл выворотил дверцу и

выскочил наружу. Один из мячиков вывалился вслед за ним.

Гора над ними шла под сорок пять градусов, и джип стоял

днищем вниз. Бок его упирался в безлистое колючее деревце,

усыпанное красными мелкими сливами. В полуметре от деревца

начиналась пропасть.

Кирилл покачнулся и сел у пропасти, прямо на вывалившийся из

машины мячик. Мячик был неудобен и ребрист, и когда Кирилл

встал, оказалось, что это граната. Кирилл отряхнул брюки и

отдал гранату подошедшему к нему Хагену.

- С тебя десятка, - сказал Кирилл.

- Вот еще, - возмутился Хаген, - эй, Ташов, достань-ка лебедку!

 

***

 

К изумлению Кирилла, джип все-таки взъехал на гору. Хагену

понадобилось на это полтора часа. Впрягаться в лебедку Ташову

пришлось еще дважды, а один раз он встал на подножку, чтобы

удержать своим весом машину, проползавшую вполколеса над

пропастью.

Дорога давно пропала, - широкие полосы высокой травы

сменялись кустами и скальными выщербинами. Кирилл

категорически отказался сесть в машину, и взбирался сбоку,

махнув рукой на проигранное пари. Медное донце солнца

сверкало над горами; бурые скалы были отделаны бархатным

мхом и серыми острыми колючками. Щегольские ботинки

Кирилла исцарапались и покрылись какой-то сизой пыльцой.

Кругом были горы, небо и ветер, и Кириллу казалось, что можно

так вечно идти, кроша в пыль сухие комочки мха и вдыхая

пряный, чуть разреженный воздух, и если идти достаточно долго,

можно дойти до неба.

Последние сто метров гора стала совсем пологой, покрылась

золотым руном альпийского луга, и Хаген проехал эти сто метров

за рулем, оставляя за джипом две мятые колеи в высокой

подсохшей траве. Потом машину слегка тряхнуло на камнях, она

въехала на вершину хребта и остановилась. Тут же, слева

- 25 -

начиналось кладбище, справа гора снова уходила вверх,

обрастая сочным зеленым кустом, переходившим в настоящий

горный лес, - невысокий, но густой и запутанный, из мелких

корявых дубков и сгорбленных сосен.

У кладбища не было ни ограды, ни названия: просто из колючих

трав торчали неровные тонкие плиты, украшенные арабскими

буквами и кое-где – знаками газавата. Трава была как-то гуще и

выше той, что на склоне, и метрах в ста стояла могила шейха,

игрушечный домик со столбиком-минаретом, а за зияратом

начиналось небольшое село.

Исчезли из мира стальные небоскребы Сити, бутики, кредитные

карточки и бонус по итогам года; над Кириллом было только

небо и солнце, а под ним – лишь жесткая щетка трав и белые

надгробья, вырастающие из белых костей скал.

Хлопнула дверца джипа. Хаген встал с водительского сиденья,

довольно улыбаясь, сел на капот, поболтал длинными сильными

ногами, обутыми в мягкие черные мокасины со шнуровкой, и,

осклабясь, сказал:

- Ты проиграл пари.

Сухо треснул выстрел. Пуля калибра 12,7 мм вошла в колесо

точно под ногами Хагена. Джип вздрогнул и осел.

- Ложись! – крикнул Хаген, шумно обрушиваясь в траву. Кирилл

мешком свалился за белый столбик, в горном воздухе сухо-сухо,

как туберкулезный больной, закашлялся Калашников.

Стреляли только по ним. Ташов не стрелял. Только что он был

слева от Кирилла, и видимо, тоже нырнул за могильный камень,

но когда Кирилл скосил глаза, он не увидел начальника ОМОНа.

Может, он прятался, а может, был уже убит.

Солнце сверкало, как взорвавшийся «Шмель», и время капало

медленно-медленно, как в мире, лишившемся тяготения. Глаза

видели все: и муравья, бегущего вверх по стеблю, и круглую

арабскую вязь на чуртах, и удивительные кусты, обсыпанные

каким-то пухом, словно гигантские коробочки хлопка, - это были

те самые кусты, из-за которых стреляли.

Хаген и Ташов были вооружены. Он, Кирилл, не имел даже

кремневого пистолета, чье стилизованное изображение

украшало надгробие, за которым он прятался. Снайперка

треснула снова, и Кирилл увидел, как в двадцати сантиметрах от

его глаз разлетается в пух цветок чертополоха.

- 26 -

Топ-менеджер «Бергстром и Бергстром» Cyril B. Vodrov лежал на

верхушке изогнутой ракушкой скалы, в двух тысячах метрах над

уровнем моря и пяти тысячах километрах от небоскребов Сити, в

щегольской белой рубашке от Армани и темно-серых брюках от

Yves Saint Laurent, и стрелки на его плоских платиновых часах с

турбийоном показывали четыре часа дня. То самое время, в

которое он сорок восемь часов назад вошел в просторный

конференц-зал в другом измерении мира. Двое, приехавших

вместе с ним, возможно, были уже мертвы. Барашковая шапка с

гранатами стояла в машине, и до нее было пять метров и

вечность.

«Интересно, меня украдут или убьют?»

И тут зазвонил телефон.

Это было настолько неожиданно, что Кирилл вздрогнул сильней,

чем от нового выстрела. Он вообще думал, что связи здесь нет.

Но он был на верхушке горы, и видимо поэтому связь была.

Кириллу казалось, что ему звонят с другой планеты. Осторожно,

стараясь не высовываться из-за камня, он потянулся за трубкой

и приложил ее к уху.

- Кирилл?

Этот негромкий, почти без акцента голос с налитыми металлом

гласными Кирилл бы узнал из тысячи.

- Джамал! Джамал! – закричал Кирилл в отчаянии, понимая, что

эта трубка, - нить, на которой висит его жизнь, и эти слова –

последние перед смертью.

В трубке рассмеялись.

- Джамал! Нам конец, Джамал!

Смех превратился в хохот, хохот - в ржач, и еще через секунду

выронивший от страха душу, вжавшийся в землю Кирилл понял,

что ржут не только в трубке. Кусты, похожие на гигантские

хлопковые коробочки, раздвинулись, и из них вышел высокий

изломанный человек в крапчатом камуфляже, перетянутом

черным ремнем. В правой руке он держал удочку снайперки. В

левой его был зажат мобильник, и хохот человека разносился по

верхушке горы.

- Кирилл, салам! Это я стрелял! Салам, брат!

Над кипящим на солнце капотом джипа показалась белокурая

голова Хагена.

- Ой, не могу! - драл глотку Хаген, - а он думал, это ваххабисты!

- 27 -

Кирилл привстал, покачнулся и сел на теплую землю. Мир

вращался вокруг, как гигантская центрифуга. Кирилл не знал,

ругаться ему или плакать, и, взглянув вниз, с облегчением

заметил, что по крайней мере брюки его были сухие. Хотя бы он

не обделался, как давешний имам.

 

****

 

Последний раз Кирилл Водров и Джамалудин Кемиров виделись

два с половиной года назад, в тот самый день, когда террористы

на Красном Склоне захватили правительственную делегацию.

Официальная версия происшедшего гласила, что террористов

возглавлял Арзо Хаджиев, мятежный начальник спецбатальона

ФСБ «Юг», бывший полевой командир, перешедший на сторону

федералов, а потом перевернувшийся еще раз. Согласно этой

версии, злодейская попытка террористов была отбита благодаря

охране российской делегации, причем в борьбе не на жизнь, а на

смерть погиб глава делегации, вице-премьер России Иван Углов,

и его ближайший товарищ, глава Чрезвычайной

Антитеррористической Комиссии генерал-полковник ФСБ Федор

Комиссаров. Оба они получили посмертно Героя России. Также

согласно официальной версии, Иван Углов прибыл в Бештой,

чтобы назначить его мэра Заура Кемирова главой республики.

Как ни странно, некоторые детали этой официальной версии

соответствовали действительности. Вице-премьер Углов

действительно хотел назначить Заура президентом республики.

Арзо Хаджиев действительно хотел захватить делегацию.

Не его вина, что он немного опоздал, и когда его люди

подоспели к крепости, делегация была уже захвачена бойцами

Джамалудина Кемирова. У Джамала по кличке Абхаз были

собственные претензии к вице-премьеру и к главе Чрезвычайной

комиссии. Он выяснил, что именно они отдали приказ о взрыве

захваченного чеченцами роддома в Бештое, - взрыве, при

котором погибли сто семьдесят четыре человека, сорок семь из

которых родились в тот же день, что и умерли.

Обнаружив себя, с одной стороны, международным террористом,

захватившим правительственную делегацию, а с другой стороны

– защитником этой же самой делегации от другой популяции

террористов, Джамал Кемиров принялся торговаться.

- 28 -

Он потребовал: свободы для друзей, сидевших в СИЗО; поста

президента для старшего брата, и, особливо – вице-премьера

Углова, живьем. Джамал Кемиров хотел поговорить с

могущественным вице-премьером о том, кто ему заказал взрыв

роддома.

Россия капитулировала.

Углов получил пулю в лоб.

Арзо долго уговаривал зятя, - а Джамал был женат на его дочке

- присоединиться к нему, а потом плюнул и попытался захватить

Красный Склон силой. В бывшей ермоловской крепости на

склоне горы началась резня – резня между двумя прекрасно

подготовленными группами боевиков, которые все знали друг

друга, плясали вместе на свадьбах и соболезновали на

похоронах. У Джамала погибли две трети людей, у чеченцев -

три четверти.

Официальная пропаганда не совсем врала. В делегации многие

взяли в руки оружие, когда Джамалудин решил защищать

русских. Начальник охраны вице-премьера, ветеран всех

«горячих точек», «краповый берет» полковник Аргунов дрался

так, что горцы завидовали, в крепости полегла вся охрана

премьера, и даже был там какой-то совершенно цивильный

депутат, владелец сети супермаркетов, который не очень

хорошо понимал, с какой стороны у автомата приклад, а с какой

ствол, но все же носил ребятам гранаты. Но был только один

русский, который был вместе с Джамалудином Кемировым тогда,

когда тот захватил российскую делегацию.

Этого русского звали Кирилл Водров.

 

***

 

Джамал по кличке Абхаз совершенно не изменился.

Он был все так же болезенно тощ, как полтора года назад,

пожалуй, даже еще тощее, и перетянутый кожаным поясом

камуфляж подчеркивал его худобу, скрывая накачанные мускулы

плеч. На коротко стриженой голове вместо десантного берета

красовалась черная шапочка. Его смуглое лицо осунулось еще

больше, точь-в-точь напоминая лик святого или инквизитора, и

черные глубокие глаза горели на этом лице, как раскаленные

уголья.

- 29 -

- Салам, Кирилл, - сказал Джамалудин, - я слыхал, ты привез в

республику много денег? Мой брат просил, чтобы я во всем тебе

помогал.

- Еще одна шутка в таком роде, - отозвался Кирилл, - и никаких

денег не будет. Потому что я умру от разрыва сердца.

- Но все-таки это была отличная шутка, - расхохотался

Джамалудин. – И потом, ты проиграл пари!

 

***

 

Он остался в горах до утра. Вечером, когда зашло солнце,

Джамал и его люди встали на намаз, а потом сели за трапезу.

Серебряные гвозди звезд прибили к небосводу черный занавес

ночи; красные искры костра летели ввысь, и мясо молодого

барашка таяло во рту.

Оказалось, что в селе живет какой-то устаз. Кирилл спросил,

можно ли ему поговорить с устазом, и Джамалудин ответил, что

нельзя. Они разговаривали всю ночь, и Кирилл сидел у костра в

мятых брюках из шерсти тонкого мериноса и накинутой сверху

камуфляжной куртке.

Он заснул только к утру, а когда проснулся, обнаружил, что

солнце уже стоит высоко над миром, и Джамалудин сидит,

скрестив босые ноги, и наблюдает за двумя бойцами,

дерущимися с Ташовом на полянке. Бойцы были хороши, но с

таким же успехом они могли долбить экскаватор.

- Оставайся, - сказал Кириллу Джамалудин, - отдохни хоть пару

дней.

- У меня сегодня вечером встреча в ВЭБе. В Москве. Мы должны

получить гарантии под эту сделку, или никто не даст на нее и

цента.

Они сошли вниз, к селу, где за каменным лабиринтом заборов

начиналась объездная дорога. У двухэтажного дома, вросшего в

скалу, дожидался черный скуластый джип. Они обнялись и

Кирилл, глянув вниз, вдруг заметил, что младший брат

президента республики стоит на колючей траве босиком. Кирилл

с внезапной тревогой взглянул на худую, изломанную фигуру.

- Сколько месяцев ты держишь пост? – спросил Кирилл.

- Три, - ответил Джамалудин.

Кирилл невольно содрогнулся. Три месяца назад здесь было

- 30 -

плюс сорок. Как можно выдержать девяносто жарких дней без

воды и еды молодому, постоянно двигающемуся мужчине?

- Это твой устаз так велел?

- Рай так просто не заслужишь, - улыбнулся Джамалудин.

 

***

 

В республике Северная Авария-Дарго был прокурор, которого

звали Наби Набиев. Кроме прокурорского кресла, у Наби

Набиева было две жены, восемь детей, и цементный заводик в

Аксайском районе.

Цементный заводик не всегда принадлежал Наби Набиеву.

Когда-то он принадлежал одному греку, у которого его хотел

забрать сын прежнего президента республики. Грек отказался

отдать завод, и кончилось тем, что его украли и продали в

Чечню, а когда он выкупился из Чечни, туда украли его жену.

И хотя продавали не завод, а владельца завода, в итоге всех

этих трансакций и продаж цементный завод перешел в руки

прокурора и сына президента республики, а когда президентом

стал Заур, завод остался одному прокурору.

Прокурор был очень хороший хозяин и заводом занимался даже

больше, чем следствием, потому что оказалось, что завод

приносит несколько больше денег.

Однажды прокурор Набиев заметил, что объем продаж завода

несколько упал, и когда он спросил, отчего это, то выяснилось,

что на окраине Торби-калы какой-то кумык построил еще один

завод. Прокурор расстроился и послал на завод проверку.

Проверка ничего не дала, потому что кумык заплатил ей деньги,

и тогда прокурор завел на кумыка дело по статье о терроризме.

В справке по делу прокурор написал, что кумык на доходы со

своего завода финансирует террориста Булавди Хаджиева. Дом

кумыка обыскали и нашли незарегистрированный автомат и

гранату, а когда кумыка арестовали, к нему в камеру ночью

пришел прокурор Набиев.

- Или ты продашь мне завод, - сказал прокурор, - или ты будешь

сидеть в этой камере до Судного Дня.

Кумыку не хотелось сидеть до Судного Дня, и поэтому он

подписал все бумаги. Прокурор был честный человек и даже

заплатил кумыку немножко денег.

- 31 -

Но кто же знал, что кумык окажется такой паршивец? Как только

он вышел на свободу, он прибежал к президенту республики

Зауру Кемирову и заявил, что завод у него забрали силой. Заур

Ахмедович вызвал прокурора к себе в Бештой, и тот поехал

очень обрадованный, что президент наконец решил поговорить с

ним в неформальной обстановке.

Когда прокурор приехал, он увидел, что в кабинете Заура сидят

Джамалудин и Хаген, а кроме этого, там сидел тот самый

несчастный кумык.

- Скажи, Наби, - спросил президент республики, - что тебе

больше нравится, прокуратура или цементный завод?

- Как же можно сравнивать эти вещи, - возмутился прокурор, -

между ними не может быть никакого сравнения. Ведь когда

получаешь деньги с завода, в завод перед этим надо

вкладывать, а деньги с прокуратуры, это так сказать, чистый

заработок. Но вообще-то завод приносит куда больше денег.

- Тогда оставь себе завод и пиши заявление об уходе, - сказал

Заур Кемиров, - потому что отныне в республике придется

выбирать – или бизнес, или должность.

Прокурору такие слова показались очень обидными, потому что

он не понимал, как заниматься бизнесом, не имея должности, и

прокурор сказал с достоинством:

- Не буду я писать заявления. А если этот гад нажаловался на

меня, то он по уши погряз во взятках, и вдобавок финансировал

террористов.

- Клянусь Аллахом, - сказал Джамалудин Кемиров, - ты

напишешь заявление, или я отрежу тебе уши.

Тут прокурор понял, что если он не напишет заявления, то с ним

поступят хуже, чем он – с кумыком, и ему пришлось написать

заявление об отставке, и еще одну бумагу, о том, что он

возвращает маленький заводик кумыку.

Заур встал, и они распрощались.

Тут надо сказать, что прокурор республики был не очень умный

человек. Если бы он был умный человек, то он бы сообразил,

что президент Кемиров поступил очень взвешенно.

Ведь он не отобрал у прокурора бизнес, оставив ему должность,

что было все равно, что отобрать у кошки птичку, оставив ей

когти. Наоборот, он отобрал должность, а бизнес оставил,

потому что человек, имеющий бизнес, послушен власти, и

- 32 -

боится бунтовать, чтобы бизнеса не лишиться.

Но прокурору моча ударила в голову. Он вернулся со встречи с

президентом и слег с сердцем, и так как он был на больничном,

его, несмотря на заявление, нельзя было уволить. А пока он

лежал с сердцем, родичи ходили к нему табуном, и особенно его

пилила жена, и кончилось дело тем, что прокурор отозвал свое

заявление и сказал:

- Вот еще! Я человек, которого Москва поставила блюсти закон,

и я блюду закон во имя народа! Никаким тиранам меня не снять!

Об этом-то Наби и говорили Заур Кемиров и начальник

Антитеррористического центра.

 

***

 

Кирилл прилетел в Москву к пяти вечера. Он в это время снимал

просторную квартиру на Кутузовском; прошлая, на Чистых

Прудах пропала при обстоятельствах, которые Кирилл

предпочитал не вспоминать.

Года два назад, как раз когда Кирилл, опираясь на костыли,

вышел из больницы, друзья затащили его на холостяцкую

вечеринку. На вечеринке, как принято, были девушки. Не то чтоб

они были проститутки, но все знали, что в таких случаях за

присутствие заплачено.

Кириллу приглянулась одна, немного простоватая, черноволосая,

с крупными темными маслинами глаз. По ее простодушному

«оканью» и детской непосредственности было видно, что ей

вечеринка внове. Она рассмешила Кирилла и рассердила

распорядителя вечера, вице-президента крупнейшего

российского банка, простодушно повторив название банка и

спросив:

- А он как сберкасса или больше?

Кирилл хотел было взять девочку с собой, но обнаружил, что

кто-то из гостей его опередил. Кирилл поморщился и уехал.

Спустя полтора месяца, уже почти оправившись, Кирилл заехал

в ночной клуб. Девочки танцевали стриптиз на ярко освещенной

сцене, а гости смотрели на них из зала. Когда девочки вышли к

рампе, чтобы гости могли выбрать понравившихся, Кирилл в

одной из них узнал ту, черноволосую, из Суздаля.

Кирилл сделал девочке знак, чтобы она подошла. Потом зашел в

- 33 -

клуб второй раз, и третий. Через месяц Кирилл обнаружил, что

оплачивает Норе квартиру, хотя она по-прежнему работала в

клубе. История Норы была совершенно незамысловатая.

Беременность в восемнадцать лет, ребенок, отданный на

попечение пьющей бабушки. Первый парень, который сделал ей

ребенка, куда-то пропал, от второго она и сбежала в Москву:

очень бил.

Здесь, в Москве, она бы сгинула или попала бы в низкопробный

бордель, но у нее была школьная подружка, которая прошла

этот путь раньше нее. Подружка и привела ее на ту вечеринку,

Нора тогда оказалась в богатой компании первый раз. Кирилл

потихоньку проверил это. Это было действительно так, и Кирилл

страшно на себя разозлился. Ему казалось, что он что-то тогда

упустил, в тот вечер.

Больше всего Кирилла подкупало в Норе отношение к ребенку.

Она ездила в Суздаль каждую неделю, сначала на автобусе,

потом на машине, потом на служебном «мерсе» Кирилла, и в

одну из поездок она привезла девочку с собой. К этому времени

она уже жила в квартире Кирилла.

Прошло еще месяца три, и Кирилл собрался жениться. В

принципе это было смешно; женились на моделях, на актрисах,

на специально подобранных девушках, наконец. На девицах с

вечеринок не женился никто.

- Послушай, - сказал Кириллу тот самый вице-президент Сережа,

который затащил его на вечеринку, - мы же все были в том

клубе. Мы же все ее знаем.

Но Кирилл все-таки решил жениться, подарил Норе квартиру, ту

самую, на Чистых прудах, и открыл счет. Они вместе съездили в

Англию, Нора осмотрелась в новом особняке в Бельгравии и

вернулась оттуда в таком строгом MaxMara, такая сияющая,

такая недоступная, с серьезно-кукольным личиком и черными

волосами, небрежно рассыпавшимися по шубке из щипаной

норки, что все знакомые Кирилла переглянулись, и даже вице

президент Сережа усмехнулся, пожал плечами, и сказал:

- А ты пожалуй прав.

За два дня до свадьбы Кирилл уехал в срочную командировку, а

Нора осталась одна. Вечером ей позвонила подружка, - та

самая, которая и пристроила ее в клуб. Подружка сказала, что в

клубе будет корпоративный праздник: не хочет ли Нора прийти.

- 34 -

Денег у Норы на карточке было столько, сколько не мог принести

ей клуб за год. В сумочке лежали ключи от белого спортивного

«мерса». Смысла идти не было никакого, однако зачем-то Нора

пошла.

Она станцевала свой номер вместе с остальными девочками, а

когда она подошла к краю рампы, где в темноте сидели гости,

чтобы они могли выбрать понравившуюся им девочку, в первом

ряду Нора увидела Кирилла Водрова. Он смотрел на нее очень

задумчиво, потирая рот рукой, бок-о-бок с тем самым вице

президентом Сережей, который хотел показать Кириллу, на ком

тот вздумал жениться. Подружка, пригласившая ее на праздник,

не могла простить Норе, глупой бабе из Суздаля, с ребенком,

которую она устроила из милости, - квартиры, особняка, и

ключей от белого «мерса».

Квартира осталась за Норой, и больше Кирилл ее никогда не

видел. Спустя три месяца он завел другую девушку. У нее снова

были черные глаза, огромная грудь и иссиня-черные локоны, и

ножки у нее были такие же длинные, как ее имя – звали ее

Антуанетта.

Встреча в ВЭБе прошла прекрасно. Гарантия ВЭБа была нужна,

чтобы получить гарантию Eximbank, а гарантия Eximbank была

нужна, чтобы собрать деньги на рынке под приемлемый процент.

Ни один вменяемый банк не ссудил бы Navalis деньги под завод

на Кавказе без гарантий того, что в случае форс-мажора убытки

от сделки возместит правительство.

Зампред банка был старый приятель Кирилла, и как-то так само

собой произошло, что после встречи вся компания отправилась

на прием, где к Кириллу присоединилась Антуанетта. Она

выглядела сногсшибательно в белом открытом платье,

подчеркивающем дивный вид на полные груди, обтянутые

бархатистой кожей; под локонами в ушах дрожали струйки

бриллиантов.

Когда она вошла, разговор на мгновение затих, и темные глаза

Антуанетты пробежали по пиджакам и брюкам толпящихся

гостей, как лазерный луч на кассе бежит по штрих-коду дорогого

товара.

К белым сорочкам мгновенно словно прилеплялись невидимые

ценнички, потом Антуанетта улыбнулась, царственно наклонила

голову и поплыла к Кириллу. Кирилл Водров, бывший

- 35 -

спецпредставитель России при ООН, глава Bergstrom East

Europe, пока имел самый большой ценник среди всех

присутствующих, не считая разве что зампреда ВЭБа.

Антуанетта улыбнулась Штрассмайеру, одарила ласковым --

слишком, для Кирилла, ласковым взглядом зампреда и

спросила Баллантайна:

You’ve been to Caucases?

И засмеялась, как серебряный колокольчик.

Антуанетта вообще была молодец. Когда она приехала в Москву,

то она полгода не вылезала из однокомнатной квартирки. Она

смотрела показы мод и читала все гламурные журналы от корки

до корки, - не как ленивая избалованная наследница,

просматривающая картинки в поисках рубинового колье, - а как

прилежный студент, изучающий тяжелый курс сопромата,

заучивая наизусть марки одежды, репетируя перед зеркалом

поворот плеча и с натугой шевеля губами, чтобы правильно и

без запинки выговаривать имена известных дизайнеров,

культовых художников и светских персонажей.

Потом она таким же манером освоила английский. Кирилл был

уверен, что если бы для того, чтобы получить доступ к кошельку

самца, Антуанетте понадобиться освоить общую теорию

относительности, то уже через полгода Антуанетта будет бойко

болтать о горизонте Коши, пространстве Минковского и

замкнутых ловушечных поверхностях.

После ресторана поехали в ночной клуб, расположенный в

бывшей городской усадьбе князей Барятинских; усадьбу снесли

всю и отстроили заново. Располагалась она напротив нового

«Ритца».

По мраморной лестнице, шедшей наверх, ползли клубы

подсвеченного дыма, и в этих клубах стояли красавицы в

париках, юбках и фижмах. Полные груди красавиц вываливались

из корсетов, и диадемы в прическах времен Екатерины сверкали

под лазерными лучами.

Они сидели в клубе все вместе, Кирилл с Антуанеттой, зампред

с молодой певицей, и Штрассмайер с одной из красавиц в юбках

и фижмах. Красавица устроила довольно шумный скандал по

поводу принесенного ей тирамису.

- Ой, милочка, здесь вообще невкусный тирамису, - сказала

Антуанетта, - здесь надо брать панакотту.

- 36 -

- Самая лучшая панакотта в «Марио», - мечтательным тоном

сказала певица, которая в столь поздний час пила одну лишь

воду и завистливым взглядом скользила по полной тарелке

красавицы, - такая беленькая-беленькая, и вся дрожит, как

свадебное платье.

- А вы были в новом «Марио», на Рублевке? – спросил зампред,

- они переманили того повара, который готовил для Берлускони,

и там совершенно сумасшедший сибасс. Смысл жизни, а не

сибасс.

Екатерининская красавица тихо вздохнула. Она пока еще не

была в той категории, чтобы сидеть в новом «Марио» на

Рублевке. Она снимала с пятью подругами комнатку в Марьино и

только вчера сдала в комиссионку норковую шубку, которую ей

подарил какой-то лох из Кандалакши.

Салфетки меж хрустальных бокалов стояли, как снежные горы,

которые можно смять и кинуть в угол, бриллианты блестели ярче

луны, и когда Кирилл глянул на соседний столик, он увидел там

сверкающую дорожку кокаина, рассыпанного по бордовой, как

печеная кровь, скатерти с вышитыми на ней гербами князей

Барятинских.

Они расстались около двух часов ночи; зампред ВЭБа уехал к

супруге, а Кирилл подвез Штрассмайера с екатерининской

красавицей к дверям отеля. Пышная юбка едва уместилась на

заднем сиденье «лексуса».

- Если бы инвестиционный рейтинг зависел от ночной жизни,

Москва имела б тройное А, - сказал Штрассмайер.

Вице-президент Navalis проследовал сквозь стеклянные двери,

распахнутые швейцаром, и Кирилл поставил ногу на газ. В этот

момент по подъездной дорожке взъехал большой черный

«мерседес», и высадившийся из него человек побарабанил о

стекло Кирилла. Водров опустил стекло. Антуанетта зябко

нахмурилась, поводя укутанными в песец плечиками.

- Кирилл Владимирович? – сказал человек. – С вами хотят

побеседовать. Антуанетта Михайловна пусть едет домой, или

хотите, наш шофер сядет за руль.

 

***

 

Было уже три часа ночи. Мокрая Москва блестела, вся в лужах и

- 37 -

фонарях. Черный «мерс» свернул налево с Горького, бесшумной

тенью скользнул мимо Думы и «Метрополя». Кирилл почему-то

думал, что его везут на Лубянку, - однако «мерс» свернул вправо

и вскоре остановился перед одним из подъездов бывшего

комплекса зданий ЦК, ныне занятых администрацией

президента. В ночи вместо звезд расплывались тормозные огни,

и красные ковровые дорожки глушили шаги Кирилла в темных

заснувших коридорах.

В предбаннике скучал круглолицый помошник с орденом

Мужества на лацкане безупречного пиджака. Кабинет, куда ввели

Кирилла, был залит недремлющим светом, и за широким столом

под огромным трехцветным флагом сидел пожилой человек с

отсыревшим лицом и ледяными глазами. При виде Кирилла

человек радушно поднялся из-за стола и протянул ему крепкую,

поросшую мелким белесым волосом руку.

- Семен Семенович, - сказал человек, - очень, очень приятно.

Славно, что вы все-таки нас навестили. Чаю? Кофе?

- Чаю, - сказал Кирилл.

Подтянутый помощник был отправлен за чаем, а Семен

Семенович и Кирилл разместились за круглым столиком для

бесед, стоявшим тут же, в кабинете. Кирилл вдруг вспомнил, где

он видел помощника с Орденом Мужества. Помощник был на

Красном Склоне среди членов правительственной делегации.

Некоторое время Семен Семенович шелестел бумагами,

перебирая официального вида досье (на одной из бумаг Кирилл

заметил свою фотографию), а потом решительно отложил

документы в сторону и спросил:

- Кирилл Владимирович, вы ведь теперь – партнер «Бергстром и

Бергстром»?

- Я руководитель восточноевропейского филиала, - сказал

Кирилл.

- По нашим данным, ваша фирма консультирует компанию

«Навалис», намеревающуюся получить лицензию на разработку

Чираг-Герана и построить на побережьи Каспия крупный

химический комплекс?

- Во всяком случае, сэр Мартин дал об этом интервью.

«Файненшл таймс», - любезно сказал Кирилл.

Ледяной рот чуть дернулся, и Семен Семенович сказал:

- Чираг-Геран – крупнейшее шельфовое месторождение на

- 38 -

Каспии. Ни при каких условиях оно не может достаться

западным империалистам, только и думающим о хищнической

эксплуатации ресурсов нашей страны. Чираг-Геран должен

принадлежать российской государственной компании.

- Насколько я понимаю, Чираг-Геран достанется тому, кто

предложит лучшие условия, - ответил Кирилл.

- Кирилл Владимирович, - сказал человек с ледяными глазами, -

вы не отдаете себе отчет в своем положении. Вы – террорист.

Вы вместе со своими сообщниками захватили целую делегацию,

и в ходе ваших преступных действий погибли замглавы ФСБ и

первый вице-премьер России. Продадите шельф иностранцам –

ответите за теракт.

- Мой сообщник – президент республики. Посадите его. Я посижу

за компанию.

- А мы и не собираемся вас сажать, - ответил Семен

Семенович, - как только «Навалис» купит месторождение, мы

передадим ваше досье в «Бергстром и Бергстром». Не думаю,

что ваша контора сделает партнером международного

террориста. Вас вышвырнут отовсюду, Кирилл Владимирович, и

я не думаю, что вы успеете выплатить закладную за ваш

роскошный дом в Бельгравии. Двенадцать миллионов фунтов

стерлингов, не правда ли?

Кирилл резко встал. Сутки назад он лежал на старом кладбище

над залитым солнцем ущельем и думал, что жизнь его

кончилась. Оказывается, были на земле места попаршивей.

Дверь кабинета отворилась, и на пороге показался все тот же

круглолицый помощник. В руках орденоносца был мельхиоровый

поднос с двумя ароматно дымящимися чашками и белым

кофейничком со сливками.

- Ваш чай, - сказал помощник.

Палец Кирилла на секунду коснулся двуглавого орла в центре

похожего на перекрещенные секиры креста.

- Что-то я не помню, чтобы ты там сражался, - сказал Кирилл,

повернулся и вышел.

 

Глава вторая

Особенности национальной демократии

 

Говорят, что в Америке каждый человек мечтает стать

- 39 -

миллиардером. Считается, что он станет миллиардером, если

будет прилежно трудиться и мало лгать. Бывали в мире страны,

в которых каждый человек мечтал стать героем, коммунистом

или космонавтом.

Что же касается республики Северная Авария-Дарго, то в ней

каждый человек считал себя достойным быть президентом. Вот

спроси любого на улице: «кто должен быть президентом», и если

этот любой не сочтет вас агентом ФСБ, МОССАД или ЦРУ, он

непременно ответит: «я».

Поэтому, когда Заур Кемиров был назначен президентом

республики, это настроило против него больше миллиона

мужчин, не считая, разумеется, совсем уже грудных детей,

которые еще не мечтали о президентстве, а мечтали пока только

о соске.

Но особенно это настроило против него человека по имени

Сапарчи Телаев, который заплатил за пост президента

республики два миллиона долларов генералу по имени Федор

Комиссаров и был очень недоволен, что Комиссарова убили

раньше, чем тот назначил Сапарчи президентом.

Сапарчи Телаев был человек, в своем роде замечательный. Он

проводил по три часа в спортзале и по два – в тире. На экране

он выглядел как усовершенствованная модель Терминатора. В

свои пятьдесят три года Сапарчи подтягивался тридцать три

раза, и с расстояния в пятьдесят шагов он выбивал десять очков

из десяти из «стечкина». Этот самый «стечкин», а также короткий

«узи» и горский кинжал Сапарчи всегда хранил под собой в

стальных ручках своего инвалидного кресла, ибо Сапарчи

Телаев, председатель совета директоров компании

«Авартрансфлот» и народный депутат республики Северная

Авария-Дарго, вот уже семь лет как был парализован ниже

пояса.

Вот этот-то Сапарчи считал совершенно позорным, что человек,

который убил генерала Комиссарова и вице-премьера Углова,

назначен президентом республики, а человек, который был

совершенно лоялен власти и даже заплатил два миллиона

долларов, пролетел, как фанера над Парижем.

Сапарчи Телаев не без основания полагал, что многие в Кремле,

кто знал истинные обстоятельства назначения Заура на пост

президента республики, тоже считают эти обстоятельства

- 40 -

совершенно позорными, и не возражали бы, если бы Заур

Кемиров куда-то исчез, или испарился, или иным способом

перестал быть президентом.

К сожалению, убивать Заура Кемирова не имело смысла, потому

что у Заура был брат, который был даже хуже его, а убить Заура

и брата вместе было б крайне затруднительно, потому что они

никогда не садились в одну машину и никогда не появлялись

вдвоем на каком-то мероприятии. Кроме того, Сапарчи понимал,

что в Кремле понимают, что если убрать Заура, или назвать его

террористом, то все те люди, которые сейчас помогают

Джамалудину бороться против террористов, уйдут в лес, и, чего

доброго, сами сделаются террористами.

А ничего хорошего не бывает в республике, если ОМОН

республики, и бойцы Антитеррористического центра, и еще две

сотни всяких спортсменов, чиновников и даже депутатов уйдут в

лес и сделаются ваххабистами. Такую республику трудно назвать

частью цивилизованного мира.

И все же, как мы уже сказали, Сапарчи был крайне обижен на

Заура за то, что тот стал президентом вместо него, и считал, что

ему по праву полагается какая-то компенсация.

Поэтому, когда Сапарчи услышал про шельф, он приехал к Зауру

на своем единственном в мире бронированном «хаммере» с

ручным управлением, и сказал:

- Послушай, я слышал, что ты продаешь лицензию на Чираг

Геран. Отдай ее мне, и я буду помогать тебе во всем.

- Стартовая цена аукциона – полмиллиарда долларов, - ответил

Заур, - выиграй аукцион, и лицензия твоя.

У Сапарчи не было полумиллиарда долларов, и поэтому он

воспринял эти слова как тонкое оскорбление. Однако он

сдержался и попросил:

- Тогда отдай мне «Аварнефтегаз», - сказал Сапарчи.

- Генеральный директор «Аварнефтегаза» - мой брат Магомед

Расул, - ответил Заур Кемиров, - ты что, предлагаешь мне

выкинуть брата и поставить тебя? Что про меня скажут люди,

если узнают, что я без причины увольняю братьев?

- Тогда отдай мне Бештой, - сказал Сапарчи, - выборы через

месяц, а пост мэра свободен. Ты же теперь президент, а не мэр.

Они оба были из Бештойского района, и даже из соседних сел,

которые теперь вошли в черту города и, конечно, по своему

- 41 -

происхождению Сапарчи вполне мог быть мэром Бештоя.

- Мэром Бештоя станет Джамалудин, - ответил Заур Кемиров, - а

впрочем, можешь попробовать выиграть у него на выборах.

Тут надо сказать, что президент республики Северная Авария

Дарго был человек гораздо мягче своего брата, и склонный к

компромиссам. Если бы Сапарчи Телаев попросил у него место

главы района, или депутатство для какого-нибудь племянника, то

Заур, конечно, с удовольствием дал бы ему это место. Заур

всегда предпочитал сотрудничать с людьми, а не воевать. Но

Заур знал, что Сапарчи человек вздорный и что мир с Сапарчи

будет расценен остальными как признак его слабости. А он был

не в том положении, чтобы позволить себе быть слабым.

- Что же, - сказал Сапарчи Телаев, - я выиграю эти выборы. Не

думаю, что людям в Кремле нравится, что во главе республики

стоят убийцы и террористы.

 

***

 

Следующим, кого Сапарчи Телаев навестил после встречи с

Зауром, был прокурор республики Наби Набиев. Прокурор был

настроен не очень хорошо против Заура Кемирова, потому что

он заплатил генералу Федору Комиссарову миллион долларов за

пост президента и ожидал, что президентом назначат именно

его. По этой же причине он был не очень хорошо настроен по

отношению к Сапарчи Телаеву.

- Ассалам алейкум, - поздоровался Сапарчи Телаев, вкатываясь

к прокурору республики.

- Ваалейкум ассалам, - ответил тот.

- Я слыхал, ты перебираешься в Москву? – спросил Сапарчи

Телаев.

- С какой стати мне ехать в Москву? – изумился прокурор

Набиев.

- Я слыхал, что на твое место назначают Чарахова, – ответил

Сапарчи Телаев, - говорят, он уже заплатил Зауру полмиллиона

долларов, и в Москве все согласовано.

- Ах он сволочь! – вскричал прокурор, до которого такие слухи, и

вправду, доходили. – Так вот почему он потребовал с меня

заявление! В этой проклятой Аллахом стране все продается и

все покупается!

- 42 -

- Э, - сказал Сапарчи Телаев, - этому недолго быть. Я

разговаривал с большими людьми в Москве, и они, как ты

понимаешь, страшно недовольны Кемировыми. Они говорят:

«Позор, что террорист и убийца диктует условия России. Россия

этого так не оставит».

Прокурор республики весь обратился в слух. На столе у Сапарчи

всегда стояла фотография, на которой он был снят вместе с

главой ФСБ. А на стене висела другая, на которой он

закладывал православный храм во Пскове вместе с патриархом

Алексием. Из этого следовало, что связи у Сапарчи в Москве

самые необыкновенные.

- Это сущее бедствие, - сказал прокурор, - прежний президент,

Ахмеднаби Ахмедович, был великий президент! При нем у

каждого человека была свобода! А теперь что? Мой двоюродный

брат строил дорогу от Кюнты до Тленкоя, и на эти цели Москва

выделила пять миллионов долларов. Так получилось, что дорогу

не построили, а деньги куда-то делись. И вот Джамал Кемиров

ворвался к нему домой, закинул в багажник и отвез к себе в

Бештой. Ты знаешь, что он сделал? Он пригрозил, что бросит

его в одну клетку с тигром! Его палачи волокли моего брата по

земле! Он плакал, отбивался, но они-таки запихнули его в

клетку! И знаешь, что это была за клетка?!

Прокурор вздохнул и сказал трагическим голосом:

- Это была клетка с сусликом!

- Лучше отдай эти деньги мне, - сказал Сапарчи, - а я передам

его тем людям в Москве, которые недовольны Кемировыми.

Слава богу, еще есть те, кому не безразлична целостность

России.

 

***

 

Слпдующим человеком, которого навестил Сапарчи, был Дауд

Казиханов. Дауд Казиханов в прошлом был знаменитым

спортсменом, а состояние он скопил, торгуя людьми с Чечней.

Когда он скопил достаточно денег, он купил себе должность

главы Пенсионного Фонда, и в результате его деятельности в

республике резко улучшилась демографическая ситуация.

Демографическая ситуация улучшилась потому, что когда

человек умирал, об этом не сообщали, а пенсию за него

- 43 -

продолжал получать Дауд Казиханов. Дауд очень гордился тем,

что он получает семьсот тысяч налом каждый месяц, и не

обирает никого, кроме мертвых. Он говорил, что такого чистого

заработка, как у него, нет ни у одного человека в республике.

Будучи богатым человеком, Дауд заплатил за должность

президента пятьсот тысяч долларов, и очень переживал за

неудачное вложение.

Когда Сапарчи приехал к Дауду на своем бронированном

«хаммере», Дауд лично вышел встречать его во двор дома,

замощенный светло-серым мрамором. Посереди двора плакал

фонтан, рядом под летним зонтиком ломился накрытый стол.

Сапарчи сам перекинул свое тело из «хаммера» в инвалидную

коляску, и Дауд побыстрее сел на один из стульев под зонтиком,

потому что он понимал, что Сапарчи неприятно, когда люди

стоят.

- Эй, - сказал Сапарчи, оглядывая двор, - что-то ты не очень

бережешься.

У ворот со двора стояла большая сторожевая вышка, и перед

этими воротами всегда дежурили двое автоматчиков. Когда Дауд

куда-то выезжал, он всегда выезжал на броне. С ним была

машина сопровождения, и в бронированном стекле его машины

красовались окантованные сталью дырочки, чтобы

отстреливаться. Со времени бизнеса в Чечне Дауд несколько

нервно относился к своей безопасности. Ему все время

мерещилось, будто его хотят убить. Поэтому он очень живо

среагировал на слова Сапарчи и спросил:

- А что такое?

- Я слыхал, - ответил Сапарчи, - что Джамал Кемиров заказал

тебя Черному Булавди.

Булавди Хаджиев был племянник однорукого Арзо, покойного

командира спецбатальона «Юг». В первую чеченскую войну

Булавди воевал на стороне боевиков, а во вторую – на стороне

федералов. Всю историю, которая была на Красном Склоне,

списали на террориста Арзо, но его племянник уцелел и за

последний год стал самым непримиримым лидером подполья.

Джамалудин Кемиров публично пообещал миллион тому, кто

принесет ему голову «этого черта».

- Разве они поддерживают отношения? – изумился Дауд

Казиханов.

- 44 -

- Э! – изумился Сапарчи, - неужели ты не знаешь? Помнишь эту

историю, когда Хагена обстреляли на плотине? Ведь они

стреляли дважды, и промахивались нарочно, а на третий раз

Булавди послал гонцов к Джамалу и сказал: «Два раза я делал

это понарошку, а третий сделаю всерьез, если ты не заплатишь

мне миллион отступного». И тогда они встретились, и Джамал

сказал: «Я готов заплатить тебе миллион, но не просто так. Убей

для меня моих врагов: Дауда, Сапарчи и прокурора Наби, и

будем считать, что мы квиты».

Надо сказать, что Дауд не очень изумился рассказу. Ваххабиты

всегда использовались в республике как самая дешевая

киллерская сила. Они убивали по демпинговым ценам. Никто не

мог выдержать их конкуренции.

- Но если меня заказали, то где же кассета? – вскричал Дауд

Казиханов.

Тут надо пояснить, что приговоры, которые выносил Булавди,

никогда не были голословными. Не было такого, чтобы кто-то

где-то кому-то сказал, и человека убили. Булавди всегда

записывал приговоры на камеру, и эта кассета распространялась

среди своих, как приказ к действию. Без этой кассеты так же

было невозможно начать убивать человека, как без приговора

суда послать его по этапу. Дауду дважды присылали кассеты, но

Дауду всегда как-то удавалось отрегулировать этот вопрос, и со

времени последней кассеты прошло уже месяцев восемь.

- Кассета есть, - сказал Сапарчи, - ее видели в Кремле на самом

высоком уровне! Там очень обеспокоены контактами между

Кемировыми и террористами. Ведь они, считай, сговорились.

Булавди будет для Кемировых убирать тех, кто не ползает на

коленях перед Джамалом, а Джамал будет для Булавди убирать

тех боевиков, которые его не слушаются, а в Кремле будет

рассказывать, что только он может бороться с терроризмом.

Только у него, мол, есть штыки.

- Эти сказки пусть он рассказывает слизнякам, - вскричал

взбешенный Дауд, - у меня не меньше людей, чем у него. Если в

Кремле и в самом деле недовольны Зауром, мы сметем его, как

мусор с дорожки!

 

***

 

- 45 -

После этого Сапарчи поехал в Москву.

Надо сказать, что слухи о знакомствах Сапарчи в Москве были

сильно преувеличены. Самым высокопоставленным знакомым

Сапарчи был Федор Комиссаров, да и того убили.

И поэтому, когда Сапарчи приехал в Москву, ему пришлось не

очень легко. Сначала он заплатил двадцать тысяч долларов

человеку, который говорил, что знает нужных людей, но этот

человек взял деньги и куда-то пропал, и уже потом Сапарчи

услышал, что он съездил на них с любовницей в Гонолулу.

Потом он пожертвовал пятьдесят штук на какой-то

благотворительный вечер, устроители которого гарантировали,

что на нем будут самые высокие люди из Кремля, но вместо

людей из Кремля была там только старушка-певица, наряженная

почему-то английской королевой, и Сапарчи понял, что деньги

пропали.

Свели его затем с каким-то мошенником, который говорил, что

он внебрачный сын Генерального Прокурора, но тот слинял сам,

услышав, что предоплаты не будет (потом уже Сапарчи узнал,

что тот действительно был сын прокурора, но с папой никакой

связи не имел), и на исходе второй недели, когда глава

«Авартрансфлота» уже отчаялся, просадил кучу денег на

проституток и две кучи – на чиновников, в московской квартире

Сапарчи раздался звонок.

- Сапарчи Ахмедович? Это приемная Забельцына. Семен

Семенович хотел бы встретиться с вами.

Семен Семенович сидел в длинном здании сразу за

Боровицкими воротами. Из роскошного кабинета на втором

этаже были видны зубцы Кремлевской стены и сизые, вдоль нее,

ели. Когда Сапарчи строил свой дом, он выложил стену из такого

же кирпича и посадил перед ней такие же елки, но они не очень

принялись на скалистой аварской почве; да и стена у Сапарчи

была пониже.

Семен Семенович встал из-за стола, когда в его кабинет

вкатилась коляска Сапарчи, и брови его почтительно

вздернулись, когда бритый наголо инвалид с могучими плечами,

которые не мог скрыть даже жемчужного цвета костюм от

Армани, одним движением рук перебросил себя из коляски в

удобное кожаное кресло.

Семен Семенович был невысокий, чуть оплывающий в талии

- 46 -

человек с колтунчиком светлых волос на голове и очками в

тонкой золотой оправе. Эти очки были, видимо, складные, и то и

дело расстегивались на носу, и тогда Семен Семенович убирал

одну половинку очков и глядел на собеседника через другую

половинку, прищурясь. Когда он глядел на собеседника,

казалось, что температура в комнате падает на три градуса.

Сапарчи был человек наблюдательный, и он сразу заметил, что

Семен Семенович в кабинете не один. У столика стоял

навзрачный человек в штатском и заваривал для Забельцына

чай. Этот человек был главой ФСБ. Напротив него стоял другой

человек и резал для Забельцына бутерброды. Этот человек был

главой Следственного Комитета при прокуратуре.

Кроме того, в кабинет его провел круглолицый помощник,, в

котором Сапарчи узнал человека, бывшего в составе

злосчастной прошлогодней делегации. Это было хорошо, потому

что это означало, что человек этот все видел своими глазами.

Хотя, с другой стороны, люди из ФСБ умели своими глазами

видеть так разноречиво и такие удивительные вещи, что даже

Сапарчи иной раз диву давался.

- Я очень рад, Сапарчи Ахмедович, что вы нашли возможность

заехать, - сказал Семен Семенович, - надеюсь, что вы

расскажете нам об обстановке в республике.

- Да какая там обстановка, - вздохнул Сапарчи, - народ в ужасе.

Президент расправляется с недовольными. Глава Пенсионного

Фонда дрожит, потому что его заказали шайтанам. Должность

прокурора продали пособнику боевиков. А теперь весь шельф

решили продать Западу, и на выручку от продажи

финансировать террористов, чтобы отторгнуть республику от

России!

- Может быть, - сказал Семен Семенович, - однако у президента

много верных ему вооруженных людей.

- Блеф все это, - вскричал возмущенный Сапарчи, - да Дауд

разгонит всех его боевиков половиной своих людей! А у меня

людей и побольше Дауда!

- Что ж, - сказал глава ФСБ, который заваривал Забельцыну чай,

- это меняет дело.

- Россия не забудет того, что случилось в Бештое, - поддержал

его начальник Следственного Комитета, который резал для

Забельцына бутерброды, - она не прощает нанесенных ей

- 47 -

оскорблений.

А Семен Семенович прищурился и спросил:

- Говорят, вы выдвигаете свою кандидатуру на выборах мэра в

Бештое?

- Разумеется, - сказал Сапарчи.

- Россия будет приветствовать вашу победу на выборах, - сказал

Семен Семенович. – Важно дать понять президенту Кемирову,

что в республике есть люди, верные федералам!.

- Такие люди есть! – горячо воскликнул Сапарчи.

 

***

 

В конце аудиенции улыбающийся Семен Семенович тепло пожал

Сапарчи руку и лично проводил до лифта.

Когда Семен Семенович вернулся в кабинет, улыбка на лице его

погасла, как будто в глазах щелкнули выключателем, Забельцын

повернулся к своему помошнику и спросил:

- Что делал этот человек во время мятежа?

- Катался на своей коляске впереди толпы, - ответил помощник, -

и кричал, что тот, кто убьет неверного, попадет в рай.

Семен Семенович усмехнулся и сказал:

- Ну что же. Следует помочь ему выиграть выборы в Бештое.

И пошел в туалет мыть руки, потому что больше всего на свете

Семен Семенович не переносил людей, которые меняют

взгляды, как галстуки, и вместо работы занимаются разводками.

Этот визит случился где-то за неделю до встречи Семена

Семеновича и Водрова, и мы, конечно, могли рассказать о нем

сначала, а о встрече – потом, но мы же не протокол пишем, а

рассказываем, как оно удобней.

 

***

 

Кирилл Водров и десяток экспертов вернулись в Торби-калу

через неделю. На аэродроме их встречал Магомед-Расул, брат

президента и глава компании «Аварнефтегаз». Самолет, на

котором они прилетели, был небольшой узкий «Челленджер», с

широко разведенными крыльями и алой эмблемой «Навалис» на

хвосте. Почему-то он поразил Магомед-Расула. Тот обежал

самолет вокруг, как любопытный щенок обегает фонарный столб,

- 48 -

помеченный соседским кобелем, зачем-то, ухватив, раскачал

крыло, и, забежав в кабину, долго и зачарованно смотрел на

хитроумную россыпь приборов.

- Зверь самолет! – сказал Магомед-Расул, - умеют же делать, а?

Ну, в общем, программа такая: сейчас едем ко мне домой…

- Не надо домой, - сказал Кирилл, - нам надо осмотреть еще два

участка.

Магомед-Расул согласился, и они вышли из самолета.

«Порше-кайенн» с синими номерами и мигалкой, на котором

приехал Магомед-Расул, стоял у самого трапа, и Штрассмайер

рассматривал машину с некоторым удивлением. Кто-то сказал

ему, что синие номера означают полицию, и вице-президент

«Навалис» видимо пытался понять, почему глава нефтяной

компании ездит на такой же машине, на которой на Западе ездит

«скорая», и кто разрешил управлению внутренних дел купить

служебную машину за полтораста тысяч долларов.

Если бы такую машину купила полиция в его родной Баварии, то

начальник полиции Баварии наверняка бы потерял свой пост.

Магомед-Расул увидел интерес Штрассмайера к машине и

истолковал его несколько другим образом.

- А, какая машина? – сказал он, - двести в час делает, как

огурчик! Умеют же делать, а?

- Прекрасная машина, - сдержанно сказал Штрассмайер.

- Тогда дарю! – горячо воскликнул Магомед-Расул.

Вице-президенту «Навалис» был вовсе не нужен «порше

кайенн» с милицейскими номерами и мигалкой на крыше, и он

перепугался, когда увидел, что брат президента говорит всерьез.

- Нет, что вы, - сказал Штрассмайер.

- Бери-бери! – повторил Магомед-Расул, - для друзей нам ничего

не жалко. У нас такой обычай, в день Уразы-Байрама дарить

человеку то, что ему нравится. Это к счастью.

Плотоядно облизнулся и прибавил:

- Не, ну до чего же у вас козырный самолет!

Штрассмайер пришел в совершенное замешательство, а Кирилл,

отойдя в сторону, начал набирать номер Ташова.

 

***

 

Строительный участок, который они хотели осмотреть,

- 49 -

начинался огромными ржавыми воротами. На воротах была

облупившаяся пятиконечная звезда, и из степных подвядших

колючек росли, как некая новая разновидность флоры,

истлевшие клубы колючей проволоки.

Перед воротами паслись барашки: они ели траву и не трогали

проволоку. Перед барашками стоял стоял длинный, как лист

осоки, бронированный «мерс», и на его капот опирались двое –

белокурый ас из «Кольца Нибелунгов» и черноволосый джинн из

«Тысячи и одной ночи».

- Эй, - закричал Хаген, - едва Магомед-Расул со спутниками

показался из машины, - где тут «порш», который дарят? Слушай,

подари мне, у меня как раз тачку взорвали, вон, на рыдване

езжу…

- Экий ты, Ариец, весельчак, - расхохотался брат президента, -

тебе не надаришься. Третью машину за месяц угробил!

Магомед-Расул помрачнел лицом, и Кирилл понял, что разговор

о самолете в подарок закончен.

- Спасибо, - шепнул он Хагену.

За воротами оказался завод. Когда-то этот завод собирал

торпеды и мины. Теперь от завода остались подъездные пути,

истлевшие зубы цехов, да двести гектаров земли к северу от

Торби-калы.

Эксперты разбрелись кто куда, а Кирилл медленно пошел вдоль

берега. Покинутые цеха выглядели так, как будто в них

взорвалась их же продукция, и белые барашки волн бились о

бетонные сваи и выбеленные челюсти терминалов: дно в этом

месте было углублено земснарядами, и когда-то сюда заплывали

сторожевики и дизельные подлодки, а теперь здесь можно было

легко построить новые терминалы.

Километра через два ржавое железо кончилось. Потрескавшийся

асфальт перешел в аккуратную восьмиугольную плитку. По обе

стороны дорожки вдруг выросли роскошные агавы. Гниющие

водоросли на берегу были аккуратно сложены в кучку, и сразу за

кущей прибрежных деревьев Кирилл увидел огромную

кирпичную стену, за которой поднимались нарядные башенки

чьего-то особняка. На кадастровом плане дом был обозначен как

«открытый навес для сельхозтехники».

Кирилл надавил звонок, калитка распахнулась, и взору Кирилла

предстали два крепких горца в неизбежном камуфляже и с

- 50 -

неизбежными «калашниковыми» в руках. За их спинами пел

фонтан, и вода бежала с горы вдоль дорожек в море. На

высокой веранде, отороченной резным чугунным литьем, грелась

на солнышке породистая черно-белая борзая.

- Это чей дом? – сказал Кирилл

- Какой-такой дом? – спросил автоматчик.

Кирилл вынул из кармана кадастровый план, ткнул в него

пальцем и пояснил:

- В том-то и дело. По кадастру тут навес для сельхозтехники, а

вот – стоит дом.

Автоматчик вынул из рук русского кадастровый план и бросил

его себе под ноги:

- Ну так иди в суд и докажи, что тут не навес.

Калитка захлопнулась.

 

***

 

Кроме старого завода, было еще два участка, оба к югу от

Торби-калы, но поменьше и не такие удобные, и кроме этих двух

участков, был еще один, который захотели осмотреть турецкие

строители. Этот участок находился высоко в горах и не имел

отношения к заводу, но турки знали, что президент Кемиров

строит на этой горе современный подъемник, - и почему бы не

построить там пятизвездочный отель?

Участок находился в Бештое, и они полетели в Бештой на

вертолете. Кирилл заподозрил, куда они летят, когда они

миновали авиабазу, и стали спускаться к белой крепостной

стене, утопающей в ежевике и проволоке.

Штрассмайер сообразил это только тогда, когда они сели.

Остов крепости Смелая возвышался в лучах заходящего солнца,

как гигантский мусорный бак, который уличные мальчишки

опрокинули на бок, да и развели пожар. Третий этаж обвалился

весь: он просыпался вниз завалами щебня, и вместе с ним до

земли рухнуло все правое крыло. Нижние этажи, царской

постройки, с каменными стенами полутораметровой ширины,

глядели выбитыми окнами, а кое-где и между окон зияли

проломы. Стены были покрыты татуировкой пуль.

Кирилл поднялся по широкому мраморному крыльцу,

засыпанному щебнем от рухнувшего козырька, и оказался в

- 51 -

просторном холле. Лестница, уходившая в разверстое небо,

висела на кусках подкопченной арматуры, как мясо на

переломанных ребрах, из неба торчала верхушка горы и

решетчатые опоры новенького подъемника.

Кирилл присел на корточки и рассеянно подбросил в ладони

кусок штукатурки с налипшим на нем камнем.

- Господи, - выдохнул за спиной Штрассмайер, - у них что, были

пушки?

- «Шмели», - сказал Кирилл, - это стандартная тактика

спецподразделения при штурме боевиков. Всаживаешь в окно

«шмель», подавляя огневые точки противника оружием

неизбирательного действия. Термобарический взрыв выжигает

все в радиусе тридцати метров. Они всадили в окна восемь

«шмелей».

- И охрана вашего вице-премьера отбила такую атаку? –

изумился Баллантайн.

Он обернулся. Белокурый тролль Хаген и черноволосый джинн

Ташов стояли у обрушившейся стены, молчаливые,

неподвижные, и заходящее солнце словно кипело на вытертом

стакане подствольника, навинченного на автомат за плечом

Хагена. Чуть поодаль стояла шеренга затянутых в камуфляж

бойцов.

- Ох черт, - пробормотал Баллантайн, - конечно же. Извините.

Ташов прошел в распахнутую стену столовой, и Кирилл

последовал за ним. Перекрытия, выходящие к хоздвору, были

разворочены навылет, как грудная клетка разрывной пулей. В

море битого кирпича плыл ржавый обруч от люстры.

- Кто покушался на Хагена? – спросил Кирилл.

- Был такой. Чеченец. Шамсаил.

«Был»? То есть уже нет?

Словно зябкая тень скользнула над руинами.

- Если он чеченец, - сказал Кирилл, - у него остались родичи. И

Хаген ведет себя непередаваемо легкомысленно. Я, конечно,

понимаю, что он не знает, что такое страх. Точнее, он знает, что

это такая штука, которую все живое испытывает при виде его.

Но…

- Там никого не осталось. – сказал Ташов. Помолчал и добавил:

- Даже женщин.

В Кирилла словно плеснуло жидким азотом.

- 52 -

- Совсем никого? – спросил Кирилл.

Ташов молчал. Кирилл поднялся с корточек и подошел к

разорванной стене. За стеной была пропасть, далеко внизу в

сомкнутых ладонях гор лежали белые крыши Бештоя, и

четырехгранный гвоздь минарета возвышался рядом со

сверкающей на солнце стеклянной крышей над разрушенным

роддомом.

Кириллу всегда казалось, что Красный Склон – это был конец.

Начало истории было в роддоме, конец – на Красном Склоне.

Только теперь Кирилл понял, что Красный Склон – это всего

лишь одна из пересадочных станций долгой дороги.

- У нас в селе, - шевельнулся сзади Ташов, - был парень по

имени Абдурахман. Боролся. Хорошо. А потом стал бегать по

горам. Ментов убивал. У меня троих убил. Потом… Джамал

узнал, что Абдурахман вернулся домой. У него дом был третий

от моего.

Ташов замолчал.

Кирилл глядел вниз, на стеклянную крышу, с которой началась

дорога. Он не был уверен, что в конце этой дороги тех, кто идет

по ней, ждет что-то хорошее, но эта дорога была такого рода,

что, однажды ступив, свернуть с нее было нельзя. Он думал, что

Ташов уже больше ничего не скажет, но тут гигант заговорил

вновь:

- Дома были жена и трое детей. И я решил залететь в соседний

дом, чтобы Абдурахман выскочил и попал в засаду. Соседний –

это был четвертый от меня дом. Но я взял ребят, которые были

не местные, и так получилось, что они перепутали ворота и

заскочили в третий.

Из далека-далека, как крик о помощи, вдруг донесся азан.

Наступало время молитвы. «Он сам назвал другой дом, - вдруг

понял Кирилл, - он хотел, чтобы этот Абдурахман ушел.»

- Ребята залетели прямо к нему во двор, но он все равно сумел

убежать, - сказал Ташов, - застрелил двоих и выскочил, и тут уж

мы бросились за ним, потому что он убил наших. Он был ранен,

и далеко не ушел. Он отстреливался, пока не умер.

По дороге вдоль ущелья карабкались вверх черные коробочки

кортежа. Кирилл вдруг заметил внизу десятка полтора белых

домиков, слишком больших, чтобы быть просто жильем: похоже,

лыжный бизнес возвращался в эти края, дикие гостиницы росли

- 53 -

как грибы.

- И с тех пор я езжу мимо этого двора, и там все время стоит его

брат. Этому брату пятнадцать, а другому – девятнадцать. Я езжу

на броне и с охраной, и я знаю, чего они ждут. Они ждут, когда я

уйду с работы.

- А тогда…. Не лучше ли… как Хаген? - спросил Кирилл.

- Нет. Пусть ждут.

Ташов повернулся и пошел обратно к выходу из столовой.

В разрушенном холле стояли притихшие турки.

- Прекрасная строительная площадка, - заметил Кирилл, - по

крайней мере, демонтаж здания уже выполнен.

 

***

 

Площадка перед бештойской резиденцией была забита

машинами. В очереди перед входом толпились бизнесмены,

министры и депутаты, которые приехали к президенту на Уразу

Байрам, и когда Кирилл вышел из машины, он столкнулся нос к

носу с инвалидной коляской Сапарчи Телаева. Сапарчи катился

к воротам, как пушечное ядро, и двое его телохранителей

бежали за ним, придерживая на бедре тяжелые «стечкины». У

ворот молодые парни в камуфляже досматривали посетителей.

- Оружие есть? – спросили они у Штрассмайера, когда до него

дошла очередь.

- Конечно нет! – поразился тот.

- Проходи.

- Оружие есть? – спросили через секунду Кирилла.

- Конечно, нет, - удивленно сказал Кирилл.

- Проходи.

Следующим был Сапарчи Телаев.

- Оружие есть? – спросил Сапарчи охранник.

- Конечно, есть! – возмутился глава «Авартрансфлота».

- Проходи!

И коляска Сапарчи, с «узи», «стечкиным» и горским кинжалом,

вкатилась в мощеный двор резиденции.

Как мы помним, в это время в республике были выборы, и

против Заура Кемирова на выборах сложилась предвыборная

коалиция. Первый шаг этой предвыборной коалиции был

немного странный: все члены коалиции приехали к Зауру и

- 54 -

предложили ему свою поддержку на выборах. Бывший мэр

Торби-калы во всеуслышание воскликнул, что с назначением

Заура над республикой взошло солнце, а Сапарчи Телаев

подарил Джамалудину Кемирову «стечкин» из чистого золота с

надписью из Корана. Приехал в резиденцию и глава

Пенсионного Фонда Дауд Казиханов, но не затем, чтобы

распинаться о солнце, а чтобы поговорить с президентом

наедине, но как-то это не получилось, и Дауд был очень зол на

это обстоятельство. Он бродил по дорожкам, раздраженно

поглядывая на гостей, павлинов и леопардов, когда возле него

возник третий из братьев Кемировых – глава «Аварнефтегаза»

Магомед-Расул. Магомед-Расул отозвал Дауда в сторону и

сказал:

- Послушай, зачем ты поссорился с братом? Или ты хочешь,

чтобы с тобой было как с Наби?

Дауд топнул ногой и сказал:

- Я бы и сам хотел с ним примириться, да не понимаю, как к

этому приступить.

- Мой брат, - сказал Магомед-Расул, - очень сердит на тебя. Он

уже подготовил указ о снятии тебя с должности. Но если ты

отдашь ему эту землю, которую иностранцы смотрели сегодня и

на которой стоит твой дом, то он просил меня передать, что он

изменит свое решение.

 

***

 

Было уже часов десять вечера, когда поток гостей несколько

иссяк, и Кирилл оказался наедине с Кемировыми в широкой

гостиной, где в круглом аквариуме плавала маленькая акула.

Прямо над акулой, на стеклянном постаменте, стоял огромный

старинный Коран. Заур Ахмедович представил Кириллу

двоюродного дядю своей матери.

- Это новый прокурор республики, - сказал Заур.

- А что случилось со старым? – спросил Кирилл.

- Он подал заявление об оставке, - ответил Заур.

- Я слыхал, - осторожно сказал Кирилл, - что Джамал обещал

ему отрезать уши, если он этого не сделает.

Заур улыбнулся, а Джамалудин сказал:

- Мало ли как язык повернется в споре.

- 55 -

- Но я слыхал, что ты исполнил угрозу буквально.

Глаза Джамала угрюмо сверкнули.

- Ты в чем меня обвиняешь, а? Ты меня при прокуроре в

преступлении обвиняешь? Если б я это делал, закон бы со мной

разобрался!

Кирилл вспыхнул до ушей. «Спокойно, - подумал Кирилл, - я –

иностранный консультант. Я приехал сюда оказать техническую

помощь. Я – механик, который должен исправить засорившийся

инжектор «мерса». Это не мое дело – кого в этом «мерсе» возят

в багажнике».

Новый прокурор распрощался и вышел, видимо, расследовать

преступления, и Кирилл сказал:

- Неделю назад меня пригласили в Кремль. К Семену

Семеновичу Забельцыну. Там от меня потребовали отказаться от

сделки. Семен Семенович сказал, что выполняет поручение

президента. И обещал заложить меня, как международного

террориста.

Джамалудин и Заур переглянулись, а Хаген, расслабленно

лежавший в кресле, подобрался, как кошка, завидевшая собаку.

- И что ты думаешь? – спросил Заур.

Свет от распластанного по потолку плафона был золотисто-

темный, как липовый мед, акула лениво плыла через отраженье

Корана, и фигуры Хагена и Джамалудина тоже плыли в стекле,

как изломанные черные прутья, сгустки тьмы у спинок кресел.

- Я думаю, что это блеф, - спокойно сказал Кирилл, - и сделка

одобрена на самом высоком уровне. Поэтому наш разговор –

это личная инициатива Семена Семеновича. Проблема

заключается в том, что даже если Семен Семенович не сможет

заполучить долю в проекте, он сможет его уничтожить. Это уже

для него победа, потому что тогда все другие, кто увидит наш

проект уничтоженным, испугаются и будут делиться с Семеном

Семеновичем, чтобы он не уничтожил их проекты. Мы и

Забельцын – в неравных условиях. Нам нужен мегакомплекс. А

Забельцыну достаточно победы. Поэтому я считаю, что вам,

Заур Ахмедович, надо договориться. И найти компромисс. Но,

конечно, это должны делать вы, а не я.

- Что скажешь, Раджаб? – спросил президент республики самого

младшего участника разговора.

Начальник АТЦ презрительно тряхнул белокурой челкой.

- 56 -

- Я не умею давать долю, - сказал Хаген, - я умею ее забирать.

Если мы дадим им долю, они решат, что это знак нашей

слабости, а если они решат, что мы слабы, они влезут и заберут

все.

- А ты, Джамал?

Младший брат президента сидел неподвижно, посверкивая

рысьими глазами, и Коран парил на стеклянной колонне над его

головой.

- Если бы я умел договариваться, - сказал Джамадудин, - тебя

бы похоронили в Чечне.

По ту сторону окна пыхнул язык пламени, и со двора донеслись

гортанные мужские голоса. Сегодня, в третий день праздника, в

резиденции президента зарезали еще пятьдесят баранов, и мясо

их раздавали всем желающим.

- Я не отдам им ничего, - негромко, но властно сказал Заур

Кемиров. - Кирилл Владимирович, вы с этого дня ездите только

с охраной. А насчет того, что они вас заложат, это вряд ли. Они

скорей вас пристрелят.

Заур встал. Кирилл с удивлением подумал, что Магомед-Расул

Кемиров не присутствовал на встрече. А ведь он был директор

«Аварнефтегаза» и родной брат Заура.

 

***

 

Магомед-Расул Кемиров был младше Заура на два года и

старше Джамалудина на тринадцать лет. Он был самым

образованным из братьев, потому что он закончил

Педагогический институт в 1976 году и Высшие партийные курсы

в 1980, и однажды, когда он был главой партячейки Бештойского

машзавода, его вызвали в Торби-калу. Магомед-Расул Кемиров

ждал этого вызова. Он знал, что его вот-вот назначат секретарем

обкома по идеологии, потому что Заур заплатил за это немалые

деньги. Однако вместо приказа о назначении Магомед-Расула

встретил следователь из Сибири.

- Ваш брат, - сказал следователь, - наладил на заводе

подпольное производство. Пользуясь родственными и

служебными связями, зарабатывает сотни тысяч рублей,

коррумпировал городскую верхушку, держит на побегушках воров

и прокуроров!

- 57 -

- Ах он негодяй! – вскричал Магомед-Расул, - Он опозорил наш

род. Наш прадед Амирхан Кемиров установил в этом городе

Советскую Власть, а он занимается такими делами! Завтра же на

парткоме мы поставим вопрос, чтобы исключить подлеца из

партии!

На семейном совете в тот же вечер Магомед-Расул рассказал,

как он горой стоял за Заура. Было решено, что Зауру следует

выйти из партии, чтобы не подставлять брата. Дело тогда в

конце концов замяли, но Магомед-Расул был очень обижен на

Заура, что тот его подвел. Он никогда не забывал, что из-за

делишек Заура он так и не стал секретарем обкома.

Когда началась перестройка, и Заур захотел легализовать свой

бизнес и открыл ресторан, Магомед-Расул был категорически

против.

- Наш род – уважаемый род, - сказал Магомед-Расул, - наш

прадед Амирхан Кемиров презирал торговцев, и говорил, что они

не нужны ни при коммунизме, ни при шариате! Ты кто – аварец

или армянин?

Но несмотря на эти слова, Заур все-таки открыл ресторан, а

потом он выкупил Бештойский завод и стал делать там мини

установки для переработки нефти. А Магомед-Расулу он купил

должность министра культуры, потому что Заур всегда заботился

о семье.

Однажды Магомед-Расул сидел в какой-то кафушке, когда к нему

подошел чеченец. Чеченца звали Бувади Хангериев, и он был

влиятельным полевым командиром. Они поговорили о том, о

сем, и Бувади попросил свести его с Зауром Кемировым, потому

что Бувади хотел купить у Заура парочку этих самых мини

установок, которые тот монтировал на шасси «Уралов».

- Э, зачем тебе Заур? – сказал Магомед-Расул, - это ведь я

распоряжаюсь заводом. Просто из уважения к старшему брату я

всегда ставлю его впереди. Поэтому отдай деньги мне и забирай

«Уралы».

Чеченец отдал деньги Магомед-Расулу, а спустя несколько дней

прислал людей за «Уралами», но так получилось, что «Уралов»

ему не отдали. Ведь Заур не знал, что деньги были заплачены.

Когда Бувади услышал, что «Уралов» не будет, он и его люди

повыхватывали стволы, но охрана завода оказалась быстрее, и

вышло так, что гостям намяли бока и выкинули их вон. Заур не

- 58 -

придал значения этой истории; ведь завод пытались взять под

крышу все, кому не лень, и каждая вторая попытка начиналась с

крика: «Где «Уралы», за которые я заплатил?»

Через месяц после этой истории Заура украли.

Джамал Кемиров вернулся в Бештой и расспрашивал о краже то

одного чеченца, то другого, и одному из тех, кого он

расспрашивал, отстрелили половину пальцев, а другого и вовсе

чуть не убили. Магомед-Расул был очень возмущен таким

поведением Джамалудина.

- Мы живем в правовом обществе. – говорил он. - Нашим делом

занимаются во всех структурах! Мы подключили к этому даже

замглавы ФСБ. А ты ведешь себя, как бандит!

В конце концов Джамалудин дознался, кто украл Заура, и

оказалось, что это был Бувади Хангериев. Заур вернулся домой,

отощавший, бледный, похудевший на тридцать килограмм, и

первое время Магомед-Расул был страшно испуган, что кто

нибудь из них, Заур или Джамалудин, дознались об истории с

Бувади, но видимо Бувади убили до того, как он заговорил, а

может, это и не имело значения.

Когда Заур стал мэром Бештоя, он купил Магомед-Расулу

должность ректора Торбикалинского государственного

университета. Из убежденного коммуниста Магомед-Расул стал

набожным человеком и каждую пятницу ходил в мечеть. Теперь

Магомед-Расул не любил вспоминать, как красный шариатист

Кемиров устанавливал советскую власть в Торби-кале. Зато

почти все свои застольные речи Магомед-Расул начинал так:

- Наш предок Амирхан Кемиров делал намаз на заседаниях

Совнаркома.

Магомед-Расул постоянно сетовал на падение уровня

образования среди молодежи. Он объяснял это оскудением

нравственности, и брал деньги за поступление в университет.

Когда Заура назначили президентом, он поручил Магомед-Расулу

«Аварнефтегаз», так как он не мог допустить, чтобы про него

говорили, будто он ни во что не ставит родственников. Это

считалось неприличным в республике, если человек забывал о

родственниках и не помогал им. Магомед-Расул был не очень-то

доволен этим назначением, потому что он рассчитывал стать

председателем парламента.

 

- 59 -

***

 

Заур не забыл распорядиться: когда Кирилл проснулся и вышел

из гостевого домика, на дорожке, возле длинного

бронированного «мерса», улыбались два охранника в

камуфляже.

Кирилл узнал в них близнецов Абрека и Шахида. Два года назад

эти ребята уже охраняли его. Тогда они были похожи как две

капли воды: черноволосые, оливковокожие, с веселыми глазами,

бегающими, как грачи, и влажными пухлыми губами над еще не

успевшими обрасти подбородками. Они и сейчас были ушко в

ушко, ресница в ресницу, но только уже никто не спутал бы

Абрека с Шахидом: у Абрека было две руки, а у Шахида после

Красного Склона осталась одна.

Впрочем, Шахид управлялся с ней с невиданным проворством,

как иной не управляется и с десятью, и Кириллу в дальнейшем

не раз приходилось видеть, как Шахид одной рукой держится за

руль, переключает коробку скоростей и одновременно

ухитряется посылать смс-ки.

Они обнялись, и Кирилл сказал, что он хотел бы съездить в

Бештой.

За полтора года город прирос особняками и магазинами. На

пустыре за центральным рынком рабочие перекрывали

стеклянную крышу супермаркета, но на самом рынке по

прежнему царили толчея и гам. У входа висели черные футболки

с портретами Джамалудина. Кирилл вдруг сообразил, что

неплохо бы обзавестись местными сим-картами, и Абрек,

оскалясь, объяснил, что с сим-картами очень сложно, потому что

ввиду террористической угрозы сим-карты по распоряжению

ФСБ выдают только в сертифицированных центрах после

недельной проверки личности заявителя.

Что же касается Шахида, то он открыл окно машины и что-то

крикнул, и через минуту к «мерсу» сбежалось человек пять,

которые на выбор предложили Кириллу штук двадцать симок,

уже зарегистрированных и оформленных. Кирилл выбрал одну,

которая, судя по документам, принадлежала стадевятилетней

жительнице высокогорного села Хуш, Патимат Ахмедовне

Исмаиловой.

Рынок был как горное ущелье, в которое хлынула вода. Люди то

- 60 -

и дело здоровались с Шахидом и Абреком, с любопытством

оглядывались на хорошо одетого федерала; Кирилл поколебался

и, миновав овощные ряды и диковинную автолавку, на которой

красовалось объявление: «любые документы на машину в три

дня» прошел в дальний сектор, туда, где когда-то в обширное

тело крытого павильона был вделан маленький магазинчик

мужской одежды.

Магазинчик оказался на месте; в нем все так же висели вполне

достойные пиджаки и пуловеры известных марок, а в женской

секции стоял манекен в черной кофте, расшитой стеклярусом, и

синем платке. За прилавком скучала полная чеченка лет

пятидесяти. Улыбающееся ее лицо оборотилось было к

покупателю, но окаменело, когда она увидела входящих вслед за

Кириллом близнецов.

Шахид прислонился к притолоке, звякнув наручниками о косяк, а

Кирилл побродил по магазинчику, и, чтобы скрыть смущение,

снял с вешалки большой бело-голубой свитер. При виде денег,

которые русский достал из кармана, глаза продавщицы чуть

оттаяли.

- А здесь хозяйка была, Диана, - внезапно спросил Кирилл. –Она

тут?

Лицо продавщицы схлопнулось, словно створки устрицы.

- И мальчик, Алихан. В коляске. Операцию сделали?

Продавщица, отсчитывая сдачу, ошиблась не в свою пользу и

сунула свитер в плотный черный пакет.

- Диана сейчас в селе, - внезапно сказал Шахид, когда они

садились в машину. – В Старом Тленкое.

Прямо напротив места, где они припарковались, в стеклянной

витрине красовались белоснежные платья невест. В Бештое

вообще было много магазинов для новобрачных.

- А давай-ка съездим в Тленкой, - сказал Кирилл.

 

***

 

Вереница машин на въезде в Тленкой была как пробка в час пик.

Бронированный «мерс», пыля, обошел их по обочине, и уперся

в причину затора. Посереди дороги стоял «москвич» с

подвязанным веревочкой багажником, и водитель «москвича»

скандалил с федеральным патрулем, обосновавшимся возле

- 61 -

пересекавшего ущелье моста.

Патруль хотел обыскать «москвич», а водитель возражал. В

патруле было пять солдат внутренних войск и БТР. Водитель был

чеченец лет двадцати, худой, высокий и злой, а его пассажир

был года на два старше. Если бы чеченцев было только двое,

солдаты наверняка обыскали «москвич», но так уж получилось,

что вслед за «москвичом» подъехала одна машина, и вторая, и

теперь федералы были окружены плотным кольцом

недовольных людей.

- В чем дело? – спросил Шахид, вылезая из «мерса», и все

люди, как по команде, замолчали и уставились на однорукого

горца из личной охраны Кемировых, а при виде Кирилла

загомонили еще сильней.

- Да вот… досматривают… праздник, а они туда же! В свое село,

как за границу, то открой, это покажи…

Кирилл, вышедший из машины, с сомнением косился себе под

ноги. Он видел в жизни многое, но он впервые видел дорожное

покрытие из голландского сыра. Во всяком случае, если это был

и асфальт, то дыры в нем были как в сыре. Шахид, стоявший

ровно посередине между федералами и чеченцами, пристально

рассматривал парня.

- Слушай, - сказал внезапно сказал Шахид, - а в прошлом году

во Владике, это не ты Адама отправил в нокаут?

- Я, - сказал чеченец.

- Так у тебя тетка замужем за Рустамом!

Чеченец расплылся в улыбке.

- А к кому едешь?

Чеченец назвал фамилию.

- О! И мы туда же! – обрадовался Шахид и, повернувшись к

сержанту, сообшил:

- Слышь, пропусти его. У него тетка замужем за Рустамом.

Патрульный был видимо рад любому приказу. БТР послушно

отполз с дороги, и пробка стала рассасываться. «Москвич»

пополз по мосту из голландского сыра и запетлял по горному

селу.

Каменные мостовые переходили в земляные крыши, крыши – в

стены, а стены – в крошечные террасы, где за за сеткой-рабицей

томились провисшая под тяжестью урожая хурма. Клочок

случайного облака плавал вокруг каменных пальцев скал, и гора

- 62 -

по ту сторону ущелья тоже была вся разлинована узкими, в

полтора-два метра террасами, с которых за века был выбран

каждый камешек. Труд поколений превратил гору в лестницу, по

которой деревья поднимались к небу.

Минут через пятнадцать они остановились у каменной стены с

резным медальоном над входом. Медальон был украшен

арабскими буквами и арабскими цифрами. «Москвич»

посигналил, и молодой чеченец, тетка которого была замужем за

Рустамом, выбрался из машины. Вышли и Кирилл с Шахидом.

Чеченец стоял, по-кошачьи пригнувшись и держа руки в

карманах, и глядел на незваных гостей черными взъерошенными

глазами. Попахивало мочой и мусором, под ногами прямо по

мостовой шумела вода, вороша обрывки пластикового сора, и

Кирилл внезапно понял, что во время дождей эта, нижняя, часть

села должна превращаться в гигантский водопад, а дорога – в

каменное ложе ручья, по которому рушится сверху набирающий

силы поток, родившийся из разбившейся о гребень горы тучи.

Иные булыжники были выворочены, как ломом, и брошенный

дом внизу уже рассыпался грудой серых камней, в которых

копошились пестрые куры.

Солнце еще только ползло к зениту, от забора ползла длинная

тень, и прямо напротив рассыпавшегося дома, у хлебной

лавочки играли в нарды мужчины. При виде подъехавших машин

они бросили игру.

Молодой чеченец стоял, не шевелясь, и Кирилл внезапно

сообразил, что визит русского коммерсанта в село на Уразу

Байрам будет обсуждаться всеми жителями ближайшие два года.

Это будет куда более интересный предмет разговоров, чем если

в село заедет БТР и снесет пол-улицы с обитателями. В конце

концов, БТРы в селе бывали, а вот русские коммерсанты – вряд

ли. Может быть, иногда их привозили сюда в багажнике, но это

было совсем не то.

- Ты кто? – спросил чеченец.

Кирилл подумал и протянул ему визитную карточку. На карточке

было написано:

 

Cyril V. Vodrov.

Bergstrome East Europe.

Managing director.

- 63 -

- Ты что, английский шпион? – спросил чеченец.

В эту минуту дверь в каменной стене отворилась, и в ней

показалась девушка в черном платье и черном платке. Она

замерла, увидев тяжелый «мерс» и автоматчиков.

- Диана, - сказал Кирилл, - я Водров. Кирилл Водров. Помните,

Ташов когда-то… меня возил. Я… как ваш брат? Ему сделали

операцию?

Черная женская фигурка стояла перед ним, освещенная

полуденным солнцем, и она была в точности такая, как помнил

ее Кирилл: белая, словно светящаяся изнутри кожа, и черные

провалы огромных глаз. На фотографии никто бы не мог назвать

это лицо особенно красивым. Оно было круглым и очень белым,

с крупными правильными чертами и чуть пухловатым

подбородком, типичным для чеченки, и посередине лба уже

легла крошечная морщинка, удивительно ранняя для

двадцатилетней девушки. Даже и нельзя его было назвать

живым, Диана почти не улыбалась и не поднимала глаз на

мужчин. И все же оно притягивало, как магнит. Кирилл видел

такое на Камчатке: кипящий гейзер, покрытый ровной пленкой

льда.

Диана стояла и смотрела очень ровно, на худощавого

сорокалетнего федерала в пиджаке и галстуке, и на стоящих за

ним личных друзей Джамалудина, с пистолетами на витых

телефонных шнурах и блестящими кольцами наручников,

подвешенных к поясу. По ее лицу ничего нельзя было прочесть,

как по строгой папке с казенным номером нельзя угадать

содержания.

- Здравствуйте, Кирилл Владимирович, - сказала девушка

ровным, чуть тихим голосом, - мой брат ходит, слава Аллаху.

Заходите.

 

***

 

Дом, в котором жила Диана, был хорош и слишком велик для

такой небольшой семьи: двухэтажный каменный сундук с

широким крыльцом и надписью «1998» под массивной стрехой.

Чувствовалось, что он был построен в то время, когда этот род

был куда толще, и когда на крыше этого дома пели азан,

призывая бойцов к молитве, а в подвале сидели пленники, на

- 64 -

деньги с которых кормили бойцов.

Второй дом на участке оброс сарайками, туалетом и курятником,

и было видно, что в нем уже никто не жил. Во дворе играли пять

или шесть ребятишек, и когда они увидели Кирилла, они сразу

сбились в кучу и замолчали.

В доме, в маленькой гостиной, где над телевизором висела

красивая черно-золотая картинка с изображением Каабы, был

накрыт стол для гостей, и Кирилл сел за стол со своими

охранниками, а молодые чеченцы сели напротив.

Дети тоже зашли в дом. Они остановились у порога и стали

глядеть на Кирилла, любопытно и зло, как хорьки, в норку

которых заплыла камбала, а потом один из мальчиков, лет

десяти, подошел к Шахиду, засмеялся и что-то сказал. Шахид

тоже засмеялся, поднял единственную руку, и они шлепнули

ладошками друг о друга, и когда они это сделали, Кирилл

увидел, что у мальчика тоже нет одной руки. Вместо нее был

короткий обрубок чуть ниже локтя. Два горца засмеялись снова,

и снова хлопнули в ладоши.

- Что он сказал? - спросил Кирилл у молодого чеченца.

- Он сказал, - ответил чеченец, - что иметь одну руку очень

хорошо. Что на человека с одной рукой никогда не наденут

наручники.

Мальчик посмотрел на Кирилла лукаво и расхохотался.

Вскоре молодые чеченцы и аварцы необычайно развеселились.

Они обсуждали тетку, которая была замужем за Рустамом,

чемпионат мира по вольной борьбе и козни спецслужб США,

азартно вскрикивали и хохотали. Кирилл не хохотал, потому что

не был специалистом ни в одном из вопросов.

Гости уходили и приходили; некоторые смотрели на Кирилла с

нескрываемым любопытством, как зимой на вьюжной московской

улице прохожие посмотрят на папуаса, отплясывающего по

Тверской в набедренной повязке и с ожерельем из раковин, и

Кирилл понял, что слух о его приезде прошел по селу, и всяк

живущий в нем человек торопится посмотреть на диковину в

галстуке. Диана появлялась на несколько секунд, чтобы

поставить на стол жижиг-галныш или свежий дымящийся чай.

Мальчики бросили дичиться и обступили Кирилла, как

невиданную игрушку. Тот, который был без руки, оказался Хас

Магомед, а второй, помладше, был Саид-Эмин. Они жили вместе

- 65 -

с Дианой, потому что их прабабка Айсет была сестрой бабке

Дианы, и между ними и Дианой в роду не осталось никого. Айсет

тоже жила в доме, но последнее время редко вставала.

- А что случилось с соседним домом? - спросил Кирилл.

Мальчики не очень хорошо понимали по-русски, и Кирилл

повторил вопрос еще раз, медленно, старательно выговаривая

вдруг ставшие чужими звуки родной речи.

- Их отселили, - проговорил за спиной Кирилла звонкий твердый

голос.

Кирилл обернулся.

Он не видел Алихана два с лишним года, с тех пор, как тот сидел

в инвалидном кресле в маленьком магазинчике, вечно

склоненный над каким-нибудь учебником, и за эти два года

мальчик встал на ноги, но, казалось, нисколько не вырос и не

окреп. Лицо его было полупрозрачным, как акварель, свитер

висел, как на швабре, и только глаза его, черные и круглые, как

донышко закопченного патрона, занимали поллица и

рассматривали Кирилла в упор.

- Их отселили, - повторил Алихан.

- Как отселили?

- Очень просто. Собрался сход и постановил, что они вахи и

пусть убираются из села.

Алихан вскинул голову и добавил:

- Если бы их не отселили, за ними бы пришли люди Джамала.

Никому не нравится, когда в село приходят люди Джамала.

Шахид, игравший с Хас-Магомедом, резко обернулся, и глаза его

опасно сузились. По счастью, в этот момент вошла новая порция

гостей. Один из них, подросток лет семнадцати, тащил

потрепанный ноутбук. Мальчик быстро заговорил по-чеченски, то

и дело косясь на русского, и Кирилл сначала удивился, что в

чеченской речи так много английских слов, а потом догадался и

спросил:

- Алихан, ты чинишь компьютеры?

- Он все чинит, - ответил с гордостью один из стариков, -

компьютер чинит, телевизор чинит, космический корабль дай,

тоже починит. Эй, Алихан, покажи человеку, как ты умеешь

чинить.

Алихан взял ноутбук, повернулся и пошел наверх, и Кирилл

пошел за ним.

- 66 -

В комнате Алихана все было бедно, но чисто. На столе стоял

очень старый компьютер, с крошечным экраном, и из раскрытой

консоли висела лапша проводов, разъемов и плат. Стены были

оклеены портретами. Не все портреты были знакомы Кириллу, но

те, что были знакомы, не вызывали у него особенного восторга.

Гнетущая атмосфера комнаты давила на Кирилла. Он никогда не

испытывал ничего подобного с Джамалудином или Зауром. Он

мог негодовать на Джамала, ужасаться ему, бояться даже,

наконец – но он никогда не чувствовал себя виноватым перед

Джамалом. Оптом, в кредит. Русские не ссылали родителей

Джамалудина. Они не загоняли их в теплушки, как скот, они не

сносили их села, не расстреливали их женщин и не убивали

мужчин, - и сам Джамал никогда не резал русских ушей.

Здесь, в каменном доме, построенном на деньги, уплаченные за

смерть его соплеменников, Кирилл опустил глаза, как будто даже

вещи кричали ему «кяфир», - и когда он их поднял, он

встретился с совершенно неподвижным взглядом Алихана. В

выражении этих глаз не ошибся бы самый тупой городовой. Если

Кирилл задыхался от чувства вины, то Алихан задыхался от

ненависти.

Потом Алихан молча отвернулся и включил компьютер. Левая

ладошка мальчика была замотана каким-то несвежим бинтом.

Клавиши под быстрыми пальцами щелкали, как метроном.

Кирилл подошел к окну и выглянул наружу. По ту сторону ущелья

горы стояли вертикально, как ракеты на стартовом столе.

- Это правда, что ты был там? – вдруг спросил Алихан, - на

Красном склоне?

- Да.

- И как это было – в бою?

- Жутко, - честно признался Кирилл, - Мне было так страшно, что

я не понимал, это сон или нет. Я ведь был в бою первый раз. И

как-то больше не собираюсь.

Черные глаза мальчика отражались в экране с надписью System

failure.

- А что у тебя с рукой? – спросил Кирилл.

- Так. Одна история в Сети.

- Какая история?

- История про воина по имени Муций Сцевола. К его городу

подступили враги, и они должны были убить всех мужчин и

- 67 -

женщин. И тогда он вышел к ним и положил на жаровню с углями

свою руку, в доказательство мужества. И враги, окружившие

город, изумились такому духу и отступили. Только он не чеченец

был, этот Муций, а римлянин.

- И при чем тут твоя рука?

- Что я, хуже какого-то римлянина?

«Вот тебе и плоды образования». Что этот мальчик еще

вычитает в мировой истории? Как монголы вырезали

осажденные города? Как Гитлер топил печки евреями?

- Я решил, что когда меня возьмут русские, - сказал мальчик, - я

не буду дожидаться пыток, как овца. Я сам суну руку в жаровню,

чтобы они видели, что такое дух.

«А тебя уже есть, за что брать?»

- Тебе не нравятся мои слова?

Кирилл помолчал. Алихан выключил компьютер, и ловкие

пальцы мальчика потрошили его, как кухарка рыбу.

- Видишь ли, Алихан, - сказал Кирилл, - здесь в этой комнате

много портретов людей. Наверное это были храбрые люди. Но

они почти все мертвы, и перед смертью они принесли много зла

невиновным людям, и в общем-то не сделали ничего хорошего

своему народу.

- Они воины, - презрительно сказал Алихан.

На старой тахте лежал вчетверо сложенный молитвенный

коврик, и Кирилл вдруг подумал, что мальчику, с его

позвоночником, особенно трудно пять раз в день вставать на

колени и кланяться. Кирилл не любил кланяться никому. Ни

людям, ни богу.

Кирилл присел на ручку тахты, стараясь не задеть ни коврика, ни

разложенного повсюду радиотехнического барахла.

- Знаешь, - сказал Кирилл, - однажды на свете было государство,

которое очень любило воевать. Оно называлось Советский

Союз, и на его гербе был изображен весь земной шар, в знак

того, что борьба СССР против буржуев окончится только тогда,

когда последняя Советская Социалистическая Парагвайская

республика войдет в лоно СССР. Чтобы воевать, это государство

построило огромные заводы, которые производили танки и

самолеты, и другие заводы, которые производили сталь, из

которой делали танки и самолеты. Чтобы было кому водить

танки, это государство согнало людей в колхозы, потому что

- 68 -

тракторист – это тот же танкист, а тех, кто не хотел идти в

колхозы – убило. Это государство так хотело воевать, что оно

убило десятки миллионов, только чтобы те, кто остался в живых,

знали, что жизнь их ничего не стоит, и все равно, где ее

истратить – в лагере или на войне. Это государство уничтожило

русских крестьян, оно уничтожило русскую интеллигенцию и

русское дворянство, некоторых оно уничтожало сословиями, как

крестьян, а некоторых – целыми народами, как чеченцев. И вот,

даже к концу жизни этого государства девяносто процентов его

промышленности работало на войну, и те заводы, которые не

производили танки или сталь для танков, а делали, например,

макароны, даже макароны штамповали калибра 7,62 мм, чтобы

во время войны штамповать гильзы.

Но самое удивительное то, что хотя это государство называло

всех, кто вокруг, своими врагами, те, другие государства – они не

особенно с ним враждовали. Конечно, их политики понимали, что

война может быть, и генералы их составляли оперативные

планы, но в общем-то окружающий мир не зацикливался на

этом. Он жил, рожал, любил, созидал, и продавал СССР

военную технику и военные заводы и даже, как ни странно,

половину сталинских заводов спроектировал именно он.

В начале всей этой речи Водрова Алихан разбирался с

компьютером. Он подсоединил материнскую плату к какому-то

стенду, протестировал ее и вставил обратно, и теперь пальцы

его танцевали по клавиатуре, и в такт им по черному дисплею

ползли белые строчки. Потом строчки исчезли, чечененок сидел

молча, посверкивая глазенками, и по позе его было ясно, что

он-то на месте Западе не продал Сталину ничего, кроме

веревки, чтобы повеситься.

- Даже когда советские НИИ прогнили, а села - обезлюдели,

Запад продавал нам зерно и покупал у нас нефть, а мы в это

время рассказывали, как мы сейчас свернем шею империализму

и какие у нас передовые технологии. И вот, когда прошло целых

семьдесят лет, пришел человек по имени Рональд Рейган, и

сказал: «как – эти люди говорят, что мы им враги»? «Как – эти

люди называют свои технологии – наилучшими, а сами покупают

наши машины на деньги, вырученные от продажи сырья?» И

Рональд Рейган увеличил расходы Америки на вооружение, и

Советский Союз сразу не смог угнаться за ней, потому что

- 69 -

Советский Союз к этому времени тратил на вооружение

девяносто процентов доходов и не мог тратить сто восемьдесят.

Рейган снизил цену на нефть, и нам не на что стало покупать

зерно. Если бы Советский Союз был всем тем, чем он называл

себя, он бы даже не заметил этих мер, но Советский Союз был

тем, чем он являлся, и он рухнул. Так получилось, что

государство, которое хотело воевать, и семьдесят лет готовилось

к войне, и только и говорило о том, как оно одолеет врагов,

исчезло с карты мира, а другое государство, которое любило,

строило, изобретало, - одержало над ним победу, даже не

применяя оружия.

Алихан щелкнул клавишей, и экран налился нежно-голубым

светом. Начал грузиться Windows.

- Если ты хочешь победить Россию, - сказал Кирилл, - ты этого

добьешься не тогда, когда взорвешь мента в «газике». Ты этого

добьешься тогда, когда на этой машинке вместо слов hewlett

packard будет написано – «сделано в Ачхой-Мартане».

Повернулся и вышел.

 

***

 

Кирилл Водров ушел вниз, и Алихан смотрел из окна, как кяфир

топчется по двору, оглядываясь в поисках сортира. После этого

Алихан спустился в гараж. Там уже хлопотали два молодых

чеченца, те самые, которые отказались дать осмотреть багажник

своего «москвича». У Алихана гараж был при доме, а сортир –

во дворе, как и полагается на Кавказе.

Они разгрузили багажник и ушли во двор, а Алихан, вместо того,

чтобы подняться наверх, залез в раскрытый створ багажника и

захлопнул его за собой. «Москвич» был такой старый, что кузов

поела ржа, и сквозь некоторые дырки можно было смотреть.

Алихан приставил глаз к одной из дырок, но в гараже было

слишком темно.

Вскоре водитель вернулся и вывел «москвич» из гаража, но

далеко он не уехал: выезд загораживал черный «мерс» кяфира.

Водители посовещались и пошли в дом, не желая привлекать к

себе внимание. Алихан сидел тихо, как мышь.

Через полчаса послышались шаги, и Алихан увидел, что Диана

вышла во двор, и кяфир идет за ней, как селезень за уточкой, и

- 70 -

что-то воркует. Лицо мальчика вспыхнуло, и тонкие руки сжались

в кулаки. В этот момент Диана остановилась подле машины, и

Алихан услышал, как кяфир спросил:

- А что с Алиханом? Он выглядит нездоровым.

- Врачи говорят, это из-за позвоночника, - сказала Диана.

- Какие в Бештое врачи? Хотите, я договорюсь об обследовании

в Москве?

Сестра сказала «да», и кяфир сел в броневик и уехал.

Вскоре тронулся и «москвич». Машину немилосердно трясло, в

багажнике мерзко пахло, и от едкой мути Алихан расчихался. По

счастью, за мотором это было не слышно. Пару раз «москвич»

останавливали на блокпостах, но багажник не открывали. Это

было бы очень глупо, если б на блокпосте открыли багажник.

Алихан знал случай, когда на блокпосте однажды остановили

ворованный джип, а в багажнике джипа лежал человек. Менты

заметили, что номера перебиты, и затащили машину к себе. Но

люди, которые ехали в джипе, вызвали подмогу, и та сумела

потихоньку переложить человека из одного багажника в другой, а

за угон эти люди потом откупились. Это была не совсем та

история, которая угрожала Алихану, но это была забавная

история.

В общем, «москвич» ехал часов пять, то в одно село, то в

другое, и уже глубокой ночью они заехали в чей-то гараж, и

Алихан услышал, как хлопнула дверца машины, и над

багажником заговорили возбужденные голоса. Голоса были не

те, что нужны Алихану, и он лежал себе тихо, свернувшись за

пустой дерюжкой, когда водительская дверца снова хлопнула, и

четкий голос произнес:

- Поехали.

И тут нехороший запах снова достал Алихана, и мальчик чихнул.

В гараже мгновенно воцарилась ледяная тишина, что-то

звякнуло, клацнуло, а потом чей-то голос крикнул:

- Нет! - и крышка багажника над Алиханом распахнулась.

- Вылезай, - коротко приказали по-русски.

Алихан осторожно высунул голову из багажника и увидел, что

слева от машины стоят три человека, и автоматы в их руках

направлены на багажник. В ту секунду, как он показал голову,

сильная рука ухватила его за ворот и поставила на пол рядом с

машиной, а один из автоматчиков, самый молодой, немногим

- 71 -

старше Алихана, выругался и спросил:

- Ты что здесь делаешь?

Алихан сел на землю (это пришлось сделать, потому что ноги у

него затекли и были никуда не годны), и сказал:

- Я хочу говорить с Булавди.

Автоматчики переглянулись, а молодой чеченец, бывший за

рулем машины, пожал плечами и недовольно сказал:

- Какой-такой Булавди? Езжай домой, Алихан, твои сестра и

бабушка, наверное, уже места себе не находят.

Алихан не двинулся с места, и водитель снова протянул руку,

чтобы затащить его в машину, но в эту минуту в гараже

хлопнуло, и поперек желтушного пятна от лампочки легла

изломанная тень.

- Это кто хочет со мной говорить?

Алихан обернулся. На цементном приступке, ведущем из гаража,

стоял Булавди Хаджиев.

 

***

 

Булавди Хаджиев тоже был среди людей, висевших на стене в

комнате Алихана. Он висел справа от своего дяди Арзо. Там

Булавди был высокий молодой красавец, с точеными чертами

смуглого лица, с черными, чуть рыжеватыми кудрями, кровь с

молоком и Орден Славы на молодецкой груди (Орден Алихан

старательно свел фотошопом).

За два с половиной года, прошедших после Красного Склона,

Булавди решительно изменился. Волос поубавилось, борода,

наоборот, отросла. Щеки впали. Лицо из смуглого стало желтым,

лимонным, видимо выдавая тяжелую болезнь, тело - худым, и

черная куртка – обтрепанной. Глаза глядели, как рысь из

капкана. Он ничем не напоминал тех боевиков середины 90-х,

упитанных, рослых, завидных женихов, к которым сбегалась

половина села, когда они спускались с гор передохнуть; это был

загнанный зверь, не доверяющий никому в республике,

напичканной предателями и агентами. Он выживал, несмотря на

охоту, объявленную на него Джамалудином, но выживать было

все трудней.

- Это кто? – спросил Булавди.

- Это Алихан, сын Исы, брата Мовсара, - ответил один из

- 72 -

чеченцев.

Но Булавди уже и сам видел, что это Алихан. Тленкой был

родным селом Булавди, и Булавди помнил мальчика еще семь

лет назад, когда Мовсар справлял свадьбу. И, конечно, Булавди

очень хорошо знал историю Дианы и Ташова по прозвищу Кинг

Конг. Ее знали все в Тленкое, но Булавди был один из немногих,

кто знал настоящую причину разрыва. Булавди молча

повернулся, и Алихан кое-как вскарабкался на ноги и пошел за

ним.

Они оказались на втором этаже какого-то дома. На клеенчатом

столе дулом к окну лежал автомат, и через раскрытую дверь

было слышно, как в неисправном бачке течет вода. Алихан

чувствовал себя не очень хорошо и пропустил вечерний намаз.

Смущаясь, он объяснил это Хаджиеву, и тот молча ждал, пока

мальчик привел себя в порядок и сделает все, что нужно.

Когда мальчик сложил коврик и обернулся, Булавди сидел у

окна, поглаживая бороду, и перед ним дымилась большая

щербатая кружка с чаем. Другая такая же кружка стояла

напротив.

- Это плохо, что ты меня нашел, - сказал Булавди, - чего ты

хочешь?

- Воевать в твоем отряде.

Глаза Булавди обежали заморыша. Ему было столько же,

сколько Алихану, когда он ушел на войну, но это была другая

война. У Алихана был дом, была сестра, и даже было дело

(Булавди слыхал, что сын Исы горазд мастерить электронные

штучки), а когда Булавди уходил на войну, у него уже не было ни

сестры, ни дома. Булавди не уходил на войну. Это война пришла

к нему.

- Нет, - сказал Булавди.

- Я хочу стать шахидом.

- Почему?

Алихан заколебался. Он видел, что Булавди не хочет его брать;

видимо, считает слишком слабым. Он действительно худ и слаб,

но он разбирается в электронике лучше, чем кто-нибудь в отряде

Булавди, а электроника – это такая вещь, что иногда одна

электронная схема стоит больше, чем десять фугасов. И Алихан

выдал последнюю свою, отчаянно скрываемую тайну:

- Я болен, - сказал Алихан, - я скоро умру. Я не хочу умереть в

- 73 -

постели.

Черные глаза Булавди были как глаза затравленного волка.

Внизу что-то хрустнуло, и он мгновенно схватился за автомат.

Потом пальцы его разжались, он улыбнулся и сказал:

- Послушай, Алихан, сейчас не время для славы. Это время

было вчера, и может быть, будет завтра, но сейчас его нет. Никто

не выгадает, если тебя разнесут на куски в окруженном доме, и

даже если ты застрелишь какого-нибудь патрульного, толку не

будет. Никто не заметит ни твою смерть, ни его. Мы попытались

справиться с русскими силой и проиграли. Я слыхал, ты

разбираешься в технике. Если ты поступишь в институт, ты

сделаешь больше, чем в лесу с автоматом. А если ты болен,

сходи к врачу.

Помолчал и добавил:

- Оружие – оно как масло. Взять легко, а руки отмыть потом

трудно.

- Ты говоришь совсем как русский, - сказал Алихан.

- Какой русский? – быстро спросил Булавди.

Алихан прикусил язык. Он почему-то не хотел упоминать о

приезде кяфира. Но, с другой стороны, это было глупо.

Наверняка этот визит будут обсуждать еще два года.

- К нам приезжал Кирилл Водров, - сказал Алихан. – Тот самый.

Он теперь какой-то нефтяник. Говорят, они будут строить вышки

в море.

Лицо Булавди, гладкое выше темени и обросшее волосами ниже

губ, чуть напряглось. Это меняло дело. Кирилла Водрова, если

он скачет по горным селам, как последний дурак, можно было

украсть, и это принесло бы пять или десять миллионов

долларов. Булавди Хаджиеву были нужны деньги. Воевать с

деньгами – лучше, чем без.

- Возвращайся домой, - сказал Булавди, - и смотри, когда снова

приедет Водров. Заведи себе отдельную сим-карту, и позвони

вот на этот телефон.

Телефон, который Булавди дал Алихану, конечно, не был

телефоном самого Булавди. Булавди давно не пользовался

телефонами. Это было то же самое, что носить на себе маячок.

Было очень много глупцов, которые это не понимали. Они

думали, что если они будут менять сим-карты и телефоны, то

смогут обмануть федералов. Булавди был в бешенстве, когда

- 74 -

узнал, что один из его ближайших помошников, Шамсаил,

использовал при покушении на Хагена сим-карту, и не выбросил

ее, а хранил два месяца, а потом использовал снова и попался.

Глупость не имеет границ.

Булавди записывал все свои приказы на камеру и так рассылал.

Встречи он назначал только через связных. Он никогда не спал

на одном месте и жены своей не видел два года, - много людей

ловились через жен, не меньше, чем через сим-карты. Все это

помогло Булавди выжить целых два года, хотя выжить против

Джамалудина было все труднее.

- Возвращайся домой, - приказал Булавди.

Телефон, который он дал Алихану, принадлежал молодому

аварцу, который занял в подполье место убитого Шамсаила.

Звали этого аварца Шамиль, а фамилия его была Салимханов.

 

***

 

Когда Алихан ушел, Булавди спустился вниз, в гараж, где ждали

двое. Они поговорили о том, о сем, а потом один из этих двоих

сказал:

- Зачем ты прогнал мальчишку, Булавди? Люди приходят, а ты

гонишь их прочь.

Глаза Булавди слегка сузились.

- А ты бы заманил его в лес? – ответил Булавди, - ты где

зимовал прошлой зимой, в яме? Откопал дырку, затарился

макаронами и срал в углу? Нос боялся наружу высунуть, чтобы

Джамал следы не увидел? С тобой сколько молодых было?

Пять? Один умер, другого ты сам пристрелил, потому что он к

маме просился?

- Мы стоим на пути Аллаха, Булавди. Даже мать не вправе

отказать сыну в том, чтоб тот встал на путь Аллаха.

- Когда ко мне приходит придурок, который расстрелял трех

человек за сто долларов, и говорит: «Меня разыскивают мусора,

я хочу встать на джихад», - это, что ли, путь Аллаха? А,

Шамиль? Когда к нам уходит верующий, а его убивают, и дети

его остаются без отца, а жена его снимает платок и едет в

Москву проституткой, - это, что ли, укрепление ислама? Когда ты

тащишь детей в лес, а там для них ни оружия, ни еды, ты что,

укрепляешь ислам? Ты лучших изводишь по корень!

- 75 -

Булавди бешено оттолкнул собеседника, сел в машину и уехал.

 

Глава третья

Личное дело Хагена

 

Сразу после Уразы-Байрама Заур Кемиров вызвал к себе главу

Чирагского района и объяснил ему, что тот ушел в отставку по

собственному желанию. Нельзя сказать, чтобы этот глава был

особенно плохой человек, но ему было семьдесят семь лет,

пятьдесят из которых он состоял в компартии, и он до сих пор на

совешаниях в Доме на Холме обращался к Зауру Кемирову:

«Товарищ секретарь!» вместо «Господин президент!»

Заур Кемиров решил, что руководить районом, где строят

химзавод, должен другой человек. Заур боялся, что сэр Мартин

Мэтьюз не поймет, если к нему обратятся со словами: «Товарищ

секретарь!»

В общем, глава района ушел в отставку по собственному

желанию, и Чирагский район остался без главы. И вот через пару

дней после отставки главы района к Зауру Кемирову приехал

Сапарчи Телаев. Он владел в районе заводиком по разливу воды

и двенадцатью депутатами.

- Заур Ахмедович, - сказал Сапарчи, - вы знаете, как я предан

вам. У меня есть единственная цель в жизни – помогать вам в

нелегком деле подъема республики. Чирагский район сейчас без

главы. Я подумал, давайте поставим там начальником Ахмеда, и

он будет верно вам служить.

- Нет, - ответил Заур.

- Но почему?!

- Потому что Ахмед – муж твоей племянницы, - ответил

президент республики, - и служить он будет тебе. Я поставлю в

районе своего человека.

Сапарчи ушел очень обескураженный. А Заур и Джамалудин

позвали начальника республиканского ОМОНа Ташова Алибаева

и попросили его съездить в район и помочь там выбраться

дальнему родственнику Кемировых по имени Гимбат.

Тут надо сказать, что главу района выбирал не народ, а

районное собрание, в котором было двадцать семь депутатов. И

вот в день, когда у депутатов было назначено заседание, Ташов

взял Гимбата и двадцать человек из ОМОНа и поехал в район.

- 76 -

ОМОН он оставил у входа в здание, а сам поднялся с Гимбатом

в зал заседаний и предложил избрать Гимбата главой района. Но

вопреки ожиданиям Ташова, депутаты начали волноваться и

кричать, что они не хотят Гимбата, и что это произвол и

нарушение демократии. Ташов очень удивился, когда услышал,

что он нарушает демократию. Он взял одного из депутатов,

который больше всех шумел, и отвел в соседнюю комнату. Там

он встряхнул депутата и несколько раз потер его о стену, а когда

депутат свалился мешком, Ташов соскреб его с пола и спросил:

- Почему ты говоришь, что я нарушаю демократию? И почему не

голосуешь за Гимбата?

Депутат захныкал и сказал:

- Нам не велел Сапарчи. Он заплатил каждому по десять тысяч

долларов, чтобы мы проголосовали за Ахмеда.

Тут Ташов понял, что дело плохо. Он велел своим омоновцам

подняться в зал, и они взяли депутатов, свели вниз и рассадили

по джипам. После этого джипы поехали в горы. Недалеко от

границы с Чечней депутатов вытащили из машин и составили в

рядок на полянке со сложенными на затылок руками, а

омоновцы в масках стали полукругом, наставив на депутатов

автоматы.

После этого Ташов снова попросил депутатов прогосовать за

Гимбата, и те на этот раз проголосовали без всякой демократии.

Они проголосовали совершенно единогласно, несмотря на то,

что руки их были сложены на затылках. Сапарчи, когда узнал об

этом случае, был совершенно взбешен, потому что он раздал

больше двухсот тысяч, и получилось, что деньги эти пропали.

 

***

 

Следующим главой был глава Алагайского района. Звали его

Мухтар. Этот человек пробавлялся мелкими взятками и ходил