+
В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах "Террор" и "Эребус" к северному побережью Канады на поиск Северо-Западного прохода из Атлантического океана в Тихий - и бесследно исчезает. Поиски ее затянулись на несколько десятилетий, сведения о ее судьбе собирались буквально по крупицам, и до сих пор картина происшедшего пестрит белыми пятнами. Дэн Симмонс предлагает свою версию событий: главную угрозу для экспедиции составляли не сокрушительные объятия льда, не стужа с вьюгой и не испорченные консервы - а неведомое исполинское чудовище, будто сотканное из снега и полярного мрака.
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

Дэн Симмонс

 

 

Террор

 

 

 

- 2 -

Аннотация

 

В 1845 году экспедиция под командованием опытного

полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется

на судах «Террор» и «Эребус» к северному побережью

Канады на поиск Северо‑Западного прохода из

Атлантического океана в Тихий – и бесследно исчезает.

Поиски ее затянулись на несколько десятилетий, сведения о

ее судьбе собирались буквально по крупицам, и до сих пор

картина происшедшего пестрит белыми пятнами – хотя

осенью 2014 года грянула сенсация: после более чем

полутора веков поисков «Эребус» был наконец обнаружен, и

ученые уже готовятся приступить к изучению останков

корабля, идеально сохранившихся в полярных водах. Но еще

за несколько лет до этого поразительного открытия Дэн

Симмонс, знаменитый автор «Гипериона» и «Эндимиона»,

«Илиона» и «Олимпа», «Песни Кали» и «Темной игры

смерти», предложил свою версию событий: главную угрозу

для экспедиции составляли не сокрушительные объятия льда,

не стужа с вьюгой и не испорченные консервы – а неведомое

исполинское чудовище, будто сотканное из снега и полярного

мрака.

 

- 3 -

Дэн Симмонс

Террор

 

Посвящаю, с любовью и благодарностью за неизгладимые

полярные впечатления, Кеннету Тоби, Маргарет Шеридан,

Роберту Корнуайту, Дугласу Спенсеру, Дейви Мартину,

Уильяму Селфу, Джорджу Финнеману, Дмитрию Тёмкину,

Чарльзу Ледереру, Кристиану Найби, Говарду Хоуку и

Джеймсу Арнессу.

 

 

 

Белизна, лишенная приятных ассоциаций и соотнесенная с

предметом и без того ужасным, усугубляет до крайней

степени его жуткие качества. Взгляните на белого

полярного медведя или на белую тропическую акулу; что

иное, если не ровный белоснежный цвет, делает их столь

непередаваемо страшными? Мертвенная белизна придает

торжествующе‑плотоядному облику этих бесчеловечных

тварей ту омерзительную вкрадчивость, которая

вызывает еще больше отвращения, чем ужаса. Вот почему

даже свирепый тигр в своем геральдическом облачении не

может так пошатнуть человеческую храбрость, как

медведь или акула в белоснежных покровах.

Герман Мелвилл. Моби Дик, 1851

 

1

Крозье

 

70°05′ северной широты, 98°23′ западной долготы

Октябрь 1847 г.

Поднявшись на палубу, капитан Крозье видит свой корабль

под натиском небесных фантомов. Над ним – над «Террором»

– мерцающие складки света выстреливают вперед, но в

следующий миг отпрядывают назад, точно разноцветные руки

агрессивных, но все‑таки нерешительных призраков.

Эктоплазматические пальцы протягиваются к кораблю,

растопыриваются, готовясь схватить, и отдергиваются.

- 4 -

Температура воздуха минус пятьдесят градусов по

Фаренгейту и быстро падает. Из‑за тумана, сгустившегося

ранее, в течение единственного часа бледных сумерек, до

которого теперь сократился день, укороченные мачты (стеньги,

брам‑стеньги, верхний рангоут и такелаж были сняты и

убраны, чтобы свести к минимуму опасность обрушения на

палубу льда и вероятность опрокидывания судна из‑за веса

ледяных наростов на них) сейчас похожи на обледенелые

деревья с грубо обрубленными ветвями и спиленными

верхушками, отражающие сполохи полярного сияния,

пробегающие по небу от одного еле различимого горизонта до

другого. Пока Крозье смотрит, торосистые ледяные поля

вокруг корабля становятся голубыми, потом

багрово‑фиолетовыми, а затем ярко‑зелеными, как холмы его

детства в Северной Ирландии. На краткий миг возникает

ложное впечатление, будто гигантский айсберг, находящийся

почти в миле впереди по правому борту и загораживающий от

взгляда второй точно такой же корабль, «Эребус», источает

цветное сияние изнутри, полыхая своим собственным

холодным пламенем, сокрытым в недрах.

Подняв воротник и запрокинув голову по сорокалетней

привычке проверять состояние мачт и такелажа, Крозье

замечает, что звезды над головой горят холодным ровным

светом, но над горизонтом они не только мигают, но также,

если смотреть на них пристально, перемещаются, прыгая

влево‑вправо и вверх‑вниз. Крозье видел такое и прежде – не

только в этих водах во время предыдущих экспедиций, но и в

Антарктике, вместе с Россом, – и один ученый, ходивший с

ними в плавание к Южному полюсу, человек, который провел

первую зиму во льдах, шлифуя и полируя линзы для своего

телескопа, сказал Крозье, что, вероятно, такое поведение

звезд объясняется быстро меняющимся углом преломления

света в холодном воздухе, лежащем тяжелыми, но

подвижными массами над скованными льдом морями и

невидимыми полярными землями. Другими словами, над

новыми материками, доселе сокрытыми от глаз человека.

«Или по крайней мере, – думает Крозье, – здесь, в Арктике, –

от глаз белого человека».

- 5 -

Крозье со своим другом и тогдашним начальником экспедиции

Джеймсом Россом открыли именно такой новый континент –

Антарктику – без малого пять лет назад. Они назвали море,

залив и материк именем Росса. Они назвали горы именами

своих друзей и покровителей. Они нарекли два вулкана,

видневшиеся на горизонте, в честь своих кораблей – вот этих

самых кораблей, – дав дымящимся горам названия Террор и

Эребус. Крозье удивило, что они не назвали какой‑нибудь

значительный географический объект в честь корабельного

кота.

Они ничего не назвали в честь его. И сейчас, вечером

зимнего сумеречного дня в октябре 1847 года, ни один

арктический или антарктический материк, остров, залив,

фиорд, горный хребет, вулкан или паршивый айсберг не носит

имени Френсиса Родона Мойры Крозье.

Крозье глубоко плевать на это. Едва подумав об этом, он

осознаёт, что малость пьян. «Ну что ж, – думает он,

машинально удерживая равновесие на обледенелой палубе,

теперь наклоненной на двенадцать градусов к правому борту

и на восемь градусов к носу, – последние три года я чаще

пьян, чем трезв, не так ли? В пьяном виде я по‑прежнему

остаюсь лучшим моряком и капитаном, чем жалкий бедолага

Франклин – в трезвом. Или его розовощекий шепелявый

пуделек Фицджеймс, коли на то пошло».

Пьян с тех самых пор, как София…

Крозье трясет головой и направляется по обледенелой

палубе к носу и к единственному вахтенному, которого он

может разглядеть в мерцающем свете полярного сияния.

Это низкорослый, похожий на крысу Корнелиус Хикки,

помощник конопатчика. Здесь, на посту, в темноте все

мужчины выглядят одинаково, поскольку все обеспечены

одинаковым зимним обмундированием – толстой

непромокаемой шинелью, под которую надеваются

фланелевые и шерстяные рубахи, фуфайки и свитера;

округлыми пухлыми рукавицами, торчащими из широких

рукавов; так называемым «уэльским париком», то есть толстой

вязаной шапкой с «ушами», плотно прилегающей к черепу и

часто надеваемой в комплекте с длинным шерстяным

- 6 -

шарфом, который наматывается на голову так, что остается

виден только кончик обмороженного носа. Но каждый мужчина

вносит в свое обмундирование что‑то своеобычное – порой

добавляя к нему шарф, взятый из дома, дополнительный

«уэльский парик», который натягивается поверх первого, либо,

возможно, разноцветные перчатки, связанные любящей

матерью, женой или подругой и торчащие из‑под форменных

рукавиц Военно‑морского флота Великобритании, – и Крозье

научился распознавать всех своих оставшихся в живых

пятьдесят девять офицеров и матросов даже со значительного

расстояния и в темноте.

Хикки смотрит неподвижным взглядом вперед, за обросший

сосульками бушприт, передние десять футов которого сейчас

утоплены в гряде торосов, поскольку корма британского

военного корабля «Террор» под давлением льда поднялась, а

нос, соответственно, опустился. Помощник конопатчика так

глубоко погружен в свои мысли или так сильно застыл, что не

замечает приближения капитана, пока Крозье не становится

рядом с ним у поручня, превратившегося в алтарь изо льда и

снега. К этому алтарю прислонен дробовик вахтенного.

Никому неохота притрагиваться к железу на морозе, даже в

рукавицах.

Хикки слегка вздрагивает, когда Крозье опирается на поручень

рядом с ним. Капитан «Террора» не видит лица

двадцатишестилетнего парня, но клубы пара от дыхания –

моментально превращающиеся в облачка ледяных

кристаллов, искрящиеся в свете сполохов, – вырываются

из‑под туго намотанных на голову поверх «уэльского парика»

шерстяных шарфов.

Зимой во льдах члены экипажа обычно не отдают честь, даже

не прикасаются небрежно пальцами ко лбу, каковым жестом

положено приветствовать офицеров в плавании, но тепло

закутанный Хикки легко шаркает ногой, пожимает плечами и

чуть наклоняет голову, как принято делать при встрече с

капитаном на палубе. Из‑за мороза время дежурства

сократили с четырех часов до двух – видит бог, думает Крозье,

на нашем переполненном корабле достаточно людей для

этого, даже если удвоить число вахтенных, – и по медленным

- 7 -

движениям Хикки он понимает, что парень окоченел от холода.

Сколько бы раз он ни повторял часовым, что они должны

постоянно двигаться, ходить взад‑вперед, совершать бег на

месте, прыгать при необходимости, не отвлекаясь от

наблюдения за льдами, они все равно предпочитают бо́льшую

часть времени стоять неподвижно, словно находятся в южных

морях, одетые в тропическую хлопчатобумажную форму, и

высматривают в воде русалок.

– Капитан.

– Мистер Хикки. Что у вас?

– После тех выстрелов – ничего… после того одного

выстрела… почти два часа назад. А совсем недавно я

услышал, то есть мне показалось, что я услышал… может,

крик или что‑то вроде, капитан… из‑за того айсберга. Я

доложил лейтенанту Ирвингу, но он сказал, что, вероятно, это

просто лед трещит.

Два часа назад Крозье сообщили о звуке выстрела,

раздавшегося со стороны «Эребуса», и он мгновенно поднялся

на палубу, но, поскольку звук не повторился, не отправил

посыльного на другой корабль и никого не отрядил

обследовать лед. Выходить на лед в темноте сейчас, когда

это… существо… сторожит там, среди торосов и высоких

заструг, равносильно смерти. Теперь сообщения с корабля на

корабль передавались только в течение короткого и неуклонно

сокращающегося периода света около полудня. Через

несколько суток дня как такового вообще не будет, только

полярная ночь. Круглые сутки. Сто суток полярной ночи.

– Вероятно, это был треск льда, – говорит Крозье, задаваясь

вопросом, почему Ирвинг не доложил о похожем на крик звуке.

– И выстрел тоже. Просто треск льда.

– Да, капитан. Просто треск льда, сэр.

Ни один ни другой не верят в это – выстрел мушкета или

дробовика ни с чем не спутаешь, даже на расстоянии мили, и

звук разносится почти сверхъестественно далеко и отчетливо

здесь, на Крайнем Севере, – но паковые льды, сжимающиеся

все плотнее вокруг «Террора», действительно постоянно

громыхают, стонут, трещат, хрустят, ревут.

Больше всего Крозье беспокоят крики, будящие его каждую

- 8 -

ночь, когда он на час‑другой погружается в крепкий сон. Звуки

ледового треска слишком напоминают громкие мучительные

стоны матери в последние дни жизни… и еще сказки старой

тетушки о привидениях‑плакальщицах, вопли которых в ночи

предвещают смерть кого‑нибудь в доме. И первые и вторые

лишали его сна в детстве.

Крозье медленно поворачивается. Ресницы у него

заиндевели, а верхняя губа уже покрылась коркой льда, от

замерзшего пара дыхания и соплей. Мужчины научились

прятать бороду под шерстяными шарфами и воротами

свитеров, но все же им часто приходится прибегать к помощи

ножей, чтобы отрубить пряди волос, примерзшие к одежде.

Как большинство офицеров, Крозье продолжает бриться

каждый день, хотя по причине экономии угля «горячая вода»,

которую приносит ему вестовой, представляет собой скорее

едва растаявший лед, и процедура бритья бывает весьма

болезненной.

– Безмолвная леди все еще на палубе? – спрашивает Крозье.

– О да, капитан, она почти всегда здесь, – отвечает Хикки,

теперь шепотом, словно это имеет значение.

Даже если Безмолвная и слышит их, она не понимает

английскую речь. Но мужчины верят – все больше и больше с

того дня, как существо во льдах начало преследовать их, – что

молодая эскимоска является ведьмой, обладающей

таинственными способностями.

– Она с лейтенантом Ирвингом, на посту у левого борта, –

добавляет Хикки.

– С лейтенантом Ирвингом? Его вахта должна была

закончиться более часа назад.

– Так точно, сэр. Но в последние дни где Безмолвная, там и

лейтенант, сэр, коли мне будет позволено заметить. Пока она

не сходит вниз, он тоже не сходит вниз. Я имею в виду, если

только у него нет такой необходимости… никто из нас не

может оставаться на морозе так долго, как эта ве… эта

женщина.

– Следите за льдом и не отвлекайтесь от своего дела, мистер

Хикки.

От резкого голоса Крозье помощник конопатчика снова

- 9 -

вздрагивает, но отдает честь пошаркиванием ног и коротким

пожатием плеч и опять обращает свой побелевший нос в

сторону тьмы, сгустившейся за бушпритом.

Крозье широким шагом направляется к посту на левый борт.

Готовя корабль к зиме в прошлом месяце – после трех недель

тщетной надежды вырваться из ледового плена в августе, – он

снова приказал развернуть нижние реи вдоль продольной оси

судна, чтобы использовать их в качестве конькового бруса.

Потом они опять соорудили шатер из парусины, покрывающий

бóльшую часть главной палубы, снова поставив каркас из

брусов, убранных в трюм во время трех недель

неоправданного оптимизма. Но хотя люди работают

ежедневно по несколько часов, прокапывая лопатами дорожки

в снегу, футовый слой которого оставлен на палубе с целью

теплоизоляции, скалывая лед ломами и зубилами, а потом

выгребая ледяную крошку, забившуюся под парусиновую

крышу, и наконец посыпая песком дорожки, здесь всегда

остается корка льда, и движение Крозье по наклоненной к

носу и к правому борту палубе порой больше напоминает

изящное скольжение конькобежца, нежели ходьбу.

Вахтенный на левом борту, по графику несущий дежурство

сейчас, гардемарин Томми Эванс – Крозье узнает самого

молодого члена экипажа по нелепой зеленой шапочке с

помпоном (вероятно, связанной матерью мальчика), которую

юный Эванс всегда натягивает поверх объемистого «уэльского

парика», – отошел на десять шагов в сторону кормы, чтобы

предоставить молодому третьему лейтенанту Ирвингу и леди

Безмолвной подобие уединения.

При виде этого у капитана Крозье возникает желание дать

кому‑нибудь – всем – крепкого пинка под зад.

Эскимоска, похожая на толстого медвежонка в своей меховой

парке с капюшоном и меховых штанах, стоит спиной

вполоборота к высокому лейтенанту. Но молодой третий

лейтенант подобрался к ней вдоль фальшборта почти

вплотную – он еще не касается женщины, но стоит гораздо

ближе, чем офицер и джентльмен позволил бы себе стоять

возле дамы на вечеринке в саду или на прогулочной яхте.

– Лейтенант Ирвинг.

- 10 -

Крозье не хотел произносить приветствие таким резким,

лающим голосом, но нисколько не расстраивается, когда

молодой человек подпрыгивает, словно уколотый кинжалом,

чуть не теряет равновесие, хватается за обледенелый

поручень левой рукой и – как он упорно продолжает делать,

хотя теперь знает правила этикета, принятые на корабле во

льдах, – отдает честь правой рукой.

Нелепый жест, думает Крозье, и не только потому, что из‑за

неуклюжих рукавиц, «уэльского парика» и многочисленных

теплых поддевок под зимней шинелью молодой Ирвинг

малость смахивает на отдающего честь моржа, но также

потому, что парень стянул шерстяной шарф со своего чисто

выбритого лица – вероятно, с целью показать Безмолвной, как

он привлекателен, – и теперь у него под ноздрями болтаются

две длинные сосульки, придающие ему еще большее сходство

с моржом.

– Отставить! – рявкает Крозье.

«Чертов болван», – добавляет он мысленно, но достаточно

громко, чтобы молодой лейтенант мог без труда расслышать

непроизнесенные слова.

Ирвинг стоит неподвижно, бросает взгляд на Безмолвную – во

всяком случае, на затылок мехового капюшона – и открывает

рот, собираясь заговорить. Очевидно, никакие слова не идут

ему на ум. Он закрывает рот. Губы у него такие же белые, как

обмороженная кожа.

– Сейчас не ваша вахта, лейтенант, – говорит Крозье, снова

слыша в своем голосе металлические нотки.

– Нет, сэр. То есть да, сэр. То есть капитан прав, сэр. То

есть…

Ирвинг снова решительно захлопывает рот, но впечатление

несколько портит стук зубов. После двух‑трех часов на таком

морозе зубы порой разрушаются – буквально взрываются,

разлетаясь осколками эмали между стиснутыми челюстями.

Иногда, по опыту знает Крозье, вы слышите треск эмали за

мгновение до разрушения зубов.

– Почему вы все еще здесь, Джон?

Ирвинг пытается моргнуть, но застывшие веки не слушаются,

словно намертво примерзшие к глазным яблокам.

- 11 -

– Вы приказали мне заняться нашей гостьей… присмотреть за

ней… позаботиться о Безмолвной, капитан.

Крозье вздыхает, выпуская облачко ледяных кристаллов,

которые на мгновение повисают в воздухе, а потом падают на

палубу россыпью крохотных алмазов.

– Я не имел в виду находиться при ней неотлучно, лейтенант.

Я велел вам проверить и доложить мне, чем она занимается, с

целью уберечь ее от возможных неприятностей на корабле, а

также позаботиться о том, чтобы никто из мужчин не сделал

ничего такого… что может ее скомпрометировать. Как

по‑вашему, здесь, на палубе, она рискует оказаться

скомпрометированной, лейтенант?

– Нет, капитан. – Слова Ирвинга звучат скорее как вопрос,

чем как ответ.

– Вы знаете, за какое время происходит фатальное

отморожение открытых частей тела при такой температуре

воздуха, лейтенант?

– Нет, капитан. То есть да, капитан. Думаю, довольно быстро,

сэр.

– Вам следует знать, лейтенант Ирвинг. У вас уже шесть раз

было обморожение, а ведь календарная зима еще даже не

наступила.

Лейтенант Ирвинг скорбно кивает.

– Чтобы палец, нос или любая другая часть тела промерзла

насквозь, требуется меньше минуты, – продолжает Крозье,

который прекрасно знает, что это просто треп. При каких‑то

минус пятидесяти для этого требуется гораздо больше

времени. Но он надеется, что молодой Ирвинг этого не знает.

– Затем отмороженный член откалывается, как сосулька, –

добавляет Крозье для пущего эффекта своего весьма

эффектного выступления.

– Да, капитан.

– Так вы действительно полагаете, что наша гостья нисколько

не рискует… оказаться скомпрометированной… находясь

здесь, на палубе, мистер Ирвинг?

Молодой Ирвинг, похоже, задумывается, прежде чем ответить.

Возможно, осознает Крозье, лейтенант уже слишком много

размышлял над данным вопросом.

- 12 -

– Ступайте вниз, Джон, – говорит Крозье. – И обратитесь к

доктору Макдональду по поводу своего лица и пальцев. Богом

клянусь, если у вас опять серьезное обморожение, я удержу

месячное жалованье из вашего общего заработка и в придачу

напишу вашей матери.

– Есть, капитан. Благодарю вас, сэр.

Ирвинг собирается снова отдать честь, потом передумывает и

ныряет под парусину в сторону главного трапа, по‑прежнему

держа одну руку наполовину поднятой. Он не оглядывается на

Безмолвную.

Крозье снова вздыхает. Молодой Ирвинг нравится ему.

Парень поступил к нему добровольцем – вместе с двумя

своими товарищами с военного корабля «Экселлент», вторым

лейтенантом Ходжсоном и старшим помощником капитана

Хорнби, – но трехпалубник «Экселлент» был старым еще во

времена, когда Ной не затеял возню со своей посудиной.

Корабль стоял без мачт на постоянном приколе в Портсмуте

более пятнадцати лет, служа учебным судном для самых

многообещающих артиллерийских офицеров военно‑морского

флота. «К сожалению, джентльмены, – сказал Крозье

мальчикам в первый день их пребывания на борту (тогда

капитан был пьян сильнее обычного), – вы заметите, коли

посмотрите вокруг, что ни на „Терроре“, ни на „Эребусе“ –

флагманский корабль капитана сэра Джона стоит на якоре вон

там, – так вот, вы заметите, что ни на „Терроре“, ни на

„Эребусе“, хотя оба были построены как линейные суда,

джентльмены, нет ни одной пушки. Мы безоружны, как

новорожденный младенец, – если не считать мушкетов и

дробовиков. Безоружны, как чертов Адам в своем чертовом

костюме Адама. Другими словами, джентльмены, вы, знатоки

артиллерийского дела, нужны нам в этой экспедиции как

собаке пятая нога».

Сарказм Крозье в тот день не охладил энтузиазма молодых

артиллерийских офицеров – Ирвинг и двое других пуще

прежнего загорелись желанием отправиться на несколько зим

мерзнуть во льдах. Конечно, дело происходило теплым

майским днем в Англии в 1845 году.

– А теперь несчастный молокосос влюбился в эскимосскую

- 13 -

ведьму, – вслух бормочет Крозье.

Словно поняв его слова, Безмолвная медленно

поворачивается к нему.

Обычно ее лицо остается невидимым в тени глубокого

капюшона или наполовину прикрытым широким воротником из

волчьего меха, но сегодня Крозье видит крохотный нос,

огромные глаза и полные губы. В этих черных глазах мерцают

отсветы сполохов.

На вкус капитана Френсиса Родона Мойры Крозье она

непривлекательна; в ней слишком много дикарского, чтобы

она могла показаться вполне человеческим существом, тем

более физически привлекательной женщиной – даже

ирландцу‑пресвитерианину; вдобавок ум Крозье и области

подсознания все еще полны живыми воспоминаниями о

Софии Крэкрофт. Но капитан понимает, почему молодой

Ирвинг, находясь вдали от дома, семьи и возлюбленной, мог

влюбиться в эту дикарку. Одна ее странность и, возможно,

даже зловещие обстоятельства ее появления на корабле и

смерть ее спутника, мистически связанные с первыми

нападениями жуткого существа, таящегося там, в темноте, –

все это наверняка сыграло роль огня, на который летит

порхающим мотыльком такой безнадежный молодой романтик,

как лейтенант Джон Ирвинг.

С другой стороны, Крозье (как сам он понял и во время своего

пребывания на Ван‑Дименовой Земле в 1840 году, и в течение

месяцев, проведенных в Англии перед этой экспедицией) для

романтики слишком стар. И слишком ирландец. И слишком

зауряден.

В данный момент он просто хочет, чтобы эта молодая

женщина пошла прогуляться по ледяному полю в темноту и не

вернулась обратно.

Крозье вспоминает, как четыре месяца назад доктор

Макдональд явился с докладом к нему и Франклину после

осмотра эскимоски, проведенного в тот же день, когда ее

спутник скончался, захлебнувшись собственной кровью.

Макдональд высказал мнение, что девушке от пятнадцати до

двадцати лет (установить точный возраст аборигенов очень

трудно), что она достигла половой зрелости, но по всем

- 14 -

признакам девственница. Он доложил также, что эскимоска не

произносила ни слова и не издавала ни звука – даже когда ее

отец или муж умирал от пулевого ранения, – поскольку у нее

нет языка. По мнению доктора Мадональда, язык у нее был не

отрезан, но откушен – либо самой Безмолвной, либо еще

кем‑то.

Крозье был поражен – не столько фактом отсутствия языка,

сколько тем обстоятельством, что эскимоска все еще

девственница. Он провел в Арктике достаточно много времени

– особенно в ходе экспедиции Парри, когда они зимовали близ

эскимосской деревни, – чтобы знать: здешние аборигены

относятся к половым отношениям так легко, что мужчины

спокойно предлагают своих жен и дочерей китобоям или

путешественникам в обмен на самые дешевые безделушки.

Порой, он знал, женщины сами предлагали себя просто

забавы ради, хихикая и болтая со своими товарками или

детьми, пока моряки трудились, пыхтели и стонали между

ногами смеющейся эскимоски. Они были как животные. Меха и

шкуры, которые они носили, вполне могли бы быть их

собственными звериными шкурами, насколько понимал

Френсис Крозье.

Капитан подносит руку в перчатке к козырьку фуражки,

которая примотана к голове толстым шерстяным шарфом и

потому не может ни свалиться, ни сползти набекрень, и

говорит:

– Мое почтение, мадам. Я посоветовал бы вам подумать о

том, чтобы спуститься в вашу каюту в самом скором времени.

Здесь становится холодновато.

Безмолвная пристально смотрит на него. Она не моргает, хотя

длинные ресницы у нее почему‑то не заиндевели. Разумеется,

она ничего не говорит. Она наблюдает за ним.

Крозье снова символически притрагивается к козырьку и

продолжает обход палубы: поднимается на задравшуюся под

давлением льда корму, потом спускается обратно по правому

борту, останавливается поговорить с двумя другими

вахтенными, давая Ирвингу время сойти вниз и снять верхнюю

одежду, чтобы не возникало впечатления, будто капитан

неотступно преследует своего лейтенанта.

- 15 -

Он заканчивает разговор с последним дрожащим от холода

вахтенным, матросом Шанксом, когда рядовой Уилкс, самый

молодой из морских пехотинцев на корабле, выскакивает

из‑под парусины. Уилкс накинул поверх формы лишь две

широкие поддевки, и зубы у него начинают выбивать дробь

еще прежде, чем он передает сообщение.

– Мистер Томпсон свидетельствует капитану свое почтение,

сэр, и инженер просит капитана спуститься в трюм как можно

скорее.

– В чем дело?

Крозье знает: если паровой котел в конце концов вышел из

строя, им всем крышка.

– Прошу у капитана прощения, сэр, но мистер Томпсон

говорит, что капитан нужен, поскольку матрос Мэнсон почти

взбунтовался, сэр.

Крозье выпрямляется:

– Взбунтовался?

– Почти, так выразился мистер Томпсон, сэр.

– Изъясняйтесь внятно, рядовой Уилкс.

– Мэнсон не желает больше носить мешки с углем мимо

мертвецкой, сэр. И не желает больше спускаться в трюм. Он

говорит, что отказывается самым почтительным образом. Он

не желает подниматься наверх, но сидит на заднице у

подножья трапа и отказывается носить уголь в котельную.

– Что за глупости такие? – Крозье приходит в страшное

раздражение.

– Дело в привидениях, капитан, – говорит рядовой морской

пехоты Уилкс, стуча зубами. – Мы все слышим их, когда

таскаем уголь или спускаемся за чем‑нибудь в трюм. Вот

почему люди больше не спускаются ниже средней палубы,

если только не получают приказ от офицеров, сэр. Там, в

трюме, в темноте что‑то скрывается. Что‑то скребется и

стучит внутри корабля, капитан. Это не лед. Мэнсон уверен,

что это его старый товарищ Уокер, – он… оно… и остальные

трупы, сложенные в мертвецкой, пытаются выбраться наружу.

Крозье подавляет побуждение успокоить рядового морской

пехоты фактами. Возможно, молодой Уилкс не сочтет факты

особо успокоительными.

- 16 -

Первый простой факт заключается в том, что скребущие и

царапающие звуки, доносящиеся из мертвецкой, почти

наверняка производят сотни или тысячи огромных черных

крыс, лакомящихся окоченелыми трупами товарищей Уилкса.

Крысы – как Крозье знает лучше молодого морского пехотинца

– являются ночными животными, а следовательно, они

бодрствуют круглые сутки в течение долгой арктической зимы,

и зубы у этих существ постоянно растут. Это, в свою очередь,

означает, что чертовы твари должны постоянно грызть, грызть

и грызть, – и капитан видел, как они прогрызают дубовые

бочки, металлические баки со стенками толщиной в дюйм и

даже свинцовую обшивку. У крыс там, внизу, не больше

трудностей с окоченелыми останками матроса Уокера и пяти

его злополучных товарищей по команде (включая трех из

лучших офицеров Крозье), чем у человека, жующего кусок

холодного вяленого мяса.

Но Крозье не думает, что Мэнсон и остальные слышат просто

крыс.

Крысы, как Крозье знает по печальному опыту тринадцати

проведенных во льдах зим, обычно поедают трупы чьих‑либо

товарищей быстро и тихо, если не считать визга,

сопровождающего частые драки обезумевших ненасытных

тварей.

Звуки, раздающиеся в трюмной палубе, производят не крысы.

Крозье решает не объяснять Уилксу и второй простой факт,

заключающийся в том, что, хотя в трюмной палубе обычно

безопасно, но холодно, поскольку она находится ниже

ватерлинии или поверхности замерзшего моря, сейчас под

давлением льда корма «Террора» поднялась на дюжину с

лишним футов выше нормы. Корпус корабля там по‑прежнему

надежно огорожен со всех сторон, но только несколькими

сотнями тонн вздыбленного льда и дополнительными тоннами

снега, наваленного людьми вдоль бортов по самые

фальшборты с целью обеспечения лучшей теплоизоляции

зимой.

Какое‑то существо, подозревает Френсис Крозье, прорыло

ход сквозь эти тонны снега, пробило тоннель сквозь твердые,

как железо, ледяные глыбы, чтобы добраться до корпуса

- 17 -

корабля. Неким непостижимым образом оно почуяло, какие

отсеки, расположенные вдоль корпуса (например, отсеки с

водяными цистернами), обшиты изнутри железом, и нашло

одно из нескольких складских помещений – мертвецкую, –

через которое можно проникнуть прямо в недра корабля. И

теперь оно стучит и скребется, пытаясь забраться внутрь.

Крозье знает, что лишь одно существо на Земле обладает

такой силой, непреклонным упорством и умом. Обитающее во

льдах чудовище пытается добраться до них снизу.

Не сказав более ни слова морскому пехотинцу Уилксу,

капитан Крозье спускается вниз, чтобы поразмыслить над

ситуацией.

 

- 18 -

2

Франклин

 

Лондон

51°29′ северной широты, 0°00′ западной долготы

Май 1845 г.

Он был – и навсегда останется – человеком, который съел

свои башмаки.

За четыре дня до отплытия капитан сэр Джон Франклин

заболел инфлюэнцей, которую подхватил, он был уверен, не

от одного из простых матросов или грузчиков в Лондонском

порту и не от одного из ста тридцати четырех своих матросов

и офицеров – все они были здоровы как ломовые лошади, – а

от какого‑то хилого лизоблюда из круга светских знакомых

леди Джейн.

Человек, который съел свои башмаки.

У жен героических исследователей Арктики существовала

традиция шить флаг для водружения в некой самой северной

точке маршрута или, как в данном случае, для поднятия на

мачте по завершении экспедиции через Северо‑Западный

проход, и жена Франклина Джейн заканчивала шить шелковый

«Юнион Джек», когда он вернулся домой. Сэр Джон вошел в

гостиную и рухнул на набитый конским волосом диван рядом с

ней. Он не помнил, чтобы снимал туфли, но, очевидно, кто‑то

его разул – либо Джейн, либо кто‑то из слуг, – ибо в скором

времени он лежал на спине в полузабытьи, с головной болью,

с сильной тошнотой, какой ни разу не испытывал в море, с

пылающей от жара кожей. Леди Джейн рассказывала про свой

исполненный забот день, не делая пауз. Сэр Джон пытался

слушать, увлекаемый от берега яви переменчивыми

горячечными волнами болезни.

Он был человеком, который съел свои башмаки, вот уже

двадцать три года – с тех пор, как вернулся в Англию в 1822

году после своей первой неудачной сухопутной экспедиции по

северу Канады, предпринятой в попытке найти

Северо‑Западный проход. Он помнил смешки и шуточки,

раздававшиеся тогда. Франклин съел свои башмаки – и он ел

дрянь и почище во время того провального трехлетнего

- 19 -

путешествия, включая мерзкую жидкую кашицу,

приготовленную из лишайника, соскобленного со скал. На

третьем году экспедиции, умирая от голода, он и его люди

(Франклин, уже в полубессознательном состоянии, разделил

свой отряд на три группы, предоставив двум другим группам

выживать своими силами или погибнуть) сварили голенища

сапог, чтобы остаться в живых. В 1821 году сэр Джон – тогда

еще просто Джон, он был произведен в рыцари за

некомпетентность после следующего своего сухопутного

путешествия и неудачной морской экспедиции за полярным

кругом – много дней подряд жевал лишь полоски недубленой

кожи. Его люди съели свои спальные мешки из бычьей кожи.

Потом некоторые перешли к другим вещам.

Но он никогда не ел человечину.

Франклин по сей день задавался вопросом, сумели ли другие

участники экспедиции, включая его доброго друга и старшего

лейтенанта доктора Джона Ричардсона, устоять перед таким

искушением. Слишком много всего случилось за время, пока

три группы по отдельности тащились по арктическим пустыням

и лесам, отчаянно пытаясь добраться обратно до

сооруженного Франклином из подручных материалов

маленького форта Энтерпрайз и настоящих фортов,

Провиденс и Резольюшн.

Девять белых мужчин и один эскимос погибли. Девять из

двадцати одного, которых молодой лейтенант Джон Франклин,

тридцатитрехлетний, плотный и уже тогда лысеющий, вывел

из форта Резольюшн в 1819 году, плюс один из

проводников‑аборигенов, которых они нанимали по дороге, –

Франклин не позволил эскимосу покинуть экспедицию, чтобы

отправиться на поиски пропитания для себя одного. Двое

мужчин были хладнокровно убиты. По крайней мере одного из

них, несомненно, съели остальные. Но только один

англичанин умер. Только один настоящий белый человек. Все

прочие были просто французскими наемными рабочими или

индейцами. Это был своего рода успех – всего один погибший

англичанин, пусть даже остальные превратились в ходячие

бородатые скелеты, бормочущие всякий вздор. Пусть даже

остальные выжили только потому, что Джордж Бак, тот чертов

- 20 -

сексуально озабоченный гардемарин, прошел на снегоступах

тысячу двести миль, чтобы доставить продовольственные

припасы и, самое главное, привести индейцев, которые

позаботились о Франклине и его умирающих людях.

Тот чертов Бак. Отнюдь не добрый христианин.

Высокомерный. И не джентльмен в полном смысле слова,

несмотря на то что впоследствии он был произведен в рыцари

за арктическую экспедицию, совершенную на этом самом

корабле, «Терроре», теперь находящемся под командованием

сэра Джона.

В той экспедиции – экспедиции Бака – «Террор» попал в

торосовую пробку и, сжатый вставшими на ребро льдинами,

поднялся на пятьдесят футов в воздух, а потом упал вниз с

такой силой, что все до единой дубовые доски корпуса дали

течь. Джордж Бак довел текущее судно до побережья

Ирландии и подошел вплотную к берегу за несколько часов до

того, как оно должно было затонуть. Матросы обмотали корпус

цепями, чтобы покрепче стянуть доски на время, достаточное

для обратного пути домой. Все они страдали от цинги –

почерневшие десны, кровоточащие глаза, выпадающие зубы –

и от галлюцинаций, которыми цинга сопровождается.

Разумеется, после этого Бака возвели в рыцарское

достоинство. Именно так поступают Британия и

Адмиралтейство, когда вы возвращаетесь из позорно

провалившейся полярной экспедиции, понеся чудовищные

потери в людях: если вы остаетесь в живых, вам присваивают

титул и воздают почести. Когда Франклин вернулся из своей

второй экспедиции, предпринятой в 1827 году с целью

составления карты береговой линии самой северной части

Северной Америки, он был произведен в рыцари лично

королем Георгом IV. Парижское географическое общество

удостоило его золотой медали. Он получил в награду звание

капитана и прекрасный маленький двадцатишестипушечный

фрегат британского флота «Рейнбоу», а также направление на

службу на Средиземном море, о каковом назначении

еженощно молится каждый капитан Военно‑морского флота

Великобритании. Он сделал предложение – и получил

согласие – одной из ближайших подруг своей покойной жены

- 21 -

Элеоноры, энергичной, красивой и искренней Джейн Гриффин.

– За чаем я объяснила сэру Джеймсу, – говорила Джейн, – что

честь и репутация моего любимого сэра Джона мне

бесконечно дороже любого эгоистического наслаждения

обществом мужа, даже если ему придется покинуть меня на

четыре года… или пять.

Как там звали ту пятнадцатилетнюю краснокожую индианку,

из‑за которой Бак собирался драться на дуэли в форте

Энтерпрайз, где они зимовали?

Зеленый Чулок. Точно. Зеленый Чулок.

Девушка была порочна. Красива, спору нет, но порочна. Она

не знала стыда. Сам Франклин, невзирая на все старания не

смотреть в ее сторону, однажды лунной ночью видел, как она

сбрасывает с себя дикарские одежды и идет голая через

хижину.

Тогда ему было тридцать четыре года, но она была первой

голой женщиной, которую он видел в жизни, – и самой

красивой. Смуглая кожа. Груди уже тяжелые, как налитые

плоды, но еще девичьи, с маленькими сосками, со странными

ареолами, гладкими темно‑коричневыми кружками вокруг

сосков, – видение, которое сэр Джон не мог стереть из памяти

никакими усилиями за прошедшую с тех пор четверть века.

Лобковые волосы у девушки росли не классическим

аккуратным треугольником, какой Франклин впоследствии

видел у своей первой жены Элеоноры (причем только раз и

мельком, когда она готовилась принимать ванну, ибо, по

настоянию Элеоноры, их редкие соития происходили в полной

темноте), и не жидким растрепанным ворохом пшеничного

цвета, представленным на стареющем теле его нынешней

супруги Джейн – нет, у молодой индианки по имени Зеленый

Чулок лобок украшала лишь узкая, но совершенно черная

вертикальная полоска. Тонкая, как перо ворона. Черная, как

сам грех.

Гардемарин‑шотландец Роберт Худ, уже приживший

внебрачного ребенка от другой индианки во время той первой

бесконечно долгой зимы в хижине, названной Франклином

фортом Энтерпрайз, мгновенно влюбился в юную скво

Зеленый Чулок. До этого девушка спала с другим

- 22 -

гардемарином, Джорджем Баком, но, когда Бак отправился на

охоту, она поменяла партнера с легкостью, ведомой только

язычникам и дикарям.

Франклин по сей день помнил рычание и стоны страсти той

долгой ночью – не одного трехминутного соития, какие он

имел с Элеонорой (никогда не рыча и вообще не издавая ни

звука, поскольку джентльмену такое не пристало), и даже не

двух, как произошло у него в первую памятную ночь медового

месяца с Джейн, но добрых полудюжины. Едва Худ и девушка

затихали в смежной пристройке, как начинали все снова –

смех, приглушенное хихиканье, потом тихие стоны, постепенно

перерастающие в громкие крики, которыми бесстыдная

девчонка подгоняла Худа.

Джейн Гриффин было тридцать шесть лет, когда 5 декабря

1828 года она вышла замуж за новоиспеченного рыцаря сэра

Джона Франклина. Они провели медовый месяц в Париже.

Франклин не особо любил этот город, да и вообще французов,

но гостиница была роскошной и еда – отличной.

Франклин испытывал своего рода ужас при мысли, что во

время путешествия по континенту они могут случайно

встретиться с тем малым, Роже, – Питером Марком Роже,

который снискал известное внимание читающей публики,

издав свой дурацкий словарь, или что там это было, – с тем

самым человеком, который однажды просил руки Джейн

Гриффин и получил отказ, как все остальные поклонники,

ухаживавшие за ней в прежние годы. Впоследствии Франклин

тайком заглянул в дневники Джейн той поры (он оправдывал

свой проступок нехитрым соображением: она наверняка

хотела, чтобы он нашел и прочитал многочисленные тетради в

переплете из телячьей кожи – иначе зачем стала бы оставлять

их на видном месте?) и увидел фразу, написанную

безупречным мелким почерком своей возлюбленной в день,

когда Роже в конце концов женился на другой: «Любовь всей

моей жизни закончилась».

Роберт Худ развлекался с Зеленым Чулком уже шесть

бесконечно долгих арктических ночей, когда его

товарищ‑гардемарин Джордж Бак вернулся с индейцами с

охоты. Двое мужчин условились драться на дуэли до смерти

- 23 -

на рассвете – около десяти утра – следующего дня.

Франклин не знал, что делать. Тучный лейтенант не мог

добиться хотя бы подобия дисциплины от угрюмых наемников

или высокомерных индейцев, не говоря уже о том, чтобы

совладать со своевольным Худом или импульсивным Баком.

Оба гардемарина были художниками и картографами. С тех

пор Франклин не доверял художникам. Когда скульптор в

Париже лепил руки леди Джейн и раздушенный содомит

здесь, в Лондоне, почти месяц приходил к ним писать ее

парадный портрет, Франклин ни разу не оставлял жену

наедине с ними.

Бак и Худ собирались на рассвете драться на дуэли

насмерть, и Джону Франклину ничего не оставалось, кроме как

спрятаться в хижине и молиться о том, чтобы смерть или

увечье одного из дуэлянтов или обоих сразу не уничтожило

последние остатки здравого смысла в участниках и без того

бесславной экспедиции. В полученных им распоряжениях не

оговаривалось, что он должен взять с собой продовольствие в

путешествие протяженностью тысяча двести миль по

арктическим пустошам, прибрежному морю и реке. На

собственные деньги он закупил достаточно провизии, чтобы

прокормить шестнадцать человек в течение дня. Франклин

предполагал, что затем индейцы будут охотиться для них и

сносно их кормить, точно так же как проводники тащили его

сумки и сидели на веслах в его каноэ из березовой коры.

С каноэ из березовой коры он дал маху. Двадцать четыре

года спустя Франклин был готов признать сей факт – по

крайней мере, перед самим собой. Всего через несколько

дней, в покрытых ледяным салом водах у северного

побережья, которого они достигли через полтора с лишним

года после выступления из форта Резольюшн, хрупкие

суденышки начали разваливаться.

Слушая краем уха безостановочную болтовню Джейн, с

закрытыми глазами, пылающим лбом и трещащей головой,

Франклин вспомнил утро, когда он, крепко зажмурившись,

лежал в своем спальном мешке, в то время как Бак и Худ

разошлись на пятнадцать шагов перед хижиной, а потом

приготовились стрелять. Чертовы индейцы и чертовы

- 24 -

наемники – во многих отношениях такие же дикари –

отнеслись к дуэли как к увеселительному представлению.

Зеленый Чулок, помнил Франклин, тем утром излучала почти

эротическое сияние.

Лежа в спальном мешке, зажимая уши ладонями, Франклин

все же слышал команду разойтись, команду развернуться

кругом, команду прицелиться, команду стрелять.

Потом два щелчка. Потом гогот толпы.

Старый моряк‑шотландец, сейчас отдававший дуэлянтам

команды, грубый и неотесанный Джон Хепберн, ночью вынул

заряды и пули из тщательно подготовленных пистолетов.

Обескураженные непрекращающимся смехом наемных

рабочих и хлопающих себя по коленкам индейцев, Худ и Бак

плюнули и разошлись в разные стороны. В скором времени

Франклин приказал Джорджу Баку вернуться в форты, чтобы

закупить еще провизии у торговой компании «Гудзонов залив».

Бак отсутствовал почти всю зиму.

Франклин съел свои башмаки и питался соскобленным со

скал лишайником – мерзкой слизью, от которой стошнило бы

любого уважающего себя английского пса, – но он ни разу не

ел человечины.

Через долгий год после несостоявшейся дуэли, в отряде

Ричардсона, тогда уже отделившемся от группы Франклина,

угрюмый полусумасшедший ирокез Майкл Тероахаут

застрелил художника и картографа Роберта Худа, всадив пулю

в самый центр лба.

За неделю до убийства индеец принес умирающим от голода

людям странного вкуса окорок – как он утверждал,

принадлежавший волку, либо забоданному насмерть оленем,

либо убитому самим Тероахаутом при помощи оленьего рога,

– история индейца постоянно менялась. Оголодавшие люди

поджарили и съели мясо, но прежде доктор Ричардсон

заметил слабый след татуировки на коже. Позже доктор

сказал Франклину, что он уверен: Тероахаут вернулся к телу

одного из наемников, умершего в пути несколькими днями

ранее.

Измученный голодом индеец и еле живой Худ находились

одни, когда Ричардсон, соскабливавший лишайник со скалы,

- 25 -

услышал выстрел. Самоубийство, утверждал Тероахаут, но, по

словам доктора Ричардсона, повидавшего на своем веку

немало самоубийц, положение пули в мозгу исключало

вероятность, что Худ произвел выстрел сам.

Теперь индеец был вооружен британским байонетом,

мушкетом, двумя заряженными пистолетами и ножом длиной

со свое предплечье. Два оставшихся англичанина – Хепберн и

Ричардсон – имели лишь один пистолет и ненадежный мушкет

на двоих.

Ричардсон – ныне один из самых уважаемых ученых и

хирургов в Англии, друг поэта Роберта Бёрнса, но тогда всего

лишь подающий надежды экспедиционный врач и натуралист

– дождался возвращения Майкла Тероахаута, ходившего за

хворостом, убедился, что руки у него заняты, и потом поднял

свой пистолет и хладнокровно выстрелил индейцу в голову.

Позже доктор Ричардсон признался, что ел кожаную одежду

покойного Худа, но ни Хепберн, ни Ричардсон – единственные

выжившие из своей группы – никогда не упоминали о том, что

еще они ели в течение следующей недели изнурительного

пути до форта Энтерпрайз.

В форте Энтерпрайз Франклин и его люди не могли ходить и

даже стоять на ногах от слабости. Ричардсон и Хепберн

казались не такими истощенными по сравнению с ними.

Пусть он был человеком, который съел свои башмаки, но

Джон Франклин никогда…

– Кухарка готовит на ужин ростбиф, дорогой. Твой любимый.

Поскольку она у нас недавно – я уверена, что та ирландка

приписывала к счетам лишнее, ибо воровство для ирландцев

так же естественно, как пьянство, – я напомнила ей, что ты

требуешь, чтобы бифштекс сочился кровью при разрезании.

Франклин, уносимый в забытье набегающими волнами

лихорадки, попытался сформулировать ответ, но головная

боль, тошнота и жар были слишком сильны. Нижняя рубашка

и все еще пристегнутый воротничок у него насквозь промокли

от пота.

– Жена адмирала сэра Томаса Мартина прислала нам

сегодня прелестную открытку и чудесный букет – хотя нам

меньше всего нужны ее знаки внимания, я должна признать,

- 26 -

что розы поистине великолепны. Они стоят в холле – ты

видел? У тебя нашлось время поболтать с адмиралом

Мартином на приеме? Конечно, он не особо важная персона,

верно? Даже в должности инспектора военно‑морского флота.

Уж конечно, он не так влиятелен, как первый лорд

Адмиралтейства или старшие уполномоченные, не говоря уже

о твоих друзьях из Арктического совета.

У капитана сэра Джона Франклина было много друзей – все

любили капитана сэра Джона Франклина. Но никто его не

уважал. Франклин признавал первый факт и отказывался

признавать второй на протяжении десятилетий, но теперь

знал, что это правда. Все любили его. Никто не уважал.

После Земли Ван‑Димена. После тасманийской тюрьмы, где

он самым кошмарнейшим образом попал впросак.

Элеонора, его первая жена, умирала, когда он отправился в

свою вторую серьезную экспедицию.

Франклин знал, что она умирает. Она знала, что умирает. Ее

чахотка – и ясное понимание, что она умрет задолго до того,

как муж погибнет в бою или экспедиции, – присутствовала с

ними в качестве третьего лица на церемонии бракосочетания.

За двадцать два месяца супружества она подарила Франклину

дочь – его единственного ребенка, – молодую Элеонору.

Хрупкая и слабая, но почти пугающе сильная духом, первая

жена сказала Франклину отправляться во вторую экспедицию

– по отысканию Северо‑Западного пути, в долгое путешествие

по суше и морем вдоль побережья Северной Америки, – хотя

она харкала кровью и знала, что конец близок. Она сказала,

что для нее будет лучше, если его не будет рядом. Он

поверил. Или, по крайней мере, поверил, что так будет лучше

для него.

Глубоко религиозный человек, Джон Франклин молился о том,

чтобы Элеонора умерла до его отбытия. Она не умерла. Он

покинул Лондон 16 февраля 1825 года, написал своей

любимой много писем по пути к Большому Невольничьему

озеру и узнал о ее кончине 24 апреля на британской

военно‑морской базе в Пенетангишене. Она умерла вскоре

после отплытия его корабля из Англии.

Когда в 1827 году он вернулся из экспедиции, его ждала

- 27 -

подруга Элеоноры, Джейн Гриффин.

Прием в Адмиралтействе состоялся меньше недели назад –

нет, ровно неделю назад, до чертовой инфлюэнцы. Капитан

сэр Джон Франклин и все его офицеры и старшины с

«Эребуса» и «Террора» присутствовали на нем, разумеется. А

также все гражданские лица из числа участников экспедиции –

ледовый лоцман «Эребуса» Джеймс Рейд и ледовый лоцман

«Террора» Томас Блэнки вместе с казначеями, врачами и

интендантами.

Сэр Джон выглядел эффектно в своем новом синем мундире,

синих панталонах с золотыми лампасами, эполетах с золотой

бахромой, в нельсоновской треуголке и с положенной по

протоколу шпагой. Капитан его флагмана «Эребус» Джеймс

Фицджеймс, слывший самым красивым мужчиной

Военно‑морского флота Британии, выглядел великолепно и

держался скромно, как подобает герою войны, каковым он

являлся. Фицджеймс очаровал всех в тот вечер. Френсис

Крозье был по обыкновению скован, неуклюж и слегка пьян.

Но Джейн ошибалась: в Арктическом совете у сэра Джона не

было друзей. На самом деле никакого Арктического совета не

существовало. Он являлся скорее почетным обществом,

нежели реальной организацией, но также самым закрытым во

всей Англии клубом для избранных.

Они все присутствовали на приеме – Франклин, его старшие

офицеры и высокие, худые, седовласые члены легендарного

Арктического совета.

Чтобы стать членом Совета, требовалось всего‑навсего

возглавить какую‑нибудь арктическую экспедицию и…

остаться в живых.

Виконт Мелвилл – первая знаменитость в длинной цепочке

встречающих, после прохождения которой Франклин

обливался потом и еле ворочал языком, – являлся первым

лордом Адмиралтейства и спонсором их спонсора, сэра Джона

Барроу. Но Мелвилл не относился к числу бывалых

исследователей Арктики.

Поистине легендарные члены Арктического совета – в

большинстве своем старики далеко за семьдесят –

напоминали в тот вечер раздраженному Франклину скорее

- 28 -

ведьм из «Макбета» или бледных призраков, чем живых

людей. Все они являлись предшественниками Франклина в

деле поисков Северо‑Западного прохода, и все вернулись из

экспедиций живыми, хотя и не вполне.

«Вернулся ли хоть один из них, – думал Франклин в тот

вечер, – по‑настоящему живым после зимовья за полярным

кругом?»

У сэра Джона Росса, чье шотландское лицо обилием ломаных

линий и резко очерченных граней напоминало айсберг,

кустистые брови торчали вперед, словно шейные перья

пингвинов, о которых рассказывал его племянник сэр Джеймс

Кларк Росс после своего путешествия в Антарктику. Грубый

голос Росса походил на скрип плиты песчаника, которую

волокут по растрескавшейся палубе во время драйки.

Сэр Джон Барроу, превосходящий летами самого Господа

Бога и вдвое более могущественный. Организатор первых

серьезных исследований Арктики. Все остальные

присутствовавшие на приеме, даже седовласые

семидесятилетние старцы, были просто детьми… детьми

Барроу.

Сэр Уильям Парри, джентльмен из джентльменов даже в

окружении особ королевских кровей, который предпринял

четыре попытки пройти по Северо‑Западному морскому пути,

но в результате увидел лишь смерть своих людей и гибель

своего корабля «Фьюри», затертого во льдах, раздавленного и

затонувшего.

Сэр Джеймс Кларк Росс, недавно посвященный в рыцари,

недавно сочетавшийся браком с женщиной, которая взяла с

него клятву навеки покончить с экспедициями, – он занял бы

должность начальника экспедиции, ныне доставшуюся

Франклину, если бы захотел, и оба мужчины знали это. Росс и

Крозье держались несколько обособленно от всех прочих,

потягивая горячительные напитки и разговаривая

приглушенными голосами, точно заговорщики.

Чертов сэр Джордж Бак. Франклину глубоко претило делить

звание сэра с простым гардемарином, некогда служившим под

его началом и к тому же распутником. В тот торжественный

вечер капитан сэр Джон Франклин почти пожалел, что

- 29 -

двадцать пять лет назад Хепберн вынул порох и пули из

дуэльных пистолетов. Бак был самым молодым членом

Арктического совета и казался счастливее и самодовольнее

всех остальных, даже после того, как разбил и чуть не потопил

британский военный корабль «Террор».

Капитан сэр Джон Франклин был трезвенником, но после трех

часов шампанского, вина, бренди, шерри и виски остальные

мужчины стали держаться непринужденнее, смех вокруг него

зазвучал громче, разговоры в большом холле приняли менее

официальный характер, и Франклин начал успокаиваться,

осознав наконец, что этот прием, все эти золотые пуговицы,

шелковые галстуки, сверкающие эполеты, изысканные яства,

отличные сигары и любезные улыбки – все это для него. На

сей раз виновником торжества был он.

Поэтому он испытал легкое потрясение, когда старший Росс

почти грубо оттащил его в сторону и – окутанный клубами

сигарного дыма, со сверкающим в свете свечей хрустальным

бокалом в руке – принялся резким тоном задавать вопросы.

– Франклин, какого черта вы берете с собой сто тридцать

четыре человека? – проскрипел песчаник по шероховатому

дереву.

Капитан сэр Джон Франклин моргнул:

– Это крупная экспедиция, сэр Джон.

– Слишком крупная, коли хотите знать мое мнение. Случись

какая беда, и тридцать‑то человек трудно провести по льдам,

посадить в лодки и вернуть в цивилизованный мир. А сто

тридцать четыре… – Старый путешественник громко

прочистил горло, словно собираясь сплюнуть.

Франклин улыбнулся и кивнул, желая, чтобы старик отвязался

от него.

– А вам, – продолжал Росс, – вам уже шестьдесят, черт

возьми.

– Пятьдесят девять, – холодно поправил Франклин. Его день

рождения был почти два месяца назад. – Сэр.

Старший Росс едва заметно улыбнулся, но лицо его

оставалось похожим на айсберг больше, чем когда‑либо.

– Какое водоизмещение у «Террора»? Триста тридцать тонн?

А у «Эребуса» около трехсот семидесяти?

- 30 -

– Триста семьдесят две у моего флагмана, – сказал Франклин.

– Триста двадцать шесть у «Террора».

– И осадка девятнадцать футов у каждого, я прав?

– Да, милорд.

– Это чистой воды безумие, Франклин. В Арктику еще никогда

не посылали судов с такой большой осадкой. Все наши

исследования тех территорий свидетельствуют о том, что там,

куда вы направляетесь, море мелководное, изобилующее

отмелями, подводными скалами и льдами. У моей «Виктори»

была осадка всего полтора фатома, но мы не смогли пройти

через бар в заливе, когда зимовали там. Джордж Бак пробил

днище, напоровшись на подводные льды, на вашем

«Терроре».

– Оба моих корабля дополнительно укреплены, сэр Джон, –

сказал Франклин. Он чувствовал, как струйки пота стекают по

груди и ребрам к толстому животу. – Сейчас они самые

прочные суда в мире.

– А что за дурацкая затея с паровыми локомотивными

двигателями?

– Затея вовсе не дурацкая, милорд. – Франклин услышал

снисходительные нотки в своем голосе. Сам он ничего не

смыслил в паровых двигателях, но с ним в экспедицию шли

два опытных инженера и Фицджеймс, служивший в новом

паровом флоте. – Это мощные двигатели, сэр Джон. Они

позволят нам пройти через льды там, где не удавалось пройти

на парусах.

Сэр Джон Росс фыркнул:

– Ведь ваши двигатели даже не судовые, верно, Франклин?

– Да, сэр Джон. Но это лучшие паровые двигатели, какие

смогла продать нам Лондонско‑Гринвичская железнодорожная

компания. Перестроенные для использования в море. Мощные

звери, сэр.

Росс отхлебнул виски.

– Мощные, если вы планируете проложить рельсы по

Северо‑Западному пути и пустить по нему чертов паровоз.

Франклин добродушно хихикнул, хотя не видел ничего

смешного в грубом замечании Росса и почувствовал себя

глубоко уязвленным. Он часто не понимал, когда другие шутят,

- 31 -

и сам не умел шутить.

– Но на самом деле не такие уж и мощные, – продолжал

Росс. – Стопятитонная махина, которую затолкали в трюм

вашего «Эребуса», выдает всего двадцать пять лошадиных

сил. А двигатель Крозье и того меньше… максимум двадцать

лошадиных сил. Корабль, который поведет вас на буксире к

Шотландии, «Рэттлер», выдает двести двадцать лошадей, с

паровым двигателем меньшего размера. Это судовой

двигатель, рассчитанный на работу в море.

На это Франклину было нечего сказать, и потому он просто

улыбнулся и взял с подноса у проходящего мимо официанта

бокал шампанского. Поскольку употребление алкоголя шло

вразрез со всеми его принципами, ему оставалось лишь

стоять с бокалом в руке, поглядывая на опадающую пену

шампанского и выжидая удобного момента, чтобы незаметно

от него избавиться.

– Подумайте, сколько дополнительного продовольствия

поместилось бы в трюмы ваших двух кораблей, если бы не эти

чертовы двигатели, – настойчиво продолжал Росс.

Франклин огляделся по сторонам, словно в поисках спасения,

но все вокруг оживленно разговаривали друг с другом.

– Продовольственных припасов нам хватит с избытком на три

года, сэр Джон, – наконец сказал он. – На пять‑семь лет, если

придется урезать рацион. – Он снова улыбнулся, пытаясь

очаровать сурового старика. – К тому же и на «Эребусе», и на

«Терроре» имеется центральное отопление. Уверен, такую

вещь вы оценили бы по достоинству на вашей «Виктори».

Светлые глаза Джона Росса холодно блеснули.

– «Виктори» раздавило льдами, как скорлупку, Франклин.

Новомодное паровое отопление здесь не помогло бы, верно?

Франклин осмотрелся вокруг, пытаясь встретиться взглядом с

Фицджеймсом. Или хотя бы с Крозье. С кем угодно, кто

пришел бы к нему на помощь. Казалось, никто не замечал

старого сэра Джона и толстого сэра Джона, занятых здесь

столь серьезным, пусть и односторонним разговором. Мимо

прошел официант, и Франклин поставил ему на поднос

нетронутый бокал шампанского. Росс пытливо смотрел на

Франклина прищуренными глазами.

- 32 -

– А сколько угля требуется, чтобы обогревать один из ваших

кораблей в течение дня? – требовательно осведомился

старый шотландец.

– О, я толком не знаю, сэр Джон, – ответил Франклин с

обаятельной улыбкой.

Он действительно не знал. За паровые двигатели и уголь

отвечали инженеры. Адмиралтейство наверняка произвело все

необходимые расчеты.

– А я знаю, – сказал Росс. – Вы будете тратить сто пятьдесят

фунтов угля в день только на то, чтобы горячая вода

поступала в трубы, обогревающие жилую палубу. И полтонны

драгоценного угля в день, чтобы просто поддерживать кипение

в паровом котле. В пути же – не ждите от ваших уродливых

линейных кораблей скорости выше четырех узлов – вы будете

сжигать от двух до трех тонн угля в день. И гораздо больше,

если попытаетесь пробиться через паковые льды. Сколько

всего угля вы берете с собой, Франклин?

Капитан сэр Джон махнул рукой – небрежный, он осознал,

если не женственный жест.

– О, где‑то около двухсот тонн, милорд.

Росс снова прищурился.

– Если точнее, по девяносто тонн на каждом корабле, –

проскрипел он. – От которых останется гораздо меньше к тому

времени, когда вы обогнете Гренландию и достигнете

Баффинова залива, еще даже не войдя в настоящие льды.

Франклин улыбнулся и ничего не ответил.

– Предположим, вы достигаете места зимовки во льдах с

семьюдесятью пятью процентами от ваших девяноста тонн, –

продолжал Росс свое наступление с неумолимостью корабля,

прокладывающего путь через льды. – Таким образом, что у

вас получается… сколько дней работы парового в нормальных

условиях, не во льдах? Дюжина дней? Тринадцать? Две

недели?

Капитан сэр Джон Франклин не имел ни малейшего

представления. Его ум, хотя и являлся умом

профессионального мореплавателя, просто не обладал

способностью производить такие расчеты. Вероятно, в глазах

у него мелькнул внезапный страх – вызванный не мыслью об

- 33 -

угле, но сознанием, что он выставляет себя идиотом перед

сэром Джоном Россом, – ибо старый моряк сжал плечо

Франклина сильными цепкими пальцами, точно клещами.

Когда Росс придвинулся ближе, капитан сэр Джон Франклин

почувствовал исходящий от него запах виски.

– Каковы планы вашего спасения, предусмотренные

Адмиралтейством? – проскрипел Росс.

Он говорил тихим голосом. Повсюду вокруг слышались смех и

болтовня, обычные для заключительной части торжественного

приема.

– Спасения? – Франклин растерянно похлопал глазами.

Мысль, что двум самым современным кораблям в мире –

укрепленным для ледового плавания, оборудованным

паровыми двигателями, обеспеченным продовольствием на

пять или более лет во льдах и укомплектованным людьми,

тщательно отобранными сэром Джоном Барроу, – потребуется

или сможет потребоваться спасение, просто не укладывалась

у Франклина в голове. Абсурдная мысль.

– Вы планируете по пути устраивать склады провианта на

островах? – прошептал Росс.

– Склады? – переспросил Франклин. – Оставлять

продовольствие по пути? Зачем, собственно говоря, мне это

делать?

– Чтобы иметь возможность обеспечить людей кровом и

пищей, если вам придется возвращаться пешком по льду! –

яростно прошипел Росс, сверкая глазами.

– С какой стати нам возвращаться к Баффинову заливу? –

спросил Франклин. – Наша цель – пройти Северо‑Западным

проходом.

Сэр Джон немного отстранился. Он еще крепче стиснул плечо

Франклина:

– Так, значит, у вас нет ни спасательного корабля, ни хотя бы

плана спасения?

– Нет.

Росс схватил другую руку Франклина и сжал так сильно, что

дородный капитан сэр Джон чуть не поморщился.

– Тогда, парень, – прошипел Росс, – если к сорок восьмому

году мы не получим от вас никаких известий, я самолично

- 34 -

отправлюсь на ваши поиски, клянусь.

Франклин вздрогнул и очнулся.

Он обливался потом. Он чувствовал головокружение и

страшную слабость. У него бешено колотилось сердце,

каждый удар которого отдавался подобием тяжкого

колокольного звона в гудящей от боли голове.

Он в ужасе уставился вниз. Нижнюю половину тела у него

прикрывала шелковая ткань.

– Что это? – в страхе вскричал он. – Что это такое? На мне

флаг!

Леди Джейн вскочила с места, ошеломленная:

– Мне показалось, ты замерз, Джон. Ты весь дрожал. Я

накрыла тебя им, как одеялом.

– Боже мой! – возопил капитан сэр Джон Франклин. – Боже

мой, женщина, да понимаешь ли ты, что ты наделала! Разве

ты не знаешь, что флагом накрывают мертвецов?

 

- 35 -

3

Крозье

 

70°05′ северной широты, 98°23′ западной долготы

Октябрь 1847 г.

Капитан Крозье спускается по короткому трапу в жилую

палубу, проходит через утепленную двустворчатую дверь и

едва не пошатывается от внезапно накатившей волны тепла.

Хотя циркулирующую по трубам горячую воду отключили

много часов назад, благодаря теплу пятидесяти с лишним

мужских тел и остаточному теплу от камбузной плиты здесь, в

жилой палубе, температура воздуха почти на восемьдесят

градусов выше, чем снаружи. Человек, полчаса пробывший на

верхней палубе, испытывает такие ощущения, словно входит в

сауну полностью одетым.

Поскольку Крозье собирается спуститься в неотапливаемые

среднюю и трюмную палубы и потому не снимает верхнюю

одежду, он не задерживается надолго здесь, в тепле. Но

все‑таки на мгновение останавливается – как сделал бы

любой капитан, – чтобы оглядеться по сторонам и убедиться,

что все тут не полетело к чертям собачьим за полчаса его

отсутствия.

Хотя это единственная спальная, столовая и жилая палуба на

корабле, здесь все равно темно, как в уэльском руднике,

поскольку днем маленькие световые люки занесены снегом, а

ночь сейчас продолжается двадцать два часа. Там и сям

масляные лампы, фонари или свечи отбрасывают узкие

конусы света, но в большинстве своем люди двигаются во

мраке по памяти, помня, где надо огибать бесчисленные, еле

различимые груды провианта, одежды и снаряжения, а также

других людей, спящих в своих парусиновых койках. Когда

подвешиваются все койки – на каждого человека приходится

четырнадцать дюймов в ширину, – здесь вообще не остается

свободного пространства, кроме двух проходов шириной

восемнадцать дюймов вдоль стенки корпуса с одной и другой

стороны. Но сейчас подвешены лишь несколько коек – люди

спят перед ночной вахтой, – и разговоры, смех, проклятия,

кашель, звон кастрюль и вдохновенные ругательства мистера

- 36 -

Диггла звучат достаточно громко, чтобы отчасти заглушить

треск и стоны льда.

Согласно чертежам корабля, высота межпалубного

пространства семь футов, но в действительности расстояние

между толстыми бимсами (и тоннами круглого леса и

запасных досок, хранящимися на подвешенных к балкам

рамам) над головой и палубным настилом под ногами меньше

шести футов, и несколько по‑настоящему высоких мужчин на

«Терроре», вроде труса Мэнсона внизу, вынуждены постоянно

ходить согнувшись. Френсис Крозье не настолько высок. Даже

в фуражке и намотанном поверх нее шарфе ему не

приходится пригибать голову, когда он поворачивается.

Сейчас справа от Крозье находится подобие темного, низкого

и узкого тоннеля, уходящего к корме, но на самом деле это

коридор, ведущий к «офицерской части» – шестнадцати

крохотным каютам и двум тесным столовым для офицеров и

мичманов. Каюта Крозье такого же размера, как все прочие:

шесть на пять футов. Ширина коридора всего два фута –

зараз здесь может пройти лишь один человек, подныривая под

свисающие сверху тюки с припасами, а дородным мужчинам

приходится протискиваться боком.

Офицерские каюты теснятся на шестидесяти футах общей

девяностошестифутовой длины судна, а поскольку ширина

«Террора» на уровне жилой палубы всего двадцать восемь

футов, этот узкий коридор является единственным прямым

путем в кормовую часть.

Крозье видит свет в расположенной в кормовой части

кают‑компании, где – даже в таком адском мраке и холоде –

несколько из оставшихся в живых офицеров отдыхают за

длинным столом, куря трубки или читая книги из библиотеки в

тысячу двести томов, хранящихся там на стеллажах. Капитан

слышит звуки музыки – один из металлических дисков для

музыкальной шкатулки играет мотивчик, который был

популярен в лондонских мюзик‑холлах пять лет назад. Крозье

знает, что диск поставил лейтенант Ходжсон – это его

любимая мелодия, – и она приводит в дикое раздражение

лейтенанта Эдварда Литтла, старшего помощника Крозье и

любителя классической музыки.

- 37 -

Поскольку на офицерской части явно все в порядке, Крозье

поворачивается и бросает взгляд вперед. Жилое помещение

постоянной судовой команды занимает оставшуюся треть

длины корабля – но здесь теснятся сорок один матрос и

гардемарин из первоначального состава сорок четвертого

года.

Сегодня вечером не проводится никаких занятий, и меньше

чем через час они развернут свои койки и улягутся спать,

поэтому большинство мужчин сидят на своих сундучках или

грудах сложенной парусины, куря или разговаривая в

полумраке. В центре помещения стоит гигантская

патентованная плита Фрейзера, где мистер Диггл выпекает

лепешки. Диггл – лучший кок во всем флоте, по мнению

Крозье, и в буквальном смысле слова трофей, поскольку

Крозье похитил шумливого кока прямо с флагмана капитана

сэра Джона Франклина перед самым отплытием, – постоянно

хлопочет у плиты, обычно выпекая галеты, и беспрерывно

осыпает бранью, подгоняет тумаками и пинками своих

помощников. Люди суетятся возле огромной плиты, часто

исчезая в люке, чтобы принести нужные продукты с нижних

палуб и избежать гнева мистера Диггла.

Сама фрейзеровская плита, на взгляд Крозье, почти не

уступает размерами локомотивному двигателю в трюме.

Кроме гигантской духовки и шести огромных горелок,

громоздкая железная конструкция оснащена встроенным

опреснителем и замечательным ручным насосом для

накачивания воды либо из океана, либо из огромных цистерн,

стоящих рядами в трюме. Но и в море, и в цистернах вода

сейчас обратилась в лед, поэтому на горелках мистера Диггла

булькают громадные кастрюли, в которых тают куски льда,

отколотые в цистернах внизу и поднятые наверх для данной

цели.

За перегородкой, сооруженной из полок и буфетов мистера

Диггла, – на ее месте раньше находилась носовая переборка

– капитан видит лазарет, устроенный в форпике корабля.

Первые два года они обходились без лазарета. Форпик был

загроможден от палубного настила до бимсов упаковочными

клетями и бочонками, а члены команды, желавшие повидать

- 38 -

корабельного врача или фельдшера в так называемый час

салаг, в 7.30 утра, являлись на прием к плите мистера Диггла.

Но сейчас, когда количество продовольственных припасов

сокращалось, а количество больных и раненых

увеличивалось, плотники выгородили в форпике постоянное

отдельное помещение под лазарет. И все же капитан видит

проход между упаковочными клетями, ведущий к спальному

месту, которое они отвели леди Безмолвной.

Обсуждение данного вопроса заняло добрую половину дня в

июне – Франклин категорически отказался брать эскимосскую

женщину на свой корабль. Крозье принял ее на борт, но

обсуждение вопроса о спальном месте для нее,

происходившее у него с лейтенантом Литтлом, носило почти

абсурдный характер. Даже эскимоска, они знали, замерзла бы

до смерти на верхней палубе или в двух нижних, таким

образом оставалась только главная жилая палуба.

Безусловно, она не могла спать в кубрике судовой команды –

хотя из‑за обитающего во льдах существа у них к этому

времени уже имелись свободные койки.

Во времена, когда Крозье еще подростком служил простым

матросом, а потом гардемарином, женщин, тайно проведенных

на корабль, размещали в темной, душной и вонючей канатной

в самой передней и самой нижней части судна, в пределах

досягаемости от бака и счастливчика или счастливчиков,

протащивших ее на борт. Но даже в июне, когда Безмолвная

появилась, температура воздуха в канатной «Террора» уже

опустилась ниже ноля.

Нет, о том, чтобы разместить женщину в кубрике, не могло

идти и речи.

На территории офицеров? Возможно. После страшной гибели

мистера Томпсона, разорванного на куски, там пустовала одна

каюта. Но и лейтенант Литтл, и капитан быстро пришли к

единодушному мнению, что присутствие женщины всего через

несколько тонких переборок и раздвижных дверей от спящих

мужчин крайне нежелательно и даже вредно.

Что тогда? Не могли же они выделить гостье спальное место,

а потом поставить над ней вооруженного часового на всю

ночь.

- 39 -

Именно Эдварду Литтлу пришла в голову мысль немного

передвинуть упаковочные клети и бочонки, чтобы освободить

между ними маленькое пространство для эскимоски в

форпике, где размещается лазарет. Единственным человеком,

бодрствовавшим всю ночь напролет, являлся мистер Диггл,

исполнительно выпекавший свои лепешки и жаривший мясо к

завтраку, а если мистер Диггл когда‑нибудь и интересовался

женщинами, то времена эти определенно давно миновали.

Кроме того, рассудили лейтенант Литтл и капитан Крозье,

близость фрейзеровской плиты не позволит гостье замерзнуть.

Плита успешно справлялась со своей задачей. Леди

Безмолвная изнемогала от жары и потому спала в чем мать

родила на своих мехах в пещерке среди упаковочных клетей и

бочонков. Капитан обнаружил это случайно, и видение

обнаженной женщины запечатлелось у него в памяти.

Теперь Крозье снимает с крючка и зажигает фонарь,

поднимает крышку люка и спускается по трапу в среднюю

палубу, покуда не начал таять, подобно одному из кусков льда

на плите. Сказать, что в средней палубе холодно, – значит

выразиться очень и очень мягко, как Крозье выражался до

своего первого путешествия в Арктику. При схождении по

шестифутовому трапу с жилой палубы температура воздуха

понижается самое малое на шестьдесят градусов. Здесь

царит почти кромешная тьма.

Как положено капитану, Крозье на минуту останавливается,

чтобы оглядеться по сторонам. Фонарь светит тускло и

освещает главным образом лишь клубы пара от дыхания,

висящие в воздухе. Повсюду вокруг громоздятся упаковочные

клети, огромные бочки, жестяные баки, бочонки, мешки с

углем и накрытые парусиной груды провианта высотой от

палубного настила до бимсов. Даже без фонаря Крозье легко

нашел бы путь в кишащей попискивающими крысами темноте

– он знает каждый дюйм своего корабля. Порой – особенно

когда стонет лед – Френсис Родон Мойра Крозье сознает, что

военный корабль «Террор» для него жена, мать, невеста и

шлюха. Интимная близость с дамой, сделанной из дуба и

железа, пакли и парусины, – единственный истинный

супружеский союз, который у него может быть и будет

- 40 -

когда‑либо. Как он мог думать иначе в случае с Софией?

В иные разы – еще позже ночью, когда стоны льда

перерастают в пронзительные крики, – Крозье кажется, будто

корабль превратился в его тело и разум. Там, за стенками

корпуса, смерть. Вечная стужа. Здесь, на корабле, даже

затертом льдами, продолжается пульсация тепла, разговоров,

движения и здравого смысла – пускай сколь угодно слабая.

Но спуск глубже в недра корабля, ясно понимает Крозье,

подобен слишком глубокому проникновению в чье‑то тело или

сознание. Там можно столкнуться с вещами, весьма

неприятными. Средняя палуба представляет собой брюхо.

Здесь хранятся продовольствие и необходимые материальные

средства, все уложенные в порядке предполагаемой

надобности, легкодоступные для людей, которых гонят сюда

крики, пинки и тумаки мистера Диггла. Ниже, в трюмной

палубе, куда он направляется, находятся кишечник и почки –

водяные цистерны, бо́льшая часть запасов угля и еще один

склад провианта, гниющего в темноте. Но сильнее всего

Крозье тревожит аналогия с сознанием. Почти всю жизнь

неотступно преследуемый меланхолией, видящий в ней свою

тайную слабость, усугубившуюся за двенадцать зим,

проведенных во льдах в арктической темноте, чувствующий

недавнее ее обострение до жестокой муки, вызванное отказом

Софии Крэкрофт, Крозье представляет частично освещенную

и изредка отапливаемую, но вполне пригодную для жилья

главную палубу как разумную часть своего существа. Средняя

палуба сознания является местом, где он проводит слишком

много времени в последние дни – прислушиваясь к крикам

льда, со страхом ожидая, когда металлические болты и

крепежные детали балок полопаются от мороза. Трюмная

палуба внизу, со своим ужасным зловонием и ждущей новых

поступлений мертвецкой, есть безумие.

Крозье прогоняет эти мысли прочь. Он заглядывает в проход

между установленными друг на друга клетями и бочками,

ведущий к носовой части. Луч фонаря упирается в переборку

мучной кладовой, и проходы по обеим сторонам от нее

сужаются до коридорчиков, еще более узких, чем коридор к

офицерским каютам в жилой палубе, – здесь людям

- 41 -

приходится протискиваться между стенкой мучной кладовой и

уложенными в несколько рядов последними мешками угля на

«Терроре». Кладовая плотника находится впереди у правого

борта, а кладовая главного боцмана – прямо напротив, у

левого.

Крозье поворачивается и светит фонарем в направлении

кормы. Крысы разбегаются в стороны, хотя довольно вяло,

прячась от света между бочонками солонины и упаковочными

клетями с консервированными продуктами.

Даже при тусклом свете капитан видит, что висячий замок на

двери винной кладовой на месте. Ежедневно один из

офицеров Крозье спускается сюда за порцией рома,

необходимой для приготовления грога, скупо выдаваемого

людям в полдень: четверть пинты выдержанного рома на три

четверти пинты воды. В винной кладовой хранятся также

запасы бренди и вина для офицеров, а равно две сотни

мушкетов, абордажных сабель и шпаг. По принятому в

военно‑морском флоте обыкновению к винной кладовой ведут

люки прямо из офицерской столовой и кают‑компании,

расположенных над ней. Если на корабле вспыхнет мятеж,

офицеры первыми доберутся до оружия.

За винной кладовой находится пороховая камера с бочонками

пороха и картечи. По обеим сторонам от винной кладовой

располагаются разнообразные хранилища, в том числе

рундуки для якорных цепей, парусная кладовая с запасами

парусины и всеми сопутствующими принадлежностями, а

также баталерка, откуда мистер Хелпмен, заведующий

вещевым довольствием, выдает людям верхнюю одежду.

За винной кладовой и пороховой камерой находится

капитанская кладовая, где содержатся личные, купленные на

собственные деньги продукты некоего Френсиса Крозье –

копченые окорока, сыры и прочие лакомства. По‑прежнему

жив обычай, предписывающий капитану корабля время от

времени накрывать стол для своих офицеров, и хотя снедь в

кладовой Крозье выглядит бледно по сравнению с

деликатесами, которыми набита кладовая покойного капитана

сэра Джона Франклина на «Эребусе», запасов провизии здесь

– теперь почти полностью истощившихся – хватило на два

- 42 -

лета и две зимы во льдах. К тому же, с улыбкой думает он, у

него в кладовой имеется преимущество в виде приличного

винного погреба, все еще служащего службу офицерам.

Бедные лейтенанты и гражданские офицеры на борту

«Эребуса» обходятся без спиртного вот уже два года. Сэр

Джон Франклин капли в рот не брал и потому при жизни был

головной болью для своих офицеров.

По ведущему из кормовой части судна узкому проходу к

Крозье приближается покачивающийся фонарь.

Повернувшись, капитан видит некое подобие мохнатого

черного медведя, протискивающегося между переборкой

мучной кладовой и мешками угля.

– Мистер Уилсон, – говорит Крозье, узнав помощника

плотника по округлым очертаниям фигуры, а также по

перчаткам из тюленьей кожи и кожаным штанам, какие были

выданы всем людям перед отплытием, но которым лишь

немногие отдавали предпочтение перед фланелевыми и

шерстяными.

После одной из отлучек с корабля помощник плотника сшил

из волчьих шкур, купленных на датской китобойной базе в

заливе Диско, неуклюжего покроя – но теплую, как он

утверждал, – шубу. Если бы не внушительные габариты

Уилсона, его часто путали бы в темноте с леди Безмолвной.

– Капитан.

Уилсон, один из самых толстых мужчин на борту, держит в

левой руке фонарь, а правой рукой обхватывает и прижимает

к боку несколько ящиков с плотницкими инструментами.

– Мистер Уилсон, засвидетельствуйте мое почтение мистеру

Хани и, пожалуйста, попросите его спуститься ко мне в

трюмную палубу.

– Есть, сэр. Куда именно?

– К мертвецкой, мистер Уилсон.

– Есть, сэр.

Свет фонаря отражается в глазах Уилсона, когда он

задерживает любопытный взгляд на капитане на секунду

дольше, чем позволяют приличия.

– И попросите мистера Хани прихватить лом.

– Есть, сэр.

- 43 -

Крозье отступает в сторону, втискиваясь между двумя

бочонками, чтобы пропустить более крупного мужчину к трапу,

ведущему в жилую палубу. Капитан понимает, что, возможно,

он зря срывает плотника с места – заставляет человека

невесть зачем натягивать поддевки и зимнюю шинель перед

самым отходом ко сну, – но у него предчувствие, и лучше

побеспокоить плотника сейчас, чем позже.

Когда Уилсон протискивается в верхний люк, капитан Крозье

поднимает крышку нижнего и спускается в трюмную палубу.

Капитан никогда не читал «Божественную комедию» Данте,

даже часть под названием «Ад», но, если бы читал, он

мгновенно признал бы в трюме вполне узнаваемое земное

подобие девятого круга Ада.

Поскольку все междупалубное пространство здесь находится

ниже уровня льда, в трюме почти так же холодно, как во

враждебном мире снаружи. И темнее, поскольку здесь нет ни

северного сияния, ни звезд, ни луны, светом своим

рассеивающих вездесущую тьму. Здесь душно от угольной

пыли и дыма – Крозье смотрит на черные струйки,

обвивающиеся вокруг шипящего фонаря, точно костяные

пальцы привидений‑плакальщиц, – и воняет нечистотами и

трюмной водой. Скребущие, шуршащие и снова скребущие

звуки доносятся из темноты со стороны кормы, но Крозье

знает, что это просто загребают лопатами уголь в котельной.

Только остаточное тепло котельной не позволяет

трехдюймовому слою зловонной воды, плещущей у подножья

трапа, превратиться в лед. Впереди, где носовая часть

погружена в лед глубже, палубный настил покрыт почти

футовым слоем ледяной воды, хотя люди стоят у насосов по

шесть и более часов ежедневно. «Террор», как любое другое

живое существо, выдыхает влагу через посредство двух

десятков своих жизненно важных органов – включая постоянно

работающую плиту мистера Диггла, – и если жилая палуба

всегда сырая и по бортам тронута изморозью, а средняя

палуба выстужена, то трюм представляет собой подземную

темницу со свешивающимися со всех бимсов сосульками и

стоящей здесь водой выше щиколотки. Ощущение лютого

холода усугубляют плоские черные бока двадцати железных

- 44 -

водяных цистерн, выстроившихся вдоль стенок корпуса с

одной и другой стороны. Наполненные тридцатью девятью

тоннами пресной воды перед отплытием экспедиции, сейчас

они представляют собой закованные в броню айсберги, и

дотронуться до железа – значит лишиться кожи.

Магнус Мэнсон ждет у подножья трапа, как доложил рядовой

Уилкс, но здоровенный матрос не сидит на заднице, а стоит –

наклонив голову и сгорбившись под низкими бимсами. Его

бледное мясистое лицо со стиснутыми челюстями напоминает

Крозье очищенную подгнившую картофелину, засунутую под

«уэльский парик». Он не желает встречаться взглядом со

своим капитаном при режущем глаза свете фонаря.

– В чем дело, Мэнсон?

В голосе Крозье не слышится раздражения, которому он дал

волю в разговоре с вахтенным и лейтенантом. Он говорит

бесцветным, спокойным и уверенным тоном человека, в чьей

власти выпороть и повесить своего подчиненного.

– Это все привидения, капитан.

Для столь крупного мужчины голос у Магнуса Мэнсона

по‑детски тонок и слаб. Когда в июле 1845‑го «Террор» и

«Эребус» останавливались в заливе Диско у западного

побережья Гренландии, капитан сэр Джон Франклин счел

нужным уволить из экспедиции четырех человек: рядового

морской пехоты и матроса с «Террора» и парусника и

оружейника с «Эребуса». Крозье высказался за увольнение

матроса Джона Брауна и рядового морской пехоты Эйкина со

своего корабля – они были немногим лучше инвалидов и

совершенно зря нанялись на судно, идущее в такое тяжелое

плавание, – но впоследствии он пожалел, что не отправил

домой и Мэнсона тоже. Если этот здоровенный парень еще и

не повредился рассудком, то уже настолько близок к

помешательству, что разница практически не ощущается.

– Ты знаешь, что на «Терроре» нет привидений, Мэнсон.

– Да, капитан.

– Посмотри на меня.

Мэнсон поднимает голову, но в глаза Крозье не смотрит.

Капитана изумляет, что на таком большом мясистом лице – и

такие крохотные блеклые глазки.

- 45 -

– Ты отказался выполнять приказ мистера Томпсона носить

мешки с углем в котельную, матрос Мэнсон?

– Нет, сэр. Да, сэр.

– Ты знаешь, каковы последствия неподчинения приказам на

этом корабле?

У Крозье такое ощущение, будто он разговаривает с малым

ребенком, хотя Мэнсону по меньшей мере тридцать лет.

Лицо матроса светлеет, словно он услышал вопрос, на

который может дать правильный ответ.

– О да, капитан. Порка, сэр. Двадцать плетей. Сотня плетей,

коли я не подчинюсь приказу вторично. И повешение, коли я

ослушаюсь настоящего офицера, а не какого‑то там мистера

Томпсона.

– Совершенно верно, – говорит Крозье. – Но известно ли

тебе, что за проступок капитан может также наложить любое

наказание, какое сочтет нужным?

Мэнсон смотрит на него сверху вниз, с недоумением в

светлых глазах. Он не понял вопроса.

– Я имею в виду, что могу наказать тебя по своему

усмотрению, матрос Мэнсон, – говорит капитан.

На мясистом лице отражается облегчение.

– О да, истинная правда, капитан.

– Вместо двадцати плетей, – говорит Френсис Крозье, – я

могу приказать запереть тебя в мертвецкой на двенадцать

часов, без света.

От лица Мэнсона, и без того бледного, отхлынуло столько

крови, что Крозье приготовился отступить в сторону, если

здоровенный парень грохнется в обморок.

– Вы… не можете… – Голос ребенка‑мужчины дрожит.

Несколько долгих мгновений в нарушаемой лишь шипением

фонаря тишине Крозье молчит, сознательно устрашая матроса

выражением своего лица. Наконец он спрашивает:

– Что за звуки, по‑твоему, ты слышал, Мэнсон? Тебе

кто‑нибудь рассказывал истории про призраков?

Мэнсон открывает рот, но, похоже, не может решить, на какой

вопрос ответить в первую очередь. На толстой нижней губе у

него образуется налет инея.

– Уокер, – наконец говорит он.

- 46 -

– Ты боишься Уокера?

Джеймс Уокер – друг Мэнсона, примерно одного возраста с

этим идиотом и немногим умнее, – был последним человеком,

погибшим на льду всего неделю назад. Корабельные правила

предписывали членам команды держать открытыми лунки,

просверленные во льду рядом с кораблем, – даже если

толщина льда десять или пятнадцать футов, как сейчас, –

дабы иметь доступ к воде в случае пожара, вспыхни таковой

на борту. Уокер и два его товарища отправились в темноте

вскрывать одну такую старую лунку, которая затянулась бы

льдом меньше чем за час, если бы не металлические штыри,

вколоченные по окружности. Белое чудовище, внезапно

появившееся из‑за торосной гряды, в считаные секунды

оторвало матросу руку и раздробило грудную клетку – и

исчезло прежде, чем вооруженные часовые на палубе успели

вскинуть дробовики.

– Уокер рассказывал тебе истории про призраков? –

спрашивает Крозье.

– Да, капитан. Нет, капитан. Джимми, он сказал мне за день

до того, как существо убило его. «Магнус, – сказал он, – если

это дьяволово отродье там во льдах доберется до меня

когда‑нибудь, я вернусь в белом саване, чтобы шептать тебе

на ухо, как холодно в аду». Ей‑богу, капитан, так Джимми

сказал мне. И теперь я слышу, как он пытается выбраться из…

Словно по сигналу, корпус судна глухо трещит, промерзшая

палуба под ногами стонет, металлические скобы на бимсах

стонут в ответ, точно сопереживая, и в темноте вокруг

раздаются скребущие, царапающие звуки, которые как будто

прокатываются от одного конца судна к другому. Лед

неспокоен.

– Ты такие звуки слышишь, Мэнсон?

– Да, капитан. Нет, капитан.

Мертвецкая находится в тридцати футах от них в сторону

кормы, сразу за последней стонущей водяной цистерной, но,

когда лед снаружи стихает, Крозье слышит лишь

приглушенный скрежет и стук лопат в котельной,

расположенной дальше к корме.

Крозье сыт по горло этим вздором:

- 47 -

– Ты знаешь, что твой друг не вернется, Магнус. Он лежит там,

во вспомогательной парусной кладовой, надежно зашитый в

свою парусиновую койку, вместе с другими пятью окоченелыми

трупами, завернутыми в три слоя самой толстой парусины.

Если ты и слышишь какие‑то звуки, доносящиеся оттуда, то

это чертовы крысы, которые пытаются добраться до них. Ты

это знаешь, Магнус Мэнсон.

– Да, капитан.

– Я не потерплю неподчинения приказам на своем корабле,

матрос Мэнсон. Ты должен принять решение. Либо ты

таскаешь уголь, куда тебе велит мистер Томпсон. Приносишь

продукты, когда мистер Диггл посылает тебя за ними вниз.

Выполняешь все приказы быстро и без возражений. Либо ты

предстанешь перед судом… передо мной… и, вполне

вероятно, сам проведешь холодную ночь в мертвецкой, в

кромешной тьме, без фонаря.

Не промолвив более ни слова, Мэнсон отдает честь,

дотрагиваясь костяшками пальцев до лба, поднимает

огромный мешок угля, брошенный на ступеньке трапа, и тащит

в темноту, к корме.

Сам инженер разделся до нижней рубашки и вельветовых

штанов и загребает лопатой уголь, работая бок о бок с

дряхлым сорокасемилетним кочегаром по имени Билл

Джонсон. Второй кочегар, Льюк Смит, сейчас спит в жилой

палубе между сменами, а старший кочегар «Террора»,

молодой Джон Торрингтон, умер первым в экспедиции, первого

января 1846 года. Но его смерть наступила по естественным

причинам, – похоже, лечащий врач Торрингтона убедил

девятнадцатилетнего парня отправиться в море, чтобы

излечить чахотку, и он скончался через три месяца тяжелой

болезни, когда корабли стояли во льдах в заливе у острова

Бичи в первую зиму плавания. Доктора Педди и Макдональд

сказали Крозье, что легкие у парня были забиты угольной

пылью, точно карманы дымохода.

– Благодарю вас, капитан, – говорит молодой инженер между

двумя взмахами лопаты.

Матрос Мэнсон только что свалил с плеч на пол второй

- 48 -

мешок и пошел за третьим.

– Не за что, мистер Томпсон.

Крозье бросает взгляд на кочегара Джонсона. Он на четыре

года моложе капитана, но выглядит тридцатью годами старше.

Все складки и морщины на отмеченном печатью времени лице

Джонсона черные от глубоко въевшейся сажи и угольной

пыли. Даже беззубые десны у него серые от копоти. Крозье не

хочет выговаривать своему инженеру – а следовательно,

офицеру, хотя и возведенному в офицерское звание только на

время экспедиции, – в присутствии кочегара, но все же

говорит:

– Полагаю, мы больше не будем использовать морских

пехотинцев в качестве посыльных, коли подобная ситуация

возникнет в будущем, в чем я сильно сомневаюсь.

Томпсон кивает, толчком лопаты с лязгом захлопывает

железную решетку топки, потом опирается на лопату и велит

Джонсону сходить наверх к мистеру Дигглу и принести кофе

для него. Крозье рад, что кочегар ушел, но еще больше рад,

что решетка закрыта: после холода снаружи от жары в

котельной он чувствует легкую дурноту.

При мысли о судьбе инженера капитан испытывает невольное

изумление. Мичман Джеймс Томпсон, инженер первого класса,

выпускник училища при фабрике паровых двигателей в

Вулриче – лучшего в мире полигона для обучения нового

поколения инженеров, – здесь, в грязной нижней рубашке,

точно простой кочегар, бросает лопатой уголь в топку в

котельной затертого льдами корабля, который за последний

год с лишним не переместился ни на дюйм собственными

силами.

– Мистер Томпсон, – говорит Крозье, – к сожалению, у меня

не было возможности побеседовать с вами сегодня после

вашего возвращения с «Эребуса». Вам удалось переговорить

с мистером Грегори?

Джон Грегори – инженер на флагманском корабле.

– Да, капитан. Мистер Грегори убежден, что с наступлением

настоящей зимы они никакими силами не сумеют добраться

до поврежденного ведущего вала. Даже если им удастся

пробить тоннель во льду и заменить последний сломанный

- 49 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 50 -

Скрыто страниц: 810

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 51 -

Скрыто страниц: 810

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 52 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 53 -

Террор

Симмонс Дэн

59

Добавил: "Автограф"

Статистика

С помощью виджета для библиотеки, можно добавить любой объект из библиотеки на другой сайт. Для этого необходимо скопировать код и вставить на сайт, где будет отображаться виджет.

Этот код вставьте в то место, где будет отображаться сам виджет:


Настройки виджета для библиотеки:

Предварительный просмотр:


Опубликовано: 22 Feb 2018
Категория: Путешествия, Зарубежная литература

В 1845 году экспедиция под командованием опытного полярного исследователя сэра Джона Франклина отправляется на судах "Террор" и "Эребус" к северному побережью Канады на поиск Северо-Западного прохода из Атлантического океана в Тихий - и бесследно исчезает. Поиски ее затянулись на несколько десятилетий, сведения о ее судьбе собирались буквально по крупицам, и до сих пор картина происшедшего пестрит белыми пятнами. Дэн Симмонс предлагает свою версию событий: главную угрозу для экспедиции составляли не сокрушительные объятия льда, не стужа с вьюгой и не испорченные консервы - а неведомое исполинское чудовище, будто сотканное из снега и полярного мрака.

КОММЕНТАРИИ (0)

Оставить комментарий анонимно
В комментариях html тэги и ссылки не поддерживаются

Оставьте отзыв первым!