+
Когда мне предложили написать книгу о себе и о «Машине времени», я сначала засомневался. Но потом стало обидно: какой-то там повар может написать книгу, а я нет? Я очень старался, чтобы мои воспоминания на заданную тему дошли до читателей в понятном и, главное, неизменном виде. Без всякой мишуры и прочей дряни. Единственное, что расстраивает, – это невозможность вмешаться и что-то изменить. Для этого нужна машина времени, а сейчас ее уже нет, во всяком случае, у меня. Так что может быть это и к лучшему, что прошлое не корректируется…
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

 

 

 

 

Петр Подгородецкий

 

 

 

 

«Машина» с

евреями

 

 

- 2 -

Аннотация: Когда мне предложили написать книгу о себе и о

«Машине времени», я сначала засомневался. Но потом стало

обидно: какой-то там повар может написать книгу, а я нет?

Я очень старался, чтобы мои воспоминания на заданную

тему дошли до читателей в понятном и, главное, неизменном

виде. Без всякой мишуры и прочей дряни.

Единственное, что расстраивает, – это невозможность

вмешаться и что-то изменить. Для этого нужна машина

времени, а сейчас ее уже нет, во всяком случае, у меня. Так

что может быть это и к лучшему, что прошлое не

корректируется…

 

 

 

 

От автора

 

 

Писать книжки про «Maшинy времени» придумал не я. И не

Максим Капитановский. И даже не Макаревнч, изрядно

поэксплуатировавший светлый образ в своих литературных

изысках. На самом деле, первым задался такой целью наш

общий друг и приятель – мне, к примеру, друг, а Макаревичу,

наверное, уже и не приятель – Леша Богомолов, в

просторечии Алексеич. Еще в конце восьмидесятых он

попросил меня прояснить некоторые вопросы по истории

группы, поскольку задумал написать книжку про «Машину».

Думаю, что у него получилось бы лучше, чем у кого бы то ни

было, поскольку, обладая литературным даром, он знал о нас

почти все. Cитyaция, однако, очень быстро вышла из-под его

контроля. Алексеич пригласил к себе в соавторы

звукорежиссера и бывшего барабанщика группы Макса

Капитановского, и работа закипела. Был составлен план,

расписано, кто пишет какие главы, кто с кем из персонажей

разговаривает (чтобы была живая речь), определены

иллюстрации и пр. И тут Алексеич сделал стратегическую

ошибку. Посчитав, что со стороны авторского коллектива будет

просто непорядочным нe уведомить Макаревича о

готовящемся литературном произведении, он привез ему

план-проспект книги.

- 3 -

Внимательно просмотрев его, Андрей попросил оставить ему

экземплярчик и вроде бы дал добро на разработку темы.

Алексеич с Максом на радостях отправились в ресторан

«Пекин», чтобы отметить начало работы над эпохальным

произведением, которое они, не особо торопясь, думали

написать месяцев за девять, чтобы младенец не родился

недоношенным.

Макаревич, как выяснилось, был просто взбешен. Что? Книгу о

«Машине времени» будет писать не он? Да этого просто не

может быть! В результате его жена Алла, по профессии

машинистка, была усажена за печатную машинку, и Макар денно

и нощно диктовал ей свои воспоминания и все, что считал

нужным включить в произведение о «Машине». В то время как

авторы идеи еще расспрашивали Кавагое, Маргулиса и меня о

старых временах и делали кое-какие заметки, писучий Макар

уже одолел половину книжки. Алла строчила как Анка

пулеметчица, кудрявый маэстро не спал ночами, диктуя слова

текста, – в общем, работа спорилась.

Дуэт Богомолов – Капитановский к такому обороту дела

оказался просто не готов. По их стратегическому замыслу

первые полгода должны были уйти на сбор и систематизацию

информации. Макаревич же, поставивший себе целью опередить

конкурентов, за это время быстро сваял книжку под названием

«Все очень просто» и, используя свои связи в издательском

бизнесе, выпустил ее довольно большим тиражом. Алексеич и

Макс в утешение получили по экземпляру с автографом автора.

Читая книжку, они с удивлением обнаруживали целый ряд

параллелей с тем, что было придумано ими и изложено в плане.

Не думаю, что Макаревич злостный плагиатор, но то, что идеи

Макса и Алексеича довлели над ним в период работы, – это

точно.

Максим Капитановский, однако, идею о написании книги про

«Машину», ее время и себя любимого не оставил и вскоре после

Макара выпустил произведение под названием «Все очень

непросто», в котором как бы читалось противоречие с

произведением Андрея. Сейчас это уже библиографическая

редкость, а в те времена было настоящим явлением. Макар,

написавший предисловие к книге, как говорят, сделал все, чтобы

она «не пошла», но достоинств ей это не убавило. Удивительно

- 4 -

смешное и интересное произведение. Если вам удастся его

отыскать, почитайте. Получите огромное удовольствие. Кстати,

вскоре после выхода книги Максим был уволен из группы.

Правда, через некоторое время Макаревич пригласил Макса

работать главным редактором журнала «Смак», и тот, известный

гурман, согласился. Правда, когда журнал был продан другому

владельцу, Капитановский снова оказался «на улице», то есть в

своей уютной однокомнатной квартире на Часовой улице. Сейчас

он снимает документальные фильмы, которые идут по ТВ, и

пишет книжки. Успешно.

Алексеич, основной автор идеи написания книг про «Машину»,

тем временем ушел в профессиональную журналистику, сначала

в «МК», а потом заместителем к Артему Боровику в

«Совершенно секретно». А последние лет десять он на

госслужбе и занимает довольно высокий пост, так что ему не до

писания книг о нас, грешных. Тем не менее, мне удалось

привлечь его к редактированию и уточнению моей книжки,

поскольку память у него гораздо лучше моей. За это ему

отдельное спасибо.

Другое спасибо Ромке Трахтенбергу, без которого этой книжки

точно не было бы. Ко времени нашего знакомства с ним он уже

поднаторел в выпуске различных печатных опусов, в основном

сборников анекдотов от себя лично. Ну и выпустил бестселлер

под названием «Путь самца». Так что в моих глазах он был кем

то вроде Льва Толстого. И когда «Лев Толстой», то есть Роман

Трахтенберг, осенью 2005 года сказал мне, что есть

издательство, которое с удовольствием опубликовало бы мою

книгу о «Машине» и о себе, я был заинтересован. С другой

стороны, честно говоря, долго колебался. Дело в том, что если

дело не касается музыки, то я человек патологически ленивый.

Как в анекдоте, помните? "Встречаются двое новых русских.

Один спрашивает: "Ты за сколько стометровку пробежишь?"

Другой отвечает: "Не знаю, долларов за пятьсот, наверное…".

Вот я из такой породы людей. Но тут у меня взяло да взыграло

творческое начало. Стало обидно: какой-то повар может

написать книгу, а я нет? А желание показать все так, как было на

самом деле, без всякой мишуры и прочей дряни, все крепло и

крепло. К тому же к этому делу присоединились мои видения.

Вот уже много лет я ложусь спать очень рано. Примерно в

- 5 -

шесть часов утра. Кто-то в это время еще дремлет, кто-то

собирается на работу, а иные еще допивают последнюю рюмку в

каком-нибудь клубе. Я с уважением отношусь к ним всем и к их

привычкам, но с собой ничего поделать не могу – в шесть утра я

должен лечь спать.

А еще в это время, когда я уже валяюсь в теплой постели, мне

начинают сниться сны. Происходит это независимо от того, какое

время года за окном, светит ли солнце, падает лн в утренней

темноте снег, поют птицы, гадины такие, или нет. Сны мне снятся

все равно. Может быть, это не сны, а какие-то видения, по

преимуществу из прошлого. Наверное, это неправильно – видеть

во сне свое (и чужое) прошлое, но я вижу именно его. Будущее

видится пока туманно и размыто, а вот то, что происходило со

мной и вокруг меня последние четверть века, предстает передо

мной в высококачественном полноцветном изображении. Я очень

люблю эти утренние сны. Единственное, что расстраивает, – это

невозможность вмешаться и что-то изменить. Для этого нужна

машина времени, а сейчас ее уже нет, во всяком случае у меня.

Так что, может быть, это и к лучшему, что прошлое не

корректируется.

А еще очень жалко, что эти сны нельзя пока записывать на

пленку или DVD, вот фильмец-то получился бы! Ну, насчет

Оскара или Канн, – это вряд ли, они премируют там всякую

чушь, а вот где-нибудь у нас я стал бы ведущим режиссером

документалистом. Или просто очень богатым человеком.

Показал бы фильм некоторым персонажам и жил бы себе на

проценты, получаемые от гонорара за то, чтобы этот блокбастер

больше никогда и никому не показывать. Но фильм снять не

удалось, а вот книгу я написал.

Книга, конечно, это не фильм, но читатели – тоже люди, и их

тоже надо уважать. Поэтому я старался, чтобы мои сны дошли

до них в самом понятном и, что главное, неизменном виде. Так

что, закрываем глаза… То есть открываем книгу… В общем,

счастливых вам снов, дорогие мои!

 

 

 

 

 

- 6 -

КАК Я ПОПАЛ…

 

Мне очень нравится слово «скрижали», хотя я до сих пор по

лености своей не удосужился залезть в словарь и посмотреть,

что оно означает. Так гораздо интереснее. Представляешь себе

нечто каменное, монументальное, к тому же несущее какую-то

информацию планетарного значения, поскольку термин

«скрижали истории» я тоже слышал. Так вот, на этих скрижалях

(или в этих скрижалях?), в общем, где-то там летом 1979 года

появились записи о том, как из бывшей самодеятельной группы

«Машина времени», вернее ее остатков, появилась супергруппа

«Машина времени», а в ней – клавишннк с редкой фамилией

Подгородецкий.

Каноническая версия этой истории гласит, что после концерта в

апреле 1979 года в Доме Культуры на станции

«Фабричная» (ехать с Казанского вокзала минут сорок) «Машина

времени» в составе Макаревич – Маргулис – Кавагое – Воронов

и примкнувший к ним Бутузов перестала существовать. Это был

самый что ни на есть обычный подпольный концерт. Проход на

него осуществлялся по листочкам картона, одна сторона которых

была похожа на открытку, а с другой было неведомым способом

напечатано «Дорогой друг! Приглашаем вас на вечер "Молодость

весна, песня"». И никаких там «Машин времени». Тем не менее,

московские электрички исправно выплевывали на платформу

«Фабричная» или на соседний «42-и километр» группы молодых

людей обоего пола в джинсах и футболках. Все они дружно шли

к Дому культуры, пили пиво и даже портвейн, сидели на травке и

ждали запуска внутрь.

Поскольку здесь я выступаю в качестве почти официального

историка, то позволю себе небольшой экскурс в былое, чтобы

тем, кто не слышал о «Машине», было понятно, зачем несколько

сотен москвичей повалили вдруг в воскресный день за город, и

почему все это было обставлено в духе революционной маевки.

В 1968 году учащиеся 19-й московской школы Андрей

Макаревич и Сергей Кавагое затеяли школьный ансамбль. В нем

выступали также Михаил Яшин и две девочки – Лариca

Кашперко и Нина Баранова. Ансамбль назывался «The Kids».

Пели на английском. Потом в класс пришли двое новеньких

ребят: Игорь Мазаев и Юра Борзов – сын главного маршала

авиации. Девочек отправили, а в группу влились Павел Рубин и

- 7 -

Саша Иванов. Из этого состава и выросла «Машина времени»,

которая поначалу именовалась «Машины времени». Правда,

пели новоявленные артисты, в основном, по-английски. Потом

появились более профессиональные музыканты, которые с

годами менялись, затем музыку стали писать сами, слова тоже,

причем не только на английском, но и на русском языке. Играли

на танцах, вечерах, по школам и клубам, мелким локальным

фестивалям, даже ездили в другие города. В общем, лет через

десять «Машина» стала самой известной подпольной группой

страны, участники которой могли заработать при хорошем

раскладе до ста рублей за концерт.

Власти не любили «Машину времени», скорее всего, потому, что

не понимали. Макс Капитановский в свое время вспоминал

анекдотом, как Макаревича пригласил к себе высокий чиновник.

Ну а у Макара в то время была песня, скажем, про дождь. Типа,

проснулся я утром, вставать не хочется, дождь идет и прочая

нудятина. Но все почему-то задумывались о тайном смысле

песни: про кого она – про Сталина или про Хрущева? В общем,

высокий чип сдержанно похвалил «Машнну», сказал, что ему

нравятся песни, пожелал успешной работы. А когда Макар уже

шел к двери, остановил его вопросом: «Андрей, но все-таки

скажите мне, про что ваша песня, ну та, с дождиком, про

Сталина или про Хрущева?» К тому же чиновников, в том числе

партийных, подзуживали всяческие союзы композиторов,

профессиональные поэты-песенники (бандиты-висельники), не

без оснований видевшие в ней перспективную угрозу своей

популярности и, соответственно, доходам. Вот в результате этого

группа и играла не ближе чем в сорока километрах от столицы,

была не рекомендована к показу по ТВ, ротации по радио и пр.

Распространялась ее музыка на магнитных пленках и уже

популярных в то время кассетах. В конце семидесятых это был

уже оформившийся бизнес, который приносил его владельцам

серьезные доходы. Все концерты был аншлаговыми, хотя к

весне 1979-го творческий кризис уже чувствовался. Макаревича

уже потянуло в сторону официоза, Mapгулис с Кавагое были за

привычное «подполье», в общем, назрела неразрешимая

коллизия, приведшая к распаду группы. Кроме того, были и

проблемы материального плана, о которых чуть позднее.

Но вернемся на станцию «Фабричная» Московско-Казанской

железной дороги, где жаждущих уже запустили в зал.

- 8 -

Обстановка была довольно скромной. Убогая сцена, с каким-то

лозунгом над ней, неподъемные черные ящики по ее краям с

торчащими из них диффузорами динамиков (пo-музыкантски, это

называлось «бины»), даже световые эффекты (всех поражала

проецируемая на экран многоконечная звезда, в которой

угадывался контур головы солиста), чехословацкие барабаны

«Амати», несложный синтезатор «Крумер» и прочие аксессуары

небогатого музыкального коллектива. Зато у Макаревича уже

был привезенный папой «Фендер Стратокастер», а Маргулис

играл на какой-то японской гитаре тина «Ибанеса».

Программа была обычной для того времени. Выходил на сцену

Саша Бутузов по прозвищу Фагот, садился за стол, читал вслух

отрывки из «Маленького принца» Ceнт-Экзюпери, стихи

Тарковского и Макаревича, а между ними игрались песни.

Старые – типа «Солнечного острова» или «Марионеток» и новые

– «Кого ты хотел удивить?», «Синяя птица» и пр. Звучало все

отвратительно, но народу нравилось. Но концерт все равно был

последним, это уже точно.

Единственное, что греет, это то, что, не разойдись

«машинисты», играл бы я в каком-нибудь джазе в Штатах или

пел еврейские песни где-нибудь в Хайфе. В общем, «Машина

времени» рухнула, чтобы вместе со мной, Петей Подгородецким,

возродиться из пепла!

В конце весны – начале лета 1979 года Кавагое, Маргулис,

Лешка Романов и кузен Андрея Лешка Макаревич образовали

группу «Воскресенье» с подпольным статусом. Они записали

очень неплохую программу, причем в записи принимали участие

Андрей Сапунов и я в качестве эпизодически приглашаемого

клавишника.

Среди взволнованной общественности распространился слух о

том, что оставшийся в одиночестве Макаревич постригся в

монахи и стал отшельником. Затем появился другой слух,

относительно того, что, дескать, он поехал в Польшу «на

стажировку к Чеславу Немену». Сейчас никто уж и не помнит, кто

был такой этот Чеслав Немен, равно как и группы «Но-то-цо»,

«Червоны гитары», «Брейкаут», «Скальды» и пр. Для

забывчивых скажу, что это были артисты из братской Польши, в

которой с музыкой было чуть-чуть посвободнее. Поэтому даже

на московских гастролях полякам разрешалось играть громко и

- 9 -

использовать всякие «примочки», что скрашивало «пшеканье»,

из-за которого ни одна польская песня никогда не станет

мировым хитом. «Пшеков» же охотно слушали и даже покупали

их пластинки. Недавно я прослушал альбом группы «Но-то-цо»

тех времен. Чуть не стошнило. Какие-нибудь «Блестящие» и то

лучше. Ну а Чеслав Немен экспериментировал в джаз-роке и

играл на синтезаторе. Не как Джон Лорд, конечно, но все-таки

играл. Так вот, якобы к нему поехал расстроенный Макаревич,

после чего «напитался идеями» (чем можно было в Польше

напитаться?) и создал новую «Машину».

Как гласит опять же классическая версия, к пьяному Макаревичу

приехал пьяный Кутиков, который в свое время играл в

«Машине», но был отчислен за профнепригодность не без

участия Сергея Кавагое, узким японским глазом и острым ухом

определившего, что попасть в ноты Александр Викторович никак

не может. Но Кутиков сообщил, что за отчетный период стал

играть гораздо лучше, что у него на примете есть молодой

специалист-химик – выпускник химфака МГУ Валера Ефремов,

игравший вместе с ним на барабанах в группе «Високосное

лето», а также «гениальный клавишник». Под последним он

подразумевал меня. К тому же он сообщил, что у меня есть

настоящее музыкальное образование. Наверное, что-то из

пьяной беседы запало в мозги Макару, и он пригласил меня

поработать в коллективе. Так гласит каноническая версия,

растиражированная газетами и журналами начала 80-х годов.

На самом деле все происходило не так, вернее, не совсем так.

Кстати, именно в этом месте я хочу поблагодарить Кутикова и

Макаревича (в первый и последний раз в этой книге) за то, что

они проявили редкую дальновидность и гражданское мужество,

поскольку пригласить к себе в группу такого раздолбая как я,

было Поступком с большой буквы П. В реальности все было

гораздо менее поэтичным и романтичным. Чтобы понять, почему

я очутился в «Машине», нужно немного рассказать о себе,

любимом. Помните анекдот об объявлении в газете в рубрике

«Знакомства» – «Коротко о себе. 25 сантиметров».

Как-то раз, слушая в юности программу «Голоса Америки» под

названием «Джаз для коллекционеров», я услышал

замечательную фразу, которая надолго запала мне в душу.

Приятный мужской голос, рассказывавший о ком-то из великих

- 10 -

американских джазистов, сообщил следующее: «Он родился в

бедной негритянской семье. Когда мальчику было семь лет,

родители купили ему белый рояль». Как мне захотелось иметь

такой инструмент! Много позже я держал у себя в квартире

громадное белое чудище, занимавшее почти половину одной из

двух комнат (вторая у меня – спальня). Потом расстался с ним,

ограничившись клавишными и компьютерами. Если. бы в семь

лет у меня был белый рояль, я, наверное, умер бы от счастья. А

сегодня… Что он есть, что его нет. Были бы руки, да голова, ну и

душа, конечно…

А родился я в Москве почти полсотни лет назад в

потомственной музыкальной семье. Моя бабушка была

пианисткой, мама – профессиональной певицей – всю жизнь

работала в «Москонцерте». Понятно, что рос я в окружении

музыкальной классики, и меня уже в шесть лет отдали в капеллу

мальчиков при Гнесинском училище. Руководил ею тогда Вадим

Судаков. Сейчас он возглавляет что-то типа хора телевидения.

Но долго я там не проучился, поскольку занятия проходили

достаточно далеко от дома. Мы жили в начале проспекта Мира,

а капелла располагалась в арбатских переулках напротив

канадского посольства. Тогда от нас прямо до Арбата ходил

троллейбус № 2, но его упразднили, и ездить стало неудобно.

Меня перевели в обычную школу рядом с домом. И в

музыкальную, соответственно. Музыкальную закончил раньше, и

следующий год музыкой не занимался вообще. Правда, потом

стало понятно, что, поскольку по большинству предметов у меня

были трояки, и лишь музыка шла на «отлично», надо было

заниматься семейным бизнесом дальше. Специализировался я

по классу фортепиано.

После девятого класса, никому ничего не сказав, я решил

поступить в музыкальное училище и заодно окончить там

десятый класс. То есть, никого не уведомляя, явился я в

училище при Московской консерватории в Мерзляковском

переулке, которое так и зовут «Мерзляковка». Считалось оно

более академичным и солидным, чем Гнесинское, поскольку

было связано с консерваторией. Наши руководители говорили:

«У нас тут не Гнесинка какая-нибудь». Пришел в приемную

комиссию с наглой физиономией поступать на фортепианный

факультет. И когда я спросил у студентов-старшекурсников,

- 11 -

которые сидели в приемной комиссии, где тут принимают

документы у желающих специализироваться по игре на рояле,

они понимающе закивали головами и выразились в том смысле,

что, мол, еще один явился. Меня это насторожило, и я

поинтересовался, сколько желающих уже приходило, и мне

сказали, что я 388-й. Учитывая то, что мест было всего двадцать,

следовало трезво взвесить свои возможности. Я

поинтересовался, где конкурс меньше всего. Мне сказали: «Иди

на дирижерско-хоровое – там вообще пока никого». Туда я и

подал документы. Начались консультации, которые вел Адриан

Петрович Александров – непосредственно декан факультета. На

первой консультации, он посмотрел мою анкету и задумчиво

спросил: «Подгородецкий? А маму у тебя Викой зовут?» – «Да».

– «Ну передай ей привет от Адика» – и расплылся в улыбке. И с

той поры он взял надо мной шефство, которое заключалось в

том, что он требовал от меня гораздо больше, чем от других.

Выяснилось, что мама училась вместе с ним в училище имени

Ипполитова-Иванова, она на вокальном, он на дирижерском, и у

них даже, похоже, был роман. У Адриана Петровича остались

очень теплые чувства по отношению к моей маме, и эти теплые

чувства он вымещал на мне. Ни у одного из моих соучеников не

было такой сложной программы ни по фортепиано, ни по

дирижированию.

Мы, естественно, сколотили свою неформальную музыкальную

команду, хотя в нашем училище это не особо приветствовалось.

Но мы выступали на всех праздниках и вечерах, исполняли джаз

и кое-что из популярных хитов тех времен. Там же, кстати, мы

играли и в КВН, и я был капитаном команды. Когда я учился на

втором курсе, меня пригласили петь в камерный хор Московской

консерватории, а было мне 16 лет. Там в основном были

студенты консерватории с вокального факультета и один я с

дирижерско-хорового, да еще из училища. На третий год моего

пребывания в хоре я отправился в Италию. Там в городе Ареццо

ежегодно проводится конкурс хоров в нескольких категориях –

мужские, женские, детские, смешанные и народные. В основном

туда ездили хоры из Прибалтики, но выше третьего места они не

поднимались. И вот в 75-м году посылают наш коллектив.

Параллельно проходит еще конкурс произведений для хоров, и

те произведения, которые занимают там первые места, являются

- 12 -

на следующий год обязательными для исполнения в рамках

конкурсной программы. Они высылаются всем за 3 месяца до

конкурса.

Это была первая поездка. У нас – сплошная серость, расцвет

застоя, а там август месяц, девки ходят все в прозрачных

блузках – я чуть башку себе не свернул, порнуха на каждом углу

– и это в 18 лет!!! Тогда!!!

Понятно, что мы выиграли первое место в основной категории и

заняли третье место в категории народных хоров, причем, как

стало понятно из объяснения судей, данная программа была

недостаточно сложна для нашего хора.

А вообще мы пели концерты Бортнянского, фрагменты

Всенощной Рахманинова, Стравинского, с нами работал

Геннадий Рождественский, то есть пришлось мне потрудиться с

интересными людьми, и о профессионализме я узнал весьма

рано.

Приехал я козырным парнем, поскольку мы выиграли кучу

призовых денег. Правда, нам досталось немного. Прибыл

товарищ из посольства с чемоданчиком, собрал деньги и отбыл,

сказав «спасибо» от имени Советского государства. Но и

суточных хватило на такие излишества, которые в Москве было

позволить себе трудно. Две пары джинсов, часы на браслете,

подарки всем родственникам. Думаю, что если бы нам выдали

всю премию, то я приехал бы на машине.

В 18 лет я, молодой, даже почти красивый, и к тому же лауреат

международного конкурса! В училище я был самым популярным

студентом на тот момент, чем нещадно пользовался, чтобы

облегчить свою жизнь.

К этому времени я работал на трех работах и иногда брал

четвертую – где-нибудь в кабаке поиграть на подмене. А работа

была такая. При каждом заводе, институте и пр. существовали

вокально-инструментальные ансамбли, и, что самое

удивительное, на них выделялись деньги, покупалась

аппаратура и давалась ставка руководителя. Со второго курса

училища я еще работал концертмейстером в цирковом училище,

причем с замечательной парой степистов – Быстров и Зернов.

Кстати, Быстрову посвящен фильм «Зимний вечер в Гаграх».

Только в фильме он был Беглов. Это был потрясающий степист,

и все, кто в последние десятилетия бил степ на нашей эстраде,

- 13 -

– это его ученики или ученики его учеников. Поэтому я знаю

очень много цирковых людей. Например, с моей первой женой

учился на курсе Фима Шифрин. И плюс к этому я вел несколько

ВИА, каждый из которых по 80 рублей платил, а еще 60 я

получал в училище, а если прибавить деньги, зарабатываемые

на замене в кабаках, то получалось до 500 рублей в месяц. Так

зарабатывали, скажем, профессора. Я ездил на такси, ходил в

рестораны – в общем, пожинал плоды…

В 1976 году я окончил музыкальное училище. Несмотря на мои

тройки мне, единственному с курса, дали рекомендацию в

консерваторию. Но мне несколько надоела академичность, и я

решил добровольно отдать долг родине, то есть пойти в армию.

Единственное, чем мне смогло помочь горюющее по этому

пововоду руководство училища, – это тем, что меня с пододачи

директрисы взяли в Ансамбль Внутренних войск МВД СССР под

руководством Елисеева, который можно сейчас видеть на всех

торжественных концертах государственного масштаба.

Продержался я там полгода. Первое, что я там обнаружил – это

то, что командир моего отделения – этой мой корефан и

собутыльник по училищу Петька Лаврищев, учившийся на год

старше. И первое, что он сделал, – дал мне пачку подписанных

увольнительных с печатями. Так что я часто сваливал из

расположения к молодой жене. Затем меня несколько раз

ловили, прощали и снова ловили.

Очередная поимка совпала с проверкой дисциплины в оркестре

какими-то милицейскими генералами, поэтому в очередной раз

«отскочить» мне не удалось. И отправили меня продолжать

службу в Белгородскую область – город Алексеевку. В самом

центре города – зона. Среди охраны ни одной русской морды –

не знаю, специально, что ли, узбеков да казахов набирали.

Дикая дивизия какая-то. Но мне сильно помогло то, что я

отслужил уже полгода. Правда, немного армейских сложностей

мне досталось – и полы помыл, и картошку почистил. Но мне

повезло – у нашего начальника-капитана маленькая дочка

занималась в музыкальной школе. Прознав, что меня турнули из

ансамбля, и выяснив, что я закончил училище при

консерватории, что для него было равнозначно самой

консерватории, он освободил меня от всех работ вообще. Ну а я

честно подтянул его дочку по классу фортепиано. А еще там

- 14 -

была пара лейтенантов, оба из Москвы, которые очень любили

бильярд. Выяснилось, что из всех узбеков я один умел играть,

поэтому они меня часто выдергивали с дежурства. Так что год

моей службы пролетел там незаметно.

А последние полгода я дослуживал в том же здании на

Преображенке, где квартировал ансамбль МВД. Только он

располагался на первом этаже, а ансамбль части – на третьем.

Вот там я и служил. Оказывается, мои сопризывники

ходатайствовали перед начальством – вернуть меня. Конечно, в

основной ансамбль меня не взяли – уж слишком свежи были

воспоминания о моих «художествах». Но начальство «верхнего»

ансамбля решило рискнуть. Вызывают меня в Алексеевке,

вручают билет и говорят, куда я должен явиться. Естественно, я

отправился не в часть, а домой – нормально поесть, с женой

пообщаться. То есть я на службу явился, но через день. Это,

правда, замяли, и стал я служить «дедушкой» – командиром

отделения, замсекретаря комсомольской организации,

помощником хормейстера, руководителем ВИА. Первого поста я

лишился быстро. Научил свое отделение играть в преферанс,

причем на деньги, что было расценено как нарушение устава

внутренней службы.

Мы много гастролировали, в основном по зонам. Всю

Мордовию, всю Еврейскую автономную область, прочие

«зонные» места объездили. Но и в Москве выступали, причем

иногда перед весьма важными персонами. Как-то раз была у нас

история, связанная с Юрием Чурбановым – зятем Брежнева, и

первым замминистра внутренних дел. Посреди ночи будит нас

наш взволнованный капитан, говорит, что приезжает к нам

Чурбанов с болгарскими генералами, надо им «Алешу» спеть –

была такая титульная советско-болгарская песня. Не вопрос.

Надеваем парадку – и в клуб. Приходим в клуб, а там накрыт

шикарный стол буковкой П. Во главе замминистра с болгарскими

генералами. Тогда еще молодой, красивый, высокого роста, с

прекрасной выправкой. «„Алешу" знаете?» – «Так точно, товарищ

генерал-лейтенант!» – «Ну давайте». А у нас «Алеша» – на

четыре голоса а капелла – до слезы пробирает. Они и ну плакать

все. «Еще давай!» Все в слезах. Мы еще раз пять спели. После

этого нас выстроили, подходит Чурбанов: «Всем выдать знак „За

отличие в службе" первой степени!» А это был чуть ли не орден,

- 15 -

такую «ментовскую награду» давали за задержание особо

опасных преступников. Безотлучно находившийся рядом с

Чурбановым адъютант говорит: «Закончились, ни одного не

осталось». – «Тогда давай неси „вторую степень"!» Приносит

шесть коробочек, а «зять номер один» нам вешает их и говорит:

«Документы завтра получите у командира части». Но проносил я

свой «орден» недолго, перед дембелем продал значок какому-то

узбеку за 35 рублей.

Праздники возвращения в штатскую жизнь прошли ярко, но

быстро. Выпито было много, но похмелье потихонечку начинало

проходить. И во весь рост вставал вопрос: чем заниматься

дальше? И я стал думать, что же еще есть у меня в активе,

кроме феноменальных способностей. И тут я вспомнил, что в

армии начал писать песни…

Так вот, придя из армии осенью 1978 года, я стал думать, что

делать с разными песенками, которые я написал, отдавая

(единственный, кстати, из классического состава «Машины»)

воинский долг. Тем более что песенки были без слов, в том

числе и первый вариант «Поворота». Писать тексты я стал лишь

лет через двадцать, нанюхавшись кокаина. Со мной служил

Сашка Козловский, а его отец Геннадий Козловский был

профессиональным поэтом, написавшим ряд песен для

Магомаева, с которым был знаком еще по Баку. Он и написал

мне целый ряд текстов. Ну а показывать их кому? Не в

консерватории же. И тут выяснилось, что одна наша соседка

знает человека, который знаком с самой Пугачевой. Так я

познакомился с Олегом Николаевым, который работал в студии

ГИТИСа. Показал ему песни, они понравились, и я «на

перспективу» был введен в тамошнюю тусовку. Кутиков,

Ситковецкий, другие ребята из «Високосного лета», Байт, даже

сам Градский – тусовались там все музыканты. А еще было там

пианино, и я на нем играл, кому-то помогал записываться – в

общем, внедрился в среду рок-музыкантов.

Где-то зимой 78—79 года меня пригласили на любопытное

мероприятие. В Доме композиторов было запланировано

прослушивание и обсуждение программы «Машины времени»

«Маленький принц», о которой я уже упоминал. Формат встречи

был такой: сначала шло шоу, затем на сцену вытаскивался стол,

за него садились композиторы и начиналось обсуждение.

- 16 -

Председательствовал Юрий Саульский, известный своим

неравнодушным отношением к «Машине», тем более что его сын

Игорь до отъезда в Америку играл там на клавишных. И вот

Саульский вопрошает: «Кто хочет высказаться?» Тут встаю я,

представляюсь и говорю то, что думаю. А думал я следующее:

«В этой программе все притянуто друг к другу за уши. Проза

Сент-Экзюпери, стихи и песни „Машины времени" объединены

вместе только для того, чтобы получить возможность пройти

художественный совет. Ни о каком „синтезе искусств" речи быть

не может».

Правда, потом Саульский смягчил мое выступление, и общий

мотив встречи был типа: «Надо дать ребятам шанс». Когда я

зашел в гримерку, кто-то процедил сквозь зубы: «Да, не

ожидали…» Я думал, что меня даже побьют, но обошлось.

Женька Маргулис уже много позже признался мне: «Так хотелось

тебе тогда морду набить!» Но самое смешное произошло на

следующий день. На следующий день мне позвонили:

Ситковецкий – с приглашением на работу в «Високосное лето»,

Макаревич – с приглашением в «Машину времени» и еще кто-то.

Согласился я на «Високосное лето», потому что мне очень

нравилось то, что они делали, музыкальные мысли у них были

очень интересные, то есть было что поиграть. Взят я был

вторым клавишником в пару к Крису. Правда, репетировали мы

вместе недолго. Я лег на операцию по поводу зрения, примерно

на полтора месяца. Вышел я в конце марта – начале апреля. И

тогда Кутиков сказал мне, что от Макаревича уходит коллектив, и

было бы неплохо поиграть нам всем вместе, то есть Ефремову,

Кутикову, Макаревичу и мне. Продолжалось это, наверное, около

месяца. Ни Валерка, ни я к Макару не рвались. Я, во всяком

случае, точно. Говорил, что мне это неинтересно, что это

примитивно, по сравнению с «Високосным летом», по крайней

мере. Единственным человеком, который посоветовал мне туда

идти, был Олег Николаев. «Примитив-не примитив, но в этом

коллективе ты прославишься», – сказал он. Ну, так оно,

собственно, и получилось. Так что всякие выдумки относительно

того, что Макаревич ничего не знал о моем существовании, что я

с одного звонка сорвался в «Машину», мягко говоря, не

соответствовало истине.

Все уговоры происходили так: меня брали под ручку и

- 17 -

нашептывали, как будет здорово, если мы с Ефремовым

перейдем в «Машину». В основном, конечно, Кутиков, который

рассказывал, какой Макаревич талантливый, как ему сейчас

одному плохо, как он переживает. Говорилось о том, что надо

поддержать товарища в трудную минуту. Мы поддерживали его,

собутыльничали. Кутиков ходил и говорил, говорил. Скорее

всего, это сыграло свою роль. Знаете, как женщины в таких

случаях говорят: «Такому легче дать, чем объяснить, почему ты

не хочешь этого делать». Вот так вот Кутиков и совратил нас на

«Машину времени». Договорились для начала записать вместе

альбом. Первая репетиция прошла в той же студии ГИТИСа.

Мне поставили клавишные, как сейчас помню, Crumair Multiman,

и мы как заиграли! Было это в мае 1979 года. Альбом нужно

было записать за месяц, поскольку Макар собирался летом в

Польскую Народную Республику. А поехал он туда не к Чеславу

Немену, а к своему приятелю Мартину, молодому оппозиционеру

(поляки все тогда числились оппозиционерами), журналисту и

кинорежиссеру, который снимал фильм о русском роке. Очень

против этой поездки был тесть Макаревича – политический

обозреватель Центрального телевидения Игорь Фесу-ненко.

Политический обозреватель – это ведь номенклатура ЦК КПСС,

а тут зять, сам по себе персона неблагонадежная, да еще с

польским товарищем – прямо «Солидарность» какая-то! Как прав

был мудрый папа-Фесуненко! Коварный лях не только общался с

Макаревичем, но и вероломно увел у него жену Ленку, в

результате чего политобозреватель стал тестем зарубежного

гражданина. Карьера могучего телебосса чуть не рухнула.

Спасло его то, что Мартин как-то очень недолго пробыл в зятьях

– погиб в автомобильной катастрофе. Злые языки утверждают,

что не обошлось там без участия спецслужб.

В общем, мы за месяц должны были записать альбом, что и

сделали довольно успешно. Насколько я помню, там были песни

«Синяя птица», «Твой дом», «Будет день», «Кого ты хотел

удивить?», а также несколько довольно тягучих макаровских

баллад, которые, насколько было можно, мы украсили

средствами аранжировки и пассажами клавишных. А Макар

поехал в свою Польшу, где пробыл аж до августа. В августе уже

и пошли наши первые концерты в новом составе. Я не знаю,

откуда взялся наш торговый агент, позже получивший титул

- 18 -

«художественного руководителя», появился он еще до меня.

Ованес Мелик-Пашаев был владельцем аппаратуры и,

соответственно, продюсером (выражаясь современным языком)

нашей группы. Ну и конечно, под «новый состав – новую

программу» Ваник поднял расценки на проведение концертов, и

теперь мы получали примерно по сто рублей за концерт. А их

было достаточно много. Правда, еще больше концертов либо

срывалось, либо объявлялось предприимчивыми дельцами,

получавшими деньги за билеты и исчезавшими. Бывало так, что

сотни молодых людей, купивших половинки открыток с размытой

печатью и написанной от руки датой (по 10 рублей, между

прочим), вываливались из подмосковных электричек, а затем

толпами шатались вокруг полустанка в поисках дома культуры, в

который их отправили подпольные антрепренеры.

А всенародной популярности нам добавил Дима Линник, сам

музыкант, работавший тогда журналистом на Иновещании. Это

было такое подразделение Всесоюзного радио, которое вещало

в основном на зарубежные страны. Сомневаюсь, чтобы где

нибудь в Анголе или Мозамбике негры собирались группами у

коротковолнового приемника и ловили звуки родного языка с

русским акцентом, рассказывавшего им о достижениях

социалистического общества и нерушимой интернациональной

дружбе. Но, тем не менее, такая станция была.

Ну а Дима Линник вместе с братом и сестрой записал году в 77

м пластинку, такую гибкую синюю пластинку фирмы «Мелодия»,

причем в качестве инструментальной группы была приглашена

«Машина времени». Видимо, это была первая легальная запись

«Машины», долгое время являвшаяся единственной.

Неожиданно безвестная в то время станция «Radio Moscow

World Service» (а это и была программа редакции, где работал

Линник) стала выходить не только на коротких, но и на более

слушаемых средних волнах. Ее, правда, все равно никто не

слушал, поскольку английские варианты советских новостей не

интересовали широкие массы. Зато когда на ней стали

регулярно появляться песни «Машины времени»,

«Воскресенья», а позже и «Автографа», – это стало чем-то

вроде глотка свободы. Понятно, что разрешено это было под

якобы «демократическое советское общество» кануна

Олимпиады 80-го года. Забегая немного вперед, скажу, что, когда

- 19 -

во время Олимпиады нас «выслали» из Москвы в тур по южным

курортам (на два месяца), в столице наши песни

транслировались в гигантском объеме. Даже Центральное ТВ

«отличилось». Во время перерыва в олимпийском вещании

появлялась так называемая «сетка», то есть таблица, по которой

можно было регулировать телевизоры. Так вот, почти каждый

день во время этой «сетки» анонимно передавались наши песни.

И не одна-две, а блоками по пять – десять. Ну а Московское

радио на английском вещало целый день во всех магазинах,

парикмахерских, прачечных, барах, кафе, пельменных, в общем

– везде. Думаю, продлись подобное вещание хотя бы годика три

четыре, а не оборвись осенью 80-го года после Олимпиады,

миллионы наших молодых граждан выучили бы английский язык

только для того, чтобы узнавать, когда в следующий раз можно

будет услышать «Машину времени».

В подпольной популярности того времени были свои прелести.

Осенью 79-го года из каждого открытого окна звучали наши

песни примерно в таком же объеме, как песни Владимира

Высоцкого. Но Высоцкого в лицо знала вся страна, благодаря

кино (одно «Место встречи изменить нельзя» чего стоило), а

«Машину времени» не узнавал никто. Ведь даже ее участие в

фильме «Афоня», в котором Георгий Данелия использовал

фрагмент песни «Солнечный остров», группу саму по себе почти

никто не видел. «Арак» как-то мелькнул в кадре, а «Машине» не

повезло. Она была на втором плане в качестве маленького

фрагмента, а поскольку киномеханики вырезали и продавали

кадрики с «Машиной», то на экран она вообще не попадала. Но

самое интересное, что многие молодые люди по нескольку раз

ходили на этот фильм, чтобы насладиться звуками «Острова».

Это уже была настоящяя популярность. Надо было только

показаться на ТВ или устроить «чес» по стране с гигантским

количеством концертов, афишами и т. д. Оставалось лишь чуть

чуть.

Наша «легализация», однако, несколько задерживалась,

поскольку ни одна концертная организация не думала о том,

чтобы сделать на нас полноценную ставку. Первым на это

решился «Росконцерт», но он пригласил нас не как отдельный

коллектив, а в качестве участников так называемого

«гастрольного театра комедии «Росконцерта», который, как

- 20 -

следует из названия, не имел своего здания и даже постоянной

сцены. Театр был, надо сказать, отвратительный, как по

актерскому составу, так и по репертуару. Но мы сразу же

«замахнулись на „Вильяма нашего Шекспира"». Для нас быстро

переписали его произведение под названием «Виндзорские

насмешницы» (или «Виндзорские проказницы»). Каким-то боком

туда вставили несколько песен, в результате чего дела пошли в

гору. «Машина времени» начала давать сборы. Более того,

народ раскупал билеты и на другие спектакли театра, и как

только за сценой раздавалась какая-то музыка, зал взрывался

аплодисментами. Правда, с течением времени поняв, что его

обманули и никакой «Машины» не будет, зритель потихоньку

сваливал со спектакля.

Это началось осенью 79-го года. Театр, повторяю, представлял

собой убожейшее зрелище. Пьянство было беспробудное.

Однажды нам вместо второго акта даже пришлось отыграть

часовой концерт. Было это в городе Воскресенске.

Представляете себе, Дворец спорта, где обычно выступал

местный «Химик», три тысячи зрителей, жаждущих увидеть

«Машину», а в первом действии невнятное действо с сильно

нетрезвыми актерами и актрисами, постоянно путающимися в

диалогах. Ко второму акту уже случилось несколько падений, не

планировавшихся великим Шекспиром, так что в перерыве было

принято стратегическое решение о ревизии пьесы в сторону

увеличения авторской доли «Машины времени», проще сказать,

мы начали играть свою концертную программу. Со стороны это,

возможно, даже напоминало ранние концерты «Битлз», когда

маломощная аппаратура не могла «переиграть» вопли толпы. У

нас на сцене стояли две стоваттные колонки, которые могли как

то озвучить спектакль, но для концерта их можно было

использовать в школьном актовом зале, но никак не во Дворце

спорта. Тем не менее все были в восторге, в том числе и мы. И у

нас начала закрадываться мысль о собственной гениальности.

Если уж мы на таком аппарате сумели поставить зал на дыбы,

то… Такие же мысли (не о гениальности, а о возможности

собрать кассу) появились и у руководства «Росконцерта», и нас

отпустили погастролировать по стране.

Первый выезд «Машины времени» с часовым отделением был в

Ростов. Местный Дворец спорта, тоже построенный для хоккея

- 21 -

(хотя в него казаки так и не заиграли), чуть не разнесли на части

наши поклонники, которых становилось все больше и больше.

Теперь уже не нужно было прилагать каких-то усилий, чтобы

«склеить» красивую девушку, – они толпами паслись у

служебных входов и около гостиниц, где мы жили. А потом,

утром, вместо сегодняшнего вопроса «А деньги?», говорили:

«Спасибо большое», – и просили не забывать их. Как же,

забудешь такое! Как-то раз местные девчонки пригласили нас к

себе в гости и завезли в такую глушь, что мы даже несколько

взволновались. На фоне темного ночного неба стоял остов

жилого дома. Такое впечатление, что остался он в первозданном

виде со времен немецкой оккупации. Кругом кучи битого

кирпича, разбитая лестница на второй этаж… Хозяйки открывают

дверь, а за ней оказывается прекрасная трехкомнатная квартира,

по тем временам шикарно обставленная. То есть финская

кожаная мебель, югославская стенка, чешский хрусталь…

Откуда? Кругом разруха, а там свет, газ, горячая вода. Было

такое впечатление, что попали мы на какую-то временно

свободную «лежку» преступного авторитета…

В общем, когда мы «прочесали» Ростов и другие города по

осени, а затем резко оживили «мертвый сезон» в Сочи, отыграв

там за неделю концертов двадцать, причем все с аншлагом,

встал вопрос о том, чтобы нас перевести из театра в

Объединение художественных коллективов «Росконцерта» на

правах этого самого «художественного коллектива». В ОХК

нашему коллективу тут же дали прозвище «Машина с евреями».

Если не ошибаюсь, авторство его приписывалось ныне

покойному конферансье Халемскому. Что касается евреев, то в

том составе ни одного полностью оригинального еврея не было.

То есть, насколько я себе представляю, отцы были в основном

нееврейской национальности. Правда, определяется у нас все

не по отцовской, а по материнской линии. Кстати, мне очень

интересно было бы узнать девичьи фамилии матерей моих

коллег по группе. Думаю, много интересного узнал бы я, а

вместе со мной и читатели… Единственным настоящим евреем,

который тогда не работал в «Машине», но все время был где-то

близко, был Женька Маргулис. А вот насчет Ованеса Мелик

Пашаева ничего точного сказать не могу…

Художественным руководителем, понятное дело, стал Ваник, а

- 22 -

Макаревичу, как человеку тоже амбициозному, достался пост так

называемого «музыкального руководителя». Ни в каких

«художественных» делах Ваник участия не принимал, но был

собственником аппаратуры и имел приличную наличность. К

тому же он по своей армянской хитрости обманывал не только

нас, но и многих посторонних людей, которые время от времени

платили деньги за то, чтобы нас послушать. Правда, когда мы

были приняты в штат «Росконцерта», нам сразу дали ставки аж

первой категории – 10.50 за концертное отделение. Когда я

принес домой тарификационную книжку и показал маме, она

сказала: «Сыночка, ты въехал в „Росконцерт" на белом коне. Я

начинала с четырех рублей, а первая категория была

несбыточной мечтой». Кстати, когда вместо меня в 1982 году в

коллектив взяли Сергея Рыженко и Сашу Зайцева, им дали как

раз четырехрублевые ставки, несмотря на наличие у обоих

высшего музыкального образования.

Нам в то время разрешили играть только отделения. Кстати,

сделано это было не со зла или из-за какой-то дискриминации,

просто остальным артистам «Росконцерта» тоже хотелось

кушать. Коллективов в ОХК было много, и они были большие. К

счастью, нам «пристегнули» два лучших из них – это ансамбль

эстрадного танца «Сувенир» под руководством Тамары

Головановой и джазовый оркестр под руководством Игоря

Кролла. С ним пели отличные солисты, в том числе Лариса

Долина и Вейланд Родд. Если мы с ними ездили, я не пропускал

ни одного концерта, классный биг-бэнд и настоящая Америка!

С этими коллективами мы сроднились вплоть до свадеб. К

примеру, на танцовщицах «Сувенира» женились Саша Кутиков,

Саша Заборовский – художник по свету «Машины», а Вейланд

Родд, по слухам, сделал ребенка одной из них – Галке. А после

этого, году в 86-м, она вышла замуж за нового клавишника

«Машины» Сашку Зайцева. А уж во внебрачных отношениях

неоднократно были замечены все без исключения члены

«Машины», что же, дело молодое, популярность – супер, а тут

под боком молодые, красивые, спортивные девчонки и

относительная свобода – жили-то почти всегда в одной

гостинице…

Что касается музыкальной жизни, то самым интересным ее

проявлением было для «Машины» наше участие во Всесоюзном

- 23 -

фестивале «„Весенние ритмы" Тбилиси-80». Не знаю, кому уж

пришла идея провести этот фестиваль, но думаю, что было это

все вызвано грядущими Олимпийскими играми в Москве. Из-за

ввода наших войск в Афганистан в декабре 1979 года многие

страны и так бойкотировали Олимпиаду, а уж если бы нашу

страну стали обвинять в «недемократичности», в том числе и в

музыкальной сфере, то обстановка еще бы ухудшилась.

Фестиваль, правда, решили изолировать, загнать его за

Кавказский хребет, не показывать по Центральному ТВ и давать

о нем минимум информации в прессе, но явление, без сомнения,

получилось грандиозное. В Тбилиси съехались коллективы со

всей страны, от Эстонии до Туркмении, причем все разные,

самобытные, со своими музыкальными тенденциями, с

программами, которые можно было иногда оценить как

настоящее эстрадное шоу. Наши друзья-соперники показались

нам настолько крутыми, что мы и не думали занять какое-то

место. А известие о том, что мы вместе с классной эстонской

группой «Магнетик бэнд» под руководством блестящего певца,

композитора, поэта и барабанщика Гуннара Грапса (он, к

сожалению, умер два года назад) поделили первое место, было

для нас из разряда фантастики.

Конечно, поразили нас многие. «Автограф», впервые

появившийся на этом фестивале, устроил концерт с двумя

клавишниками. «Интеграл» поразил нас своим отработанным

шоу и потрясающим профессионализмом. «Диалог» Кима

Брейтбурга, туркменский «Гюнеш»… А какую трогательную

программу на песнях «Битлз» сделали хозяева – грузинский

ансамбль «Блиц»! Там выступал и «Аквариум», правда, ничем не

удививший. А вот «Интеграл» удивил нас очень здорово. В те

времена все ездили со своей аппаратурой – возили по всей

стране тяжелейшие трейлеры. Так вот, наш трейлер затерялся

где-то в заносах на Транскавказской магистрали и к нашему

концерту не прибыл. В то время хороший аппарат был

редкостью, и никто никому его не давал, даже в аренду. Это

было примерно сродни тому, чтобы дать напрокат родную жену,

да еще на глазах у нескольких тысяч зрителей. Так вот, Бари

Алибасов подошел к нам и сам предложил поиграть на своем

аппарате. Не будь этого, не было бы «Машины времени» –

лауреата всесоюзного фестиваля. А ведь эта приставка сильно

- 24 -

облегчала наши взаимоотношения с властями…

О том, что творилось после концертов, я помню смутно. В

значительной мере из-за состояния, в которое нас приводили

благодарные грузинские слушатели. Каждый день заканчивался

беспамятством, а следующий начинался с «опохмел-парти».

Обычно даже до гостиницы «Иверия», где мы жили, добраться

не удавалось, все происходило в гостеприимных грузинских

домах и дворах. На всех рынках и просто на улицах нас все

узнавали, можно было бесплатно питаться, выпивать, нас

задаривали всякими сувенирами, фруктами, вином и чачей. С

огромной теплотой вспоминаю об этой поездке и одновременно

думаю о том, какая несправедливость в том, что по

благословенному проспекту Руставели, где располагался зал

филармонии и играли мы, через какие-то восемь лет шли

демонстрации, лилась кровь, а затем вообще ползали танки.

Когда я смотрел по ТВ на развалины центра Тбилиси и видел

лавашную, где мы покупали хлеб, магазин-кафе «Воды Лагидзе»,

гостиницу «Иверия» с выбитыми стеклами, у меня сердце

кровью облизалось. Говорят, в один из самых трудных моментов

Великой Отечественной войны Сталин, обращаясь к

военачальникам, сказал: «Такую страну просрали…» И был

прав. Я не поклонник генералиссимуса, но страна у нас

действительно была великая. И «Машина времени» была частью

этой великой страны со всеми ее достоинствами и недостатками.

Сегодня, просматривая рейтинги (это дело уже лет двадцать как

предмет купли-продажи) артистов и групп, я читаю об их

«российской известности». У меня это вызывает усмешку.

Первой и последней по-настоящему популярной в СССР (а не

только России) группой была «Машина времени». Наша музыка

звучала в каждом городе и поселке, на каждой танцплощадке

тысячи местных групп играли наши песни, на них выросло целое

поколение людей, в том числе и музыкантов. Миллионы и

миллионы знали и любили нас. Покойный Майк Науменко, сам

великолепный рок-н-ролыцик, назвал то время «Эпохой

„Поворота"». И это было так!

 

 

 

 

- 25 -

ОТ «ПОВОРОТА» ДО «ДУШИ»

 

 

Если кто-нибудь скажет вам, уважаемые читатели, что все песни

«Машины времени», авторство которых зарегистрировано за

Макаревичем, – это песни Макаревича, можете смело плюнуть

этому человеку в глаза. Или в какое-нибудь другое, более

интересное вам место. Я могу торжественно заявить, что

подавляющее большинство стихов действительно принадлежат

Макару, что в песнях были какие-то его музыкальные идеи, но

музыка… Тут уж увольте, музыка в песнях на стихи Макаревича

– это коллективное произведение многих людей, которые

работали с ним в «Машине времени» в разные годы. Музыка

состоит из множества нюансов. Это не просто набор нот или

аккордов, это выражение творческих возможностей тех, кто

соприкоснулся с музыкой в процессе ее превращения из

бумажки с нотами или напеванием под гитару в то, что

исполняется на концертах или записывается на пластинках.

Уверяю вас как профессионал, что если бы Макаревич исполнял

те песни, которые он приносил на репетиции группы

самостоятельно, то это было бы бесконечное нудное нытье под

плохо настроенную гитару, в котором нельзя было бы даже

близко признать великие песни самой великой группы нашей

страны XX века. Сам Макаревич был бы одним из тысяч

«лесных братьев», которые под гитары за 7.50 пели свои

песенки на туристских слетах. Может быть, он даже выиграл бы

какой-нибудь Грушинский фестиваль, исполнив там

философический блокбастер типа «Закрытые двери» или «Он

был старше ее, она была хороша…». И никаких там тебе

телеведущих, каэспэшников «не берут в космонавты». И никаких

там писательских опытов – писать было бы не о чем. Разве что с

аквалангом плавал бы да рыбу ловил…

Все, кто когда-либо писал о «Машине времени», тактично

обходили вопрос, почему весной 1979 года от Макаревича

дружно ушли все музыканты (в первую очередь это касается

Евгения Маргулиса и Сергея Кавагое). Напомним, что последний

вообще работал с Макаром со дня основания группы. В отличие

от Женьки, который по своей еврейской сущности космополит и

конформист, Кава так больше и не приблизился к «Машине»,

- 26 -

хотя изредка общался с Макарезичем в 80-е годы до своего

отъезда в Японию. Напомню, что он даже отклонил приглашение

участвовать в праздновании двадцатилетия «Машины времени»

в 1988 году, куда приглашались все, кто когда-то работал в

группе. Самурай, одним словом. Сказал – сделал. Так вот,

журналисты говорили о каких-то «творческих разногласиях» или

о том, что Макаревич якобы настаивал на официальном статусе

группы, а Кава с Гулей хотели быть «подпольщиками». На самом

деле группа распалась в значительной мере по совершенно

другим причинам, а точнее, из-за патологической любви Андрея

Вадимовича Макаревича к денежным знакам. Причем знакам,

заработанным не только им лично, но и другими членами

коллектива. Кавагое рассказывал о том, что в конце

семидесятых годов Макаревич решил заказать написание

клавиров ко всем полутора сотням песен «Машины времени» и

официально зарегистрировать их в обществе по охране

авторских прав. Но дело было в том, что значительная часть

музыки ему не принадлежала. Целый ряд песен в процессе

коллективной работы над ними получил музыку, на сто

процентов отличную от той, которую приносил Макар. Кава знал

об этом больше, Маргулис – чуть поменьше, но все равно знал.

Всем было понятно, что за эти песни, вполне возможно, будут

платить деньги, значит, за совместные произведения нужно было

бы и платить всем. В этом смысле Кавагое и выразился, на что

получил ответ, что «ресурсы распылять не надо» и что вполне

естественно, что «главный автор», то есть Макаревич, будет

делиться поступлениями с «соавторами» – Кавой и Маргулисом.

Когда пошли первые гонорары, они стали оседать у Макаревича,

причем контролировать их было невозможно. Вопрос становился

серьезным, поскольку деньги за концерты делились по-честному,

а авторские – кстати, не самые большие в то время – шли на

Комсомольский проспект (потом на Ленинский, 37), где жил

Макар. В общем, этот вопрос надломил отношения в группе, и в

апреле 1979 года все было кончено…

Когда новый состав «Машины времени»: Макаревич – Кутиков –

Ефремов – Подгородецкий – приступил к репетициям и записи

первого альбома, вопрос об авторстве песен как-то не ставился.

В первую очередь потому, что большинство из них уже было

отрепетировано и отыграно старым составом и, соответственно,

- 27 -

зарегистрировано за Макаревичем. Мы просто сделали новые

аранжировки, поменяли звучание, а новые песни стали как бы

«частью общего дела». А осенью 1979 года появился «Поворот».

Музыку, которая впоследствии стала самым исполняемым хитом

последних 25 лет, я написал в тюрьме. Ну не совсем в тюрьме, а

в казарме воинской части Внутренних войск МВД СССР в г.

Александровке Белгородской области, где служил, охраняя

зэков. Более всего эта мелодия была похожа на начинавшие

тогда набирать силу итальянские хиты. Медленная такая,

лиричная. До сих пор тешу себя надеждой, что найдется какой

нибудь италоязычный поэт, который придумает к ней стихи. Это

будет второе рождение «Поворота», который не стыдно будет

исполнить какому-нибудь Тото или Пупо. Когда я рискнул

предложить ее для исполнения, Кутиков немедленно

раскритиковал материал, говоря, что это нуднятина в стиле

Макара. Потом попробовал сыграть ее быстрее. «Да это же

прямо „Иглз" какие-то», – сказал обычно молчаливый Валера

Ефремов.

1980 олимпийский год прошел под знаком «Поворота». Я

нисколько не преувеличиваю, говоря о том, что в то время

«Машина времени» по популярности стояла наравне с Высоцким

и была неизмеримо круче Пугачевой, Леонтьева, Кобзона,

Лещенко и прочих «официальных артистов». Говорят, что

Высоцкий при жизни не увидел ни одной своей строчки,

официально напечатанной на родине. Нам повезло больше. Но в

1980 году сложилась парадоксальнейшая ситуация: группа,

которой было запрещено выступать в Москве и ближайшем

Подмосковье, не имевшая не только ни одной пластинки, но и

приличной записи новой программы, запрещенная к показу на

ТВ и передаче по радио (за исключением «Radio Moscow World

Service»), команда, которую мало кто слышал «живьем» и знал в

лицо, вышла на первые места во всех появившихся в то время

музыкальных чартах. Эти таблицы, носившие названия «хит

парадов» или «парадов популярности», составлялись по

разному. Там, где их готовили некие «эксперты», мы лидировали,

но не бесспорно, а вот чарты, составлявшиеся по письмам

читателей, показывали наше гигантское превосходство.

Наиболее престижным в то время было попасть в «Звуковую

дорожку» «Московского комсомольца». Это в конце

- 28 -

восьмидесятых все хит-парады перешли на коммерческую

основу, а тогда в газеты шли тысячи, десятки тысяч писем с

одной строчкой: «Машина времени» – «Поворот».

Конечно, без некоторой необъективности не обходилось. Знаю,

что наши «болельщики» рано поутру скупали весь розничный

тираж «МК» с публиковавшимися в нем купонами, вырезали их и

отсылали в редакцию. Много раз я видел на газетных стендах

номера газеты с аккуратно вырезанными дырками, на месте

которых должны были быть вожделенные купоны. Нам не был

нужен никакой пиар. Когда я смотрю на современные

предвыборные технологии с графиками, расчетами, гигантскими

бюджетами, направленными на то, чтобы заставить людей

выбрать какого-нибудь депутата, я вспоминаю восьмидесятые

годы и наших преданных сторонников, которых были миллионы.

И без всяких там Павловских, Лисовских, Чубайсов и пр.

В таблицах популярности 1980 года «Машина времени»

занимала первое место как группа, «Поворот» – как песня, почти

все мы – как инструменталисты, а Макаревич и даже Кутиков

были в лидерах среди певцов, обгоняя, к примеру, Градского или

Леонтьева, Наши песни к лету 1980 года стали появляться в

сборниках (например, на пластинках «Тбилиси-80» или «С

Новым годом!» «засветилась» крайне безобидная песня «Снег»).

А магнитофонные записи, иногда жутчайшего качества, сотнями

тысяч расходились по стране. При этом нас из-за похожего звука

и близкого духа иногда путали с «Воскресеньем» или наоборот.

Часто на одной стороне пленки была наша запись, а на другой –

«воскресники». Но мы были неизмеримо больше известны.

Весной 1980 года в «МК» была впервые опубликована наша

афиша в качестве иллюстрации к статье «Поворот», которую

написал не то Артем Троицкий, не то Женька Федоров. Теперь

нас могли даже узнавать в лицо, хотя я лично на этом

графическом изображении, сделанном отцом Макара Вадимом

Григорьевичем и самим Андреем, мягко говоря, «не получился».

Зато Макар, Кутиков и особенно Мелик-Пашаев были очень

узнаваемы.

Кстати, говоря о том, что наши выступления были запрещены в

Москве, я несколько погрешил против истины. Для нас просто

были закрыты официальные каналы, но на «корпоративные

вечеринки», как это называется теперь, запрет не

- 29 -

распространялся. Мы играли в ДК МВД и в Школе КГБ, в НИИ и

клубе газеты «Правда», на других ведомственных площадках.

Иногда это было в качестве «шефства», иногда оплачивалось.

Но большие площадки были для нас закрыты. В то время никто

не выступал, к примеру, на большой арене «Лужников». Думаю,

мы элементарно собрали бы полный стадион, причем не на один

концерт. Во всяком случае, в провинции двадцати

тридцатитысячные стадионы были не редкостью.

Олимпийским летом 1980 года «Машину времени» было

решено, как и других «сомнительных» артистов, отправить

подальше от Москвы. Но если кого-то послали «топтать зону», а

других – за 101-й километр, то с нами поступили крайне гуманно.

Нам «открыли» Питер и южные гастроли. В другое время это

было бы знаком огромного доверия, да и мы сами тогда думали,

что нам оказывают благодеяние. На самом деле, питерские

гастроли в июне были «затравкой», а поездка по маршруту Ялта

– Анапа – Новороссийск – Геленджик – Сочи – Волгоград без

заезда в Москву заняла у нас июль, август и полсентября. О

первой питерской поездке до сих пор вспоминаю с ностальгией.

Переполненный Дворец спорта «Юбилейный», наши афиши на

каждом шагу, толпы фанатов, раскачивавших «Икарус» так, что

он грозил перевернуться, десятки, если не сотни девчонок у

служебного выхода, только ждавших указующего перста и

магического слова «Ты!». Главное было – не нарваться на

несовершеннолетнюю, которых, конечно, было большинство. Но

и такие проколы случались: как-то я получил себе в гости

семнадцатилетнюю девицу, выглядевшую на все 25. Заботливые

администраторы гостиницы позвонили мне и спросили, известно

ли уважаемому Петру Ивановичу, сколько лет девочке и чьей

дочерью она является. После этого мной была немедленно дана

команда на «одевание» и обиженная девица удалилась.

Жили мы тогда как суперзвезды, в гостинице «Прибалтийская»,

куда вход обычным советским гражданам был запрещен. Ее

построили только в 1978 году специально для приезжавших в

Питер «оторваться» финнов. Они брали в Хельсинки такси,

ехали в Питер, а потом неделю бухали так, как могут только

люди этой национальности. Там мы увидели граждан страны

Суоми, лежащих в коридорах, блюющих в плевательницы в

холле отеля, ползающих на четвереньках от столика к столику в

- 30 -

ресторане. Самое интересное, что их в общем-то никто не

останавливал, – гости все-таки. Кстати, скажу вам, мы пили

больше, а подобные художества позволяли себе в

исключительных случаях. Наверное, дело в отечественном

менталитете. Или в чем-то другом, столь же загадочном и

неизведанном. Там я впервые увидел, что такое настоящий

номер «люкс», – двухэтажное помещение с гостиной, роялем,

панорамным видом на Финский залив и прочими

«излишествами». Жил в нем, конечно, Макаревич, но мы все

собирались там каждый вечер, чтобы хорошенько расслабиться.

Естественно, у нас перебывали все валютные путаны,

работавшие в круглом барчике внизу, причем исключительно на

добровольной основе. Давали они артистам из любви к

искусству, а не к деньгам. Самое интересное, что они таскали

нам еще и блоки сигарет из «Березки» и «Камю», купленный в

валютном баре. Вот что такое – народная любовь!

В Питере у нас было множество друзей. Борька Гребенщиков,

другие «аквариумисты», музыканты, художники и просто

хорошие люди. Самой большой проблемой было провести их,

жителей СССР, в гостиницу. Церберы в фуражках, галунах и

штанах с лампасами, по виду пенсионеры КГБ, мгновенно

отличали «совка» от иностранца и «тормозили» его, даже если

он был одет в полный импорт. Иногда мы передавали друзьям

наши визитки. В другом случае приезжал человек с

удостоверением и письмом от Ленинградского ТВ и

организовывал «псевдосъемку». Метров за двести от отеля

«ловили» автобус, в него загружалась «массовка», а на входе

рядом со швейцаром стоял «наш человек» и пропускал всех

внутрь. В целях конспирации местом сбора объявлялся зал

«икс», а оттуда все потихоньку, окольными путями добирались

до наших «люкс»-апартаментов.

Поскольку в Питере были белые ночи и в номере все время

было светло, то у нас объявлялись два мероприятия. В

двенадцать часов ночи – «спуск флага», а в шесть утра –

«подъем». Я садился за рояль, играл гимн, и процесс начинался.

В качестве флагов в двухэтажной гостиной с огромными окнами

использовались французские шторы, которые в закрытом

состоянии символизировали определенный интим, а в открытом

– близость завершения гулянки.

- 31 -

В «Прибалтийской» я даже научился играть в боулинг, который

располагался там же в отеле. Но навыки этой игры

совершенствовать в то время было сложно, поскольку в

провинции таких вещей не существовало, а в Москве было

только жалкое подобие, именовавшееся «кегельбан» и

располагавшееся в ЦПКиО имени Горького.

Питерская поездка запомнилась мне еще и тем, что между

пьянками и концертами мне приходилось еще заниматься

музыкально-просветительской деятельностью. Ваник в то время

нарыл замечательную возможность улучшить наше

благосостояние путем продажи местным филармониям песен

«Машины времени». Каждая филармония имела средства для

покупки репертуара. Этим мы и воспользовались. Ваник

сообщил, что можно получить по сто рублей за песню, но нужны

клавиры. Нотной грамотой, кроме меня, никто не владел, так что

я был усажен за стол с нотными листами и как проклятый писал

эти бумажки. Это сейчас все просто – наиграл на компьютере

мелодию, он тебе все и распечатал, а тогда был грубый ручной

труд, да еще с жуткого похмелья. Десять штук за ночь приносили

нам по тысяче рублей, что было «хорошей прибавкой к пенсии».

После Питера мы продолжили такую практику, но только в пятом

или шестом городе выяснили, что песни, оказывается, можно

продавать только один раз. А мы уже «осчастливили» аж пять

филармоний!

Конечно, поначалу мы сильно расстроились, ведь «живые»

деньги буквально уходили из рук. Срочно был созван «военный

совет», который постановил практику продолжить, но в целях

соблюдения социалистической законности исключительно путем

ударного сочинения новых произведений. Делалось это так: я

садился за фортепиано, Макар – рядом, я придумывал какую

нибудь мелодию с припевом, он сочинял стихи. Мы быстренько

готовили с десяток песен – и тысяча была в кармане. Думаю, что

таким образом было сработано не менее сотни песен

Подгородецкого – Макаревича. Правда, все они, думаю, ни разу

не исполнялись публично. Естественно, все эти песни клались

куда-то в стол, и о них забывали на следующий день, но, скажу я

вам, было бы очень любопытно послушать их сейчас. Кстати,

думаю, что в архивах местных филармоний, где, как правило,

ничего не выбрасывают, многие потенциальные хиты

- 32 -

сохранились до сих пор. Во всяком случае, уже через много лет

после этого я вспомнил одну довольно удачную мелодию и то,

что каждый куплет в песне начинался со слова «бывало». Рита

Пушкина написала мне стихи, и получилось симпатичное танго.

Я даже записал его на своем сольном магнитоальбоме в 1988

году.

Надо сказать, что и при советской власти артистам удавалось

зарабатывать приличные деньги. Способов дополнительного

заработка было достаточно много, но важнейшим из них было

сочинение хитов. Всенародно исполняемые песни приносили их

создателям весьма приличные дивиденды. Дело в том, что

любой ансамбль, исполнявший ту или иную песню публично, не

важно, в концертном зале или ресторане, за эту песню платил.

Она, соответственно, была внесена в «рапортичку», которая

сдавалась в агентство по авторским правам. Туда же шли и

деньги, вычитавшиеся из зарплаты музыкантов. А уж агентство

переводило их авторам. Не люблю считать деньги в чужих

карманах, но скажу, что Макаревич в начале восьмидесятых

зарабатывал гигантские по тем временам суммы. К примеру, я

получал авторские всего-то за музыку «Ах, что за луна!» и часть

музыки «Поворота» и «Скачек». И составляло это порядка

тысячи двухсот – тысячи пятисот рублей в месяц. В случае

Макаревича эту цифру можно было смело умножать на 10, 20

или 50 – в зависимости от того, насколько популярны были в то

время наши песни. Но и мы не жаловались, поскольку от

концертной деятельности получали примерно по тысяче в месяц.

И все это было в те времена, когда порядок обычных зарплат

был 150—200 рублей, 300—500 получали профессора или

главные инженеры крупных заводов, а 500—600 на круг –

академики и хоккеисты сборной СССР.

Получаемых нами денег хватало на многие удовольствия. Мы

могли покупать себе практически любые вещи: нормальную

одежду, аппаратуру, даже отечественные автомобили. Для

современного поколения видимо, покажется идиотизмом, что

имеющий деньги человек должен был еще приложить массу

усилий, чтобы их потратить. Просто пойти в магазин и купить

все, что хочется, было невозможно. Прилавки были заполнены

обувью, на вешалках висела одежда, но носить все это было

невозможно. Во всяком случае, для нас, продвинутых

- 33 -

музыкантов. Поэтому мы контактировали с фарцовщиками или

покупали так называемые «чеки Внешпосылторга», чтобы по ним

отовариться в магазинах «Березка». Даже богатенький

Макаревич года до 83-го заказывал себе штаны, особенно

белые, у нашего художника по свету Саши Заборовского,

который в свободное время подрабатывал шитьем.

Просто пропить две-три тысячи рублей в месяц было

нереально. Мы постоянно сидели в ресторанах и барах, но

деньги все равно не кончались. Самым любимым «дневным»

местом для нас был ресторан «Пекин» В то время это было

заведение с адаптированной под российские желудки

северокитайской кухней, многие блюда из которой до сих пор

вспоминаются нами с ностальгией. Обычное меню того времени

– это маринованная капуста, утиные яйца сунхуа с имбирем,

кунжутным маслом и соевым соусом, кисло-сладкая свинина

(нарезка нежнейшего мяса в густом кисло-сладком соусе),

пельмени (с фаршем из свинины, креветок, курицы и капусты) и

вырезка в тесте, в просторечии именовавшаяся «кусочки».

Обычно к этому бралась бутылка водки или, чтобы

выпендриться, скажем, перед девушкой, бутылка китайского

вина «Тунхуа». Самое интересное, что стоило все это

великолепие примерно семь-восемь рублей на человека, а

порции были весьма солидными. Потом, с течением времени,

порции стали уменьшаться, а стоимость – расти. Так

продолжалось до 1985 года, когда «Пекин» закрыли на

реконструкцию. Через полтора года там уже царило СП «Пекин в

Москве» с новыми блюдами, ценами, выросшими в несколько

раз, и отсутствием многих любимых нами продуктов. Последние

еще сохранялись на втором этаже в так называемом

«европейском зале», но к середине девяностых прежний

«Пекин» окончательно испортился. А жаль.

Другим «общим» рестораном был ресторан «Узбекистан», или

просто «Узбечка», на Неглинке. Там тоже было довольно

дешево, но очень вкусно. Мы вообще любили узбекскую кухню и

при случае не отказывались ее отведать. Зачастую, прилетая в

Москву с гастролей, мы вместе с коллегами по работе,

ансамблем «Сувенир», в частности, прямо из аэропорта

двигались в «Узбечку». С сумками, баулами, инструментами и

прочим скарбом. Все это оставлялось в гардеробе, а мы

- 34 -

погружались в мир восточного гостеприимства и настоящей

экзотической кухни. Бывало, что сидели и квасили там до

вечера, а уж потом разъезжались по домам.

Любимых нашей группой баров было тоже два: «Охотник» на

Тверской и «У Никитских ворот» напротив ТАССа. Основным

достоинством последнего было постоянное наличие импортных

напитков: виски, рома, мартини и пр. Закуска была

элементарной: говядина на гриле и рулет с брусникой. Ходили

туда в принципе не есть и даже не пить, а общаться. Там все

время были одни и те же люди, все друг друга знали, а

бдительные швейцары следили за тем, чтобы посторонних не

было. Это было своего рода прообразом закрытого клуба. Там

были музыканты, артисты, дети и внуки известных чиновников,

спортсмены.. Круг общения был постоянным и достаточно

интересным.

Бар «Охотник» находился на улице Горького прямо напротив

дома, где жила Пугачева. Иногда она, одетая по-домашнему, под

ругань водителей перебегала через забитую машинами

проезжую часть и садилась в баре выпить чашечку кофе. Мы,

бывало, просиживали там по нескольку часов, особенно Саша

Кутиков. Пили коньяк или виски, ели бутерброды с икрой. Если

хотелось пообедать, то шли или в «Пекин», или в кафе рядом с

баром. Там любили бывать хоккеисты ЦСКА, пловцы из сборной

СССР, Алексеич и прочие известные люди.

А еще в те времена гремел Центральный дом туриста, вернее

варьете, расположенное на 33 этаже. Там играли Кузьмин с

Барыкиным, затем Лешка Белов (Байт), пели Людка Барыкина и

Оксанка, которой, кстати, Макаревич посвятил песню «Варьете».

В различных загородных ресторанах мы бывали реже, например

в Салтыковке (ресторан «Русь»), в Голицыно («Иверия») или

Софрино («Сказка»). Все это я говорю к тому, что на самом деле

и количество мест, где мы могли в те времена хорошо

оттянуться, было не беспредельным. Как правило, в остальных

не устраивала основная масса публики. По разным причинам, в

основном, конечно, из-за навязчивости подвыпивших

завсегдатаев, вдруг узнававших в лицо популярных артистов.

В восьмидесятые годы нам часто «организовывали баньку». Но

в отличие от времен нынешних, когда слово «сауна» стало

синонимом публичного дома, тогда в баню ходили за тем, чтобы

- 35 -

попариться и выпить, а также пообщаться в дружеской

компании. Бани были во многих местах: в гостиницах, во дворцах

спорта, просто о них знало очень ограниченное количество

людей. Обычно это была неприметная дверь где-то в подвале,

за которой скрывалось (в зависимости от вкусов и

состоятельности хозяев) либо дворцовое великолепие, либо

просто уют и отдохновение. В настоящую русскую баню мы

попадали нечасто. Как-то в Сибири нас вывезли в тайгу, где у

какого-то мужика, профессионального костоправа, была мини

гостиница с настоящей русской баней. Сначала он распарил нас,

а потом мы были отправлены на массажный стол. Скажу вам

честно, как любитель массажа, такого со мной не делали нигде –

ни в Таиланде, ни в суперсовременных фитнес-клубах.

Создавалось впечатление, что каждый сустав сначала

вывихивался, а потом почему-то совершенно безболезненно

ставился на место.

Почти двухмесячная южная поездка 1980 года (без заезда в

столицу) была отмечена целым рядом интересных событий.

Некоторые из них наводили на любопытные размышления, как,

например, случай с рестораном «Кабардинка». Несмотря на

«застой», на юге в то время появлялись практически частные

рестораны, которые в лучшую сторону отличались от обычных

заведений общепита, как ассортиментом блюд, так и

обслуживанием. Одним из таких кабаков, гремевших по всему

Черноморскому побережью, был ресторан «Кабардинка»,

находившийся на полпути между Геленджиком и Краснодаром.

В общем, прознав о том, что в их краях находится «Машина

времени», хозяева, естественно, пригласили нас в гости. Там

даже как-то не обуславливалось, что мы что-то будем петь,

просто посидеть – покушать – вина попить. Как сейчас помню,

больше всего меня поразили музыканты, игравшие в ресторане.

Это были профессионалы высшего класса. Оки пели наши

песни, но пели так, что нам даже после ежедневных

многочасовых репетиций не удалось бы этого сделать.

Удивительное четырехголосье с небесными красотами звука!

Когда мы вошли в зал, они грянули «Поворот», разложенный на

несколько голосов. Надо было видеть вытянувшиеся лица

Макаревича и Кутикова! Они поняли, что на сцену сегодня

выходить им просто не нужно. Так и сидели мы весь вечер,

- 36 -

грустно выпивали, утешая себя тем, что такое пение все равно

вторично, что сочинили эти песни мы, что популярными их

сделали тоже мы, а значит, мы – главные в этом деле. Но

осадок, как говорится, остался…

Потом мы переехали в Сочи, где выступали в концертном зале

«Фестивальный», а жили в «Жемчужине». С этим отелем самые

неприятные воспоминания были связаны у Валерки Ефремова.

В ресторане с кодовым названием «Бункер», находившемся,

понятное дело, в подвале, он подцепил молоденькую

официантку, а вместе с ней и банальный триппер. Кстати, мы,

как заботливые товарищи, спросили его после соития,

использовал ли он презерватив, он ответил вопросом на вопрос:

«А зачем?» В данном случае подразумевалось, что секс с

работницей общепита должен, по определению, быть абсолютно,

совершенно безопасным. Эта категория работников примерно

раз в три месяца проверялась у врачей, в том числе и

венерологов, на предмет соответствующих заболеваний, и им

выдавались так называемые медицинские книжки. Валерка

настолько уверовал в незыблемость системы, что допустил

неосторожность, за что и поплатился. Думаю, что именно с тех

пор он предохраняется регулярно.

Запомнилась и более веселая история, начавшаяся там же в

Сочи. Там на пляже мы познакомились с двумя девочками из

Волгограда, куда мы должны были приехать приблизительно

через месяц. Оказались они дочками местных руководителей и

от встречи с «Машиной времени» получили самые приятные

впечатления. Во всяком случае, уезжали домой со слезами на

глазах и обещали нам в Волгограде замечательную встречу. Что

такое культурная программа по-волгоградски, мы поняли,

приехав в гостиницу. Обычно было известно, в каком отеле мы

будем жить. В Ростове это была гостиница «Ростов», в Питере –

«Прибалтийская», в Ярославле – «Юбилейная». В наших

номерах в волгоградской гостинице нас ждали включенные

холодильники, в которых стояло по огромному арбузу с

вырезанной серединой. В освободившееся пространство была

залита смесь водки, коньяка и шампанского. А помимо крюшона

стояла еще и огромная миска с черной икрой. Так что Волгоград

прошел под арбузно-икорными знаменами.

Находясь в Волгограде, выпивая крюшон и объедаясь черной

- 37 -

икрой, мы даже не подозревали о том, что в Москве происходит

громкий скандал, связанный с нашей группой, дело в том, что

неожиданно для всех в столице появились афиши, сообщавшие

о том, что «Машина времени» будет выступать в Театре

Эстрады. По тем временам это была одна из самых престижных,

если не самая престижная площадка, и выступление там

значило официальное признание. Начали продаваться билеты,

которые исчезли из касс в первый же день продажи и

продавались с рук по 50-100 рублей в течение всего времени,

остававшегося до концерта. Каково же было удивление и

негодование публики, когда в кассах Театра Эстрады появилось

объявление о том, что вместо «Машины» будет выступать

ансамбль «Добры молодцы», а билеты действительны. Говорят,

что возмущенная толпа устроила несанкционированный митинг у

«Росконцерта», который, однако, ничем конструктивным не

закончился. Потом ходило множество слухов о том, почему

концерт все-таки не состоялся. Говорили о каких-то указаниях из

ЦК КПСС, о запрете со стороны Министерства культуры. Другая

версия – администрация просто испугалась, что здание разнесут

поклонники, не попавшие на концерт, благо такие прецеденты

уже были. Но, скорее всего, это изначально было хорошо

продуманной аферой кого-то из администраторов. На это

указывают следующие позиции: во-первых, сама «Машина

времени» о концерте не знала и его не планировала, работая в

то время в Волгограде, во-вторых, в кассах Театра Эстрады

была продана всего пара сотен билетов, а остальные

передавались перекупщикам, причем «навар» составлял от 40

до 90 рублей за билет. Если умножить эту цифру на количество

мест в зале, то получается очень приличная сумма в 80-100

тысяч рублей. Из-за них, думаю, и было устроено шоу.

Этот концерт не состоялся, зато в новогоднем «Голубом

огоньке» появилась наша новая песня «Скачки», написанная,

кстати, тоже с моим участием. После появления на ТВ наша

популярность стала расти еще больше, росли и авторские

вознаграждения. Мы стали реально отнимать хлеб у спаянной

когорты «советских композиторов», которые много лет

использовали данную «кормушку». Именно поэтому в прессе

стали появляться злобные статьи и статейки, апофеозом

которых стали статьи в «Комсомольской правде» и в

- 38 -

«Литературной России», вышедшие весной 1981 года. В то

время нам сильно помог Алексеич, который, хотя и не имел

рычагов влияния в «Комсомолке», «Литроссию» «загасил»

полностью, да так, что им пришлось извиняться за своего автора

– какого-то малоизвестного поэта.

В 1980 году, а может быть даже раньше, друг Макаревича

кинорежиссер Александр Стефанович задумал снять фильм

«Душа» с Аллой Пугачевой в главной роли. Дело упрощалось

тем, что Алла Борисовна в то время была его супругой. Но не

успел. К тому времени, когда он пробил съемки этого фильма,

Пугачева его уже выгнала. И тогда на съемки была приглашена

другая известная певица – София Ротару. Как «пробили» наше

участие в фильме, я не знаю, скорее всего руководствуясь

соображениями, что Пугачева одна картину «вытянет», а Ротару

– нет. Условием нашего участия, тем не менее, было то, что

главную мужскую роль – руководителя нашего ансамбля – будет

играть не Макаревич или, скажем, Мелик-Пашаев (вот была бы

парочка – Ваник и Ротару), а какой-то известный актер.

Выяснилось, что это будет Миша Боярский. Правда, говорят, что

Макаревич даже прошел кинопробы вместе с Софией

Михайловной, но результат был удручающий.

Начались съемки, и все шло нормально до тех пор, пока

Кутиков на одной из репетиций не поднял вопрос по поводу

наших съемок в Ялте. Мы должны были ехать туда чуть ли не на

два месяца, причем только сниматься. Наши концерты,

запланированные на этот период, отменялись, соответственно,

отменялась и зарплата, вернее, ее львиная часть, поскольку

съемки сами по себе оплачивались весьма скудно. На одной из

репетиций Кутиков встал и сказал: «Андрюша, я вот тут подумал,

посчитал, что мы из-за отмены гастролей теряем кучу денег. А

ты, в отличие от нас, очень приличные деньги получаешь – как

автор музыки к фильму. Так не справедливее ли было разделить

эти авторские деньги на всех?» Я в этом поддержал Кутикова,

Ефремов молча кивнул, после чего Макаревич сказал: «Никаких

проблем, конечно, мы эти деньги поделим». На чем мы и

расстались. Придя на следующую репетицию, Макаревич сказал

дословно следующее: «Я тут пораскинул задним умом и решил:

с какого хрена я с вами буду делиться. Эти песни мои, и я за них

буду получать деньги». После этого я встал и сказал, что ухожу.

- 39 -

А Кутиков промолчал, проглотил все это и остался.

Были во время поездки в Ялту и светлые моменты. Вместе с

нами ездил туда замечательный актер и человек Ролан

Антонович Быков. Мужчина он был, если помните, небольшой

комплекции, но веселый, живенький и не по годам шустрый. И

угораздило его запасть на олимпийскую чемпионку по метанию

диска и толканию ядра Фаину Мельник, которая тоже оказалась

в Ялте. Он оказывал ей всякие знаки внимания, посылал цветы,

а как-то раз набрался смелости и пригласил мощную красавицу

поужинать с ним. Финал этого ужина был трагикомичным. Поздно

ночью мы увидели, как в коридоре появилась Фаина Мельник,

бережно, как ребенка, несущая на руках спящего Ролана

Антоновича. Подойдя к его номеру, она ногой открыла дверь,

после чего раздался звук падения, и через некоторое время

олимпийская суперзвезда вышла обратно, беззвучно прикрыв за

собой дверь и, что-то напевая, отправилась восвояси.

Ушел я не сразу, по просьбе Мелик-Пашаева отработав

гастроли, которые были уже «заряжены» – аж до мая 1982 года.

Последняя поездка у меня была по Северному Кавказу.

Представляете себе гастроли: Нальчик – Грозный – Владикавказ

– Махачкала! Сплошные «горячие точки». Но это сегодня, а тогда

это был просто цветущий юг. Правда, в Грозном горячий

чеченский мальчик подбежал ко мне с горящими глазами, сорвал

с меня бейсболку и дал деру. Так что я от чеченцев «пострадал»

больше всех. Что касается премьеры фильма «Душа», то

состоялась она на «Мосфильме» той же весной 1982 года, а

премьерный показ был через несколько дней в кинотеатре

«Звездный». Этот кинотеатр вообще имел славу необычного. В

нем время от времени показывали такие фильмы, выпуск

которых на советские экраны был строго запрещен по

идеологическим причинам. Например, в 1976 году я был крайне

удивлен, увидев афишу кинотеатра с надписью: «Ретроспектива

английских мультфильмов». Скажу честно, ни одного английского

мультфильма ни до этого, ни после я не видел. И,

соответственно, меня это не очень интересовало. Но дальше

была расшифровка того, что будет демонстрироваться. Мой

взгляд скользил по незнакомым названиям, и тут… Сердце мое

прыгнуло, я, не веря написанному, даже снял очки и протер их.

Посмотрел еще раз. Фантастика! Там было написано: «Желтая

- 40 -

подводная лодка» – сеансы в 10,13, 16,19 и 22 часа. Тут же

рванул на «Проспект Вернадского», купил билет за 40 копеек и

почти три часа наслаждался битловским мультиком на широком

экране. После этого я больше никогда не смотрю мультфильмы.

Любопытная история была связана с отмечанием премьеры

фильма «Душа», которое проводилось дома у Макара. Дело в

том, что его соседкой снизу была престарелая учительница

географии. Как только она слышала шум сверху, она тут же

вызывала милицию. Приезжал наряд, шел к Макаревичу, тот

открывал дверь, давал им кассету с записью или плакат, и они

мирно шли дальше. А бабушка продолжала звонить. Более того,

она вызнала телефон Андрея и при случае позванивала ему. Он

даже хотел подложить ей подлянку, приехав в школу, где она

работала, и рассказав ее ученикам о недостойном поведении

учительницы. В общем, в самый разгар праздника по звонку

бдительной соседки прибыла группа «мальчиков по вызову».

Каково было их удивление, когда им открыла дверь София

Ротару! Затем из-за ее плеча показался Миша Боярский,

любезно пригласивший их присоединиться к выпивону, а дальше

подтянулся Ролан Быков. В общем, ребята ушли оттуда в шоке.

Кстати, закончилась история с учительницей года через четыре.

Все эти годы она позванивала Макару и делилась с ним

впечатлениями от критических статей в адрес «Машины» и его

лично. А затем «Машину времени» стали чуть ли не каждый

день показывать по ТВ. Все! Бабушка сломалась. Ни одного

звонка, ни звука, только, встречая Макаревича на улице, она

норовила перейти на другую сторону.

Вообще-то, вопреки укоренившемуся мнению, первый фильм, в

котором я снялся, – это был не фильм «Душа». В 1980 году меня

пригласили на съемки фильма «Будьте моим мужем», который

снимала Алла Сурикова. Дело было в Сочи, где мы были в

самой длительной гастрольной поездке в истории «Машины

времени». Продолжалось все это полтора месяца. Сочи –

Краснодар – Анапа – Геленджик – Запорожье – Волгоград – и все

это без заезда в Москву. Такое «путешествие» было

организовано для нас, чтобы мы не болтались в столице во

время Олимпиады-80. Повезло. Звездинского вообще, к примеру,

посадили. Ну а мы «чесали» по югам. Там в Сочи мы

познакомились с олимпийской командой по плаванию. У них был

- 41 -

тренер по фамилии Кошкин, человек крайне суровый. В общем,

сразу после Олимпиады, которую наши выиграли чуть ли не во

всех номинациях, пловцы свалили оттянуться в Сочи. Я

единственный из коллектива сблизился с ними, и тусовались мы

вместе. Представляете себе компанию – несколько

двухметровых красавцев – огромные плечи, узкие бедра, каждая

мышца играет, и я – на пляже. Правда, девушки за автографами

больше подходили не к ним, а ко мне. В мозгу режиссера

родилась сцена, в соответствии с которой три-четыре человека

забегают в воду. Она попросила сняться в этом эпизоде нашу

компанию. Вот в этой сцене и мелькает моя спина, так что

дебютировал я у Суриковой. Мою спину можно узнать легко: она

самая маленькая, но самая жирная.

У Суриковой я снимался еще раз вместе с Ленькой Ярмольником

и бывшей женой Максима Леонидова Иркой Селезневой. Фильм

назывался «Московские каникулы». Эта съемка была еще

смешнее. Я мелькаю буквально на две секунды в кадре в сцене,

где Ярмольник приходит в Кремль на прием и вешает на героиню

строительную курточку. Там играет пианист, и в основном

показаны мои руки. Еще раньше мои руки снялись в кино после

армии в 1978 году. Я тогда активно тусовался на телевидении и

познакомился с руководством объединения «Экран». Они сидели

на улице Королева на шестом этаже. И там я постоянно

подрабатывал, делая какие-то оркестровки (вот тут пригодилось

умение читать с листа), играл на клавишных. Как-то режиссер

Олейников снимал фильм под названием «Настройщик» с

Роланом Быковым в главной роли. Так вот там тоже есть мои

руки! Великий Ролан Быков, к сожалению, не имел никакого

понятия о том, как настраивается рояль или пианино. Так вот, я

там управлялся со специальным инструментом, с ластиком и т.

д.

А в «Душе» самый занятный момент был тогда, когда снимались

сцены в каком-то якобы подмосковном клубе, где выступала

«Машина времени». Снималось это все, правда, напротив

«Мелодии» в театре Спесивцева, был такой с кирпичной стенкой.

Нагнали туда массовку и под фонограмму снимали там

несколько песен: «Право», «Кого ты хотел удивить?» и другие. А

«руководителем» нашего коллектива по сценарию был Миша

Боярский. Съемки продолжались долго и нудно, и часам к

- 42 -

четырем утра нам жутко захотелось выпить. Водки, как это

иногда случается на съемках, уже не было. Тогда я предложил:

«Миша, пошли на улицу, там с твоей раскрученной физиономией

мы что-нибудь точно достанем».

Переулок, где находится театр, одной стороной упирался в

улицу Горького (ныне Тверскую), другой – в Герцена (Большую

Никитскую). В общем, мы пошли и стали стучать в окна первого

этажа, обращаясь к разбуженным гражданам с просьбой по

поводу водки. Люди просто офигевали, но водки не давали,

поскольку с ней было тяжело. Так мы дошли до Тверской и

наткнулись на милицейский патруль. Менты узнали народного

любимца. «Миша, что надо?» – «Водки!» – ответил любимец.

Нас посадили в машину, мы развернулись к «Елисеевскому»,

подъехали к служебному входу, где какой-то дядя Вася выдал

нам водки, и на этой же милицейской машине мы приехали

обратно к театру. О художественных достоинствах фильма

«Душа», думаю, говорить не стоит по причине отсутствия

таковых. Тем не менее участие «Машины» сделало фильм

лидером проката. Но даже нас самих коробили свойственные

режиссеру Стефановичу «небрежности». В редчайших случаях,

когда участникам группы позволялось сказать какую-то реплику в

кадре, ее озвучивали другие актеры. Помните, узнаваемый

Макаревич открывает рот, и… слышится совершенно не

знакомый никому голос. И это лишь одна из десятков «мелочей»,

на которые режиссер не обращал внимания. Как-то раз жена

Макара Алка спросила, сколько лет Стефановичу. Узнав, что

всего сорок три, сказала: «Жаль, что такой молодой, сколько

еще говна снимет…»

Что касается музыки к кино, которую, в основном, написал

Макаревич (его часто приглашали знакомые режиссеры, которым

нужно было известное имя), то музыку эту аранжировал и

записывал, как правило, я. Я приезжал в студию, ставилась

задача «из говна сделать конфетку», а затем все записывалось.

В составе группы «Воскресенье» мне довелось участвовать в

записи саундтрека к фильму «Мэри Поппинс, до свидания!».

Работали мы с блестящим композитором Максимом Дунаевским.

А потом самостоятельно я записал музыку к мультфильму

«Кошкин дом». Но в титрах к нему стоит фамилия Дунаевского.

Максим ничего у меня не узурпировал, наоборот, сильно помог

- 43 -

мне. В те времена музыку к фильмам, как правило, разрешалось

записывать только принадлежащую членам Союза

Композиторов, до которого мне было как до Луны. Я упросил его

подписаться под тем, что придумал, так что музыка все-таки

вышла. Фильмов, в которых тем или иным образом участвовала

«Машина времени», – десятки. Большинство из них, к

сожалению, плохие. Если говорить о художественных лентах, то

они были очень плохими. Документальные снимались хорошо

только в последние годы нашей совместной работы (например,

концерт к 30-летию «Машины» в «Олимпийском»). Может быть,

это оттого, что просто у людей не было денег и техники, чтобы

что-то снять нормально, а может быть, от отсутствия Искры

Божьей у людей типа Стефановича.

Самая последняя киносъемка оказалась для меня самой

прибыльной. Мы незадолго до моего исключения из группы

снимались в документальном фильме. Как я понимаю,

финансировал его Союз Правых Сил. Когда меня выгнали,

разговора о гонорарах за участие в фильме не было. И вот, года

через два, приезжает вдруг ко мне Саша Кутиков и привозит

восемь тысяч долларов. Не знаю, какой механизм вдруг

сработал и почему Макаревич не замылил эти деньги, но я их

получил. В то время они мне даже сильно помогли, так что я

снова зауважал кино, которое, правда, сейчас только смотрю, и

то по телевизору.

Если возвращаться к «душевным» временам, то скажу, что

уходу Ованеса Мелик-Пашаева из «Машины времени»

предшествовала почти детективная история, о которой никто

пока еще не рассказывал. История была следующая. Мы искали

инструмент «Hohner clavinet D-6». Очень хотели его купить. У

Макара на Ленинском раздается звонок. Вежливый мужской

голос говорит: «Андрей, вы знаете, я слышал, что вы

интересуетесь клавишными «Hohner». Я только что прилетел из

Америки и привез такой аппарат. Готов продать его вам за пять

тысяч рублей». И это при том, что меньше семи такой аппарат

никак не стоил. Человек явно знал и порядок цен, и жадность

Макара. Правда, он сказал, что сейчас находится в Шереметьеве

и ждет своего рейса, чтобы лететь дальше, но пара часов у него

якобы есть. В общем, Макаревич повелся на это дело,

договорились они встретиться в аэропорту. Мы с

- 44 -

Мелик-Пашаевым в это время как раз сидели у него. Макар

кричит: «Все, быстро едем в Шереметьево забирать синтезатор.

Всего пять тысяч!» Я поинтересовался, не слишком ли дешево,

на что получил безапелляционный ответ, что в том-то и кайф,

чтобы взять дешевле. А еще мы с Ваней поинтересовались,

знаком ли Макару звонивший, на что тот ответил, что его не

знает, но тот-то говорит как старый знакомый.

Сели мы в машину Ваника, добрались буквально минут за

тридцать. У какого места назначена встреча Макаревич спросить

как-то не удосужился, сказал, что тот знает его в лицо и сам

подойдет. Бродит Макар вокруг аэропорта, торгует своей

физиономией…

И тут я Ванику говорю: «Если тут и есть тот человек, который

должен узнать Макара в лицо, то он сейчас наверняка звонит

своему партнеру по телефону-автомату и говорит, чтобы тот не

торопился выносить все из квартиры Макара. И как в воду

глядел! Мы торчали там полчаса, потом решили уехать. А по

дороге я ознакомил со своей версией Макара. Когда мы

приехали к нему на Ленинский, 37, квартира 146, дверь была

открыта, а из квартиры вынесено все. Шубы, аппаратура, даже

тайник с деньгами был обнаружен и аккуратно вскрыт.

Естественно, что навел на квартиру и организовал это кто-то из

«своих». Макаревич тут же принял во внимание фигуру Мелик

Пашаева и написал заявление в милицию, в котором отмечал,

что, когда мы выезжали со двора, Ваник делал кому-то особые

знаки. Нас с ним вызывали в ментовскую контору на Шаболовку,

где рассказали о подозрениях Макара и сказали, что будут

искать. Но не нашли. С тех пор между Макаревичем и Мелик

Пашаевым пробежала черная кошка и прежние отношения стали

невозможны.

Кстати, обвинять своих друзей-приятелей в краже Макаревичу

было не впервой. В начале 70-х годов Сиро Кавагое – отец

Сергея Кавагое – привез из Японии невиданный электроогран

«Айстон». Инструмент был замечательный, звучал здорово, но

был каким-то не совсем «битловским». Но если прислушаться к

«Битлз», «Энималз» и прочим, то органные партии у них были.

Так что Кавагое стал играть на органе, а за барабанами сидел

Макс Капитановский.

Через некоторое время орган украли. Макар не придумал ничего

- 45 -

лучшего, как обвинить в краже «русского Джимми Хендрикса» –

Игоря Дегтярюка. Естественно, что тот оказался ни при чем, а

воров вскоре поймали. Но осадок-то, осадок остался, и Андрей

долго не разговаривал с Дегтярюком. Кстати, на суде по поводу

кражи этого органа произошел замечательный случай. Судья

никак не подозревал, что бывают такие фамилии как Кавагое и

поэтому громко провозгласил: «Свидетель Кавадос! Вам слово».

С тех пор ветераны рока иногда зовут Каву Кавадосом.

Скажу честно, подозрительность Макаревича обламывала

многих. Если эта патология начала развиваться в начале

семидесятых, то, представляете себе, каких высот она достигла

через десять лет! Финансовые дрязги, взаимное недоверие, а

также определенная разница в творческих подходах, связанная с

тем, что мне было не совсем интересно репетировать и работать

с музыкантами значительнее более низкого уровня, послужили

основными причинами того, что я покинул «Машину». На самом

деле, причин было больше, просто я не очень хочу вспоминать

их все. Уж очень это все как-то гадостно…

 

 

 

 

ОТ «ВОСКРЕСЕНЬЯ» ДО КОБЗОНА

 

 

Как не остановить бегущего бизона, так не остановить поющего

Кобзона. Народная мудрость.

Я считаю, что мне в жизни очень сильно повезло. Во всяком

случае, в самые сложные времена находились люди, которые не

только «подбирали» меня, приближали к себе, но и давали

новый импульс к работе и совершенствованию. Вот одним из

таких людей стал для меня Иосиф Давыдович Кобзон. Весной

1982 года я покинул группу «Машина времени», как мне

казалось, навсегда. Переход в «Воскресенье» для меня был

практически безболезненным. Правда, это было совсем не то

«Воскресенье», которое прогремело в 1979—1980 годах, даже не

тот состав, который существовал до весны 1982 года (с

Никольским и Сапуновым). Даже название «Воскресенье»

уступило место непонятной «Группе Ованеса Мелик-Пашаева».

- 46 -

Покинув «Машину», Ваник забрал с собой свою концертную

аппаратуру, по тем временам довольно приличного качества, и

ему только оставалось отыскать другую группу, поскольку связи в

регионах у него были, организовать концертный тур было

несложно, а «отмыть» и получить деньги лучше него вряд ли кто

нибудь в то время умел.

Случилось так, что в то время абсолютно «бесхозным» остался

Алексей Романов, довольно раскрученная группа которого

«Воскресенье» распалась, так и не сумев выйти на

профессиональную сцену. Вот Ованес Нерсессович и решил

«реанимировать» коллектив. В эту группу вошли: главный

«воскресник» Алексей Романов, блестящий гитарист Валим

Голутвин, бывший звукорежиссер «Машины времени» и по

совместительству отличный бас-гитарист Игорь Кленов,

барабанщик Владимир Воронин и, собственно говоря, ваш

покорный слуга Петр Подгородецкий. Звукорежиссером был

Игорь Новиков, а администрировали все это дело Ованес Мелик

Пашаев и Борис Зосимов.

Началась наша работа с того, что мы устроились в

полуразваливавшемся клубе имени Павлика Морозова на

Пресне. Правда, акустика там даже в репетиционной комнате

была классная – все-таки бывшая церковь. Там в начале лета

1982 года был записан альбом Лешкиных песен под рабочим

названием «Радуюсь». Альбом получился необычным,

непохожим на то, что раньше выпускалось «Воскресеньем»,

поэтому поначалу нравился немногим. Потом наши фаны к такой

музыке привыкли и даже переписывали ее друг у друга. Кстати, в

процессе записи Романов сочинил, а мы записали песню под

символическим названием «Ованес, ты самый крутой!».

Помнится, Мелик-Пашаев, даривший знакомым кассеты с

записью группы, обязательно «дописывал» эту песню, как в

конце первой стороны, так и в конце второй. Немного поиграв по

московским и подмосковным клубам, мы окрепли, и Ваник решил

сделать грандиозный дебют. Поскольку в Москве его было

организовать относительно сложно, был выбран Питер.

Случилось так, что до этого «Воскресенье» никогда не играло на

приличной аппаратуре и в большом зале. А тут уж Мелик

Пашаев расстарался. К своему аппарату он взял в аренду

дополнительные киловатты звука, да и зал был просто

- 47 -

огромный. Билеты продавались здорово, а первый концерт был

назначен на 10 ноября 1982 года. Но дебюту так и не пришлось

состояться. С десяти утра 10 ноября по радио передавали

только классическую музыку. То же самое было на ТВ. А в два

часа дня объявили, что умер Брежнев. Естественно, все

увеселительные мероприятия были отменены, и мы отправились

обратно в Москву, так и не успев поиграть на классном аппарате

и в хорошем зале. Зато на Новый год мы отправились в Ташкент,

где работали во дворце спорта во время новогодних каникул

местной хоккейной команды «Бинокор», состоявшей наполовину

из москвичей. «Бинокор» по-узбекски значит «строитель». А

раньше эта команда называлась «Спартак». В 1972 году ее

создали с тем, чтобы приобщить узбеков к хоккею. Приобщили

лишь одного, Шукура Каримова, который, правда, был на три

четверти татарином. С «бинокорцами» же мы крепко выпивали

после концертов. Правда, план они не курили – говорили, что

плохо влияет на двигательные реакции.

Я, кстати, выступал на сцене в хоккейных перчатках и свитере

«Бинокора». Играть на синтезаторе было неудобно, но выход

нашли: вырезали кожаные ладошки. Со стороны создавалась

полная иллюзия того, что я играю неуклюжими хоккейными

«пальцами», в действительности же играл своими

собственными. Кстати, примерно такую же штуку проделывал и

мой преемник в «Машине» Саша Зайцев. В определенный

момент он наклонялся и делал вид, что «играет» носом. Но из

зала не было видно его правой руки, которая, собственно, и

давила на клавиши… В первом отделении выступал Игорь

Иванов, прославившийся песней с альбома Тухманова «По

волне моей памяти», которая в оригинале называлась «Из

вагантов», а потом почему-то стала именоваться «Песенкой

студента». Видимо, слово «ваганты» как-то претило

отечественному слуху.

Коллектив наш, круто замешанный на травке, был спокойным и

дружным. Марихуана, вообще, как-то успокаивает. Репетиции у

нас проходили без эксцессов, хотя Вадик Голутвин – музыкант с

диктаторскими замашками. Но там и нужен был человек,

который тащил бы на себе всех остальных. Я, к примеру, в

начальники не гожусь, а у него получалось, причем шло все

достаточно гладко. Концерты шли с аншлагами, в том числе и в

- 48 -

Москве, где «Машине» работать запрещали. Денег мы получали

не меньше, чем «Машина времени», склочничать при их разделе

было некому, так что и споров не было.

Путь к распаду группы начался с ареста Лешки Романова и

Александра Арутюнова, нашего администратора. Об истории с

их осуждением очень много писали, но напомню, что суда могло

и не быть. Просто они были единственными членами группы, кто

признал, что получал деньги за якобы бесплатные концерты.

Тогда, во времена закручивания гаек, которые начались с

приходом Андропова, такое судилище было вполне в порядке

вещей. Если кто не помнит, борьба с нашими гражданами

вообще доходила до идиотизма: устраивались облавы в

магазинах, кинотеатрах, поездах, чтобы вывести на свет Божий

антиобщественные элементы, которые позволяли себе в

рабочее время шляться где ни попадя. К нарушителям

применялись строгие меры вплоть до ареста на 15 суток и

обязательного сообщения по месту работы для принятия мер

общественного воздействия. Правда, через пару месяцев, когда

выручка магазинов резко упала, а поезда из южных республик

стали приходить в Москву пустыми, дурацкую затею спустили на

тормозах. Но Лешка все-таки пострадал и отсидел год в

серпуховской тюрьме. Наверняка он слышал там самый

популярный анекдот 1983 года: «Середина рабочего дня. В

огромном „Гастрономе" ни души. И вот к кассе подходит какой-то

человек, выбивает чек и вдет в винный отдел. Откуда ни

возьмись, появляются двое товарищей в штатском с серенькими

глазками и красными книжицами: „Так, уважаемый товарищ, а

что это мы тут делаем в рабочее-то время?" – „Да вот, зашел

бутылочку водочки взять". – „А почему мы, уважаемый товарищ,

не на работе?" – „Да вы знаете, я ведь писатель". – „И что же, у

вас документик какой-то имеется?" – „Да. Вот удостоверение

члена Союза писателей". – „Ну хорошо. И что же вы, товарищ

писатель, не могли до восемнадцати часов пописать?"» Но

радости Романову этот анекдот явно не принес. Все-таки зона –

это не самое веселое место.

Когда Лешку Романова посадили, группа вопреки ожиданиям не

распалась. Появился новый солист, мой приятель Олег

Курятников. Его сменил приятель Вадика Голутвина, который

запомнился абсолютно голым черепом, огромными усищами и

- 49 -

косовороткой. Но все это было уже не то. Через год вышел из

тюрьмы Леха, и мы еще поиграли вместе. И все же причиной

распада «Воскресенья» были совсем не организационные

проблемы. Мы несколько опережали свое время, делая для

простых песен достаточно сложные аранжировки. Народ же,

воспитанный на примитиве «Машины» и «Воскресенья» первого

созыва, их зачастую просто не понимал. Поэтому великолепные

гитарные проигрыши Вадика Голутвина или какие-то мои изыски

в игре на клавишных просто шли мимо.

В общем-то мы действительно ушли в музыкальную вязь, и

музыка стала достаточно занудной, рассчитанной на

немногочисленных эстетов. Постоянное употребление травы,

особенно во время среднеазиатских поездок (а нас очень

любили в тех местах), не добавляло качества нашей музыке.

Как-то раз в Ташкенте, в гостинице «Узбекистан» мне позвонил

наш звукорежиссер Игорь Новиков и пригласил зайти к нему в

номер.

Я ответил в том смысле, что забью утренний косяк и приду, на

что он вежливо, но строго попросил прийти немедленно.

«Помнишь ли ты вчерашний концерт?» – спросил Игорь. Я

ответил, что помню и что все было классно сыграно и спето. В

ответ на это он просто включил сделанную им с пульта запись

того, что происходило в зале. То, что я услышал, повергло меня

в ужас. Каждый музыкант играл сам по себе, в своем

собственном кайфе. Но ансамбля не было абсолютно никакого.

После этого я бросил курить план, во всяком случае до

концерта. Справедливости ради могу отметить, что зрителям,

приходившим на наши концерты в Ташкенте, «Воскресенье»

очень нравилось, поскольку подавляющая часть их тоже была

обкурена, обдолбана или обжевана.

С «воскресными» временами у меня связана еще одна занятная

история. В тот период один за другим стали умирать

генеральные секретари ЦК КПСС. Я уже писал о том, как

похороны Брежнева сорвали наш концерт в Питере. Внес свою

лепту в это дело и следующий генсек. Как-то раз я решил

отметить свой день рождения за городом. Организовывал

процесс мой приятель Леха по кличке Старуха, у знакомых

которого была зимняя дача. Мы набрали водки, мяса, травы и

выехали за город, в надежде вернуться на следующий день,

- 50 -

поскольку «Воскресенье» должно было играть концерты в

Москве. Но случилось так, что именно в мой день рождения 12

февраля 1984 года угораздило умереть Андропова. В стране

объявили траур, увеселительные мероприятия отменили, а мы,

соответственно, зависли на даче на три дня. Пили водку, курили

траву, носили воду из колодца, жарили мясо в камине. Это был

самый необычный день рождения в моей жизни. Покинул я

«Воскресенье» по наибанальнейшей причине – отсутствию

работы. За два года, благодаря предприимчивости Мелик

Пашаева, мы объехали все возможные места гастролей. Но

музыка наша, повторяю, не была рассчитана на массового

слушателя, а время эстетов еще не пришло. Поэтому нас просто

прекратили приглашать на концерты.

Сложившиеся жизненные стандарты надо было как-то

поддерживать, поэтому пришлось мне наниматься в различные

эстрадные коллективы. Первым был ансамбль «Голубые

гитары», носивший к тому времени гордое название «Синтез

труппа Игоря Гранова». Он приметил меня еще на каком-то

музыкальном фестивале типа «Зори Кузбасса», где я работал с

«воскресниками». Ну и сфаловал меня к себе в коллектив.

Вообще, я заметил, что чем фиговее была музыкальная команда

в советское время, тем лучше она была обеспечена. Например,

существовал так называемый «Ансамбль электромузыкальных

инструментов», в котором было с десяток синтезаторов самого

высокого уровня. Любого из них было достаточно для того, чтобы

«обслужить», скажем, «Роллинг Стоунз», не говоря уж о наших

командах. При этом артисты этого ансамбля обладали

редчайшими талантами, они могли вытягивать из аппаратов

самые гнусные, самые некрасивые звуки и объединять их в

такое говнище, что у слушателей уши вяли и скручивались в

трубочки. Было впечатление, что замечательные инструменты

просто кастрировали, и они пели соответствующими голосами.

Ан нет! Дело было не в электронике, а в человеческом факторе.

Так что в то время я уже был абсолютно уверен, что строитель

коммунизма в его агонизирующей стадии может запросто

испортить что угодно.

Ну так вот, упомянутая мной «Синтез-труппа» также имела

замечательные инструменты и аппаратуру, на которых какая

нибудь «Алиса» переворачивала бы стадионы, но при этом

- 51 -

играла редкую нуднятину. И мне приходилось принимать в этом

самое деятельное участие, поскольку от клавишника там

зависело очень многое. Если «Голубые гитары» в свое время,

собственно, играли на гитарах и даже исполняли относительно

популярные песни, то «обновленный» состав на гитарах играл

плохо и основную работу сваливал в сторону клавишных

инструментов. Выходило отвратительно. А название «Синтез

труппа» символизировало не присутствие синтезаторов, а то, что

демонстрируемое шоу являлось как бы синтезом различных

искусств – мелодекламации, пения, танцев и игры на

инструментах. К тому же артисты должны были выступать в

совковой униформе – черный низ, белый верх – и в темных

галстуках.

Выдержал я там месяца, наверное, три, после чего решил, что

надо отдохнуть от этого позора. Несколько месяцев, пока были

деньги, я сибаритствовал, после чего отправился работать в

группу Владимира Мигули – мерзкое скопище не самых сильных

музыкантов, причем со всеми присущими совку ограничениями.

О мертвых говорят либо хорошо, либо ничего. Нарушу эту

традицию и скажу что Мигуля был редкостным гондоном. Он

разделил музыкантов на противодействующие группировки и сам

поддерживал интриги, которые раздирали коллектив. При этом

он регулярно обещал всяческие материальные и моральные

блага типа трехмесячной поездки по Бразилии и пр. Не хочу о

нем вспоминать, но он – один из самых непорядочных людей не

только из тех, кого я знал, но и тех, о ком слышал. Думаю, мои

слова подтвердит любой человек, имевший несчастье играть в

его команде и вообще иметь с ним дело. В общем, сорок семь

дней, проведенные у Мигули, мне показались самым длинным из

отвратительных периодов моей жизни. Я решил, что лучше уж

голодать, чем заниматься таким богопротивным делом.

Голодать я не умею и не хочу, даже в целях похудения, так что

некоторое время я поддерживал себя, постепенно распродавая

собственную аппаратуру. Музыканты в то время жили так: в

периоды просветления и больших денег покупали себе

инструменты, в черные же времена занимались их продажей.

Поскольку хорошей аппаратуры было мало, то в цене они ничего

не теряли, и это служило своего рода «банком». Мой «банк»

приказал долго жить в начале 1985 года, и вот тогда я вспомнил

- 52 -

о Кобзоне.

Кобзон работал в «Москонцерте» и всегда хорошо относился к

нам. Часто на художественных советах он вставал и

поддерживал нашу программу, которая должна была, по идее,

быть «зарублена». А как-то раз он просто предложил нам

перейти в «Москонцерт», где, по его словам, нас не должны

были заставлять включать в программу «песни советских

композиторов». Мы вместе с новым директором Валерой Голдой

двинулись из «Объединения художественных коллективов»

«Росконцерта» в «Москонцерт» и даже поехали на гастроли с

самим мэтром. Дело было в городе Пензе, где мы выступали на

открытом хоккейном стадионе. Иногда Кобзон работал в первом

отделении, иногда – во втором, но с неизменным успехом. Мы

играли по два концерта, а он ухитрялся днем отработать еще

пару в соседних городках.

К нашему удивлению, люди, пришедшие на «Машину

времени» (во всяком случае, мы так думали), прослушав нашу

программу, с энтузиазмом слушали и Иосифа Давыдовича. Так

что был он, да и остается, настоящей звездой, в отличие от

многих «проходных» артистов или ансамблей. В «Росконцерте»,

к примеру, в те времена существовала такая практика: на

гастроли ехал артист (или группа), которые собирали полные

залы, а к нему в качестве первого отделения «пристегивали»

другие коллективы, которые сами по себе привлечь народ не

могли. Кобзон же публику собирал всегда и везде. Кстати, наш

альянс с «Москонцертом» прервался по той же самой причине,

что и с «Росконцертом». Когда пришло время утверждения новой

программы, нас тут же строго спросили: «А где песни членов

Союза композиторов?» Пришлось возвращаться в более

привычный «Росконцерт», где даже крайне упертые Кутиков и

Макар были вынуждены отрепетировать несколько песен

Саульского, Пахмутовой и еще кого-то. Правда, песня

Пахмутовой на стихи Гамзатова (что-то там про старика с

метелкой) сильно напоминала наш хит «Пока горит свеча», но

никому до этого дела, в общем-то, не было.

У Кобзона работал бас-гитаристом Евгений Казанцев, довольно

известный в те времена рок-музыкант, игравший и в «Динамике»,

и в останках «Воскресенья». Я позвонил ему и поинтересовался,

нет ли в коллективе Кобзона какой-нибудь вакансии. Женька

- 53 -

ответил, что клавишников у них целых два, но все равно с

Кобзоном надо бы поговорить, поскольку он меня помнит и даже

как-то приводил в пример. В общем, приехал я в

Государственный концертный зал «Россия», был проведен в

гримерку маэстро и уже через минуту рассказывал ему, как

сложно работать с непрофессионалами. Еще через пару минут к

нам вошел профсоюзный босс Володя Панченко. «Ты помнишь

Подгородецкого – клавишника „Машины времени"? С

сегодняшнего дня он работает со мной». Так я стал артистом

ансамбля, сопровождающего великого Кобзона. Пишу слово

великий без кавычек, не только потому, что на два с половиной

года был избавлен от целого ряда проблем, но и потому, что

научился у него очень многому.

Никакой демократией в коллективе у Кобзона не пахло. Был Он,

и был коллектив, который существовал отдельно. У Кобзона

была определенная система взаимоотношений с ансамблем,

которая сложилась десятилетиями. Некоторые музыканты

трудились с ним по 10—15 лет, поскольку это было и престижно,

и выгодно. Работы было много, но оплачивалась она хорошо,

поскольку авторитетный маэстро пробивал артистам высшие

ставки. В те годы у каждого артиста был так называемый «лимит

выступлений». Чем выше была ставка, тем меньше концертов

давали работать звездам. Делалось это, несомненно, для того,

чтобы лишить мастеров культуры сверхдоходов. Но Кобзону

многое позволялось. Он должен был, по идее, работать семь –

восемь концертов в месяц и получать за них около шестисот

рублей. Но на самом деле практиковались «поездки на фонды»,

шефские и псевдошефские концерты, которые не учитывались

как плановые и пр.

Поэтому выступлений было много, иногда по полсотни в месяц,

так что зарабатывали мы больше всех в «Москонцерте», во

всяком случае, среди аккомпанирующих коллективов. Оклад и

гонорары за выступления даже у нас составляли где-то в районе

тысячи рублей в месяц. К тому же не надо забывать, что СССР

был страной закрытой, и каждая заграничная поездка позволяла

сильно улучшить свое материальное благополучие. А ездили мы

довольно много. Закупил, к примеру, контейнер колготок, а потом

продал их на родине, получив прибыль в тысячу процентов.

Везли все: из Афганистана, где мы бывали постоянно, –

- 54 -

дубленки, серебро, видеокассеты, из других стран – технику, из

третьих – шмотки. Вспоминается анекдот прямо по теме.

«Собирается большой оркестр в длительную зарубежную

поездку. Выступает художественный руководитель: „Итак, первый

пункт нашей поездки – это Англия. Там мы берем шерсть. Затем

летим в Японию. Сдаем шерсть, покупаем аппаратуру.

Возвращаемся в Союз, имеем бабки. Всем понятно?" Тут встает

молоденький скрипач, первый раз выезжающий за границу: „У

меня вопрос. Инструменты брать?"» В общем, никому уходить по

своей воле с такого хлебного места не хотелось.

Показательна история с моей «пропиской» у Кобзона. Когда я

пришел в коллектив, мне тут же припомнили пензенские

гастроли. Я, как и все «суперзвезды» из «Машины времени»,

ходил там с высоко поднятой головой и с «какими-то там

музыкантами Кобзона» даже и не здоровался. В результате в

новом коллективе ко мне отношение было как к мальчику на

посылках. Все просили меня звать их исключительно по имени

отчеству, даже молодые ребята. А как я входил в программу –

это отдельная песня. Буквально на следующий день после

приглашения Кобзон отправлялся на длинные южные гастроли.

Ну а поскольку я был не готов к поездке (у меня даже

концертного костюма в советском стиле не было), мне нужно

было какое-то время. Поэтому Кобзон сказал: «Вот тебе телефон

человека, позвонишь ему завтра от моего имени, он оформит

тебя в „Москонцерт", не забудь трудовую книжку с собой взять,

затем отвезет тебя к портному снять мерки, пройдешь первую и

вторую примерки, затем тебе купят билет на самолет, и ты

присоединишься к нам в Ялте, а готовый костюм пришлют уже

туда». Мне выдали билет, подъемные, и я полетел в Ялту. Где

живут музыканты, я не знал, поэтому, учитывая статус Кобзона и

соизмеряясь с собственной «звездностью», отправился в

лучшую гостиницу «Ялта». Дело было часов в семь утра. Я

спросил у портье, живут ли тут такие-то музыканты, на что

получил отрицательный ответ. «А Кобзон?» – «Да. Номер „люкс"

на третьем этаже». Я спросил телефон и нагло позвонил мэтру.

Кобзон взял трубку не сразу и заспанным голосом, что было

вполне понятно, учитывая ранний час, вежливо спросил, какого

хрена мне нужно. Я тут же ответил, что это великий клавишник

Подгородецкий, и поинтересовался, какой «люкс» мне занять, на

- 55 -

что получил отрезвляющий ответ в том смысле, что музыканты

живут не здесь, а в гостинице третьего разряда, где мне,

собственно, и место.

Дальше произошло следующее. Я имел нахальство попросить у

музыкального руководителя ноты, чтобы по ним играть не

совсем знакомую мне программу, и получил ответ: «Какие еще

ноты?» Кобзон отреагировал примерно так же: «Наверное,

забыли взять с собой, так что вы, Петр, садитесь рядом со

звукорежиссером и слушайте программу». Я понимаю, что ноты,

конечно, были, но давать их мне, памятуя о событиях в Пензе,

никто не собирался. В общем, сел я рядом с пультом и стал

слушать. Усвоил все довольно быстро, а к тому времени и

костюм мой подоспел. Играть на клавишных мне приходилось не

одному. Там был музыкальный руководитель, игравший на

рояле, Витя Прудовский играл на синтезаторе, был еще

аккордеонист. Самое сложное – это было вычленить из всей

музыкальной картинки то, что играет клавишник, и запомнить это

наизусть. А дебютировал я благодаря тому же Женьке

Казанцеву. В Ялте же наступил день, когда он ушел в очередной

запой. Это случалось с ним время от времени, и бороться

против природы было невозможно. Его запирали в номере,

казалось, абсолютно пустом, причем на верхнем этаже, но, когда

наступало время ехать на концерт, он уже лежал на постели в

невменяемом состоянии. Где он доставал водку, кто ему ее

проносил, не знаю, но пока запой не кончался, остановить его

было невозможно. Тем более что никаких «докторов

Майоровых» тогда и в помине не было. Вернее, может быть, и

были, но не для нас, грешных…

Короче, Женька в запое, руководитель пишет срочные

аранжировки, клавишник на синтезаторе играет партию бас

гитары, а меня сажают за другой инструмент (благо синтезаторов

там было навалом), и я в новом светлом костюме начинаю

играть. Первый концерт помню очень хорошо. С меня лил

холодный пот, но отыграл программу я довольно уверенно. Во

всяком случае, меня не напрягали по поводу музыкальной

стороны дела. Таким образом, называя всех по имени-отчеству и

играя время от времени в концертах, я провел полгода. А зимой

мы полетели в Норильск. Жили мы в гостинице квартирного типа,

то есть обычном жилом доме, в котором каждому полагалось по

- 56 -

однокомнатной квартире с кухней, так что можно было что-то

приготовить.

Но речь не о гостинице, а о концертах, которые мы играли в

каком-то доме офицеров. У Кобзона была привычка заканчивать

концерт романсами. Все музыканты уходили со сцены, за рояль

садился музыкальный руководитель и играл. Иногда его заменял

штатный клавишник – отличный профессионал, у которого

сейчас свое собственное джазовое трио. А тут Кобзон вдруг

поворачивается ко мне и говорит: «А что, Петр, вы какие-нибудь

романсы-то знаете?» А я, надо отдать должное и мне, перед

поездками с Кобзоном основательно подучил и отрепетировал

пару десятков романсов, которые он пел. «С какого начнете?» –

говорю. «Две розы». Сажусь за рояль. Музыканты, которые по

сценарию должны были уйти за кулисы, становятся вокруг рояля

и выжидательно смотрят на меня. Я, не моргнув глазом,

отаккомпанировал ему первый романс. И тут происходит нечто

фантастическое. Кобзон, который никогда и никого

принципиально не хвалил, поворачивается в мою сторону,

причем всем корпусом (затянутый воротничок иначе не

позволял), и говорит: «Хорошо, но громко». Сказать просто

«хорошо» он не мог, но все равно коллеги чуть не сошли с ума.

Ходили предания, что последний раз он говорил что-то подобное

лет двадцать назад. А тут… «Ну давайте, Петр, следующий…»

Так я отыграл с ним весь блок романсов, получил свою долю

аплодисментов и поехал в гостиницу.

Поздно вечером раздается стук в дверь. Я открываю и вижу, что

в коридоре толпятся ветераны – самые уважаемые и

«долгоиграющие» члены ансамбля. «Можно?» – говорят. «Ну

заходите…» Принесли водки, закуски, расставили все на столе.

Налили, выпили. После этого мне сообщили, что отныне я могу

всех звать «на ты», поскольку проявил себя не только

настоящим профессиональным музыкантом, но и вписался в

команду. Но все это произошло через полгода после моего

прихода.

Кончилось мое пребывание у Иосифа Давыдовича трагически

для его ансамбля. Дело в том, что Кобзон в те времена был

натуральным деспотом. Подозреваю, что происходило это

оттого, что он находился в полной «завязке». До этого, говорят,

выпивал и был душой-человеком, во всяком случае, по

- 57 -

отношению к собственным музыкантам. А любая «завязка», по

себе знаю, она ведь деформирует психику, и поведение человека

приобретает самые причудливые формы. Так вот, у Кобзона это

выражалось в том, что ему обязательно надо было гнобить кого

то из музыкантов. По поводу и без повода он говорил, что

такому-то музыканту место в похоронном оркестре, что играет он

как говно, в общем, эпитетов не жалел. Музыкант покорно

выслушивал, опустив глаза, потом Кобзон «оттаивал» и через

некоторое время переходил к другому «объекту». Все были

знакомы с этими правилами игры, и никому в голову не

приходило не то чтобы возражать, но и говорить что-то в свое

оправдание. Во всяком случае, до тех пор, пока Иосифу

Давыдовичу почему-то не захотелось выбрать козлом отпущения

меня.

На заявление, что я, мол, играю как говно, я вежливо спросил,

что если это так, то в каких же целях уважаемый маэстро

пригласил меня в свой суперпрофессиональный коллектив, да

еще время от времени дает мне возможность сопровождать

моей сраной игрой его могучий и волшебный голос? Не

ожидавший такого хамства, привыкший к абсолютной покорности

и повиновению музыкантов, Кобзон даже не нашелся, что

сказать. Вдруг взял и прекратил меня доставать. Но зернышко

уже упало, Аннушка уже разлила масло… Старикам стало

обидно, что их напрягают по поводу и без такового, а молодому

удалось так лихо отвертеться. И как-то раз, когда Кобзон наехал

на саксофониста Яшу Гафта, который играл с ним лет двадцать

и, казалось бы, принимал правила поведения в ансамбле

целиком и полностью, произошло непредвиденное. Яков

Самуилович взбрыкнул: «Йося! Я с тобой работаю двадцать лет,

а ты чморишь меня как какого-то пацана!» Взял свой саксофон,

сложил его в футляр и ушел. А маэстро возьми да и тоже

вспыли: «Пошел ты… Вали отсюда!» Эту ситуацию пытались

уладить все. Обе стороны понимали, что неправы. Кобзон

понимал, что Яша – музыкант замечательный, преданный ему и

найти равноценную замену ему невозможно. Гафт осознавал,

что относительно спокойной и сытой жизни придет конец и

придется побегать, прежде чем обретешь новую работу. Но ни

тот ни другой на уступки не шли. Извиняться перед Яшей самому

Кобзону? «Да кто он такой?» А Гафт на все просьбы сходить на

- 58 -

поклон к Давыдычу и решить дело миром требовал извинений. В

общем, так ушел первый музыкант. Затем настала очередь

барабанщика, потом ушел гитарист. В некогда стабильном

коллективе пошла текучесть кадров, а я понял, что своим

необдуманным поступком нажил себе могущественного врага, и

теперь нужен только малейший повод для того, чтобы уволить

меня из ансамбля. Довольно долго я этого повода не давал,

решив, что, пока есть возможность, надо заработать как можно

больше. А потом случились у нас гастроли на остров Свободы…

Поездка на Кубу была приурочена к так называемому

«Фестивалю дружбы молодежи СССР – Куба». Проходил он по

всей стране, правда, мы в основном бывали в курортных местах

от самых неизвестных до Варадеро. Ну а финальные торжества,

естественно, были в Гаване. А вместе с нами работало

множество других артистов, в том числе питерская команда

«Лицедеи». Я был знаком с Полуниным, Городецким и другими

ребятами еще с 1980 года, когда мы работали в Питере. Мы

жили вместе в какой-то одной гостинице, и, понятное дело, я

еще больше сдружился с «Лицедеями». А они, собственно, какие

на сцене, такие же и в жизни. Представьте себе меня вместе с

группой клоунов, рассекающим по пляжу с бутылкой рома в руке

и огромной сигарой в зубах! В общем, меня через некоторое

время вызвал Кобзон и обратился ко мне с небольшим, но

строгим внушением: «Вот что, Петр, – сказал он, – вы являетесь

членом солидного коллектива, которому в компании клоунов не

место. Не годится вам как мальчику…» В общем, я понял, что

тучи уже нависли, что разражаются первые раскаты грома и

молния вот-вот ударит. Поэтому действовать мне пришлось

быстро и решительно.

Решать вопрос по-хорошему – это было самому писать

заявление, пока тебя не уволили. Летели мы в Москву в связи с

отсутствием прямых рейсов часов пятнадцать. Прилетели часа в

три дня, а тут объявление: «В семь вечера у нас шефский

концерт в клубе имени Дзержинского на Лубянке». То есть

времени в обрез заехать домой, принять душ, сменить костюм и

приехать на работу. Но я нутром понял, что завтра может быть

поздно, и успел дома написать заявление о том, что прошу меня

уволить по собственному желанию. Перед концертом захожу в

гримерку Кобзона и кладу перед ним на стол заявление. Он,

- 59 -

честно говоря, ситуацию оценил. «Умный, – говорит, –

сообразил». Ну а если вовремя сообразил, то ты уходишь

спокойно, без всяких сложностей, скандалов, материальных

претензий и пр. Вот так в 1987 году я снова стал «свободным

агентом», проработав с великим маэстро более двух лет.

История с Кобзоном имела свое продолжение. В те времена,

когда Иосифа Давыдовича не пинал только ленивый, Алексеич

работал первым заместителем Артема Боровика в газете

«Совершенно секретно». И он попросил меня рассказать о своей

работе у Кобзона, с тем чтобы опубликовать мое интервью в

газете. А маэстро не пускали в Америку, не давали ему визу,

обвиняли в связях с мафией… Ну мы с Алексеичем сели,

поговорили часок, и он сделал довольно большой материал.

Тогда я уже снова работал в «Машине времени». И тут на

сборном концерте в ГЦКЗ «Россия», где участвовали и мы, и

Кобзон, я одновременно узнаю две вещи: первое – что вышла

статья с моим рассказом о работе с Кобзоном, и второе – что он

лично приглашает меня прийти к нему в гримерную. Честно

говоря, у меня сердце ушло в пятки. Хотя Алексеич – человек

добросовестный, вдруг он написал что-то такое, что не

понравится мэтру. А впасть в немилость у Кобзона я не

рекомендовал бы никому. Первые слова Иосифа Давыдовича

укрепили меня в самых худших ожиданиях. «Да, Петр, –

протянул он, – не ожидал от вас». Тут у меня вообще все

опустилось, что может опускаться. Думаю: «Смертный приговор,

конец карьере». А он продолжил: «Не ожидал от вас, что в то

время когда те люди, которых я считал своими искренними

друзьями, от меня отвернулись и поливают меня дерьмом, вы,

Петр, дадите честное и правдивое интервью, расскажете все как

было». И тут у меня отлегло. Он дал мне свою визитку со всеми

телефонами: служебными, домашними, мобильными,

автомобильными, дачными и пр. и попросил звонить, если что.

Тут я понял, что прощен. Позвонил ему я только один раз, уже

через несколько лет после этого, когда моя дочь умирала от

рака. Иосиф Давыдович, конечно, помог, устроил ее в

республиканскую детскую больницу, затем в лучший хоспис. Я до

сих пор испытываю к нему чувство благодарности и за это, и за

все остальное, что он для меня сделал в самые трудные в моей

жизни времена.

- 60 -

Иосиф Давыдович – фантастический организатор. У него

феноменальная память, которой он умело и профессионально

пользуется. Надо видеть, как утром он, еще лежа в постели,

вызывает своего директора и дает ему задания на день,

примерно с полчаса. Директор стоит с блокнотом и ручкой, а

Кобзон диктует: «Итак, сегодня третье ноября. Необходимо от

моего имени послать букет цветов (красные розы) такой-то

такой-то в день сороковин ее супруга. Поздравить телефонным

звонком (пусть меня соединят) такого-то с днем рождения.

Забрать два концертных костюма из химчистки. Перенести

массаж с 16 на 16.30. Позвонить от моего имени на „Мосфильм"

и извиниться за то, что не приму участия в вечере в Доме кино.

Соединить меня с Юрием Михайловичем Лужковым – я

подтвержу свое участие в мероприятии, которое он организует.

Послать такой-то два билета на концерт в „России" с моей

визиткой и букетом цветов. Заказать обед в ресторане

„Метрополь" на три лица». И далее в том же духе. Без пауз и

перерывов, разве что сока глотнет, и все.

Музыкальная память Кобзона не менее феноменальна. Он

помнит не только тексты песен, но и любое интонирование,

причем независимо от того, на каком языке песня эта поется.

Это может быть русский, английский, идиш – проблем не

существует.

В свое время нам нужно было быть готовыми сыграть около

тысячи песен, но это была лишь часть того, что он знал и мог

спеть. Ну мы-то ладно, пользовались нотами, а он без всяких

там «талмудов», разложенных на пюпитрах, пел, да еще как!

О его фантастической трудоспособности ходили легенды.

Бывало, мы работали по три-четыре концерта вечером, а еще

ездили на какой-нибудь благотворительный утренник. Я как-то

поинтересовался: «Иосиф Давыдович, у вас связки не устают

столько петь?» – «Нет, – ответил он, – вот ноги, ноги устают».

Своего музыкального коллектива он не сторонился, но держал

определенную дистанцию. Это было вполне понятно, если

учесть разницу в положении, социальном, материальном,

профессиональном. В те времена он был в фаворе у всех, кто

находился у власти, формальной или неформальной. В дни

приезда или отъезда из регионов приемы по этому поводу

устраивались секретарями обкомов или республиканских

- 61 -

комитетов КПСС. В «широких» участвовали и музыканты, где

нибудь за периферийным столом, а в «узких» лишь сам маэстро

и «руководство». Неформальные приемы, организовывавшиеся

мафиозными боссами, лидерами оргпреступности того или иного

региона, проходили с участием музыкантов редко. Для нас

заказывался отдельный зал или ресторан. Такие приемы

устраивались только с согласия Кобзона и были предметом

переговоров. Его хотели видеть за своим столом все, он же имел

возможность выбирать. Хотя друзей не выбирают, и он не

отказывался отобедать с Отари Квантришвили, Алимжаном

Тохтохуновым (Тайванчиком), Вячеславом Иваньковым

(Япончиком) и другими.

В восьмидесятые годы, когда я работал у Кобзона, я, честно

говоря, не мог определить, кто из гостей Иосифа Давыдовича

имеет отношение к криминалу, а кто – нет. Приходили люди в

дорогих костюмах и галстуках, разговаривали негромко,

смеялись сдержанно. Никаких там «распальцовок», появившихся

позже, в начале девяностых. А с этими людьми Кобзон дружил

очень давно, с тех пор, когда он был молодым начинающим

артистом, да и они тоже – не только не боссами мафии, но и

вообще еще не авторитетами в этом бизнесе. А у Кобзона есть

одна замечательная особенность: он не предает своих друзей.

Как бы им трудно ни было, в чем бы их ни обвиняли, он всегда

приходил им на помощь и не думал отрекаться от них. Он не

стесняется общаться с ними, не избегает этого общения,

невзирая на то что на него ложится какая-то тень. Но мне

кажется, по большому счету, он настолько выше всего этого, что

ему на все эти потуги очернить его просто насрать. Как он с

ними дружил, так и дружит. Я помню, как на дне рождения мамы

Иосифа Давыдовича, а это для него святой день, по одну руку

сидела она, а по другую – Тайванчик. Это был близкий друг

семьи. Делали они какой-то бизнес вместе? Не знаю, но у самого

Кобзона деловая хватка потрясающая.

У великого мастера мозги работали одновременно как бы в двух

режимах. Помню, как во время очередной поездки в Афганистан

мы работали в армейском госпитале, где лечились самые

тяжелые раненые. Представляете, сидят, лежат молодые

пацаны, кто без рук, кто без ног, кто вообще как обрубок. У кого

то глаз нет… В общем, без слез смотреть в зал нельзя. Мы

- 62 -

играем, а сами ревем. А Кобзон поет какую-то песню про маму,

про Родину. У него течет огромная слезища. И тут, во время

проигрыша, он совершенно спокойно оборачивается к кому-то из

музыкантов и спрашивает: «А какой сейчас курс чека в Москве?»

То есть с одной стороны – артистизм, неподдельные эмоции, а с

другой – прагматичность, холодный расчет, так необходимый в

бизнесе. Я не знаю, хорошо это или плохо, кто-то назовет это

профессиональным цинизмом, какой бывает у опытных врачей.

Но главное – чтобы этот цинизм никогда не перевешивал. Вот

этому равновесию у Кобзона надо учиться. У него все всегда

было под контролем, и зрители в зале никогда не чувствовали,

что у певца в голове работает мощный компьютер, который

может решать совершенно иные проблемы.

Повторю еще раз, Кобзон уникален, и такого человека у нас в

стране нет. По величию его можно сравнить с Фрэнком

Синатрой, но, при всем уважении к заокеанскому мастеру,

сравнение будет не в его пользу. У того тоже были неприятности

с криминалом, но он и жил, и умер глыбищей. Но если Синатра

мог спеть песен пятьсот, то Иосиф Давыдович, думаю, несколько

тысяч. При этом его можно разбудить в любой момент и назвать

песню. Он ее споет. Он помнит музыку, помнит слова, помнит у

кого какой проигрыш и какая после какого куплета модуляция и

насколько.

Иногда я сажусь за рояль и играю «что-нибудь из Кобзона».

Слушателей при этом не бывает. Играю один, для себя. Играю и

вспоминаю…

 

 

 

 

ПЧЕЛЫ ПРОТИВ МЕДА

 

 

Я сам бы с удовольствием не читал эту главу, тем более не

писал бы ее, если бы все описанное в ней, во-первых, не было

бы правдой, а во-вторых, не приключилось бы именно со мной

или теми, кто был рядом. Я уже много раз упоминал в тексте

магическую формулу «секс, наркотики и рок-н-ролл». Если о

третьей ее части пишут все и очень охотно, о первой – отнюдь

- 63 -

не все и всегда неправду, то о второй – не пишут вообще. Может

быть, страшатся возмездия за содеянное со стороны

Госнаркоконтроля, может быть, не хотят публично признаваться

в своей порочной страсти, а, скорее всего, просто не хотят

прослыть наркоманами. Всякие фестивали типа «Рок против

наркотиков» я называю «Пчелы против меда», поскольку эти

понятия неразрывно связаны между собой и являются своего

рода законом жанра. Только каждый понимает этот закон по

своему. А чистенькими хочется выглядеть всем, особенно с

течением времени, когда некогда отвязиые кумиры становятся

сытенькими буржуа, приближаются к верхам власти и начинают

следить за своей репутацией. А репутация развратника, пьяницы

и наркомана, особенно наркомана, может лишить любую звезду

спонсоров, визитов к мэрам и губернаторам, президентам, а то и

олигархам. Тем тоже, как правило, нравятся чистенькие и

ухоженные артисты, поющие то, что от них хотят услышать.

Самое интересное, что рок-наркоманов стесняются и иногда

сторонятся только в нашей стране. Почему-то западным

лидерам не западло было общаться с каким-нибудь Джимми

Хендриксом или Миком Джаггером. Им и ордена вручали, и

почести всякие оказывали. Правда, у нас говорить о таких вещах

публично не принято, и отнюдь не все власть предержащие

знают, с кем имеют дело. У меня в жизни был случай, когда я,

плотно сидя на кокаине (был в моей жизни такой невеселый

период), был приглашен в Кремль в составе «Машины времени»,

и в Екатерининском зале получил орден Почета из рук

президента Российской Федерации Бориса Николаевича

Ельцина. Состоялось это событие 24 июня 1999 года.

Формулировка была «За достижения в развитии музыкального

искусства». А потом получил еще и звание заслуженного артиста

России! А вот в восьмидесятом году, когда я не кололся, не

нюхал и даже не курил, а популярность «Машины» была

несравнимо выше, мне никто ничего не вручал, кроме, разве что,

гонораров в 21 рубль за концерт. Чудны дела твои, Господи!

В семидесятые годы в нашей стране распространение

наркотиков регламентировалось очень строго. Они были

практически легальными в Средней Азии. В основном это был

план, то есть легкая наркотическая жвачка растительного

происхождения.

- 64 -

Робкие попытки Советской власти запретить ее наталкивались

на полное непонимание со стороны местного населения, а при

более жестоких мерах начинались беспорядки, грозившие

перерасти в возрождение басмачества. Гашиш, анаша, даже

опий распространялись, в основном, в местах произрастания

конопли и мака. Производство наркотиков носило кустарный

характер, и за пределы региона они выходили в ограниченном

количестве. Были «курящие» районы на Украине, на Дальнем

Востоке, но по сравнению с нынешними временами это все

мелочи. Мой друг Алексеич, долгое время игравший в хоккей,

рассказывал мне о случае, который произошел с ним в Абхазии.

Году в 83-м хоккейная команда Московского университета была

на сборах в Пицунде. Если быть более точным, то не в самой

Пицунде, а на побережье напротив этого мыса. Каждое утро

хоккеисты бегали кроссы через гору от своего лагеря до

следующего ущелья. Алексеич вместе со своим другом Лешкой

Стрелковым решили сократить путь и пробраться не по

извилистой дороге, а через горный лес напрямки. Во-первых, они

жутко исцарапались, продираясь сквозь чащу, а затем, когда

удача казалась уже близка, вышли к котловине, окруженной

ржавой колючей проволокой. Как только они вышли из леса,

раздался ружейный выстрел, потом еще один. Выяснилось, что

стреляли по ним, а в котловине была плантация конопли.

Причем, судя по размерам, ее выращивали отнюдь не для

собственного потребления.

Практиковалось и распространение наркотиков среди судимых.

Они приучались в зоне сначала «чифирить», а потом

подсаживались и на более тяжелые наркотики. Правда, на воле

они распространением наркотиков не занимались и вели

довольно уединенный образ жизни.

Синтетические наркотики распространялись в крупных городах,

в основном, среди артистической элиты и так называемой

«золотой молодежи». Владимир Высоцкий, к примеру, «сидел»

на морфине и подобных препаратах почти десять лет. Я не

эксперт по ценам на наркотики в семидесятых, но слышал, что

тогда ампулу морфина можно было купить в «трубе» (подземный

переход от «Националя» к музею Ленина) или у «Метелицы» за

сумму от пяти до семи рублей. Три-четыре ампулы – доза

серьезного наркомана – это как минимум пятьсот рублей в

- 65 -

месяц. Так что «синтетическая» наркомания обходилась очень

недешево.

Кокаин, а тем более героин в те времена вообще были

редкостью. Остатки хиппи курили анашу или жрали таблетки,

благо всякий там кодеин продавался в аптеках свободно. Кстати,

наркосодержащие таблетки свободно продаются и сейчас. Чтобы

узнать, какие это таблетки, достаточно пройти вокруг какого

нибудь популярного в городе ночного клуба. К примеру, в Сочи,

выйдя из боулинга покурить, я выбросил бычок в урну. Урна же

была полна облатками от кодтерпина. В Москве же система

торговли наркотиками в ночных клубах отработана до

совершенства. Даже урны вычищаются уборщицами по

несколько раз за вечер, а их содержимое сжигается. И клубы

делятся на обычные и «наркоманские». В последние я уже лет

семь как не хожу.

Постепенное вхождение наркотиков в молодежную среду

началось не с перестройки, а немного раньше – примерно в

начале восьмидесятых. В неформальных кругах, к которым

относилась и загнанная в подполье рок-музыка, народ

постепенно стал «закуривать», а там, где на это денег не

хватало, процветала «лекарственная наркомания». Любой

начинающий рокер знал, как сварить «джефф» из эфедрина и

марганцовки, а солутан исчезал с аптечных прилавков по мере

его появления.

Если в шестидесятые-семидесятые кайф достигался портвейном

и водкой, то со временем к ним добавилась всякая дрянь.

Самое интересное, что «Машину времени» интерес к

наркотикам довольно долго обходил стороной. Я, к примеру, до

1982 года не курил не только марихуану, но и сигареты вообще.

Хотя попробовать косячок приходилось несколько раз. Были

опыты в ГИТКСе, потом во время первой поездки «Машины

времени» в Ташкент, где мы напробовались плова с анашой. Это

очень любопытное блюдо, популярное в Средней Азии. Вкус

наркотика в нем совершенно отсутствует, поскольку других

специй в плове предостаточно, по по мере потребления продукта

выясняется, что голова «влегкую» покруживается, создается

приятное настроение, народ расковывается, даже веселится. Мы

неоднократно экспериментировали с коллегами. Можно было

поставить два казана плова – обычный и «заряженный». Если

- 66 -

первый оставался чуть тронутым, то второй вылизывался до

блеска.

Примерно к тому же времени относятся и наши опыты в

употреблении настоящей анаши. Дело в том, что до Москвы этот

наркотик доходил несколько «разбавленным», то есть к

основному растению добавлялись всякие травы, что

увеличивало объем и цену, но снижало качество. Прямо как в

анекдоте из нынешних времен: «Купил наркоман анаши, забил

косячок, стоит у окна, курит. Думает: „Обманул дилер, анаша-то

слабая". Стоит, курит дальше, думает: Надо пойти, скандал

устроить". Говорит маме: „Я пойду на улицу, прогуляюсь". – „Иди

иди, сынок, а то уж третий день у окна стоишь"». Так вот,

среднеазиатская анаша была именно такого качества, но нам по

первости почему-то не приглянулась, хотя и «вставляла»

прилично, и «отходняка» от нее никакого не было. От какой

нибудь «Чашмы» или «Жасората» (были в Средней Азии такие

вина) похмелье было сравнимо с наркотической ломкой, правда,

преодолевалось значительно проще и дешевле.

В «наркосодержащих» районах участники нашего коллектива

изредка покуривали, так сказать «за компанию», а в Москве это

случалось совсем нечасто, Ну, иногда где-нибудь на кухне у

Макаревича потянули один косячок на всех, не более того.

Правда, когда появились Абдулов с Ярмольником, говорят, это

стало случаться почаще.

В 1982 году, когда я покинул «Машину времени» (как и почему

это произошло, я описываю в соответствующей главе), по воле

Ованеса Нерсессовича Мелик-Пашаева (или просто Ваника),

меня приняла группа «Воскресенье». В ее состав, как я уже

писал, входили Лешка Романов, гитарист Вадик Голутвин,

барабанщик Владимир Воронов и бывший звукооператор

«Машины времени» Игорь Кленов, оказавшийся прекрасным

бас-гитаристом. Вот в этом коллективе употребление марихуаны

было частью жизни и творчества. Выходить на концерты и

репетиции, не потянув косячок, считалось просто неприличным.

Втянулся в это дело и я. У меня есть определенное подозрение,

что ни одна песня и ни одна аранжировка «Воскресенья»,

сделанная в те времена, не создавалась без влияния «целебных

трав». Кончилось все это тем, что Лешку Романова и нашего

администратора осудили (правда, не за наркоманию), а за

- 67 -

занятия незаконным промыслом, второго (который признался) –

условно, а первого – нет. На допросах, правда, речь про

употребление, хранение и распространение наркотиков шла, но

доказать ничего и никому не удалось. Ну а группа «Воскресенье»

и дальше продолжала свой стимулированный путь, вне

зависимости от того, кто входил в ее состав. Особенно любимы

ею были поездки в Среднюю Азию и на Дальний Восток. Почему

– думаю, понятно. Но бывало, что в «Воскресенье» приходили

артисты, не курившие, а выпивавшие. Они гармонично

вписывались в коллектив, и никто не принуждал их к изменению

своего статуса. Так что, скажу вам, как человек опытный,

наркотики – это дело совершенно добровольное. Не захочешь

стать наркоманом – не станешь.

Кстати, активным поставщиком наркоманов в нашу страну стал

Афганистан. Советское присутствие там продолжалось почти

десять лет, через службу там прошли десятки тысяч молодых

людей, большинство из которых попробовали там вкус

наркотиков. Кому-то это понравилось, кому-то нет, но факт

остается фактом – Афган очень дорого обошелся нам тогда, а

еще дороже обходится сейчас, когда поток местного героина

идет в Россию через Среднюю Азию..Может быть, конечно, я

абсолютно ничего не понимаю в политике и в спецоперациях, но

мне кажется, что, если накрыть все подпольные героиновые

лаборатории Афганистана бомбовыми ударами (а их

дислокация, по-моему, всем известна), это было бы только к

лучшему не только для России, но и для человечества в целом.

Во время работы с Кобзоном во второй половине

восьмидесятых годов мне несколько раз приходилось бывать в

Афганистане, так что я насмотрелся на местные нравы и

напробовался местных наркотиков. Как-то, покурив

«термоядерного» гашиша, я спустился в холл гостиницы.

Местные «бабаи» в чалмах сидели на полу, жевали нас (это

местная разновидность плана) и смотрели по видео какой-то

индийский фильм. Я решил присоединиться к развлечению и

уселся рядом. Самое удивительное, я увлекся! В фильме было

все: отчаянная любовь и ревность, потерянные и найденные

родственники, стрельба, езда на слонах, автогонки, поло, даже

подводные съемки. Ну а каждые минут пять главные герои еще

начинали петь и танцевать. Несмотря на то что фильм был

- 68 -

дублирован на фарси, я понимал абсолютно все происходящее!

Вместе с «бабаями» я плакал и смеялся над происходящим в

фильме и, умом понимая, что кассета не может идти больше

трех часов, чувствовал, что смотрю кино уже часов восемь. Меня

стали принимать за своего, предлагать нас, хлопали по плечу и

что-то одобрительное говорили. Я отвечал, и мне казалось, что

меня понимают. Вот она, волшебная сила индийского

киноискусства! Оказывается, мы просто неправильно смотрим

индийские фильмы.

Вот чего в жизни я не делал, и делать не собираюсь, так это

колоться всякой гадостью. Другое дело – кокаин. На него я

подсел в 94-м году, когда заработки «Машины» превысили все

мыслимые пределы. Можно было подумать, что люди

сговорились и стали тащить свои деньги членам коллектива,

особенно Макаревичу. Но и мы были не обижены, поскольку

гонорары за концерты делились поровну. Сколько мы

заработали? Если взять период 1990—1999 годов, то Макар – 3

– 4 миллиона долларов, все остальные от восьмисот тысяч до

миллиона с лишним. Что касается меня, то из своего миллиона я

примерно половину потратил на наркотики. Последовать

примеру Шерлока Холмса и Феликса Дзержинского меня

подвигли компанейский характер и неуемная страсть к

экспериментаторству. Прослышав о том, что кокс дает

дополнительные сексуальные ощущения или усиливает уже

привычные, я решил позабавиться с ним перед сексом.

Прокатило. И, что интересно, сначала – никаких негативных

последствий. Потом мне это стало необходимо для того, чтобы

выложиться на концерте, затем просто для улучшения

самочувствия и настроения. В то время нюхали очень многие

известные люди. Не буду закладывать их Госнаркоконтролю, но

скажу, что я лично «делал это» с большинством самых

известных ведущих нашего ТВ и большим количеством

музыкальных звезд. Некоторые из них, как и я, закончили с этой

привычкой, другие – продолжают. Самое хреновое в этом деле

то, что тебе с течением времени требуется все больше и больше

порошка. До ломок у меня не доходило, поскольку деньги

зарабатывались регулярно, но в конце девяностых я тратил в

месяц 15—20 тысяч долларов на «снежок».

Закончить с этим я решил осенью 1999 года. Просто надоело

- 69 -

быть от чего-то в зависимости. И закончил. Теперь, когда меня

спрашивают о том, как перестать нюхать кокаин, я просто

отвечаю: «не нюхать, и все». Самое сложное – не перестать это

делать, а удержаться.

В гинекологии есть такой термин «заместительная терапия».

Это насчет того, что, когда у женщины наступает климакс, у нее

перестают выделяться всякие там эстрогены. Так вот, чтобы их

заменить, надо пить таблетки, и тогда всякие неприятные

явления исчезают или сглаживаются. Точно таким же образом

наркотики нужно чем-то заменять. И конфеты тут вряд ли

подойдут. У наших людей отличным заменителем является

алкоголь. Но для того чтобы к наркотикам не тянуло, его нужно

употреблять под контролем и вдумчиво. Поэтому с осени 1999 по

осень 2000 года я очень часто оказывался но нескольку дней

кряду у моего друга Тараса на даче. Думаю, что за этот год я

выпил больше, чем за предыдущее десятилетие. Я просыпался,

искал свои очки (часто остатки от них) и плелся в баню или

бассейн. Однажды в русской бане я так прислонился к

раскаленной печке, что даже загремел в больницу (на ожоге

большой площади началось нагноение). Но в большинстве

случаев обходилось без потерь. А времени, сил, а потом и денег

на кокаиновые глупости у меня уже не оставалось. Кроме всего

прочего, на даче у Тараса я познакомился с множеством

интересных людей. Туда частенько заезжал Саша Хинштейн,

которого я знал еще с «МК», но тесно мы начали общаться тоже

там. Помню один замечательный случай, который показывает,

что у Александра хватает смелости не только на виртуальные

дуэли с власть имущими, министрами, олигархами, чиновниками,

но и просто на мужественный поступок. Однажды мы большой

компанией отдыхали на Истринском водохранилище. Был там и

Саша со своей будущей женой Юлей. Народ развлекался,

сильно выпивал, катался на водном мотоцикле.

А еще была там малознакомая девушка, которую по стечению

обстоятельств тоже звали Юлей. Она весь вечер опасливо

смотрела на водный мотоцикл, а когда уже стало темнеть,

забралась на него и с отчаянным криком полетела в сторону

противоположного берега, до которого было метров восемьсот,

если не больше. Думаю, что она вылетела бы прямо на берег,

если бы не кончился бензин. Докричаться до нее и сообщить,

- 70 -

что в мотоцикле есть переключатель «на резерв», было

невозможно. А темнота становилась все гуще. Состояние

бойцов, в том числе мое собственное, было таково, что

проплыть мы могли метров десять, не более. К тому же вода уже

была прохладной. И тут г-н Хинштейн, который, правда, не был

еще тогда депутатом Госдумы и зампредом комитета по

безопасности, надел гидрокостюм и бесстрашно вошел в воду.

Юля, в смысле будущая жена, а не объект спасения, даже не

спорила с ним, зная уже, что это бесполезно. А Сашка поплыл.

Минут через сорок пять с противоположного берега послышался

звук заводимого мотора, а еще через минут пять триумфатор

вместе с замерзшей, но спасенной девушкой был вместе с нами

и выпивал согревающие напитки.

Так все и шло, пока в ночь с 17 на 18 ноября 2000 года в клубе

«Гараж» я не встретил свою будущую жену, которой за пять лет

удалось упорядочить мои привычки и ввести их во вполне

приличное и, главное, законное русло. Меня много раз

приглашали на различные телешоу с тем, чтобы выяснить, как у

меня получилось «соскочить». Я рассказывал, но чувствовал,

что мне не очень верят, вернее, не очень верят в меня. Прошло

уже шесть с половиной лет, а у меня, назло скептикам, все

нормально. Чего и другим желаю. Что касается других вредных

привычек, то тут уж «Машина времени» в отстающих никогда не

числилась. О том, как выпивали артисты и их окружение, ходили

легенды. Например, когда группа впервые вырвалась на рок

фестиваль в Таллин (это было году в 1976-м), Маргулис и

Кавагое очень сильно выпили. И вот лежат они вдвоем и

Маргулис орет: «Ноль три, ноль три!» Кава ему в ответ: «Ноль

три не отвечает». – «Тогда ноль восемь, две!»

Вообще, высказывания некоторых участников «Машины

времени» о якобы существовавшем в группе «сухом законе» –

это не просто ложь, это наглая ложь. Никаких таких «законов» не

было, во всяком случае при мне (а я работал в группе 12 лет).

Наоборот, самые славные наши времена имели ярко

выраженную алкогольную окраску. Кстати, самым стабильным

потребителем алкоголя в «Машине» был и является Макаревич.

Он пил всегда, практически каждый день и продолжает

(насколько мне это известно) делать это с удовольствием и

сегодня. В своей бесспорно увлекательной книге

- 71 -

«Занимательная наркология» он, конечно, несколько покривил

душой, называя свой опыт в употреблении алкогольных напитков

«скромным». На самом деле он прошел полный путь от

портвейна в подъезде в юношеские годы через пиво и водку в

молодости до хороших вин и выдержанных коньяков с виски в

годы обеспеченной буржуазной зрелости. Бывали времена, когда

он пытался «завязать» и не пил какое-то время, но потом

привычка брала свое. Бывало, что выпивал он очень крепко.

Александр Стефанович, сам давно «завязавший» с алкоголем

из-за проблем с сердцем и сосредоточившийся на других

стимулах (женского рода), в свое время рассказывал о том, как

Макар оплакивал свою гитару и чем это кончилось. В 1986 году

он приобрел «Rickenbaker» выпуска начала шестидесятых годов,

очень похожий на те гитары, которые использовали «Битлз».

Звучал инструмент очень здорово, и Макар возил его на все

гастроли. Во время летней поездки 1986 года в Сочи и случилась

трагедия.

В «Машине» в то время работали двое рабочих – Люлякин и

Дудукин. Как-то раз после концерта Дудукин не вытащил из

гитары, стоявшей на сцене на подставке, штекер. Люлякин же,

стремясь как можно быстрее свернуть все провода, резко

дернул, и… инструмент рухнул и разбился на две части. Осколки

и щепки усылали сцену. Когда Стефанович и Алексеич пришли к

Макару в номер, он сидел и тупо смотрел на раскрытый кофр, в

котором лежали бренные останки. Гастроли было решено

прервать, благо был отыгран предпоследний концерт. Ну а

Макаревичу предложили выпить водки, на что он опрометчиво

согласился. Трезвый Стефанович все время оставался на

разливе, а Макар стал пить с Алексеичем. Понятное дело, через

пару часов он рухнул, а его товарищи затеяли диспут на тему

«Можно ли было избежать советско-финской войны 1939—1940

гг.». Все это время Макар ворочался в кресле» стонал и всячески

мешал беседе. Тогда его взяли за руки и за ноги и потащили в

спальню. Он стал извиваться и, не открывая глаз, кричать: «Не

несите меня в вытрезвитель, я артист!» «Артист, артист, а чего

нажрался-то?» – спросил Стефанович строгим тоном. В ответ

Макар тяжело вздохнул и изрек: «Ну ладно, х… с вами, несите!»

Кстати, утром был очень удивлен, что находится не в

вытрезвителе, а в своем отеле.

- 72 -

Второе место по алкоголизму занимал я (это за счет того, что

иногда подсаживался на наркотики и почти не пил). Третий –

Валерка Ефремов. Он – очень хороший спортсмен, поэтому

иногда жертвовал выпиванием водки ради какого-нибудь

тенниса. Правда, помню, был случай, когда они с Алексеичем

выпивали до пяти утра (дело было в 1982 году), а в десять уже

были в раздевалке хоккейного клуба МГУ, за который Алексеич

тогда играл, и надевали хоккейную форму. А затем Ефремов

бросал десять штрафных бросков в ворота Алексеича. Чтобы

выиграть пари, ему нужно было забить две шайбы, но забил он

только одну, после чего все (участники, зрители, судьи)

отправились париться в баню. И пить водку, естественно.

Долгое время четвертое место было за Евгением Маргулисом,

который очень любил пить на халяву. Пил он поэтому много, и

очень разные напитки. Результатом стало то, что последние

несколько лет он не выпивает вообще. Но если уж он запил…

Помню, на новый 1991 год мы отправились в волшебную

республику Мозамбик. На какой хрен мы там понадобились –

никто не знает, просто кому-то из наших аппаратчиков

захотелось поощрить коллектив приличным гонораром и

пребыванием на африканском курорте. Условия там, правда,

были не самые лучшие, поскольку местные коммунисты, выгнав

«португальских эксплуататоров», смогли очень быстро

уничтожить или изгадить все, что те постраили за много лет

своего владычества, в том числе и отели. В общем, сломанные

унитазы, вырванные с корнем выключатели и прочее – это было

в порядке вещей. 31 декабря мы должны были давать концерт в

лучшем клубе, который держал один из немногих не уехавших из

страны португальцев. Часов в семь вечера я собрался, чтобы

идти на площадку, делать «саундчек». Как обычно, жил я один,

поскольку мой храп вынести никто не мог (может быть, меня

выгнали за это?). Кутиков с Маргулисом жили напротив меня на

этом же этаже, ну я и решил зайти за ними. Слышу, в номере

тихонько играет музычка, но больше ничего не слышно.

Постучал – реакции никакой, открываю дверь и вижу такую

картину: две кровати, между ними тумбочка, на ней стоит плеер

с двумя колонками и в режиме автореверса крутит пленку. А на

койках пластом лежат два на вид неживых тела. Оба вытянуты в

длину, руки по швам, глаза в потолок. Оказалось, что накануне

- 73 -

они выпивали с нашими вертолетчиками. Выпивали спирт, так

что я решил их даже не будить. Я написал им записку

относительно того, что попробую провести «саундчек» без них, и

ушел. Плеер выключил. Пришел я на площадку, мы с

Ефремовым отстроили барабаны, и я решил в гостиницу не

возвращаться, а засесть в баре, тем более что времени до

концерта оставалось часа два. А там, в Мозамбике, очень

хорошо идет джин-тоник. Ну взял я на грудь один, второй,

третий, десятый… Короче, к концерту я наджинтонился очень

прилично.

Концерт шел своим чередом, как вдруг ко мне обернулся

выспавшийся Маргулис и спросил: «Ты что играешь?» «Костер»,

– говорю. Он говорит: «Нет, ты не то играешь». А я упрямлюсь.

«Смотри сам, – говорю, – на эти вот клавиши жму, потом на те!»

А все это происходит во время концерта, и остальные не могут

понять, что у нас за спор с Маргулисом. Оказалось, что были

неправы оба, поскольку играли мы «Я сюда еще вернусь».

Как я уже отмечал, по слухам, Маргулис поступил со своей

любовью к алкогольным напиткам самым радикальным образом

– перестал выпивать вообще. Во всяком случае, такую версию я

слышал от многих общих знакомых, оказывавшихся с ним в

одной тусовке. Я, правда, думаю, что он склонился к скрытому

алкоголизму, то есть пьет исключительно дома, в присутствии

жены, сидя за накрытым столом. Пьет мало и неинтересно. Но

это все лишь догадки…

Саша Кутиков всегда стремился к тому, чтобы пить культурно.

Он даже иногда мог удивить эрудицией в области спиртных

напитков, во всяком случае, названия «Ахашени», «Баракони»,

«Ахмета» и пр. не были для него пустыми звуками. Конечно,

стремился он пить только хорошие напитки, но не всегда это

получалось. Иногда приходилось пять что дают. Но как! В городе

Альметьевске в начале девяностых годов мы были приглашены

выступить на дне рождения местного авторититета, который,

собственно, держал весь город. Братки скинулись и подарили

ему новенький 126-й «Мерседес» со всеми возможными

«наворотами» и концерт «Машины времени», которую тот очень

любил. При этом в честь дня рождения «папы» мы отыграли два

концерта для города (зрители приходили на них бесплатно) в

большом легкоатлетическом манеже и один, собственно, на дне

- 74 -

рождения. Проходило это все в загородном пансионате. Играли

мы при этом не в кабаке, а в зале, провозглашая время от

времени здравицы в честь хозяина, ну а потом переместились

вместе со всеми гостями за стол. Когда я увидел стол и тех, кто

за ним сидел… Это было что-то! Там собрались «авторитетные

ребята» со всей страны. Женщин не было вообще, зато

бритоголовых, с наколками, с цепями и без таковых братков

было предостаточно. И все они, как выяснилось, любили не

какой-то там шансон, а «Машину времени». Я еще раз взглянул

на стол и понял, что если вовремя под благовидным предлогом

не соскочу, то живым не уйду точно. Через часок застолья, уже

основательно нагрузившись, я под предлогом «пойти отлить»

тихонечко сбежал к себе в номер и не отвечал ни на стуки в

дверь, ни на телефонные звонки.

А вот Кутиков этого не сделал и в отсутствие других артистов

(они тоже свалили через какое-то время) исполнял роль

главного. В общем, на следующий день, когда нужно было

отиравляться в аэропорт (ехать на машине по зимней дороге

чуть ли не в Казань), Саша сидел у своей кровати, икал, изредка

блевал, но сказать ничего не мог. Нами он был признан

нетранспортабельным, но при предложении хозяев остаться –

погостить еще пару дней – на его лице отразился такой ужас, что

даже мы, закаленные в боях, попросили ребят как-то

перебазировать его в машину. Четверо братков перекатили

артиста на простыню, взяли ее за углы и бодро потащили к

автомобилю. Затем впихнули Сашу на заднее сиденье. Как он

провел дорогу – лучше не рассказывать.

В аэропорту его все на той же простыне, правда уже не такой

девственно чистой, занесли в самолет и усадили в кресло.

Очень не повезло его соседям по полету, как впереди, так и

сбоку, поскольку попасть в самолетный пакет, предназначенный

для определенных целей, Кутиков, ввиду полной потери

ориентации в пространстве, никак не мог. Но на подлете к

Москве он протрезвел настолько, что убоялся жены своей

Екатерины и сказал: «Ребята, мне в таком виде домой нельзя,

Катя убьет, если увидит. Увезите меня хоть куда-нибудь». Так что

его отправили на дачу к Савинову, где он три дня отмокал,

отстирывал одежду, приходил в себя, а мы все скрывались от

Катиных звонков – типа, задержались на гастролях и еще не

- 75 -

вернулись. Покрывали друга и покрыли, в конце концов. Катя ни

о чем не догадалась.

Говорят, что сегодня Саша Кутиков считает себя серьезным

знатоком итальянских и испанских сухих вин и даже держит у

себя небольшую коллекцию этих напитков. В обычное время он,

кроме этих самых вин, ничего не пьет, но я уверен, что когда

нибудь наступит миг, и он «развяжет», выпьет своего любимого в

прошлом коньяка «Юбилейный» (если найдет настоящий) или

просто хорошей водки и отправится в дорогу на простынях под

бдительным присмотром уголов