+
Из Википедии: "«Властелин колец» является одной из самых известных и популярных книг XX века. Он переведён по меньшей мере на 38 языков. Эта книга оказала огромное влияние на литературу в жанре фэнтези, на настольные и компьютерные игры, на кинематограф и вообще на мировую культуру. Большим успехом пользовалась и экранизация книги, созданная режиссёром Питером Джексоном."
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

Толкин Джон

 

 

 

ВЛАСТЕЛИН

КОЛЕЦ

 

Книга 3

 

Возвращение короля

 

 

 

 

 

 

 

 

 

- 2 -

ВОЗВРАЩЕНИЕ КОРОЛЯ

 

В книге первой, «Содружество Кольца», рассказывалось о том,

как Гэндальф Серый обнаружил, что кольцо, принадлежащее

хоббиту Фродо, – то самое Единое Кольцо, которому

подчинены все прочие Кольца Власти. Повествует книга

первая также и о том, как Фродо и его друзья бежали из тихого

Заселья, преследуемые ужасными Черными Всадниками из

Мордора. С помощью Арагорна, эриадорского Следопыта,

хоббиты, избежав множества грозных опасностей, попадают

наконец в Дом Элронда, что в Ривенделле.

Элронд созывает большой Совет, на котором принимается

решение уничтожить Кольцо или хотя бы попытаться сделать

это. Хранителем Кольца назначается Фродо. Затем избирается

Содружество Кольца, призванное помогать Хранителю. Фродо

предстоит пробраться в Мордор, к Огненной Горе, в

пылающем чреве которой только и может погибнуть Кольцо. В

Содружество входят: от людей – Следопыт Арагорн и сын

Наместника Гондора – Боромир; от эльфов – Леголас, сын

Чернолесского короля Трандуила; от гномов – Гимли, сын

Глоина из Одинокой Горы; хоббитов представляют Фродо со

своим слугой Сэмуайзом и его юные сородичи – Перегрин с

Мериадоком; к Отряду присоединяется и Гэндальф Серый.

Отряд тайно покидает Ривенделл и некоторое время

беспрепятственно продвигается по северным землям, но

терпит неудачу при попытке одолеть перевал у горы Карадрас,

в зимнее время оказавшийся неприступным. Отыскав

потайные Ворота, Гэндальф ведет Отряд в легендарные

Морийские Копи, рассчитывая выйти по другую сторону

горного хребта. Однако сам он по дороге гибнет в битве со

страшным духом – обитателем подземного мира – и падает в

черную бездонную пропасть. Тогда Арагорн, наследник

гондорского престола и потомок Древних Королей Запада

(истинное его происхождение открылось на Совете Мудрых у

Элронда), ведет Отряд через Восточные Ворота Мории в

страну эльфов Лориэн, а потом вниз по течению великой реки

Андуин до водопада Раурос. Там путники замечают, что им не

удалось укрыться от вражеских соглядатаев. К тому же по их

следу неотступно идет Голлум – существо, некогда владевшее

Кольцом и жаждущее заполучить его снова.

- 3 -

Отряду приходится решать – свернуть ли на восток, в Мордор,

отправиться ли с Боромиром в столицу Гондора Минас Тирит,

чтобы помочь Гондору в войне с Врагом, или разделиться на

несколько частей. Когда становится ясно, что Хранитель не

отступится и намерен продолжить свое безнадежное

путешествие, Боромир пытается отобрать у него Кольцо силой.

Книга первая оканчивается падением Боромира, поддавшегося

чарам Кольца, бегством Фродо и его слуги Сэмуайза и

рассеянием Отряда после нападения орков, служащих Черному

Властелину и предателю Саруману из Исенгарда. Дело

Хранителя оказывается на грани провала.

Вторая книга трилогии, «Две Башни», состоит из двух частей –

третьей и четвертой – и повествует о том, что произошло с

членами Содружества после того, как рассеялся Отряд.

Часть третья рассказывает о гибели Боромира и его

предсмертном раскаянии, о том, как друзья совершили над ним

погребальный обряд, предав ладью с его телом во власть

Великой Реки, о том, как Мериадок и Пиппин попали в плен к

оркам, намеревавшимся пересечь роханские степи и доставить

пленников в Исенгард, а также о том, что вышло из попытки

Арагорна, Леголаса и Гимли настичь похитителей и отбить своих

друзей, когда в ход событий вмешались роханские всадники. Их

отряд, возглавляемый Маршалом Эомером, окружает орков на

опушке Фангорна и уничтожает их. Хоббитам удается скрыться в

лесу, где они встречают энта Древоборода – неведомого миру

владыку Фангорнского леса – и, став свидетелями гнева Лесного

Народа, вместе с энтами отправляются войной на Исенгард –

твердыню изменника Сарумана.

Тем временем Арагорн и его спутники встречаются с Эомером,

возвращающимся с места битвы. Получив от него лошадей, они

едут к Фангорнскому лесу. Тщетно разыскивая хоббитов в чаще

Фангорна, они сталкиваются с Гэндальфом, вернувшимся от

врат смерти. Теперь он – Белый Всадник, хотя белые одежды до

поры до времени скрыты под серым плащом. Гэндальф

исцеляет от усталости отягченного годами роханского короля

Теодена и освобождает его от чар придворного советника

Червеуста, который оказывается слугой Сарумана. У крепости

Хорнбург разыгрывается жестокая битва, завершающаяся

неожиданной победой роханцев. Затем Гэндальф вместе с

- 4 -

победителями отправляется в Исенгард, который они находят в

руинах. Крепость охраняет Лесной Народ, в то время как

Саруман и Червеуст прячутся в башне Орфанк, устоявшей перед

натиском энтов.

В итоге переговоров у дверей Орфанка Гэндальф низлагает

Сарумана, отказавшегося раскаяться в содеянном, и лишает его

жезла, после чего оставляет Сарумана под присмотром энтов.

Червеуст, покушаясь на жизнь Гэндальфа, бросает в него из окна

некий предмет, который на поверку оказывается палантиром –

одним из ясновидящих кристаллов Нуменора. Хоббит Пиппин

подбирает кристалл и, подпав под власть тайно действующей

через палантир Вражьей Силы, выкрадывает его у Гэндальфа,

пока тот спит. Заглянув в ясновидящий кристалл, он помимо

своей воли открывается Саурону.

Часть третья заканчивается появлением в небесах Рохана

одного из Назгулов–Кольцепризраков, что знаменует близость

грозной войны. Гэндальф передает палантир Арагорну и, взяв с

собой Пиппина, скачет в Минас Тирит.

Часть четвертая возвращает читателя к Фродо и Сэмуайзу,

блуждающим среди скал Эмин Муйла. В конце концов хоббитам

удается спуститься на равнину, но у края Мертвых Болот их

настигает Голлум–Смеагол. Однако Фродо удается приручить его

и отчасти победить зло, которым одержим Голлум. Согласившись

стать проводником Сэма и Фродо, Голлум ведет их через

Мертвые Болота в пустыню, раскинувшуюся перед Моранноном

– Черными Воротами, что открывают вход в страну Врага с

севера.

Но Мораннон неприступен, и Фродо, следуя совету Голлума,

отправляется искать другую, тайную тропу через Черные Горы,

образующие западную границу Мордора. По пути Фродо

встречается с гондорским дозором, которым командует Фарамир,

брат Боромира. Фарамир узнает о цели Похода, но не поддается

искушению, погубившему его брата, и оказывает хоббитам

посильную помощь. Напутствуя их, он предостерегает Фродо

против опасности, которая может грозить ему на перевале Кирит

Унгол, в Паучьем Лазе, о котором Голлум, как догадывается

Фарамир, говорит далеко не все, что ему известно.

На перекрестье четырех дорог, где путники должны свернуть к

перевалу Кирит Унгол, маленький отряд настигает Великая Тьма,

- 5 -

пришедшая из Мордора. Под ее покровом Саурон высылает на

Гондор первые полки во главе с Королем Кольцепризраков;

Фродо становится свидетелем того, как вражеская армия

выходит из ворот Минас Моргула. Так начинается Война за

Кольцо.

Голлум показывает хоббитам тайную тропу, огибающую Минас

Моргул стороной. Наконец они достигают погруженного в

глубокий мрак перевала. Там зло вновь одерживает победу над

волей Голлума, и тот, склонясь к нашептываниям Тьмы, предает

хоббитов, наводя на их след чудовищную паучиху Шелоб.

Однако беззаветная храбрость Сэма спутывает планы злодея:

Сэм обращает Голлума в бегство и ранит паучиху.

Часть четвертая заканчивается рассказом о трудном выборе,

перед которым оказывается Сэм. Будучи уверен, что Фродо,

отравленный ядом паучихи, мертв, он вынужден решать: предать

ли Дело Кольца, оставшись у тела хозяина, или бросить Фродо и

продолжать путь?.. В конце концов Сэм решается взять Кольцо и

продолжить безнадежный поход в одиночку. Но в тот самый миг,

когда Сэму остается всего один шаг до границы Мордора, на

перевал с двух сторон одновременно выходят два орочьих

патруля – один из Минас Моргула, другой – из башни Кирит

Унгол, стерегущей спуск в Черную Страну. Благодаря Кольцу,

которое делает его невидимым, Сэму удается подслушать

перебранку орков; из нее он узнает, что Фродо жив и яд лишь на

время усыпил его. Сэм бросается вслед за орками, уносящими

его хозяина, но в туннель, ведущий к подземным воротам башни,

проникнуть не успевает. Ворота захлопываются. Сэм без

сознания падает у порога.

Третья, и последняя, книга трилогии – «Возвращение Короля» –

рассказывает о трудах Гэндальфа, о его борьбе с Сауроном, о

Великой Катастрофе и о Конце Тьмы; но прежде всего

повествование возвращается к Западной Твердыне, которую

застает в разгар приготовлений к войне.

- 6 -

ЧАСТЬ 5

 

Глава первая.

МИНАС ТИРИТ

 

Пиппин выглянул наружу из своего укрытия – из складок

Гэндальфова плаща. Интересно, подумал хоббит, это уже явь

или мимо проносятся те же стремительные сны, что

сопровождали его всю дорогу с тех пор, как началась эта

небывалая скачка? Темный мир мчался мимо, и ветер громко

пел в ушах. Пиппин не видел ничего, кроме звезд, круживших

над головой, и – справа – Южных Гор, исполинскими громадами

уходивших в ночь. Сквозь дрему хоббит попробовал определить

время и припомнить вехи долгого пути, но спросонья в мыслях у

него царил беспорядок.

Он помнил только, что они все время мчались с невероятной

скоростью, нигде не останавливаясь. Наконец на рассвете вдали

блеснула бледная золотая искра, и вскоре путников встретил

безмолвный город с большим опустелым дворцом на холме.

Едва успели они укрыться в стенах дворца, как снова скользнула

над землей крылатая тень, и люди в страхе упали на землю. Но

Гэндальф сказал Пиппину несколько негромких слов, успокоил

его, и хоббит уснул в уголке, свернувшись калачиком. Спал он,

несмотря на усталость, беспокойно: до него смутно доносились

голоса входивших и выходивших, приказы, которые отдавал

Гэндальф… И снова бесконечная ночная скачка… Это была

вторая, нет, третья ночь после того, как он заглянул в Камень…

Вспомнив о Камне, Пиппин проснулся окончательно. По спине у

него прошел озноб, и ветер угрожающе завыл на разные голоса.

По небу постепенно растекался желтый свет, будто за темными

заградами полыхал небывалый огонь. Пиппин вздрогнул и

зарылся в складки плаща, – на миг ему стало жутко: что это за

страшная страна, куда Гэндальф везет его? Но, протерев глаза,

он понял, что ничего страшного нет, – просто над тучами,

затянувшими небо на востоке, поднималась луна, теперь уже

почти полная. Это означало, что рассвет еще ох как нескоро и

впереди еще много часов темной дороги.

Он пошевелился и спросил:

– Мы где, Гэндальф?

- 7 -

– В королевстве Гондор, – отозвался волшебник. – Пересекаем

Анориэн.

Они снова смолкли. И вдруг Пиппин вскрикнул, крепче

ухватившись за плащ Гэндальфа:

– Смотри! Огонь, красный огонь! Тут что – драконы живут?

Смотри! Еще один!

Вместо ответа Гэндальф крикнул коню:

– Скачи, Скадуфакс! Нам надо спешить. Времени в обрез! Гляди!

Зажглись сигнальные костры! Началась война! Гондор зовет на

помощь. Гляди! Видишь костры на Амон Дине и Эйленахе? А

там, дальше, на западе, зажглись Нардол, Эрелас, Мин–Риммон,

Каленхад и Халифириэн, что на границе с Роханом!

Но Скадуфакс внезапно перешел на шаг, поднял голову и

заржал. Из темноты донеслось ответное ржание. Послышался

топот копыт. Трое всадников, словно летучие призраки,

освещенные луной, пронеслись мимо, на запад, и скрылись.

Только тогда Скадуфакс вновь ринулся вперед и помчался – да

так, что ночь вокруг превратилась в сплошной ревущий ураган.

Пиппина снова тянуло в сон, и он краем уха слушал Гэндальфа,

рассказывавшего о гондорских обычаях и о том, как Властитель

Города построил на вершинах окрестных гор, вдоль обеих

границ, огненные маяки, отдав повеление всегда держать близ

этих маяков свежих лошадей, готовых нести гондорских гонцов

на север, в Рохан, и на юг, к Белфаласу.

– Никто и не упомнит, когда в последний раз зажигались на

Севере сигнальные костры, – говорил Гэндальф. – Видишь ли, в

древние времена гондорцы владели Семью Камнями, и маяки

были не нужны.

Пиппин тревожно дернулся.

– Поспи лучше еще, и не бойся! Ты направляешься не в Мордор,

как Фродо, а в Минас Тирит, где будешь в безопасности –

насколько это возможно в наши дни. Если Гондор падет или

Кольцо захватит Враг – укрыться нельзя будет и в Заселье.

– Утешил, нечего сказать! – вздохнул Пиппин.

Но дремота все же взяла верх над беспокойством, и последним,

что он увидел, прежде чем провалиться в сон, были вершины

Белых Гор, плавучими островами мерцающие над морем

облаков, озаренные светом клонившейся к западу луны. Пиппин

подумал о Фродо. Знать бы, где он теперь! Добрался ли до

- 8 -

Мордора? Жив ли? Он не знал, что Фродо смотрит сейчас из

дальнего далека на ту же луну, плывущую в этот

предрассветный час над Гондором.

Когда Пиппин проснулся, вокруг слышны были незнакомые

голоса. Пролетел еще один день, проведенный в укрытии, и еще

одна ночь в дороге. Стояли утренние сумерки, близился

холодный рассвет. Вокруг повис промозглый серый туман. От

взмыленного Скадуфакса шел пар, но конь стоял, гордо изогнув

шею, и не выказывал никаких признаков усталости. Вокруг

столпились высокие люди, закутанные в теплые плащи, а за

ними маячила в тумане каменная стена. В нескольких местах

она казалась разрушенной, но, несмотря на раннюю пору, из

тумана слышался стук молотков, шуршание мастерков и скрип

колес. Там и сям виднелись мутные пятна огней – это горели

фонари и факелы. Гэндальф что–то отвечал тем, кто преградил

ему дорогу. Прислушавшись, Пиппин понял, что разговор идет о

нем.

– Тебя, Митрандир, мы знаем, – говорил Гэндальфу старший. –

Ты назвал пароль Семи Врат и можешь ехать свободно. Но

спутника твоего мы видим впервые. Кто он такой? Должно быть,

гном из северных гор? Нынче время тревожное, и мы не

принимаем чужаков. Исключение можно было бы сделать только

для какого–нибудь мужественного воина, в чьей дружбе и

помощи мы уверены.

– Я поручусь за него перед престолом Дэнетора, – отвечал

Гэндальф. – Что же касается мужества, то его измеряют не

ростом и не статью. Мой спутник оставил за спиной больше битв

и опасностей, чем ты, Ингольд, хотя ты вдвое выше его. Он

только что принял участие в штурме Исенгарда. Мы несем вам

вести оттуда. Не будь он так утомлен, я разбудил бы его. Имя

моего спутника – Перегрин, и он муж весьма доблестный.

– Муж? Но он, кажется, не человек?.. – с сомнением протянул

Ингольд.

Послышались смешки.

– Человек?! – возмутился Пиппин, окончательно проснувшись. –

Никакой я вам не человек – еще чего! Я – хоббит, а насчет

доблести… так из меня такой же вояка, какой человек, и

сражаться я не умею – разве что совсем к стенке припрут.

Смотрите в оба, не то Гэндальф вас совсем заморочит!

- 9 -

– Многие великие воины на твоем месте сказали бы так же, –

уважительно молвил Ингольд. – Но что значит «хоббит»?

– Хоббит – значит невеличек, – сказал Гэндальф и, заметив, как

изменились при этом слове лица людей, добавил: – Мой друг не

тот невеличек, о котором говорит пророчество, но племени он

того же.

– С тем невеличком, о котором пророчество, мы вместе

странствовали, – пояснил Пиппин. – И еще с нами был ваш

знакомый, Боромир. Он спас меня в северных снегах, а потом

защищал от целой армии врагов и был убит.

– Тише! – остановил его Гэндальф. – Эту печальную новость

дóлжно прежде сообщить отцу.

– В Минас Тирите догадывались о смерти Боромира, – печально

вздохнул Ингольд. – До нас дошли странные вести… Однако

добро же! Проезжайте, только скорее. Повелитель Минас Тирита

непременно захочет выслушать того, кто последним видел его

сына, – неважно, человек это или…

– Хоббит, – подсказал Пиппин. – Я, правда, не знаю, чем я могу

помочь вашему Повелителю, но сделаю все, что в моих силах, –

в память о Боромире Храбром.

– Прощайте! – воскликнул Ингольд.

Воины расступились перед Скадуфаксом, и тот направился к

узким воротам, прорезанным в стене.

– Поддержи Дэнетора добрым советом, Митрандир, ибо он в

этом нуждается, да и мы все тоже, – крикнул вслед начальник

гарнизона. – Правда, сказывают, что ты приносишь вести только

грозные и печальные!

– Это потому, что я прихожу редко и только тогда, когда есть

нужда в моей помощи, – ответил Гэндальф, обернувшись. – Вот

вам, кстати, и мой совет. Поздно уже чинить стены Пеленнора!

Мужество будет теперь для вас единственной надежной защитой

– мужество и надежда, которую я вам возвещаю, ибо не только

плохие вести принес я на этот раз. Оставьте мастерки! Точите

свои мечи!

– Работа будет закончена уже к вечеру, – возразил Ингольд. –

Это последний участок, да и тот не главный, ибо за ним – земли

наших друзей, роханцев. Здесь вряд ли будут бои. Но известно

ли тебе что–нибудь о роханцах? Откликнутся ли они на наш

призыв? Как тебе мнится?

- 10 -

– Роханцы придут, не сомневайтесь в этом. Но в последнее

время им пришлось сражаться во многих битвах, да и дорога в

Гондор небезопасна. Как, впрочем, и все дороги сегодня. Будьте

бдительны! Если бы не Гэндальф, Провозвестник Бури, на вас

вместо роханских всадников уже катилась бы через Анориэн

волна вражьих полчищ. Впрочем, все еще впереди. Прощайте!

Не предавайтесь дреме!

За воротами открывалась широкая полоса гондорских земель,

лежавших между городом и Раммас Эхором. Так жители Гондора

именовали внешнюю стену, стоившую им немалых трудов и

возведенную в ту смутную годину, когда Итилиэн оказался под

Черной Тенью. Отходя от гор и снова к ним возвращаясь, стена,

имевшая не менее десяти лиг в длину, заключала в полукольцо

поля Пеленнора – красивые и плодородные пригороды,

раскинувшиеся на длинных пологих склонах и террасах, что

спускались к самому Андуину. Расстояние от Больших Ворот

столицы до самого дальнего, северо–восточного участка Раммас

Эхора доходило до четырех лиг; там стена была особенно

крепкой и высокой. Мощной крепостью возвышалась она на

хмуром обрыве, глядевшем на узкую полосу пойменной земли, и

охраняла укрепленную насыпь. По насыпи от мостов и бродов

Осгилиата через укрепленные ворота со сторожевыми башнями

шла дорога к Минас Тириту. На юго–востоке стена подходила к

городу ближе всего – не больше чем на лигу. В этом месте

Андуин, огибая большой петлей горы Эмин Арнен на юге

Итилиэна, резко сворачивал на запад, и стена выходила к самой

реке. За ней тянулись набережные Харлондской Гавани и

причалы для судов, прибывающих из южных провинций.

Пригороды столицы утопали в зелени полей и садов, во дворах

стояли крепкие пивоварни и амбары, хлева и загоны для овец, а

с гор, блестя, бежали к Андуину несчетные ручьи. Но пастухи и

земледельцы, обитавшие здесь, были не так уж многочисленны.

Большая часть гондорцев жила на семи ярусах столицы, в

высокогорных долинах провинции Лоссарнах и на юге, в

прекрасном Лебеннине, по берегам пяти быстрых рек. Там,

между горами и морем, возделывало землю племя крепких,

выносливых людей, считавшихся гондорцами, хотя в их жилах

текла смешанная кровь. Среди них было много смуглых и

коренастых силачей, что вели свое происхождение от давно

- 11 -

забытого народа, селившегося в тени гор еще в Темные Годы, до

прихода королей. А еще дальше, в ленных владениях Гондора,

близ Белфаласа, у Моря, в замке Дол Амрот, жил князь Имрахил.

У его народа, происходившего, как и сам князь, от весьма

благородных предков, глаза были серые, как морская вода. Эти

люди отличались высоким ростом и горделивой осанкой.

Пока Гэндальф с Пиппином приближались к городу, рассвело

еще заметнее, и Пиппин, окончательно стряхнув сон, снова

выглянул наружу. Слева, бледной дымкой заволакивая дальние

восточные хребты, клубилось море тумана; справа вздымались

гигантские горные вершины. С запада их цепь обрывалась в

долину, резко и отвесно. Казалось, при сотворении мира Река,

прорвавшись через заслоны, сама пробила себе дорогу и

прорезáла горную страну долиной, которой уготовано было

стать полем сражений и раздоров. Впереди, замыкая Белые

Горы, Эред Нимраис, вставала темная громада Миндоллуина с

белоснежной главой, прочерченной глубокими фиолетовыми

складками ледников. На одном из отрогов, особенно далеко

вытянувшемся в долину, стоял Укрепленный Город, окруженный

семью каменными стенами – такими старыми и могучими, что

казалось, будто они высечены из самых костей земли, и не

людьми, а великанами.

Пока Пиппин дивился увиденному, стены города из тускло–серых

превратились в белые и слегка зарозовели в лучах утренней

зари. Из теней на востоке внезапно сверкнуло солнце, и луч

упал прямо на крепостные стены. Хоббит чуть не вскрикнул:

прекрасная и высокая башня Эктелиона, высоко вознесшаяся

над верхней стеной города, блеснула в небе, как стройная

серебряная игла в жемчугах, а шпиль заискрился хрусталем. Над

укреплениями развевались на утреннем ветру белые знамена, и

Пиппин услышал дальний чистый звон – словно где–то высоко и

ясно протрубили серебряные трубы.

Так на восходе солнца Гэндальф и Перегрин подъехали к

Большим Воротам Гондора, и железные створки распахнулись

перед ними.

– Митрандир! Митрандир! – кричали люди. – Поистине, близится

буря!

– Буря уже здесь, – отвечал Гэндальф. – Я прилетел на ее

крыльях. Дорогу! Я должен предстать перед вашим повелителем

- 12 -

Дэнетором, пока он еще Наместник. Чем бы ни кончилась война,

Гондору, каким вы его знали, приходит конец. Дорогу!

Слыша его властный голос, люди отступали, не задавая больше

вопросов, хотя с удивлением смотрели на хоббита, сидящего

перед Гэндальфом, и на коня, который нес обоих, – жители

Города почти не ездили верхом, и на улицах редко можно было

встретить лошадь, не считая коней, принадлежавших гонцам

Повелителя. Люди говорили друг другу:

– Не иначе как один из благородных скакунов роханского

владыки! Значит, Рохирримы скоро придут к нам на помощь!

А Скадуфакс все так же гордо ступал по камням длинной

извилистой улицы.

Минас Тирит располагался на семи выдолбленных в скале

ярусах. Каждый из ярусов был окружен стеной, и в каждой стене

были ворота, обращенные на разные стороны света. Большие

Ворота Городской Стены смотрели на восток, ворота второго

яруса – на юго–восток, третьего – на северо–восток, четвертого –

опять на юго–восток и так до самого верха. Мощная дорога,

поднимавшаяся к Цитадели, шла зигзагами, поворачивая то в

одну, то в другую сторону. Каждый раз, проходя над Большими

Воротами, она ныряла в сводчатый туннель, прорубленный в

огромной скале, рассекавшей надвое все ярусы города, кроме

первого. Скала эта была не чем иным, как выдававшимся далеко

вперед ребром главного утеса. Каменная громада начиналась

сразу за обширной площадью, на которую выходили Большие

Ворота. Древние мастера с великим искусством и трудолюбием

довершили то, что было создано природой. Скала

прорезáла город насквозь, напоминая форштевень

гигантского корабля, и венчалась зубчатой стеной, с которой те,

кто находился в Цитадели, могли, как матросы с вознесенного на

гору корабля, озирать дальние подступы к Башне и с высоты

семисот локтей наблюдать за тем, что делается у Ворот. Вход в

Цитадель, как и главные Ворота, обращен был на восток, но

прорублен не в стене, а прямо в камне. За ним начинался

длинный пологий коридор, освещенный фонарями. Пройдя в эти

последние, седьмые ворота, гость Башни ступал на камни

Королевского Двора, на площадь Фонтана, и оказывался у

подножия Белой Башни: высокая и прекрасная, высотой в

пятьдесят саженей от основания до кончика шпиля, на тысячу

- 13 -

локтей вздымала она знамя Наместников.

Это была воистину могучая крепость, – и, пока в ее стенах

оставался хоть один человек, способный держать оружие, она

могла противостоять целому полчищу врагов. Может, кому

нибудь из них и пришла бы в голову мысль обойти Город с тыла

и, взобравшись по склону Миндоллуина, который у подножия

был более пологим, подняться к узкой перемычке, соединявшей

Сторожевую Скалу с Белой Горой. Но перемычка эта проходила

на высоте пятого яруса и была перегорожена большими валами,

обрывающимися в пропасть. На узком пространстве между

валами темнели склепы и круглились купола усыпальниц, где

покоились короли и властители прошлого, – то был особый,

вечно молчаливый город между Башней и горой.

Чем больше смотрел Пиппин на огромный каменный город, тем

больше удивлялся. Прежде он и вообразить не смог бы такого

величия и блеска. Минас Тирит был не только мощнее и

внушительнее Исенгарда, но и несравненно прекраснее. Многое,

однако, указывало на то, что город приходит в упадок: ныне в

нем насчитывалась едва ли половина от прежнего числа

жителей, и вдвое больше людей могло бы жить здесь, не

стесняя друг друга. По дороге Пиппин с Гэндальфом миновали

много больших, но нежилых домов и дворов; над воротами и

дверьми их вились древние буквы, причудливые и красивые.

Пиппин догадывался, что эти письмена говорят о высокородных

хозяевах, когда–то здесь живших, и провозглашают девизы

древних родов. Но теперь дома были погружены в молчание.

Ничьи шаги не отдавались в камне широких плит, ничьи голоса

не звенели в просторных покоях, никто не выглядывал из дверей

и пустых окон.

Наконец Скадуфакс переступил порог седьмого яруса и миновал

темный коридор. Теплое солнце – то же, что светило сейчас там,

за рекой, на полянах Итилиэна, по которым брели Сэм и Фродо,

– озарило гладкие стены Цитадели, прочные колонны и высокий

свод ворот с замковым камнем в виде головы, увенчанной

короной. Гэндальф спешился – лошади в Цитадель не

допускались, – и Скадуфакс, подчинившись ласковому слову

хозяина, позволил себя увести.

У ворот стояли стражники, одетые в черное. На головах у них

красовались необычные шлемы – очень высокие, плотно

- 14 -

закрывающие щеки, с белыми чаячьими крыльями у висков.

Шлемы сверкали серебром – они были из чистейшего мифрила

и хранились в Минас Тирите со времен его славы. На черном

облачении стражников было вышито белое дерево, усыпанное

цветами, как снегом, а над деревом – серебряная корона в

окружении лучащихся звезд. Это была одежда наследников

Элендила. Теперь в Гондоре ее не носил никто, кроме Стражей

Цитадели, охраняющих площадь Фонтана, где некогда цвело

Белое Дерево.

По всей видимости, весть о прибытии Гэндальфа и Пиппина

опередила их самих: стражники расступились молча, не задав ни

единого вопроса. Гэндальф широкими шагами пересек мощеный

белыми плитами двор. Во дворе, окруженный свежей зеленью,

играл фонтан, а у фонтана, на самой середине двора, наклонясь

над водой, стояло мертвое дерево, и капли с его нагих

обломанных ветвей уныло падали в чистую воду пруда. Пиппин,

поспешая за Гэндальфом, искоса взглянул на дерево; оно

показалось ему печальным и каким–то неуместным здесь, где

все было так тщательно ухожено.

…Семь звезд, семь камней

И белое древо одно, –

вспомнились ему слова песни, которую напевал по дороге

Гэндальф. Пиппин увидел, что стоит у входа в огромный дворец,

увенчанный сверкающей башней; пройдя вслед за волшебником

мимо высоких молчаливых стражей, хоббит вступил в

прохладную, гулкую темень каменного чертога.

Когда они шагали по мраморным плитам длинного пустынного

коридора, Гэндальф шепнул Пиппину на ухо:

– Будь осторожен, уважаемый Перегрин, и думай, что говоришь!

Хоббичья прыткость была бы сейчас несвоевременна. Теоден –

просто добрый старик. Дэнетор – дело другое: он горд и утончен.

Его не именуют Королем, но род его выше, чем род Теодена, и

власть его простирается гораздо дальше. И все же учти:

говорить он будет по большей части с тобой и задаст тебе много

вопросов – ведь ты можешь рассказать ему о сыне, Боромире.

Он любил Боромира, может быть, даже слишком крепко – и тем

крепче, чем разительнее они отличались друг от друга. Но за

отцовскими чувствами кроется тонкий расчет: он полагает, что из

тебя вытянет желаемое быстрее, чем из меня. Не говори ничего

- 15 -

лишнего, а главное – ни в коем случае не заикайся о поручении

Фродо! Это я беру на себя: надо знать, когда и о чем говорить. И

не упоминай имени Арагорна, пока только будет возможно!

– Почему? Чем Бродяга–то провинился? Он ведь сам хотел сюда

прийти. И скоро придет.

– Как знать, как знать! Но если он явится, то, думаю, никто, и

Дэнетор в том числе, не может сказать, как именно это случится.

Так оно и лучше. По крайней мере, мы Арагорну не глашатаи.

Гэндальф приостановился у высокой двери из полированного

металла и добавил:

– Видишь ли, уважаемый, сейчас недосуг излагать тебе историю

Гондора, хотя в свое время, чем шляться по засельским лесам и

разорять птичьи гнезда, тебе следовало бы в нее заглянуть.

Делай, что я тебе говорю! Уместно ли принести

могущественному властителю весть о гибели наследника и тут

же добавить, что, дескать, вот–вот явится человек, который

собирается предъявить право на трон? Ну как, есть еще

вопросы?

– Право на трон? – ошарашенно повторил Пиппин.

– Вот именно, – резко бросил Гэндальф. – До сих пор ты, я вижу,

брел по белу свету, заткнув уши, и спал на ходу. Пора бы

проснуться!

И он постучал в дверь.

Дверь отворилась, но за ней не было никого. Глазам Пиппина

открылся огромный зал. Через высокие окна, пробитые в стенах

нефов, проникал свет. Черные цельномраморные колонны

заканчивались огромными капителями–кронами, из листьев

которых выглядывали причудливые каменные звери; высокие

своды тускло поблескивали золотом и пестрели узорами. Но в

этом длинном торжественном зале не было ни драпировок, ни

ковров, да и вообще ничего тканого или деревянного; только

между колонн молчаливыми рядами высились изваяния из

холодного камня.

Пиппину вспомнились искусно обтесанные скалы Аргоната, и,

разглядывая каменные лики давно умерших королей, он

исполнился благоговения. В глубине зала, на ступенчатом

возвышении, под мраморным балдахином, представлявшим

собой шлем с короной, стоял высокий трон, а за ним мерцало

драгоценными камнями резное изображение цветущего дерева.

- 16 -

Но трон был пуст. У подножия, на нижней, самой широкой

ступени, в черном, ничем не украшенном кресле из

полированного камня, восседал, опустив глаза, древний старец.

В руке у него белел жезл с золотым набалдашником. Гэндальф с

хоббитом торжественным шагом прошли через длинный зал и

остановились в трех шагах от кресла. Старец не поднял взгляда.

Выждав, Гэндальф произнес:

– Приветствую тебя, о Дэнетор, сын Эктелиона, Наместник и

Властитель Минас Тирита! В черный час пришел я к тебе, но не

с пустыми руками, а с вестью и советом.

Старец поднял голову. Пиппин увидел гордое, как бы выточенное

из слоновой кости лицо и длинный, с горбинкой, нос меж глубоко

посаженных темных глаз. Дэнетор напомнил хоббиту скорее

Арагорна, чем Боромира.

– Ты прав, Митрандир, настал поистине черный час, –

проговорил старец. – Но ты всегда избираешь подобные часы

для своих появлений. Многое предвещает скорое разрешение

судьбы Гондора, и все мы скорбим об этом, но скорбь, объявшая

мое сердце, еще чернее. Я извещен о том, что ты привел с

собою очевидца гибели моего сына. Его ли я вижу перед собой?

– Да, это тот самый очевидец, – подтвердил Гэндальф. – Один

из двух. Второй находится при короле Теодене и, возможно,

прибудет следом. Оба они невелички, но в пророчестве

говорится не о них.

– И все же это невелички, – молвил Дэнетор мрачно. – С тех пор

как проклятое пророчество, нарушив течение всех наших дел,

толкнуло моего сына в безумный поход, где он нашел гибель, я

не питаю к этому слову особой приязни. О мой Боромир! Как мы

нуждаемся в тебе! Не ты, а Фарамир должен был идти в этот

путь!

– И охотно пошел бы, – возразил Гэндальф. – Не будь

несправедлив в своей печали! Боромир сам вызвался ехать на

север и не уступил бы этой чести никому, даже брату. Твой

старший сын любил властвовать и имел привычку брать то, чего

пожелает. Я прошел с ним достаточно долгий путь и хорошо

узнал его. Но ты говоришь о его гибели. Значит, весть дошла до

тебя раньше, чем принесли ее мы?

– Не весть дошла до меня, а вещь, – горько молвил Дэнетор и,

отложив в сторону жезл, взял в руки предмет, на который

- 17 -

смотрел, когда Гэндальф и Пиппин вошли. Это был большой,

расколотый надвое рог буйвола, окованный серебром.

– Это тот самый рог, который носил Боромир! – вскричал Пиппин.

– Воистину так, – кивнул Дэнетор. – Некогда я носил его сам, как

все первородные сыновья в династии Наместников с

незапамятных времен, и обычай этот возник задолго до того, как

оборвался род Королей. Он ведется с той самой поры, когда

Ворондил, отец Мардила, настиг в далеких степях Руна белую

буйволицу Арау… И вот тринадцать дней назад со стороны

северных границ до меня донесся приглушенный зов этого рога.

Позже Река принесла и сам рог, расколотый пополам. Он не

заиграет более.

Дэнетор замолк, наступила тяжелая тишина. Вдруг Наместник

устремил взгляд своих черных очей прямо на Пиппина:

– Что скажешь ты на это, невеличек?

– Тринадцать дней. Тринадцать дней назад… – выдавил из себя

Пиппин. – Да, кажется, именно тогда это и случилось. Я был

рядом. Он достал рог и долго трубил в него. Но помощь так и не

подоспела. Только новые орки…

– Значит, ты был рядом с ним, – остановил Пиппина Дэнетор,

пристально глядя хоббиту в глаза. – Поведай мне все без утайки.

Почему не пришла помощь? Как удалось тебе избегнуть гибели,

в то время как Боромир, могучий и доблестный воин, нашел ее в

схватке с жалкой горсткой орков?

Кровь бросилась Пиппину в лицо, и он позабыл о своей робости:

– Даже самого сильного из воинов можно убить одной

единственной стрелой! А в Боромира выпустили целую уйму

стрел! Когда я оглянулся на него в последний раз, он сидел под

деревом и пытался вытащить черноперую стрелу, которая

торчала у него в боку. Тут я потерял сознание, и меня схватили.

Больше я Боромира не видел и ничего о нем не знаю. Но я

глубоко чту его память, потому что он и впрямь был доблестный

воин. Он погиб, защищая нас, то есть меня и моего сородича

Мериадока, от солдат Черного Властелина, с которыми мы

встретились в лесу. Боромир не смог нам помочь и пал, но это

не значит, что я ему не благодарен!

Выпалив это, Пиппин взглянул Дэнетору прямо в глаза:

неожиданно для него самого в нем проснулась гордость,

уязвленная недоверием и презрением, прозвучавшими в

- 18 -

холодном голосе старца.

– Служба, которую мог бы сослужить простой хоббит–невеличек

из далекого северного края, вряд ли покажется достойной

внимания такого великого властителя из племени людей, – и все

же, какой бы она ни была, я предлагаю тебе свою службу в

оплату своего неоплатного долга! – воскликнул он, распахнул

серый плащ, выхватил из ножен маленький меч и положил к

ногам Дэнетора.

Слабая, как холодный луч солнца зимним вечером, улыбка

скользнула по лицу Наместника. Дэнетор склонил голову и,

отложив в сторону половинки рога, протянул руку.

– Подай мне меч! – велел он.

Пиппин поднял оружие и протянул Дэнетору вперед рукоятью.

– Откуда у тебя этот клинок? – поднял брови Дэнетор. – Да будет

тебе известно, что сталь эта весьма древнего происхождения и

видела много, много лет и зим. Не один ли это из тех клинков,

что ковали в глубинах времени наши сородичи–северяне?

– Это меч из курганов, что находятся на самой окраине моей

страны, – ответил Пиппин. – Но сейчас там поселились злобные

призраки, и я не хотел бы о них вспоминать.

– Вижу, вы кругом оплетены диковинными легендами, – молвил

Дэнетор. – Это лишний раз подтверждает, что негоже судить о

человеке – или о невеличке – по его виду. Я принимаю твою

службу. Словами тебя с толку не сбить, и ты умеешь говорить

учтиво, хотя твоя речь и кажется в ушах южанина неуклюжей.

Близится время, когда все, кто способен говорить учтиво,

окажутся в великой цене. А теперь присягай мне на верность!

– Возьмись за рукоять, – помог Гэндальф, – и повторяй за

Повелителем, если ты не передумал.

– Не передумал, – сказал Пиппин.

Старец положил меч хоббита поперек колен, и Пиппин, взявшись

за рукоять, медленно повторил за Дэнетором:

– Сим присягаю на верность Гондору и Наместнику Королевства

Гондор. По велению Наместника обещаю я отверзать и смыкать

уста мои, вершить деяния и пребывать в бездействии, течь и

устремляться, в нужде и в изобилии, в дни мира и в дни войны, в

горе и в счастии, в жизни и в смерти, с сего самого мгновения и

до тех пор, пока господин мой не освободит меня от клятвы, или

смерть не возьмет меня, или миру не придет конец. Так говорю

- 19 -

я, Перегрин, сын Паладина, уроженец Заселья, страны

Невеличков.

– Я, Дэнетор, сын Эктелиона, Правитель Гондора и Наместник

Великого Короля, внял словам твоим, не забуду их и не упущу

воздать тебе: за верную службу – милостью, за доблесть –

честью, за отступничество – возмездием!

Пиппин получил меч обратно и вложил его в ножны.

– Засим, – молвил Дэнетор, – даю тебе первый приказ: да

отверзнутся уста твои и да не сомкнутся! Поведай мне свою

историю, и не укосни вспомнить все, что ты знаешь о сыне моем,

Боромире. Садись и начинай!

С этими словами он ударил в небольшой серебряный гонг,

стоявший рядом, и тут же появились слуги. Пиппин понял, что те

ждали зова, стоя в нишах по обе стороны дверей, так что ни он,

ни Гэндальф не заметили их, когда входили.

– Вино, угощение и сидения для гостей, – велел Дэнетор. – И

пусть в течение часа никто нас не тревожит.

– Я могу уделить вам не более часа, – добавил он, обращаясь к

Гэндальфу. – Меня ждут иные заботы. Со стороны они могли бы

показаться неотложными, но для меня эти дела не столь важны,

как наша беседа. Возможно, мы вернемся к ней еще и ввечеру.

– Смею надеяться, что раньше, – возразил Гэндальф. – Не для

того я летел сюда как ветер от самого Исенгарда, не для того

оставил за спиной сто пятьдесят лиг пути, чтобы привезти тебе

одного маленького воина, хотя бы и учтивого! Неужели для тебя

не важна весть о том, что Теоден одержал победу в славной

битве, что Исенгард потерпел поражение и что я преломил жезл

Сарумана?

– Эти вести важны, и весьма важны. Но я знаю довольно, чтобы

самому решать, как противостоять угрозе с Востока.

Наместник в упор взглянул на Гэндальфа темными глазами, и

Пиппин вдруг заметил, что эти двое чем–то похожи.

Почувствовалось напряжение – от Наместника к волшебнику

словно протянулась тлеющая нить, в любой момент готовая

вспыхнуть.

Дэнетор походил на великого кудесника даже больше, чем сам

Гэндальф; исполненный сознания собственной власти, он был

царственнее, прекраснее ликом и выглядел старше. Но какое–то

шестое чувство, зорче зрения, убеждало хоббита, что Гэндальф

- 20 -

гораздо мудрее и могущественнее, что его царственное

достоинство всего лишь скрыто до времени. На самом деле

старше – много старше – был именно Гэндальф. «На сколько же

лет?» – размышлял Пиппин, удивляясь, что до сих пор ни разу

не задавался этим вопросом. Древобород, помнится, что–то

рассказывал о волшебниках, но Пиппин никогда всерьез не

задумывался над тем, что Гэндальф как–никак один из них! Кто

же такой Гэндальф? В каком далеком прошлом, в какой стране

явился он в мир и когда покинет его? Но на этом раздумья

хоббита оборвались. Он увидел, что Дэнетор и Гэндальф все

еще вперяются друг другу в глаза, будто читая скрытые за ними

мысли. Дэнетор отвел взгляд первым.

– Знайте, – сказал он, – хотя и сказывают, что Зрячие Камни

пропали, но Владыки Гондора по–прежнему видят дальше, чем

обычные люди, и вести доходят до них особыми путями. Однако

садитесь.

Вошли с креслом и низкой табуреточкой слуги; один из них нес

блюдо с кувшином, кубками из серебра и белым печеньем.

Пиппин сел, не в силах отвести глаз от старого Властителя.

Говоря о Камнях, Дэнетор внезапно сверкнул глазами прямо на

хоббита – или Пиппину это примерещилось?

– А теперь поведай мне свою быль, вассал мой, – произнес

Дэнетор ласково, но с легкой насмешкой. – Мой слух с

особенной охотой откроется для речей этого невеличка, который

был столь дружен с моим сыном!

Пиппин до конца жизни не мог забыть этого часа, проведенного в

огромном дворцовом чертоге под пронизывающим взглядом

гондорского Властителя, под градом все новых и новых остро

отточенных вопросов, с постоянным ощущением, что Гэндальф,

молча сидевший рядом и слушавший его ответы, с трудом

сдерживает все возрастающий гнев и нетерпение. Когда час

минул и Дэнетор снова ударил в гонг, Пиппин почувствовал, что

выдохся окончательно.

«Наверное, уже больше девяти, – подумал он. – Я бы сейчас три

завтрака умял и не поморщился».

– Покажите достойнейшему Митрандиру приготовленные для

него покои, – велел Дэнетор слугам. – Спутник его может, при

желании, поселиться пока вместе с ним. Но да будет всем

известно, что я принял от невеличка присягу на служение. Его

- 21 -

имя – Перегрин, сын Паладина. Ознакомьте его с внешними

паролями и уведомьте военачальников, чтобы они явились ко

мне, как только пробьет три. Что до тебя, достойнейший

Митрандир, приходи всегда, когда будет на то твоя воля. Когда

бы ты ни пожаловал, препон на пути ты не встретишь, – за

исключением тех кратких часов, когда я сплю. Остуди свой гнев,

прости мою старческую несмысленность и возвращайся, дабы

даровать мне утешение.

– Старческая несмысленность? – переспросил Гэндальф. – О

нет! Ты упокоишься в могиле прежде, нежели выживешь из ума,

о Повелитель! Ты сумел выгодно использовать даже

собственную скорбь. Неужели ты думаешь, я не понял, ради

какой цели ты битый час расспрашивал о столь важных вещах

того, кто знает гораздо меньше, чем я, а ведь я сидел рядом!

– Если понял, будь доволен этим, – бесстрастно отвечал

Дэнетор. – Гордыня, в трудный час отвергающая и помощь, и

совет, воистину бессмысленна и безумна, но ты предлагаешь

мне эти дары только с тем, чтобы осуществить собственные

замыслы. Правитель Гондора не станет орудием в руках другого

человека, как бы ни благородны были у того цели. А в глазах

Наместника все цели меркнут перед одной – благом Гондора.

Пока не вернется Король, о достойнейший Митрандир, Гондором

правлю я и никто другой.

– Пока не вернется Король? – переспросил Гэндальф. – Что ж, о

господин мой и Наместник, ты прав: твоя обязанность –

сохранить хоть лоскуток Королевства на случай, которого ныне

мало кто ждет. В этом деле ты получишь от меня какую угодно

помощь – только попроси. Но скажу тебе вот что: я не владею

королевствами – ни Гондорским и никаким другим, ни большим,

ни малым. Я просто пекусь обо всем, что есть на свете доброго

и чему в нашем сегодняшнем мире грозит опасность. Гондор

может погибнуть, но я не назову себя побежденным, если хоть

что–нибудь продержится до утра, чтобы расцвести и дать

добрый плод грядущим временам. Я ведь тоже наместник. Или

ты этого не знаешь?

С этими словами он повернулся и зашагал к выходу. Пиппин

засеменил рядом.

За всю дорогу Гэндальф не сказал хоббиту ни слова.

Провожатый вывел их через площадь Фонтана на улицу с

- 22 -

высокими каменными домами по обе стороны. Несколько раз

повернув, они оказались перед домом, что стоял рядом с

северной стеной крепости неподалеку от перемычки,

соединявшей Сторожевую Скалу с горой. Взойдя по широкой

резной лестнице на второй этаж, они оказались в покое, светлом

и просторном, увешанном изысканными матово–золотистыми

тканями без рисунка. Мебели было мало – столик, стул, два

кресла да скамья, зато в нишах за раздвинутыми занавесями

были приготовлены постели со всем необходимым, а рядом с

ними, на полу, – кувшины и тазы для умывания. В покое было

три окна, высоких и узких; они выходили к северу, на скрытый в

тумане Андуин, что делал широкую петлю, уходя к скалам Эмин

Муйла и далекому Рауросу. Чтобы выглянуть наружу, Пиппину

пришлось пододвинуть к окну скамью и лечь грудью на широкий,

глубоко вдающийся в стену каменный подоконник.

– Ты сердишься на меня, Гэндальф? – спросил он, когда

провожатый вышел и закрыл за собой дверь. – Я так старался!

– Знаю, знаю! – ответил Гэндальф, неожиданно рассмеявшись.

Подойдя к хоббиту, он обнял его за плечи и вместе с ним

выглянул в окно.

Пиппин смотрел на лицо Гэндальфа, которое было теперь так

близко, с удивлением: смех волшебника звучал весело и

беспечно. Сперва хоббит увидел на лице волшебника только

следы обычных забот и скорбей, но, присмотревшись

внимательнее, разглядел за морщинами великую потаенную

радость, бьющий ключом источник веселья, – выпусти его

наружу, и он заставит рассмеяться целое королевство.

– Ты и вправду сделал все, что мог, – сказал Гэндальф. –

Надеюсь, тебе не скоро придется вновь оказаться в такой

переделке, одному меж двух страшных стариков! Но учти, что

Повелитель Гондора узнал от тебя больше, чем ты

догадываешься. Ты не умел утаить, что после Мории Отряд

возглавил не Боромир, что среди членов нашего Содружества

был некто весьма высокого рода, что этот некто скоро явится в

Минас Тирит и вдобавок владеет знаменитым мечом! Гондорцы

придают старинным легендам очень большое значение, и, с тех

пор как Боромир ушел в поход, Дэнетор не раз задумывался над

словами пророчества, особенно над словами о Погибели

Исилдура . Дэнетор не похож на других людей нашего времени,

- 23 -

знай это, Пиппин. Каков бы ни был его род, в жилах Дэнетора

течет почти беспримесная кровь обитателей Закатного Края. Она

же досталась Фарамиру; но у Боромира, любимца, ее было

гораздо меньше. Дэнетор далеко видит. Направляя свою волю,

он может прочесть многое в мыслях другого человека, даже если

тот находится вдали от него. Обмануть его непросто; пытаться

обвести его вокруг пальца – опасно. Заруби это себе на носу!

Ведь ты присягнул ему. Не знаю, что вложило эту мысль тебе в

голову – или в сердце? – но ты поступил хорошо. Я не стал тебе

мешать: холодный рассудок щедрому сердцу не указ. Ты поднял

настроение Повелителя, даже слегка растрогал его, а кроме

того, теперь ты сможешь гулять по Минас Тириту где вздумается,

когда будешь не на службе. Но у всякой монеты есть и обратная

сторона. Отныне ты подчиняешься Дэнетору, и он об этом не

забудет. Так что будь начеку! – Гэндальф умолк и вздохнул. –

Впрочем, не стоит гадать, что принесет нам завтрашний день.

Беда в том, что каждое «завтра» каждый раз будет хуже, чем

«сегодня», и так продлится долго. Тут я ничего не могу поделать.

Доска раскрыта, фигуры расставлены, игра уже идет… Как бы я

хотел поскорее найти одну из этих фигур, а именно – Фарамира,

который стал теперь наследником Дэнетора! Не думаю, что он в

столице, но у меня еще не было времени разузнать как

следует… Одним словом, мне пора, Пиппин. Я должен быть на

совете военачальников и узнать как можно больше. Ход за

Врагом, а он собирается играть по–крупному. И учти, Перегрин,

сын Паладина, рыцарь Гондора, что ни пешкам, никому другому

отсидеться в стороне не удастся. Остри свой клинок!

Гэндальф шагнул к двери, но с порога еще раз оглянулся.

– Я спешу, Пиппин, – сказал он. – Выйдешь из дому – окажи мне

одну любезность. Только лучше сделай это сразу, до того, как

отдыхать, – если ты еще не валишься с ног от усталости. Отыщи

Скадуфакса и проверь, хорошо ли его устроили. Гондорцы как

никак люди добрые и умные, и животных они любят. Но все же в

искусстве обращения с лошадьми они не так умудрены, как

иные…

Дверь за Гэндальфом закрылась. Вскоре из Цитадели донесся

чистый и мелодичный звон колокола. В воздухе серебром

рассыпались три удара: пробил третий час от восхода солнца.

С минуту покрутившись в комнате, Пиппин направился к дверям,

- 24 -

спустился по лестнице и, оказавшись на улице, огляделся.

Солнце светило тепло и ярко, башни и высокие дома

отбрасывали четко очерченные длинные тени. В снежной

мантии, в белом шлеме сверкал на синем небе Миндоллуин. По

улицам крепости спешили туда и сюда вооруженные люди, –

видимо, удар колокола был сигналом к смене караула, перехода

от утренних обязанностей к дневным.

– В Заселье сейчас, наверное, девять, – вслух сказал Пиппин. –

Самое время славно позавтракать и открыть окно весеннему

солнышку. Эх, все бы, кажется, отдал сейчас за добрый завтрак!

Интересно, принято здесь завтракать или нет? Или, может, я уже

опоздал? В таком случае – когда здесь обедают? И главное –

где?

Тут он увидел, что со стороны Цитадели приближается человек,

одетый в черно–белое. Пиппин чувствовал себя одиноко и хотел

уже заговорить с ним, но оказалось, что незнакомец сам идет к

нему.

– Так вы и есть Перегрин из страны невеличков? – спросил он. –

Мне сказали, что вы присягнули Повелителю. Добро пожаловать!

– Он протянул руку, и Пиппин ее пожал. – Я Берегонд, сын

Барэнора. С утра я свободен, поэтому меня послали к вам –

наставить в самом необходимом. Вам долженствует выучить

пароли и многое узнать, чего, без сомнения, вы и сами желаете.

Со своей стороны, и я желал бы кое–что спросить у вас, ибо

никогда прежде мы не видели здесь невеличка. Слышать мы о

них слышали, но в наших легендах о невеличках говорится мало.

А вы еще к тому же и друг Митрандира. Хорошо вы его знаете?

– Как сказать, – призадумался Пиппин. – Я его знаю всю свою

коротенькую жизнь и только что проделал с ним вместе очень

долгий путь – но это, я скажу, такая книга, которую читаешь сто

лет, а потом выходит, что еще и второй страницы не одолел. Так

что похвалиться нечем… Но думаю, его мало кто знает по

настоящему. Из всего Отряда, наверное, только Арагорн…

– Арагорн? А кто это?

– О!.. – запнулся Пиппин. – Это… гм… один человек. Он

путешествовал вместе с нами. Кажется, он теперь в Рохане.

– Я слышал, что вы тоже побывали в Рохане. К слову, будь у нас

время, я задал бы вам много вопросов об этой стране, ибо если

у нас и осталась еще надежда, то на роханцев. Но я забыл свои

- 25 -

обязанности! Мне велено отвечать на ваши вопросы, а не пытать

ответа у вас. Что бы вам хотелось узнать, достойный Перегрин?

– Ну… – помедлил Пиппин, – если мне дозволят, у меня тут

созрел один вопрос, весьма насущный, то есть я хотел спросить,

как тут у вас насчет завтрака и все такое прочее. Короче говоря,

я не прочь узнать, когда у вас едят, и где трапезная, и есть ли

она вообще – ну, ты меня понимаешь. И как здесь насчет

трактиров? Когда я въезжал в город, я осматривался, но ничего

похожего не приметил, хотя тешу себя надеждой, что в каком

нибудь гостеприимном доме мне бы, наверное, не отказали в

кружечке доброго пива.

Берегонд выслушал его без тени улыбки.

– Сразу видно, что вы много путешествовали, – заметил он

уважительно. – Говорят, бывалый воин в походе всегда первым

делом смотрит, где достать еду и питье. Сам я, правда, не

искушен в походах… Так, значит, достойный гость с утра не

держал во рту ни крошки?

– Ну… насчет крошки врать не буду, – вздохнул Пиппин. – Глоток

вина и кусочек печенья мне перепали – от щедрот вашего

Повелителя. Но в отместку он замучил меня вопросами, а от

этого голод только разыгрывается…

Берегонд от души рассмеялся.

– Прямо как в нашей поговорке: мал ростом – изряден за

трапезой! Примите же к сведению, о Перегрин, что ваш завтрак

был таким же, как и у большинства воинов Башни, – только не в

пример почетнее. Мы в крепости и на военном положении.

Встаем до света, перекусываем чем придется – и по местам…

Но не отчаивайтесь! – поспешил он добавить, посмеиваясь, – уж

очень вытянулось у Пиппина лицо. – Те, у кого особо трудная

служба, могут утром вкусить пищи еще раз, попозже. А там и

второй завтрак – в полдень или позднее, смотря кто чем занят.

На общий обед мы собираемся после захода солнца, и тут уж

отводим душу. Идемте со мной! Посмотрим крепость, поищем,

чем утолить голод, – а потом взойдем на стену, разделим

трапезу и полюбуемся красотой ясного утра.

– Минуточку! – краснея, остановил его Пиппин. – Из–за своей

жадности – или, говоря твоими учтивыми словами, от голода – я

совсем забыл про одно важное дело. Гэндальф, или Митрандир,

как вы его здесь называете, наказал мне посмотреть, как

- 26 -

устроили Скадуфакса. А Скадуфакс – это роханский конь,

причем такой конь, равного которому и не сыщешь, зеница ока

короля Теодена. Но король, как мне рассказывали, подарил его

Митрандиру – тому он нужнее. И надо сказать, Митрандир

далеко не всех людей любит, как этого коня! Так что, коли вам

дорога дружба Митрандира, Скадуфакса надо холить и лелеять

изо всех сил, потому что он гораздо главнее известного вам

хоббита…

– Хоббита? – переспросил Берегонд.

– Мы зовем себя хоббитами, – объяснил Пиппин.

– Рад был узнать, – сказал Берегонд. – Теперь я воочию

убедился, что странный выговор отнюдь не помеха благородной

речи и что хоббиты воистину учтивы… Но идемте посмотрим на

этого доброго коня! Я люблю животных. В нашем каменном

городе их почти нет, но мой род происходит не отсюда – мы

пришли в Минас Тирит из горных долин, а туда – из Итилиэна.

Утешьтесь, однако, достойный хоббит, в конюшнях мы долго не

задержимся – только исполним то, чего требует от нас

вежливость, и тут же отправимся в трапезную.

Пиппин нашел Скадуфакса в добром здравии: стойло удобное,

уход вполне сносный. На шестом ярусе за стенами Цитадели

устроены были прекрасные конюшни; там содержалось

несколько быстроногих скакунов, а поблизости жили гонцы

Наместника, готовые пуститься в дорогу по первому приказу

Дэнетора или его военачальников. Но в это утро все гонцы уже

были разосланы с разными поручениями, и, кроме Скадуфакса,

коней в стойлах не было.

Скадуфакс, увидев Пиппина, заржал и повернул к нему голову.

– Добрый день! – поздоровался Пиппин. – Гэндальф придет, как

только сможет. Сейчас он занят, но шлет через меня привет и

просит узнать, не терпишь ли ты в чем недостатка. Как тебе

отдыхается после трудов?

Скадуфакс мотнул головой и ударил копытом об пол. Берегонду

он милостиво позволил слегка дотронуться до своей щеки и

погладить крутые бока.

– Можно подумать, он не был в походе и снова рвется в дорогу, –

подивился Берегонд. – Что за сильный и гордый конь! А где

седло и уздечка? Сбруя у него, должно быть, богатая и красивая.

– Какую уздечку ни выбери, на нем она будет казаться бедной и

- 27 -

невзрачной, – с гордостью объяснил Пиппин. – Но он вообще не

терпит сбруи. Если Скадуфакс согласен тебя везти, то и повезет,

будь покоен, а если невзлюбил – ни узда, ни хлыст, ни шпоры не

помогут. Ну, до свиданья, Скадуфакс! Запасись терпением. Битва

уже скоро!

Конь поднял голову и заржал так, что стены конюшни задрожали,

а Берегонду с хоббитом пришлось заткнуть уши. Теперь им

оставалось только проверить, хватает ли в яслях овса, и

удалиться.

– А теперь позаботимся о себе, – сказал Берегонд, направляясь

обратно в Цитадель.

Они вошли в северную дверь, спустились по длинной

прохладной лестнице и очутились в широком проходе,

освещенном несколькими светильниками. Из множества дверей,

видневшихся по обе стороны, одна была отворена.

– Здесь находятся склады и трапезная нашего отряда, – пояснил

Берегонд. – Привет, Таргон! – крикнул он в открытую дверь. –

Час еще ранний, но я привел новичка! Повелитель принял его на

службу только сегодня. Наш новый товарищ проделал долгий

путь, в дороге ничего не вкушал, а сегодня изрядно утрудился и

теперь голоден. Поищи–ка для нас чего–нибудь съестного!

Для Пиппина с Берегондом нашлись хлеб, масло, сыр и яблоки

из зимнего запаса – морщинистые, но крепкие и сладкие; их

снабдили деревянными кружками, деревянными тарелками и

вдобавок кожаной флягой со свежим пивом. Сложив все это в

корзину, они снова выбрались на солнышко, и Берегонд повел

Пиппина на далеко выдающийся вперед отрог Миндоллуина, где

городская стена образовывала острый угол прямо над Главными

Воротами. Хоббит и человек уселись на каменной скамье под

бойницей, откуда открывался прекрасный вид на мир, залитый

утренним солнцем.

Они поели, запили завтрак пивом, и разговор сам собой зашел о

Гондоре и его обычаях, о Заселье и о диковинных странах, где

довелось побывать Пиппину. Глаза Берегонда все больше

округлялись, а хоббит, болтая коротенькими ножками или встав

на цыпочки и заглядывая в бойницу, с увлечением рассказывал

ему о чудесах, которых навидался в пути.

– Не скрою, уважаемый Перегрин, – сказал наконец Берегонд, –

что сперва я о тебе думал иначе. Среди нас ты выглядишь

- 28 -

отроком лет девяти – а оказывается, пережил столько

опасностей и сподобился видеть такие чудеса, что немногие

седобородые гондорские старцы могли бы похвалиться тем же!

Я–то думал, Повелитель просто захотел взять ко двору

благородного пажа, как было раньше в обычае у Королей.

Прости мне мою глупость и неотесанность!

– Ладно, чего уж, – рассмеялся Пиппин. – Между прочим, ты не

так уж и ошибся. В глазах сородичей я еще, почитай, мальчишка.

До «настоящего возраста», как говорят у нас в Заселье, мне еще

целых четыре года… Но что мы все про меня да про меня?

Объясни лучше, пожалуйста, что отсюда видно?

Солнце поднималось все выше. Туман, скрывавший равнину,

рассеялся, и последние его обрывки плыли прочь, гонимые

восточным ветром, который хлопал полотнищами стягов и

развевал на Цитадели белые вымпелы. Внизу, в долине, лигах в

пяти от города, блестела в солнечных лучах серая дуга Великой

Реки; могучий поток, кативший воды с северо–запада, близ

города описывал широкую дугу и терялся в светлой дымке на

горизонте: там, лигах в пятидесяти к югу, лежало Море.

Внизу перед глазами Пиппина как на ладони раскинулся

Пеленнор, рябой от сельских усадеб, мелко расчерченный на

квадратики низкими каменными стенами, деревянными

заборами, плетнями, оградами загонов… Скота, однако, нигде

видно не было. Зеленые поля пересекало множество дорог, на

которых не прекращалось оживленное движение. В крепость и из

крепости тащились телеги и повозки; их то и дело обгоняли

одинокие всадники, во весь опор скакавшие к Воротам; там

всадники спрыгивали с коней и спешили в Город. Самым

многолюдным казался Главный Тракт. Резко сворачивая к югу, он

огибал западные холмы несколько меньшей, чем речная, дугой и

пропадал из виду. Тракт был широкий, мощеный; вдоль его

обочины по отгороженной от полей зеленой полосе галопом

неслись конники – кто в город, кто прочь от города, но большие

крытые повозки, тянувшиеся по Тракту, все направлялись в одну

сторону – к югу. Их поток делился на три колонны: в первой

катились телеги, запряженные лошадьми; во второй

неторопливые волы влекли огромные повозки и красивые

цветные фургоны; в третьей люди сами, налегая, толкали перед

собой что–то вроде тачек.

- 29 -

– Дорога ведет в долины Лоссарнаха и Тумладена, оттуда – в

горные поселения, а оттуда – в Лебеннин. Ты видишь последнюю

волну беженцев. Все старики, женщины и дети сегодня до

полудня должны, согласно приказу, покинуть город и удалиться

от крепостных стен не менее чем на лигу. Грустно, но делать

нечего! – Берегонд вздохнул. – Многие из тех, что сегодня

расстались, уже более не встретятся. В нашем городе детей

всегда было мало, а теперь и вовсе не осталось – если не

считать десятка мальчишек, которые наотрез отказались

уезжать. Но ничего – какая–нибудь работа найдется и для них.

Кстати, мой сын тоже здесь.

Они помолчали. Пиппин беспокойно оглянулся на восток, будто

оттуда в любую минуту могли хлынуть полчища орков.

– А что там? – спросил он наконец, указывая на изгиб Андуина. –

Еще какой–то город? Или…

– Бывший город, – кивнул Берегонд. – Когда–то он был столицей,

а Минас Тирит – просто сторожевой крепостью. Эти руины по

обеим сторонам реки – все, что осталось от Осгилиата,

сожженного Врагом. Это случилось много лет назад. Когда

Дэнетор был еще молод, нам удалось отбить руины обратно, но

воскрешать город мы не стали – только отстроили мост, чтобы

можно было при необходимости переправить туда войска, и

поставили там свои посты. А потом явились эти проклятые

Всадники из башни Минас Моргул.

– Черные Всадники? – переспросил Пиппин, широко раскрыв

глаза, темные от вернувшегося страха.

– Да, именно так, – внимательно посмотрел на него Берегонд. –

Я вижу, ты слышишь о них не впервые. Но ты мне об этом еще

не рассказывал.

– Какое там впервые… – беззвучно прошептал Пиппин. – Только

не будем о них сейчас говорить – мы ведь совсем рядом… ну…

Он оглянулся на Реку, и ему вдруг показалось, что за ней нет

ничего, кроме огромной зловещей Тени. Может, правда, это

просто зубцы горных вершин маячили вдали, расплываясь за

расстоянием, – между хребтом и крепостью лежало двадцать лиг

сплошных мглистых равнин и тумана, – а может, это грозовая

туча навалилась на горизонт, сгустившись в непроницаемый

мрак; но Пиппину вдруг померещилось, будто тьма понемногу

растет, густеет и мало–помалу отвоевывает у солнца его

- 30 -

владения.

– Рядом с Мордором? – спокойно закончил за него Берегонд. –

Да, Мордор лежит как раз в той стороне. Мы редко произносим

это слово, но к Тени за много лет привыкли. Иногда она словно

бледнеет и отдаляется, иногда сгущается и становится ближе. В

последнее время мгла заметно потемнела и день ото дня

набухает. Вместе с ней растет и наша тревога. И года не прошло

с тех пор, как Всадники отбили у нас переправу. В том бою

погибли наши лучшие воины. Если бы не Боромир, неизвестно

еще, удалось бы нам отстоять западный берег или нет… Но

теперь, благодаря ему, пол–Осгилиата мы все–таки удерживаем.

Пока удерживаем… Но теперь мы ожидаем нового удара. Может,

этот удар будет решающим…

– Когда это случится? – спросил Пиппин. – Как по–твоему? Я

видел ночью огни на вершинах, и нам навстречу попались гонцы.

Гэндальф сказал – это значит, что война уже началась. Он так

мчался, как будто от этого зависело все. Но теперь вроде бы

опять никто никуда не спешит.

– Спешки нет только потому, что все уже сделано, – сказал

Берегонд. – Прежде чем нырнуть, надо вдохнуть поглубже.

– Но прошлой ночью сигнальные костры еще горели?..

– Дело в том, что, начнись осада, на помощь звать будет поздно,

– объяснил Берегонд. – Впрочем, кто может проникнуть в мысли

Повелителя и его военачальников? Вести доходят до них

особыми путями. Повелитель Дэнетор не похож на

обыкновенных людей. Он видит очень далеко. Сказывают, что по

ночам он уединяется у себя в келье на вершине Башни и,

посылая мысли на все четыре стороны света, угадывает

будущее. Ходят слухи, что иногда он проникает даже в

намерения Врага и вступает в единоборство с его волей, и якобы

именно поэтому он постарел раньше времени. С другой стороны,

мы знаем, что Фарамир, под чьим началом я нахожусь, был

недавно послан за Реку с каким–то опасным поручением. Может,

это он прислал весть Дэнетору? Сам я, правда, полагаю, что

маяки зажжены по причине дурных известий из Лебеннина. К

устью Андуина приближается могучая флотилия умбарских

пиратов с Юга. Они давно уже перестали бояться Гондора, а

теперь сделались союзниками Врага. Пираты готовят сильный

удар! Но главное, их нападение свяжет силы Лебеннина и

- 31 -

Белфаласа, а людей там много, и они хорошие воины. Вот

почему наши мысли обращаются на север, к Рохану, вот почему

мы так радуемся вестям о победе, которые вы принесли нам.

Однако… – Берегонд встал и окинул взглядом горизонт. – Однако

с падением Исенгарда открылось: Враг раскинул вокруг нас

хитроумные сети и игра будет крупной. Что там мелкие стычки на

переправах! Что рейды в Итилиэн да Анориэн и налеты с

засадами! Грядет большая, давно задуманная война, и нам в ней

– что бы ни говорила наша гордость – отведена не такая уж

важная роль. Все пришло в движение: земли, что лежат за

Внутренним морем, на востоке, и Черная Пуща на севере, и все,

что за ней, и Харад на юге… Все страны встали сейчас перед

испытанием. Устоят они перед Тьмою или падут в нее и канут?..

Правда, нам, достойный Перегрин, все же выпала честь – мы

несем главное бремя ненависти Черного Властелина. Она

преследует нас неотступно, ибо идет из глубины веков и бездн

Моря. Сюда, на Гондор, молот обрушится в первую очередь. Вот

почему Митрандир так спешил. Ибо, если мы падем, кто устоит?

Как по–твоему, достойный Перегрин: есть у нас надежда

выстоять или нет?

Пиппин не ответил. Он посмотрел на толстые стены, на башни,

на отважно реющие флаги, на солнце, сияющее высоко в небе,

потом перевел взгляд на восток, где собиралась тьма, и

подумал: длинные же руки у Зла, далеко простирается его

власть! Орки, что рыщут в лесах и горах, предательство

Исенгарда, птицы–соглядатаи, Черные Всадники на дорогах

Заселья – и крылатый ужас, Назгулы… По спине у хоббита

пробежал озноб. На что же надеяться?..

Вдруг солнце побледнело и померкло, будто по нему скользнула

тень черного крыла, и Пиппину показалось, что в неизмеримой

дали небес он услышал крик – слабый, далекий, но леденящий,

беспощадный, убивающий всякую мысль и надежду. Хоббит

побелел как мел и прижался к стене.

– Что это было? – встревожился Берегонд. – Ты тоже

почувствовал?

– Да, – прошептал Пиппин. – Это вестник нашего поражения и

тень нашей погибели. Это Черный Всадник. Только теперь он в

небе… – Тень погибели, – повторил Берегонд. – Боюсь, Минас

Тирит не устоит. Близится ночь. Из моих жил улетучивается

- 32 -

последнее тепло…

Оба смолкли и поникли головой. Наконец Пиппин осмелился

взглянуть на небо. Все было по–прежнему. Светило солнце,

реяли по ветру флаги… Хоббит встряхнулся.

– Пролетел, – выдохнул он. – Нет! Я все–таки не отчаиваюсь.

Возьми Гэндальфа. Он упал в бездну, но вернулся, и теперь он с

нами! Мы выстоим – пусть на одной ноге, пусть упав на колено,

но выстоим!

– Верно! – вскричал Берегонд и рывком поднялся на ноги. Шагая

взад и вперед, он взволнованно заговорил: – Все имеет конец!

Есть конец и у мира, но Гондору еще не пришло время

погибнуть. Если Враг в безумии своем нагромоздит горы трупов

вровень с крепостными стенами и ворвется на ярусы, мы уйдем

в горы! Там есть крепости, куда ведут тайные ходы. И память с

надеждой выживут – где–нибудь там, в какой–нибудь скрытой от

глаз долине, где еще останется зеленая трава.

– Чем бы ни кончилось, лишь бы поскорее! – вздохнул Пиппин. –

Я вовсе не воин, и сражения мне не по душе. Но хуже не бывает,

чем сидеть и ждать того, что все равно произойдет!.. Как долго

длится этот день! Мне лично было бы легче, если бы мы не

сидели сложа руки, а ударили первыми. Роханцы, кстати, никогда

бы не собрались выступить, если бы не Гэндальф!

– А! Ты угодил как раз в больное место. Многие думают так же, –

сказал Берегонд. – Но когда вернется Фарамир, все должно

пойти иначе. Он храбр – гораздо храбрее, чем думают! В наши

дни люди с трудом верят, что воин, тем более командир, может

быть человеком ученым, искушенным в Предании, но вместе с

тем твердым, мужественным, способным, когда требуется,

принять смелое решение в бою и выполнить его не промешкав.

А Фарамир как раз таков! Он не так безогляден, не так порывист,

как Боромир, хотя столь же решителен. Но что он может

сделать? Гóры этой… этой страны приступом не возьмешь.

Наши руки стали коротки: пока враг не приблизится, мы напасть

на него не можем. Но когда настанет время для удара, рука

наша не дрогнет!

И Берегонд ударил по рукояти меча.

Пиппин только теперь по–настоящему разглядел своего нового

друга. Какой высокий, гордый, благородный воин! Впрочем, все

мужи Гондора, которых он успел повидать, были высокими,

- 33 -

гордыми и благородными. И еще он заметил, что, как только

речь зашла о битве, глаза Берегонда заблестели.

«А я? – подумал хоббит. – У меня рука не тяжелее птичьего

перышка. Как там назвал меня Гэндальф? Пешкой? Может, это и

правда. Только, по–моему, пешка эта забрела на чужое поле».

Так вели они беседу, пока солнце не поднялось еще выше и не

прозвенел, возглашая полдень, колокол на башне. Город ожил:

все, кроме дозорных, заспешили на трапезу.

– Не пойти ли тебе со мной? – предложил Берегонд. – Сегодня я

могу посадить тебя за стол вместе с нами. Правда, я еще не

знаю, к какому отряду ты будешь приписан. Возможно,

Наместник оставит тебя под своим началом. Но сегодня мои

товарищи с радостью тебя приветят. Кроме того, не помешает

завести полезные знакомства, покуда еще есть время.

– Охотно составлю тебе компанию, – просиял Пиппин. – А то,

честно говоря, мне тут как–то одиноко. Мой лучший друг остался

в Рохане, а одному ни поболтать, ни посмеяться… Может, меня и

впрямь в твой отряд запишут? Ты ведь, наверное, командир?

Возьми меня к себе! Или словечко замолви…

– Ты, дружок, высоко хватил, – усмехнулся Берегонд. – Я не

командир. У меня ни чинов, ни отличий. Я простой воин из

Третьего Отряда гвардейцев Цитадели. Правда, в нашем городе,

уважаемый Перегрин, быть гвардейцем Башни – уже само по

себе отличие, таких людей в стране весьма уважают.

– Ну, тогда это не для меня, – решил Пиппин. – А пока знаешь

что? Давай пройдем мимо моего дома, и если Гэндальфа там

нет, то по рукам. Я пойду с тобой, куда ты сочтешь нужным, и

буду твоим гостем.

Гэндальфа не было, весточки тоже, и Пиппин вместе с

Берегондом отправились в трапезную, где хоббит был

представлен воинам Третьего Отряда. Прием хоббиту оказали

самый горячий – даже на долю Берегонда перепало: его

расхваливали, как могли. Еще бы – такого гостя привел! Слухи о

незнакомце, друге Митрандира, уже облетели Цитадель.

Известно было и то, что Наместник удостоил его долгой беседы

с глазу на глаз. Рассказывали, что с севера прибыл Принц

Невеличков и что он будто бы предлагает Гондору союз и пять

тысяч мечей. Кто–то даже пустил слух, что, когда прибудут

роханцы, у каждого за спиной будет сидеть невеличек –

- 34 -

маленький, но отважный.

Хоббиту жаль было разочаровывать своих новых друзей, но

сделать это пришлось. Титул, правда, за ним так и остался.

Согласно понятиям гондорцев, друг Боромира, да еще с почетом

принятый Дэнетором, не мог не быть принцем. Пиппина без

конца благодарили за то, что он удостоил их трапезу своим

посещением, не дыша слушали рассказы о дальних странах и

при этом так усердно подкладывали хоббиту на тарелку еды и

подливали вина, что ему не оставалось желать ничего лучшего.

Мешал только строгий наказ Гэндальфа – помнить об

осторожности, а главное – не распускать язык, на что хоббиты в

дружеском кругу обычно весьма падки.

Наконец Берегонд встал.

– Я должен с тобой проститься, Перегрин, – сказал он. – Теперь

я буду свободен только после захода солнца, не раньше.

Остальным, думаю, тоже пора идти. Но если одиночество тебе в

тягость, могу сосватать тебе веселого товарища. Спустись в

нижний ярус и спроси там дорогу к Старой Корчме, что на Рат

Кэлердаин, на Улице Фонарщиков. Там ты найдешь моего сына и

других мальчишек, которые остались в городе. Кстати, у Больших

Ворот, прежде чем их запрут на ночь, сегодня можно будет

увидеть кое–что любопытное. Не упусти!

Берегонд вышел. Вскоре за ним последовали и остальные. День

оставался солнечным, хотя небо подернулось дымкой, и,

пожалуй, парило не по–мартовски – чересчур даже для южных

широт! Пиппина стало клонить ко сну. Но в пустом доме ему

было как–то не по себе, и поэтому он все–таки решил спуститься

на нижний ярус и посмотреть город. Захватив лакомый кусочек

для Скадуфакса, он отправился в путь. Угощение было принято с

благодарностью, хотя корма в яслях вполне хватало.

Расставшись со Скадуфаксом, хоббит отправился вниз по

крутым городским улицам.

Встречные разглядывали его во все глаза и приветствовали с

удивительной серьезностью, по гондорскому обычаю наклоняя

голову и перекрещивая руки на груди. За своей спиной Пиппин

слышал взволнованные возгласы. Слух о его появлении бежал

от дома к дому, и соседи звали друг друга посмотреть на Принца

Невеличков, который прибыл с Митрандиром. Многие

обменивались какими–то фразами на своем языке. Язык этот

- 35 -

сильно отличался от Общего, но Пиппин вскоре освоился

настолько, что начал кое–что понимать. Особенно часто

слышалось: «Эрнил–и–Ферианнат! » – и он догадался, что это

его новый титул.

Наконец, пройдя множество широких галерей и красивых

мощеных улиц, хоббит вышел в нижний, самый обширный ярус,

где ему указали Улицу Фонарщиков – широкую, выводящую

прямо к Большим Воротам. Отсюда было уже нетрудно отыскать

Старую Корчму – большое строение из серого, источенного

ветром камня. Два крыла дома, слегка изогнутые, дугами

охватывали узкую полосу газона, а в глубине темнели окна

самой Корчмы, здания с колоннадой по всему фасаду. От колонн

к траве вели ступени, а в тени портика играли мальчишки.

Пиппин еще не видел в Минас Тирите ни одного ребенка и

остановился посмотреть. Один из мальчишек заметил его и с

воинственным криком бросился навстречу. Двое–трое увязались

следом. Подбежав, мальчик остановился и осмотрел Пиппина с

головы до ног.

– Привет! – выпалил он. – Ты откуда такой? На здешнего что–то

не похож.

– До сегодняшнего дня я и был нездешним, – согласился

Пиппин. – Но теперь, говорят, я – гондорский воин.

– Ну загнул! – сказал мальчишка и присвистнул. – Этак и мы

скажем, что мы воины! Видали?! Тебе лет–то сколько? А звать

как? Мне десять, а росту во мне – уже почти пять футов. Я

выше! Правда, мой отец – гвардеец, он из самых высоких. А

твой отец кто?

– На какой вопрос велишь отвечать первым? – осведомился

Пиппин. – С конца, что ли, попробуем? Отец мой ведет

хозяйство в старом поместье Тукков, в Белом Колодезе близ

Туккборо, что в Заселье. Лет мне – целых двадцать девять, тут я

тебя переплюнул. Зато ростом я и правда не вышел – всего

четыре фута с хвостиком, и больше вырасти не рассчитываю –

разве что в обхвате.

– Двадцать девять! – присвистнул мальчик. – Да ты просто

старик! Моему дяде Иорласу столько же. Впрочем, подумаешь! –

добавил он самонадеянно. – Я тебя в два счета переверну вверх

тормашками. И на обе лопатки положу.

– Попробуй, – со смешком согласился Пиппин, – может, и

- 36 -

положишь, если я тебе позволю. Только потом я отвечу тем же и

тебе не поздоровится! Я знаю несколько оч–чень коварных

приемов! Еще у себя на родине выучился. Там я считался

невероятно рослым и сильным и, уж поверь мне, никому не

позволил бы перевернуть себя вверх тормашками! Если бы дело

дошло до драки и ты меня ухитрился бы разозлить, я мог бы из

тебя и дух вышибить! Вырастешь – поймешь, что по виду ни о

ком судить нельзя. Ты думаешь, что я не только чужак, но в

придачу еще тихоня и растяпа, которого легко побить?

Ошибаешься, дружок! Я – силач–невеличек, злющий и оч–чень

храбрый!

Тут Пиппин состроил такую свирепую рожу, что мальчик

попятился – но тут же снова шагнул вперед: кулаки его сжались,

в глазах горел бойцовский огонь.

– Да погоди ты, – рассмеялся Пиппин. – Поменьше развешивай

уши и не верь каждой байке, да еще из уст чужака! Я не такой

уж и задира. Кстати, вежливые люди, прежде чем вызвать на

бой, представляются!

Мальчик гордо выпрямился.

– Я – Бергил, сын гвардейца Берегонда, – заявил он.

– Так я и знал, – сказал Пиппин. – Ты очень похож на своего

отца! Мы с ним знакомы. Между прочим, это он послал меня

сюда и попросил тебя отыскать.

– Что же ты молчал? – разжал кулаки Бергил и вдруг испугался:

– Только не говори, что отец передумал и хочет отправить меня

из города вместе с девчонками! Хотя вряд ли. Фургоны–то уже

все уехали!

– Не беспокойся, ничего особенно страшного он не передавал, –

заверил Пиппин. – Скорее даже наоборот. Он сказал, что если

ты раздумаешь переворачивать меня вверх тормашками, то,

может, согласишься скрасить мое одиночество и покажешь мне

город? А я взамен расскажу тебе про дальние страны.

Бергил захлопал в ладоши и с облегчением расхохотался.

– Отлично! – крикнул он. – Я готов! Мы как раз собирались пойти

к Воротам, поглядеть кое на что. Айда с нами!

– А что там ожидается?

– Еще до захода солнца по Южному Тракту к Воротам должны

подойти войска из провинций. Присоединяйся! Сам увидишь!

Спутником Бергил оказался замечательным. Лучшего

- 37 -

собеседника Пиппин не встречал с тех пор, как расстался с

Мерри. Через минуту они уже дружно смеялись и тараторили, не

обращая внимания, кто да как на них смотрит, – и сами не

заметили, как оказались в толпе, двигавшейся к Воротам. У

выхода Пиппин снискал особое уважение Бергила, ибо, когда

хоббит назвал стражнику свое имя и пароль, тот, отсалютовав,

без долгих разговоров пропустил и его, и мальчика.

– Красотища! – обрадовался Бергил. – А то нас, ребят, без

взрослых за Ворота нынче не пускают. Теперь–то мы все увидим!

За Воротами, по обочинам Тракта и вокруг большой мощеной

площади, на которой сходились все дороги, ведущие в Минас

Тирит, уже толпились люди. Все взгляды были обращены на юг.

Вдруг толпа заволновалась. Раздались возгласы:

– Видите пыль? Это они! Идут! Идут!

Пиппин с Бергилом пробрались в первый ряд и стали ждать.

Вдали протрубили рога; навстречу хлынула волна

приветственных криков. Звонко заиграли трубы. И вдруг толпа

взорвалась криками:

– Форлонг! Форлонг!

– Что они кричат? – не понял Пиппин.

– Форлонг идет! – ликовал Бергил. – Старина Форлонг Толстый,

правитель Лоссарнаха, где живет мой дедушка. Ура! Ура! Ура

старине Форлонгу!

Во главе приближающегося отряда на крупном крепконогом коне

ехал тучный, но богатырского сложения старик, седобородый, в

доспехах, черном шлеме и с длинным тяжелым копьем. За ним в

облаке пыли маршировали воины с боевыми топорами в руках;

шли они, гордо подняв головы, и лица их были суровы. Пиппину

новоприбывшие показались несколько ниже ростом и смуглее,

чем те гондорцы, которых ему доводилось видеть до сих пор.

– Форлонг! – кричали в толпе. – Верный друг, преданное сердце!

Форлонг!

Но вот отряд лоссарнахцев прошел, и люди зашептались:

– Да это же все равно что ничего! Каких–то две сотни?! Мы

ждали вдесятеро больше! Это, должно быть, из–за Черного

Флота. Форлонгу пришлось придержать бóльшую часть

войска… Ну ничего, в бою каждый воин на вес золота.

Следом за отрядом Форлонга явились другие и были встречены

с неменьшим ликованием. Один за другим прошли они в Ворота

- 38 -

– воины гондорских провинций, соседи, в трудный час явившиеся

на помощь столице. И все–таки их было мало. Гондор надеялся

на большее и в большем нуждался. Воины из долины Рингло во

главе с князем Дерворином, числом три сотни, пришли пешими.

Рослый Дуинхир с сыновьями Дуилином и Деруфином из

обширной Долины Черного Корня у истоков Мортонда явился с

пятьюстами лучниками. Из Анфаласа, с дальних берегов

Длиннобережья, шли, растянувшись чуть ли не на полторы

версты, пастухи, охотники и крестьяне, все довольно плохо

вооруженные, за исключением своего предводителя Голасгила и

его приближенных. Из Ламедона явилась горстка угрюмых

горцев без предводителя; из Этира – около сотни рыбаков

(остальные были вынуждены остаться при кораблях).

Хирлуин Красивый с Зеленых Холмов, из Пиннат Гэлина, привел

триста воинов; все они были одеты в зеленое. Последним

прибыл блистательный Имрахил, князь Дол Амрота, родич

Наместника. Свиту князя составляли конные латники в полном

вооружении, на серых лошадях; над их головами развевались

сверкающие золотом знамена с гербами благородного

княжеского рода – кораблем и серебряным лебедем. За

рыцарями свиты с песней шло семьсот пехотинцев, из которых

каждый сам казался князем какой–нибудь страны; все они, как

на подбор, были высокие, темноволосые и сероглазые.

Это было все – общим счетом тысячи три воинов, не больше.

Пополнения ждать было неоткуда. Возгласы и грохот сапог за

стенами города стихли. Толпа еще стояла и не расходилась,

будто умолкшие люди еще надеялись на что–то. Пыль оседала

медленно: воздух был тяжелым и душным, ветер стих.

Приближался час закрытия Ворот; красный диск солнца скрылся

за Миндоллуином. Город погружался в тень.

Пиппин поднял глаза, и ему почудилось, что небо приобрело

пепельный оттенок, – как будто над городом нависли густые

облака пыли и дыма, едва пропускавшие тусклый свет. Но

умирающее солнце подожгло их от края до края, и горб

Миндоллуина четко вырисовывался на фоне раскаленных углей

гаснущего заката.

– Гневом и смятением заканчивается этот прекрасный день, –

пробормотал хоббит, забыв о Бергиле, что стоял рядом.

– Так оно и случится, если я не вернусь до вечернего колокола, –

- 39 -

подхватил тот. – Скорее! Уже труба играет! Сейчас будут

закрывать Ворота.

Держась за руки, Пиппин с Бергилом поспешили в город, едва

успев проскользнуть в Ворота; они были последними. Когда они

добрались до Улицы Фонарщиков, со всех башен уже доносился

торжественный перезвон колоколов. В окнах зажегся свет; из

домов и казарм, размещенных вдоль стен, слышалось пение.

– Ну, пока! – сказал Бергил. – Передай от меня поклон отцу и

скажи ему спасибо – он прислал мне отличного друга. Смотри не

забывай меня и приходи еще! Мне уже почти не хочется войны.

Мы могли бы неплохо провести время. Махнули бы, например, к

деду, в Лоссарнах, – там весной здорово. Столько цветов кругом,

и в лесу, и в поле!.. Ну да кто знает, может, когда–нибудь и

махнем. Нашего Правителя никому не победить! И моего отца

тоже – он такой храбрый! Привет! Приходи еще!..

Попрощавшись с мальчиком, Пиппин заторопился в Цитадель.

Дорога показалась ему длинной, он взмок, под ложечкой сосало

от голода. Стемнело почти мгновенно. Сквозь густую черноту

неба не пробивалось ни единой звезды. К общей трапезе хоббит

припозднился, но Берегонд дождался Пиппина и, радостно его

приветствовав, усадил рядом, чтобы расспросить о сыне.

Поужинав, хоббит ненадолго задержался в трапезной, но вскоре

встал и распрощался – на душе отчего–то кошки скребли.

Хотелось поскорее увидеть Гэндальфа.

– Найдешь дорогу? – спросил Берегонд на пороге подвальчика

под северной стеной Цитадели, где размещалась трапезная. –

Осторожно, ночь сегодня темная! Вдобавок в городе и на стенах

погашены все огни – таков приказ. К слову сказать, у меня для

тебя еще одно известие, правда другого сорта: на заре Дэнетор

просит тебя к себе. Боюсь, что с Третьим Отрядом ничего не

получится. Но мы еще с тобой увидимся. Прощай! Мирной тебе

ночи!

В комнате было темно; небольшой светильник, стоявший на

столе, горел едва–едва. Гэндальф не возвращался. На сердце у

хоббита стало еще тяжелее; он взобрался на скамью и заглянул

в окно, но это было все равно что глядеть в лужу чернил. Пиппин

сполз с подоконника, закрыл ставни и лег. Поначалу он

прислушивался – не скрипнет ли дверь, не стукнет ли о крыльцо

посох; потом бросил ждать и заснул, но сон его был беспокоен.

- 40 -

Среди ночи его разбудил свет. Приоткрыв полог, Пиппин увидел

Гэндальфа – волшебник расхаживал взад и вперед по комнате, а

на столе пылали свечи и были раскиданы пергаментные свитки.

Пиппин услышал, как волшебник вздохнул и пробормотал:

– Когда же вернется Фарамир?

– Ау, Гэндальф! – позвал хоббит, высовывая голову из–за полога.

– Я уже думал, ты про меня позабыл! Хорошо, что ты вернулся.

Длинный был денек!

– А вот ночь будет коротковата, – отозвался Гэндальф. – Я

вернулся, чтобы побыть немного одному, в тишине. Спи! Спи,

пока у тебя есть возможность спать в постели! На заре мы снова

пойдем к Дэнетору. Хотя о какой заре я говорю? Мы пойдем

тогда, когда нас позовут. Наступила Тьма. Зари не будет.

 

Глава вторая.

СЕРАЯ ДРУЖИНА

 

Когда Мерри возвратился к Арагорну, Гэндальф уже умчался и

стук копыт Скадуфакса смолк в ночи. Мерри прихватил свой

легкий узелок – дорожный мешок остался на Парт Галене, так

что в узелке не было ничего, кроме пары–другой полезных

мелочей, подобранных на развалинах Исенгарда. Хасуфэл ждал

оседланный. Леголас и Гимли с Ародом стояли рядом.

– Итак, нас осталось четверо, – подытожил Арагорн. – Дальше

мы поскачем вместе. Но мы отправимся не одни, как думал я

поначалу. Король тоже намерен выступить. Когда пролетела

Крылатая Тень, он изменил свои планы и спешит теперь

вернуться под защиту гор, пока не наступило утро.

– А потом? – спросил Леголас.

– Пока сказать не могу, – ответил Арагорн. – Король собирается

в Эдорас. Там через четыре дня назначен большой смотр.

Думаю, Теодена будут ждать вести о начале войны и роханские

всадники двинутся на помощь Минас Тириту. Что же касается

меня и тех, кто пожелает ехать со мной…

– Я первый! – перебил Леголас.

– А Гимли – второй! – присоединился гном.

– Мой путь темен, – молвил Арагорн. – Я тоже должен ехать в

Минас Тирит, но какой дорогой – пока не знаю. Долгожданный

час близок…

- 41 -

– Возьми и меня! – попросил Мерри. – От меня пока было мало

толку, но мне что–то не хочется оставаться в стороне. Я себя

чувствую лишним мешком в поклаже. Пока все не кончится, о

нем не вспомнят… Вряд ли роханцы пожелают со мной

нянчиться. Правда, Король обещал посадить меня с собой за

стол и послушать байки про Заселье…

– Вот именно, Мерри, – сказал Арагорн. – Твоя дорога – с

королем Теоденом. Но не жди, что она кончится веселым пиром.

Боюсь, Король не скоро вернется на свой трон в Метузельде.

Эта горькая весна унесет с собой много надежд.

Вскоре отряд был готов выступить. Все двадцать четыре лошади

стояли оседланные. Из них одна предназначалась Гимли с

Леголасом и одна – Мерри с Арагорном. Через полчаса всадники

уже мчались в ночь. Но не успели они миновать брод на Исене и

курган, как воин, замыкавший отряд, подъехал к Королю и

сообщил:

– Государь, нас догоняют какие–то всадники. Еще у брода мне

показалось, что я слышу конский топот, а теперь я в этом уверен.

Всадники скачут гораздо быстрее нас и вот–вот настигнут.

Теоден немедленно велел отряду остановиться. Роханцы

развернулись, держа копья наготове. Арагорн спешился и,

опустив Мерри на траву, застыл у королевского стремени с

обнаженным мечом в руке. Эомер со своим оруженосцем

направил коня в тыл отряда. Мерри, как никогда, чувствовал

свою ненужность и лихорадочно соображал: как должен вести

себя в бою ненужный мешок? И что будет, если весь

немногочисленный королевский отряд погибнет? Пусть даже

одному маленькому хоббиту удастся скрыться, благо в поле

темно, – но что дальше? Куда он пойдет один, без дороги плутая

в бескрайних лугах Рохана?.. «Плохо дело!» – решил хоббит,

вытащил меч и потуже затянул пояс.

Тем временем луна, клонившаяся к горизонту, скрылась было в

облаке, но тут же опять выплыла, ясная и огромная. От брода

явственно донесся стук копыт, и на дороге показались темные

силуэты всадников. В лунном свете блеснули копья. Трудно было

определить число преследователей, но их во всяком случае

было не меньше, чем королевских дружинников, а может, и

больше.

Когда они приблизились шагов на пятьдесят, Эомер громко

- 42 -

окликнул:

– Стой! Кто скачет по лугам Рохана?

Преследователи резко осадили коней. Наступила тишина. Один

из чужаков, спешившись, медленно направился к королевскому

отряду. Лунный свет упал на его белую в темноте ладонь,

которую он протянул вперед в знак мира, но роханцы не

пошевелились; копья по–прежнему направлены были ему в

грудь. В десяти шагах незнакомец – темная высокая тень,

озаренная луной, – остановился, помедлил и ясным, звучным

голосом произнес:

– Рохан? Так это Рохан? Мы рады слышать это слово, ибо

спешили сюда издалека.

– Вы на роханской земле, – молвил Эомер. – Перейдя брод, вы

пересекли границу. Этой землей правит король Теоден, и никто

не смеет вступать в его владения, не имея на то королевского

соизволения. Кто вы? Куда держите путь и почему так спешите?

– Я – Халбарад, дунадан, Следопыт с Севера, – ответил

незнакомец. – Мы ищем некоего Арагорна, сына Араторна. До

нас дошла весть, что он в Рохане.

– Ты нашел его вместе с Роханом! – Арагорн, кинув поводья

Мерри, бросился к Халбараду и крепко обнял его. – Халбарад! Я

ожидал всего, но только не этого!

Мерри вздохнул с облегчением: он до последней секунды

опасался, что все происходящее – не что иное, как новые козни

Сарумана. Что, если тот вырвался на свободу и помчался вслед

за Королем? Ведь он знал, что Теоден едет почти без охраны!

Но похоже, отдавать свою жизнь за Короля необходимости пока

не было. Рассудив так, хоббит сунул меч в ножны.

– Все в порядке, – объявил Арагорн, возвращаясь к Теодену. –

Это мои родичи из далекой страны, где я жил раньше. Зачем они

прибыли и сколько их в дружине – тебе скажет сам Халбарад.

– В дружине тридцать воинов, – отозвался Халбарад. – Это все,

кого мне удалось собрать, ибо мы спешили. По дороге к нам

присоединились Элладан и Элрохир. Мы снялись с места, как

только ты нас позвал, и помчались что было сил.

– Я не звал вас, – удивился Арагорн. – Разве что в мыслях! Я

часто думал о вас, особенно вчера ночью, но вестей не

посылал… Однако сейчас не время разговаривать. Путь опасен.

Надо спешить! Присоединяйтесь к нам, если Король даст на то

- 43 -

согласие!

Теодена новости порадовали.

– Прекрасно! – молвил он. – Если твои соплеменники похожи на

тебя, Арагорн, то эти тридцать воинов заменят целое войско – и

сила его будет не в числе!

Всадники поскакали дальше. Теперь Арагорн ехал с дунаданами.

Они обменивались вестями с юга и севера, а когда все было

сказано, Элрохир обратился к Арагорну:

– Вот что велел передать тебе мой отец: «Дни коротки! Если

спешишь – вспомни о Тропе Мертвых».

– Дни всегда казались мне слишком коротки, чтобы успело

сбыться заветнейшее из моих желаний, – молвил Арагорн. – Но

воистину велика должна быть спешка, чтобы она вынудила меня

ступить на эту Тропу!

– Вскоре все прояснится, – сказал Элрохир. – Не будем говорить

об этом здесь, в чистом поле!

Арагорн повернулся к Халбараду.

– Что ты везешь, друг и брат мой? – спросил он, ибо увидел у

того вместо копья что–то длинное, завернутое в черную ткань и

крепко стянутое ремнями.

– Я везу тебе дар от Владычицы Ривенделла, – ответил

Халбарад. – Она ткала его втайне, ткала долго – и вот теперь

шлет тебе со словами: «Дни коротки! Надежда наша вскоре

сбудется, а если нет – конец всем надеждам! Посылаю тебе

работу своих рук. Счастья тебе в пути, Эльфийский Камень!»

– Я знаю, чтó в этом свертке, – молвил Арагорн. – Но пока

пусть он останется у тебя!

Отвернувшись, Арагорн поглядел на север; там светили яркие,

чистые звезды. Остаток ночи он ехал молча.

Близилось утро, и край неба уже побледнел, когда королевский

отряд, миновав Западную Лощину, возвратился к воротам

Хорнбурга. Здесь можно было ненадолго смежить веки,

отдохнуть и решить, как быть дальше.

Мерри спал, пока его не разбудили эльф и Гимли.

– Солнце уже высоко, – сказал Леголас хоббиту в ухо. – Все

давным–давно на ногах. Вставай и ты, господин Засоня, а то не

успеешь и разглядеть, где побывал.

– Три ночи назад здесь разыгрался бой, – поведал Гимли. – Мы с

Леголасом считали, кто убьет больше врагов, и я его обошел –

- 44 -

на одного, правда, но все–таки! Идем, посмотришь, где это было.

А пещеры! Какие здесь пещеры! Успеем мы туда заглянуть,

Леголас, как ты думаешь?

– Нет! На это у нас времени пока нет, – твердо сказал эльф. –

Спешка может только испортить впечатление. Я же дал тебе

слово! Погоди – настанут мирные дни, и мы непременно сюда

вернемся. Смотри, уже скоро полдень! А в полдень, как я

слышал, мы садимся за трапезу – и сразу в путь.

Мерри встал и широко зевнул. Он не выспался, чувствовал себя

усталым, а главное, все больше беспокоился. Как ему

недоставало Пиппина! Кто он здесь? Пятое колесо в телеге,

больше ничего. Остальные заняты важными делами, строят

планы, спешат – а ему все никак не уяснить, что происходит!

– А где Арагорн? – спросил он.

– В верхних покоях, – ответил Леголас. – Насколько я знаю, он

не отдыхал – даже не прилег. Он сказал, что ему надо подумать,

и взял с собой одного только Халбарада. Его мучают какие–то

сомнения.

– Диковинные они люди, эти вновь прибывшие, – заметил Гимли.

– Любой роханец перед ними – мальчишка, и больше ничего.

Такое впечатление, что все они князья и потомки королей.

Благородная кость! Они похожи на суровые утесы, устоявшие

против многих бурь. Как Арагорн. И все время молчат…

– Если же молвят слово, то в точности как Арагорн – умно и

учтиво, – добавил Леголас. – А ты обратил внимание на

Элладана с Элрохиром? Заметил, как они выделяются среди

остальных? И не только светлыми плащами. Они прекрасны,

словно эльфийские принцы… Хотя чему тут дивиться – они ведь

сыновья Элронда!

– Но зачем они явились, Леголас? Ты что–нибудь слышал? –

поинтересовался Мерри, который уже закончил одеваться. Он

накинул на плечи серый плащ, и три друга двинулись к

разрушенным воротам крепости.

– Ты же слышал – их позвали, – вместо Леголаса ответил Гимли.

– Они рассказывают, что в Ривенделл пришла весть: «Арагорн

нуждается в помощи. Дунаданы да поспешат в Рохан!» А кто

послал весть – неведомо. Не Гэндальф ли?

– Нет, скорее Галадриэль, – покачал головой Леголас. – Разве не

она передала через Гэндальфа слово о походе Серой Дружины,

- 45 -

которая должна была прибыть с севера?

– Верно, – согласился Гимли. – Похоже, правда твоя. Узнаю

Лесную Владычицу! Она читает в сердцах и угадывает желания.

И почему только мы с тобой не позвали своих – а, Леголас?

Леголас стоял перед воротами; его зоркие глаза глядели вдаль,

на северо–восток. По тонко выточенному лицу эльфа пробежала

тень грусти.

– Скорее всего, они не пришли бы, – сказал он. – Для чего им

искать войны? Она и без того уже шагает по их землям.

Трое друзей немного побродили по крепости, вспоминая

превратности недавней битвы, а затем вышли через

разрушенные ворота, миновали свеженасыпанные курганы и

взобрались на Хельмский Вал, откуда ущелье было видно как на

ладони. Невдалеке чернел Мертвый Холм, высокий, черный,

усеянный камнями; вокруг ясно виднелись следы недавней

работы хьорнов – развороченная земля и втоптанная или с

корнем вырванная трава. У рва, на поле и на стенах крепости

трудились пленные дунландцы и люди из хорнбургского

гарнизона, но долина казалась до странного тихой и спокойной.

Истерзанная, она отдыхала после великой бури. Окинув ее

взглядом, троица друзей вернулась в Башню: там их дожидался

обед.

Король был уже в трапезной и, как только они переступили

порог, подозвал Мерри и усадил подле себя.

– Я представлял наш с тобой торжественный пир иначе, – сказал

он. – Этому залу далеко до великолепия моих Золотых Палат, и

с нами нет твоего друга, которого я тоже хотел бы видеть рядом

с собой. Но, наверное, не скоро еще сядем мы все вместе за

пиршественный стол в Метузельде. Когда я вернусь туда, не до

пиров нам будет. Станем же пить, есть и беседовать, пока

позволяет время! А потом ты поедешь со мной.

– Правда? – воскликнул Мерри, смутившись и донельзя

обрадовавшись. – Это было бы просто чудесно! – Никогда и

никому он не был еще так благодарен за доброе слово. Но,

спохватившись, тут же добавил, заикаясь: – Боюсь, я только

стану зря мешаться у всех под ногами, государь! Но я буду очень

стараться, честное слово!

– Нисколько не сомневаюсь, – успокоил его Король. – Я велел

подыскать тебе крепкого горного пони. Дороги, которые нас

- 46 -

ожидают, будут ему вполне по силам – в горах твоя маленькая

лошадка ни в чем не уступит большим. Мы будем пробираться

горными тропами и по пути в Эдорас навестим Дунхаргскую

Крепость, где ждет меня королевна Эовейн. Хочешь быть моим

оруженосцем? Эомер! Найдутся ли в здешней оружейне доспехи

для моего нового слуги?

– Оружейня тут небогатая, повелитель, – развел руками Эомер.

– Шлем полегче, может быть, и отыщется, но доспехов и мечей

на рост невеличка здесь нет.

– О мече не беспокойся, – вмешался Мерри, спрыгивая на

землю и доставая из черных ножен блестящий клинок. Сердце

ему внезапно захлестнула горячая волна любви и

признательности; встав на одно колено, он поцеловал руку

старому Королю и воскликнул: – Позволишь ли ты сложить к

твоим ногам меч Мериадока из Заселья, о король Теоден?

Примешь ли ты мою службу?

– С радостью, – ответил Король.

Возложив длинные, покрытые морщинами руки на темную

курчавую голову хоббита, он благословил его и произнес:

– Встань, о Мериадок, воин Рохана, рыцарь Метузельда! Возьми

свой меч, и пусть он принесет тебе счастье!

– Будь мне отцом, государь! – прошептал Мерри.

– Да будет по–твоему. Но надолго ли? – ответил Теоден. Так они

беседовали за трапезой, пока наконец Эомер не напомнил:

– Близится названный тобою час, государь. Повелеть, чтобы

протрубили в рог? Но где Арагорн? Его место осталось

незанятым, и он не вкушал пищи.

– Как бы то ни было, время выступать, – решил Теоден. –

Предупреди Арагорна, что пора в путь!

С этими словами он поднялся и в окружении свиты покинул

трапезную, направляясь за ворота крепости. Всадники

постепенно собирались, многие уже гарцевали на лошадях.

Мерри увидел, что отряд вырос, и не просто вырос, а

превратился в войско: в крепости Король оставил лишь

небольшой гарнизон – все прочие отправлялись с ним в Эдорас,

на общий смотр. Ночью из Хельмской Теснины туда уже выехало

около тысячи всадников; еще около пятисот задержалось в

крепости, чтобы на следующий день сопровождать Короля. В

большинстве своем это были воины из Западной Лощины.

- 47 -

Следопыты молча восседали на своих конях, выстроившись в

один ряд в стороне от всех прочих, вооруженные копьями,

луками и мечами, в наброшенных на плечи темно–серых плащах

с капюшонами, закрывающими шлемы. Их могучие кони стояли

как вкопанные; это были благородные животные, но с жесткой

шерстью. Один конь, оседланный, но без седока, ждал Арагорна

– дунаданы привели его с севера специально для своего друга.

Имя коня было Роэрин. Ни сбруя на скакунах Следопытов, ни

одежда самих дунаданов дорогим убранством не отличались.

Соплеменники Арагорна не носили ни золота, ни драгоценных

камней, и на их доспехах не красовалось гербов. Единственным,

общим для всех, украшением были у них серебряные застежки в

виде звезды, которыми скреплялись их плащи на левом плече.

Король сел на Снежногрива. Мерри взобрался на своего пони по

имени Стибба. Тем временем в воротах крепости показался

Эомер; за ним шли Арагорн с Халбарадом. Последний, как и

прежде, держал в руках что–то вроде древка от копья,

обмотанного черной тканью. Следом появились два высоких

воина, с виду и молодые, и старые одновременно, – Элладан и

Элрохир; так были похожи друг на друга сыновья Элронда, что

мало кто мог различить их, – темноволосые, сероглазые, с

тонкими эльфийскими лицами, в блестящих кольчугах под

одинаковыми серебристыми плащами. Затем в воротах

показались Леголас и Гимли. Но Мерри смотрел только на

Арагорна, дивясь происшедшей в нем перемене. За истекшую

ночь тот, похоже, постарел на много лет. Лицо его было серо,

брови нахмурены. Он казался неимоверно усталым.

– Меня мучают сомнения, государь, – проговорил он, подходя к

Теодену. – Мне были переданы странные слова, и впереди меня

ждут новые опасности. Размыслив, я понял, что должен

изменить свои планы. Скажи, сколько времени займет твой путь

в Дунхаргскую Крепость?

– После полудня минул уже час, – ответил вместо Короля

Эомер. – В Дунхарге мы будем на третий день, к вечеру. Это

будет первая ночь после полнолуния. На следующее за нею утро

в Эдорасе объявлен смотр. Если мы хотим собрать воедино все

силы Рохана, быстрее нам никак не управиться.

Арагорн медлил.

– Три дня, – сказал он словно сам себе. – Через три дня смотр

- 48 -

войск Рохана только еще начнется… Да, теперь я, пожалуй, и

сам вижу: скорее не получится.

Он поднял взгляд. Видимо, окончательное решение было

принято: об этом говорили разгладившиеся черты его лица.

– Прости, государь, но я и мои собратья вынуждены с тобой

расстаться. Мы поедем своим путем, и поедем открыто. Мне

незачем больше таиться. Нам нужно спешить на восток, причем

кратчайшей дорогой. Я должен вступить на Тропу Мертвых.

– На Тропу Мертвых? – вздрогнул Теоден. – Зачем ты о ней

вспомнил?

Эомер обернулся и посмотрел на Арагорна широко открытыми

глазами. Мерри почудилось, что лица воинов, стоявших

поблизости и слышавших разговор, побледнели.

– Если Тропа эта не выдумана, то начинается она неподалеку от

Дунхаргской Крепости, – сказал Теоден. – Но живому человеку

вступить на нее не дано.

– Увы, друг мой Арагорн! – сдавленно проговорил Эомер. – Я

надеялся, что мы будем воевать с тобой рука об руку! Но если

ты выбираешь Тропу Мертвых, нам придется расстаться и вряд

ли я увижу тебя снова.

– И все–таки я ее выбираю, – повторил Арагорн. – Не

отчаивайся, Эомер! Быть может, в решающем бою мы с тобой

еще и встретимся, хотя бы все армии Мордора встали между

нами!

– Поступай как знаешь, повелитель, – склонил голову Теоден. –

Надо думать, ты не случайно выбираешь дороги, на которые

другим вступать возбраняется. Такова уж, видно, твоя судьба.

Наша разлука глубоко печалит меня, и силы мои умалились, но

мой путь ведет в горы, и медлить я больше не могу. Прощай!

– Прощай и ты, о Король! – отозвался Арагорн. – Спеши вперед,

навстречу славе! Счастливого пути, Мерри! Я оставляю тебя в

надежных руках и буду за тебя спокоен. Мог ли я уповать на

такой исход, когда гнался за орками до самого Фангорна? А

Гимли и Леголас, надеюсь, поедут со мной. Нас ждет новая

охота. Но о тебе мы не забудем!

– До свидания! – выдавил из себя Мерри, не зная, что еще

сказать, – уж очень маленьким и никому не нужным казался он

себе в эту минуту.

Все услышанное осталось для него загадкой и подействовало на

- 49 -

него угнетающе. Больше, чем когда–либо в жизни, ему

недоставало сейчас Пиппина с его полной неспособностью

унывать.

Всадники ждали сигнала к выступлению и еле сдерживали

пляшущих от нетерпения коней. Скорее бы кончилось это

затянувшееся прощание!

Теоден отдал Эомеру приказ, тот поднял руку, крикнул – и войско

двинулось. Всадники выехали за Хельмский Ров, миновали

выход из ущелья – и наконец головной отряд резко вывернул к

востоку, на дорогу, вьющуюся вдоль предгорий. Через полторы

версты дорога брала к югу и исчезала среди холмов. Арагорн,

подъехав к самому Рву, долго смотрел вслед королевскому

войску и, когда последний всадник скрылся за поворотом,

обернулся к Халбараду.

– Я полюбил этих троих, и меньшего не меньше прочих, –

молвил он. – Он не ведает, навстречу какой судьбе едет, но, если

бы и ведал, назад не повернул бы.

– Засельчане малы ростом, но доблестны, – подтвердил

Халбарад. – Они, правда, почти ничего не знают о той службе,

которую мы несем на границах их страны. Но я на них не в

обиде.

– Наши судьбы сплелись воедино, – сказал Арагорн. – И все же

– увы! – здесь нам суждено разлучиться. А теперь я пойду

подкреплюсь перед дорогой – и в путь. Идем, Леголас! И ты,

Гимли! Нам надо поговорить.

Они вернулись в крепость вместе. Некоторое время Арагорн ел

молча, а гном с эльфом ждали, когда же он вымолвит хоть

словечко; наконец Леголас не вытерпел.

– Говори же! – потребовал он. – Может быть, тебе станет легче.

Стряхни тень! Что случилось? Прошло всего несколько часов, а

тебя не узнать!

– Я выдержал схватку пострашнее, чем битва за Хорнбург, –

поднял взгляд Арагорн. – Я смотрел в Камень Орфанка, друзья

мои.

– Ты глядел в этот проклятый Камень?! – вскричал Гимли,

испуганный и пораженный. – Значит, ты… вступил в общение с

Врагом? Но позволь, на это даже Гэндальф не отваживался!

– Ты забыл, с кем говоришь, – сурово осадил его Арагорн,

сверкнув очами. – Разве ты не слышал моего полного имени у

- 50 -

врат Эдораса? Ты мнишь, я мог предать наше общее дело?..

Нет, Гимли! – Тут голос его зазвучал немного ласковее, лицо

смягчилось, и он стал похож на человека, который много ночей

провел в бессонных трудах. – Я – истинный владелец этого

Камня, но, кроме прав на него, у меня есть еще и сила, чтобы

воспользоваться им! Во всяком случае, я так считаю. Что

касается права, то оспорить его не может никто. Хватило и силы

на первую пробу – правда, едва–едва. – Он глубоко вздохнул. –

Это была жестокая схватка, и я не скоро от нее оправлюсь. Мне

удалось не проронить ни слова, и в конце концов я сумел

подчинить Камень своей воле. Уже одно это заставит Врага

терзаться. Но главное – он увидел меня! Да, достойный Гимли! Я

предстал его взору, но не в том обличье, в котором меня видишь

ты. Если, не ровен час, ему удастся обратить это себе на пользу,

то я поступил опрометчиво. Но я так не думаю. Знать, что я жив

и хожу по земле, – для него удар, и сокрушительный! Глаза

Орфанка не распознали под роханскими доспехами наследника

Исилдура, но Саурон не забыл ни Исилдура, ни Элендилова

меча – и вот в решающий для него час Шар являет ему

Исилдура в моем обличье и ненавистный меч! Ибо со мной был

Перекованный Клинок, а Враг еще не настолько силен, чтобы не

знать страха, и его непрестанно мучают сомнения.

– И все же его власть очень велика, – покачал головой Гимли. –

Боюсь, теперь он нанесет удар быстрее, чем замышлял!

– Кто торопится, часто бьет мимо, – ответил Арагорн. – Но

правда твоя – теперь уже нельзя сидеть и ждать, пока он

сделает первый ход. Мы должны перейти в наступление. Открою

вам, друзья мои, что, подчинив себе Камень, я узнал много

нового. Гондор под ударом, но главная беда грядет не с востока,

а с юга, откуда ее ждут меньше. Там назревает грозная

опасность, которая оттянет у Минас Тирита много сил – а их у

Крепости в обрез. Если мы не отведем угрозу, то, боюсь, город

не продержится и десяти дней.

– Стало быть, Минас Тирит падет. – Лицо Гимли омрачилось. – И

мы ничем не поможем! Да и как нам туда поспеть?

– Подкрепления я послать не могу, значит, мне нужно быть там

самому, – продолжал Арагорн. – Что касается сроков, то есть

только одна дорога, которая приведет нас в прибрежные земли

раньше, чем решится судьба Минас Тирита. Это – Тропа

- 51 -

Мертвых.

– Тропа Мертвых… – проговорил Гимли. – Зловещее название!

Похоже, роханцы не любят говорить о ней. Ты уверен, что живое

существо может пройти этой Тропой и остаться невредимым? Ну

хорошо, положим, ты уцелеешь. Но что такое горстка воинов

против мощи Мордора?

– С тех пор как роханцы осели в здешних краях, еще никто из

смертных не прошел этой Тропой, – ответил Арагорн. – Она

закрыта. Но сказано, что в черный час наследник Исилдура

найдет в себе мужество и сумеет пройти по ней. Послушайте!

Вот какое слово передано мне сыновьями Элронда от их

мудрого отца, искушенного в Предании: «Пусть Арагорн

вспомнит слова провидца. Не пробил ли час взыскать Тропу

Мертвых?»

– Как же звучали слова провидца? – спросил Леголас.

– Вот что изрек предсказатель Малбет во времена Арведуи,

последнего короля Форноста:

 

Над равнинами тень простерлась,

Покрывая крылами запад.

Дрогнул камень, могилы предков

Ждут своих судеб. Скорей восстаньте,

Неживые, бесчестье смойте!

Час для тех, кто нарушил клятву,

Собираться к Черному Камню:

Рог трубит над вершиной Эреха.

Кто воззвал вас? Кто кличет тени?

Кто к забытым из тьмы взывает?

Чьей он крови? – Принявших клятву.

Чьих земель он? – Грядет с полночи.

Чем влеком он? – Нуждою бранной.

Он нарушит круги заклятья,

Он осилит Ворота Мертвых.

 

– Темен путь, о котором ты говоришь, – вздохнул Гимли. – Но эти

слова могут поспорить с твоими в загадочности!

– Если ты хочешь уразуметь их, идем со мной, – отозвался

Арагорн. – Более того, я прошу тебя об этом. Мой путь

предопределен. Я вступаю на него не добровольно – меня гонит

- 52 -

нужда. Но ты должен сделать это по собственному выбору. Я не

могу принуждать тебя. На этом пути нас подстерегает страх и

тяжелый, изнурительный труд – а возможно, кое–что и похуже.

– Я пойду за тобой всюду – даже на Тропу Мертвых, куда бы она

ни вела, – без колебаний сказал Гимли.

– И я, – сказал Леголас. – Я не боюсь Мертвых.

– Полагаю, эти Забытые не позабыли, как держать оружие? –

осведомился Гимли. – А то зачем бы нам их беспокоить?

– Это мы узнаем на горе Эрех, если нам дано будет туда

добраться, – ответил Арагорн. – Клятва, которую они нарушили,

обязывала их выступить против Саурона – и, если Забытые

собираются исправить ошибку, они должны взяться за оружие.

На горе Эрех стоит большой черный камень. Говорят, он

привезен Исилдуром из Нуменора. На заре гондорского

могущества Владетель Белых Гор присягнул Исилдуру на этом

камне и поклялся в дружбе и верности. Когда Саурон вернул

себе Мордор и восстановил былую силу, Исилдур призвал

горцев и потребовал, чтобы те выполнили клятву, – но они

отказались, ибо в Черные Годы поклонялись Саурону и

приносили ему жертвы. Тогда Исилдур сказал Горному Владыке:

«Да оборвется на тебе род ваших государей! А ежели Нуменор

одолеет Черного Властелина – да свершится заклятье, кое

налагаю я на тебя и людей твоих: да не узнают они покоя, пока

не исполнят клятвы! Война продлится не одно столетие, и вас

еще воззовут из небытия, прежде чем ей настанет конец». И

горный народ бежал от гнева Исилдура, так и не осмелившись

поднять против него оружие. Они скрылись в тайных урочищах,

перестали встречаться с другими племенами и отступали все

выше и выше, к бесплодным вершинам, пока не погибли и не

вымерли все до единого. Но страх остался жить, и страх этот

доныне тяготеет над горой Эрех и над всеми местами, где

укрывалось когда–то это племя, – ибо Мертвые так и не обрели

покоя… И все же я должен туда идти. Живущие не в силах

помочь мне. – С этими словами Арагорн поднялся.

– Вперед! – воскликнул он, выхватив меч, ярко сверкнувший в

полумраке хорнбургской трапезной. – В путь, к Черному Камню

Эреха! Я вступаю на Тропу Мертвых! Чья воля тверда – за мной!

Леголас и Гимли молча поднялись и вслед за Арагорном

покинули трапезную. Безмолвные Следопыты в низко

- 53 -

надвинутых капюшонах все так же неподвижно ждали на

зеленом лугу у крепости. Леголас и Гимли оседлали своего коня,

Арагорн вскочил на Роэрина, Халбарад поднял к губам большой

рог и протрубил. По Хельмской Теснине прокатилось эхо – и

кони ураганом понеслись к выходу из долины, провожаемые

недоуменными взглядами людей, оставшихся на Валу и в

Крепости.

Пока войско Теодена медленно пробиралось по горным тропам,

Серая Дружина с быстротой ветра пересекла равнину и к вечеру

следующего дня достигла Эдораса. Там Следопыты дали коням

немного отдохнуть и помчались дальше, чтобы к ночи успеть в

Дунхаргскую Крепость.

Эовейн с радостью встретила и приняла гостей: она еще никогда

не видела столь могучих воинов, как дунаданы и прекрасноликие

сыновья Элронда. Но чаще всего взгляд ее останавливался на

Арагорне. Когда гости сели за вечернюю трапезу, она усадила

Арагорна по правую руку от себя и завела с ним беседу. Так ей

стало известно все, что произошло после отъезда Теодена и о

чем она знала лишь по скудным сообщениям гонцов. Когда

Эовейн слушала рассказ о сражении в Хельмской Теснине, о

разгроме врагов и о том, как Король повел в бой своих воинов,

глаза у нее блестели.

Наконец она молвила:

– Вы утомлены, достойные князья, идите же отдыхать. Постели

приготовлены – правда, на скорую руку, но завтра мы найдем

вам пристанище поудобнее.

– Не пекись об этом, госпожа моя, – ответил Арагорн. –

Довольно того, что мы переночуем под крышей и на рассвете

сможем вкусить пищи. Ибо дело, что зовет меня, неотложно, и

мы покинем этот дом с первым проблеском зари.

Эовейн улыбнулась:

– Сколь же благородно было с твоей стороны, о высокочтимый

повелитель, свернуть с дороги затем лишь, чтобы принести

Эовейн весть о победе и утешить печальную узницу в ее

изгнании!

– Нет на свете воина, который не почел бы за счастье совершить

ради тебя такой труд, госпожа, – отвечал Арагорн. – Но, сказать

по правде, будь у меня лишь эта причина, я бы здесь не

очутился. Я не свернул с дороги. Мой путь лежит через

- 54 -

Дунхаргскую Крепость.

Видно было, что ответ пришелся королевне не по нраву.

– В таком случае ты сбился с пути, о повелитель. – В голосе ее

прозвучал холод. – Из Харгского ущелья нет пути ни на восток,

ни на юг. Тебе придется возвратиться той же дорогой, какой ты

сюда приехал.

– Нет, госпожа, я не сбился с пути, – покачал головой Арагорн. –

Я знаю эти края и ходил по твоей земле задолго до того, как

родилась ты, чтобы ее украсить. Кроме той дороги, о которой ты

говоришь, есть еще одна. На нее–то я и вступлю завтра утром.

Это – Тропа Мертвых.

Эовейн сильно побледнела и долго глядела на него, не проронив

ни слова, будто пораженная его словами в самое сердце. Все

остальные хранили молчание.

– Стало быть, ты идешь за смертью, Арагорн? – проговорила

наконец Эовейн. – Кроме смерти, ты ничего не найдешь на этой

Тропе. Мертвые не пускают к себе живых.

– Может статься, меня они пропустят, – молвил Арагорн. – Во

всяком случае, мой долг – испытать судьбу. Другого пути у меня

нет.

– Но это же безумие! – воскликнула Эовейн. – Твои спутники –

славные и могучие воины. Не в царство смерти должен ты вести

их, а на поле битвы, где каждый на счету! Останься и поезжай с

моим братом, прошу тебя! Тогда сердца наши просветлеют и

ярче разгорится наша надежда.

– Это не безумие, госпожа, – возразил Арагорн. – Я вступаю на

путь, который мне назначен. Те же, кто следует за мной,

решились на это добровольно – я их не понуждал. Если они

пожелают, то могут остаться здесь и позже отправиться на войну

вместе с роханцами. Тогда я пойду один, ибо таков мой долг.

Разговор оборвался, и остаток трапезы прошел в молчании, хотя

Эовейн смотрела на Арагорна неотрывно, и все замечали, что

она испытывает душевную муку и смятение. Наконец гости

встали из–за стола, поклонились хозяйке в пояс и, поблагодарив

ее за гостеприимство, отправились отдыхать.

Арагорн подходил к шатру, который он разделял с Леголасом и

Гимли, когда за его спиной вдруг послышались шаги и его

окликнули. То была Эовейн. Арагорн обернулся, и она

показалась ему нежным мерцанием в ночи, ибо одета она была

- 55 -

в белое; но глаза ее горели огнем решимости.

– Арагорн, зачем ты идешь дорогой смерти? – тихо спросила

она.

– Я должен, королевна, – мягко ответил он. – Только так могу я

совершить то, что предназначено мне совершить в войне против

Саурона. Я не сам выбираю опасные тропы, о Эовейн! Если бы

я мог вернуться туда, где осталось мое сердце, я был бы сейчас

далеко на севере, в блаженной долине, которая зовется

Ривенделл.

Эовейн молчала, словно пытаясь угадать скрытый смысл его

слов, – и вдруг положила руку ему на плечо.

– Ты суров и тверд в решениях, господин мой, – сказала она. –

Такие, как ты, добывают себе великую славу. – И прибавила,

помедлив: – Если тебе суждено идти по этой дороге, позволь

мне отправиться с тобой! Мне наскучило отсиживаться по

горным долинам, и я хочу встретить опасность в битве, лицом к

лицу.

– Твой долг – быть со своим народом, – возразил Арагорн.

– Долг! Опять долг! Только и слышу, что о долге! – воскликнула

Эовейн. – Разве я не из рода Эорла? Мне пристало носить

оружие, а не ходить в няньках. Я слишком долго предавалась

ожиданию, и шаги мои были нетверды. Но теперь, когда я прочно

стою на ногах, – разве не могу я сама распорядиться своей

судьбой?

– Немногим удается сделать это с честью, – возразил Арагорн. –

Разве на тебе не лежит бремя власти, разве не тебе выпало

печься о твоем народе, пока Король воюет? Избери Теоден не

тебя, а кого–нибудь другого, скажем одного из военачальников,

разве тот смог бы так легко сбросить с плеч свои обязанности,

даже если бы они ему смертельно наскучили?

– Но почему выбор всегда падает на меня? – горько воскликнула

Эовейн. – Почему я вечно должна оставаться дома, когда

всадники скачут в бой? Они добудут себе славу, а я так и буду до

самой смерти следить за хозяйством, принимать гостей и

готовить им стол и ночлег. Разве это справедливо?

– На этот раз, – молвил Арагорн, – может случиться, что с поля

битвы не вернется никто. В этом сражении понадобится

мужество без оглядки на славу, ибо никто никогда не узнает,

какие подвиги совершили павшие, в последний раз выступив на

- 56 -

защиту своего дома… Но ведь подвиг остается подвигом, даже

если его некому воспеть.

Эовейн отмахнулась:

– Все твои слова значат только одно: ты женщина и твое место –

в доме. Когда мужчины, стяжав себе славу, погибнут, тебе

дозволено будет – пожалуйста! – сгореть вместе с этим домом,

который больше никому не будет нужен. Но я не служанка, я – из

рода Эорла. Я умею сидеть в седле, владею мечом и не боюсь

ни боли, ни смерти.

– Чего же ты боишься, госпожа?

– Неволи, – бросила она. – Я боюсь просидеть всю жизнь под

замком, боюсь дождаться дня, когда усталость и годы примирят

меня с тюрьмой, когда надежда совершить великое исчезнет,

забудется и перестанет волновать сердце.

– Но ты хотела, чтобы я отказался от пути, который я выбрал,

только потому, что он кажется тебе опасным, – разве не так?

– Советовать – другое дело, – гордо вскинула голову Эовейн. – И

я вовсе не отговариваю тебя от опасных путей. Я зову тебя в

бой, где твой меч сможет завоевать тебе победу и славу.

Ненавижу, когда лучшее гибнет понапрасну!

– Я тоже, – сказал Арагорн. – Потому я и говорю тебе, Эовейн:

останься. Идти на юг тебя не обязывает ничто.

– Тех, кто идет с тобой, тоже ничто не обязывает, но они все

таки идут – потому, что хотят быть с тобой… потому, что любят

тебя!..

Она повернулась и скрылась в ночной тьме.

Небо светлело, но солнце, всходившее за высоким восточным

хребтом, еще не появлялось. Дружина была уже на конях, и

Арагорн тоже собирался вскочить в седло, когда королевна

Эовейн пришла проститься с ними. На ней были доспехи

всадника, у пояса висел меч. В руке она держала кубок. Пожелав

гостям счастливого пути, она пригубила вино, протянула кубок

Арагорну, – и он осушил его до дна и сказал:

– Прощай, королевна Рохана! Я пью за благоденствие твоего

рода, за твое счастье и за счастье твоих подданных. Передай

своему брату: может быть, по ту сторону Тени мы с ним еще

встретимся!

Гимли и Леголасу, стоявшим рядом, почудилось, что Эовейн

готова расплакаться. Они привыкли видеть ее гордой и строгой;

- 57 -

тем тяжелее было им смотреть на нее теперь.

Но она спросила:

– Так ты едешь, Арагорн?

– Да, госпожа.

– И по–прежнему не разрешаешь мне сопровождать тебя?

– Нет, госпожа моя, я не имею права сделать этого без ведома

Короля и твоего брата. Но они появятся здесь не раньше

завтрашнего вечера, а я не могу терять ни минуты. Прощай!

Эовейн опустилась на колени.

– Молю тебя, Арагорн! – произнесла она.

– Нет, госпожа! – твердо ответил Арагорн.

Он поднял Эовейн с коленей, поднес ее руку к губам, поцеловал

– и, вскочив в седло, не оглядываясь поскакал прочь. Лишь те,

кто хорошо знал его, видели, какую боль он унес в сердце.

Эовейн стояла словно каменная, уронив руки и глядя вслед

конному отряду, пока последний воин не скрылся в черной тени

Двиморберга, Заклятой Горы, где находились Ворота Мертвых.

Наконец она повернулась и, спотыкаясь, словно пораженная

слепотой, побрела назад. Никто из роханцев не был свидетелем

прощания: охваченные страхом, люди затаились в шатрах, не

решаясь выйти, пока не разгорится день и не исчезнут из вида

чужаки, которые не боятся Мертвых.

Были и такие, кто ворчал недобро:

– Разве это люди? Это эльфийские призраки! Пусть идут туда,

где им место, в темные урочища, и не возвращаются. Время и

так нелегкое!

Солнце еще не поднялось над высоким черным гребнем

Заклятой Горы, и Дружину окружал полумрак. Страх начал

закрадываться в сердца всадников сразу, как только кончилась

гряда старых камней и отряд въехал в урочище Димхолт,

заросшее темным лесом. Когда кони вступили в тень черных

деревьев, склонившихся над дорогой, даже Леголасу стало не по

себе. Впереди открывался вход в темную, глубокую расселину, а

посреди дороги, как перст, возвещающий гибель, высился

огромный камень.

– Кровь стынет, – пробормотал Гимли.

Остальные промолчали. Голос гнома глухо упал на влажную

хвою, устилавшую землю под ногами. Кони отказывались идти

дальше зловещего камня; всадникам пришлось спешиться и

- 58 -

вести их в поводу. Один за другим спустились Арагорн и его

спутники в расселину – и оказались перед каменной стеной, в

которой, словно пасть самой Ночи, зияли разверстые Черные

Ворота. Над входом смутно виднелись неясные символы, а

изнутри, словно серый туман, выползал страх.

Дружина остановилась; среди всадников не нашлось никого, кто

не дрогнул бы. Только Леголас остался спокоен – у эльфа

призраки мертвых людей не вызывали ужаса.

– Вот они, эти страшные ворота, за которыми моя смерть, –

прошептал Халбарад. – Но я все–таки войду в них. А вот коней

туда будет не заманить.

– Туда идем мы, значит, должны идти и кони, – твердо сказал

Арагорн. – Если мы пройдем сквозь тьму, за ее пределами нас

ждет еще много долгих лиг пути, а каждый потерянный час

играет на руку Саурону. За мной!

Он переступил порог – и так непреклонна была его воля, что

дунаданы все как один шагнули следом и кони беспрекословно

подчинились им. Ибо кони Следопытов любили своих хозяев так

сильно, что готовы были идти за ними даже за порог страшной

Двери, – только бы тверда была воля всадников. Один Арод,

конь из Рохана, не двинулся с места: он дрожал, обливаясь

потом, да так, что жаль было на него смотреть. Леголас закрыл

ему глаза руками, пропел несколько слов, растворившихся в

темноте, – и, еще дрожащего, перевел через порог. Гимли

остался один. Ноги у него подгибались, и он рассердился на

себя:

– Где это слыхано? Эльф идет под землю как ни в чем не

бывало, а гном стоит у порога и трясется!

С этими словами он пересилил страх и ступил во тьму, но его

ноги сразу же налились свинцом, а вокруг сделалось так черно,

что даже ему, Гимли, сыну Глоина, бесстрашно спускавшемуся в

глубочайшие пещеры Средьземелья, показалось, что он

лишился зрения.

В Дунхаргской Крепости Арагорн запасся факелами. Теперь,

возглавляя Дружину, он держал один из них над головой. Второй

факел нес Элладан, шедший за Следопытами. Гимли, оступаясь

на каждом шагу, пытался поспеть за ним. Перед собой он не

видел ничего, кроме чадного пламени факелов, но каждый раз,

когда Дружина останавливалась, гному чудилось, что со всех

- 59 -

сторон до его ушей доносится многоустый шепот –

приглушенный, настороженный, на языке, которого он не слышал

ни разу в жизни.

Никто не напал на отряд, и никто не преградил дороги, но с

каждой минутой Гимли становилось все страшнее – главным

образом потому, что теперь он знал: возврата быть не может.

Все пути к отступлению заполнила незримая армия,

следовавшая за Дружиной след в след.

Они шли, не считая и не замечая времени, пока не наткнулись

на нечто, о чем гном не мог впоследствии вспоминать без

содрогания. Подземелье, насколько мог судить Гимли, было

достаточно широким – но вдруг стены и вовсе расступились, и

Дружина оказалась в просторном зале. Здесь гнома охватил

такой ужас, что у него чуть не отнялись ноги. Далеко слева,

поймав свет факелов, что–то блеснуло; Арагорн приостановился

– и направился прямо туда.

«И как ему только не страшно? – подумал гном. – Попади мы в

любую другую пещеру, Гимли, сын Глоина, первым бросился бы

на блеск золота. Но здесь – ни за какие блага! Лежит, и пусть бы

себе лежало!»

Но он все–таки последовал за остальными – и увидел, что

Арагорн стоит на коленях, рассматривая что–то, а Элладан

светит ему двумя факелами, своим и его. Перед Арагорном, у

самой стены, лежал огромный скелет. На ребрах поблескивала

кольчуга; рядом лежало оружие, не тронутое ржавчиной, –

воздух в пещере, Гимли это почувствовал сразу, был

необыкновенно сух. На кольчуге еще держалась позолота.

Золотой пояс, который охватывал когда–то тело, был украшен

темно–красными каменьями, шлем на костяном затылке сверкал

чистым золотом. Смерть настигла воина у дальней стены

подземного зала, когда он пытался открыть запертую каменную

дверь. Костяные пальцы впились в зазор между дверью и

стеной. Зазубренный меч, брошенный рядом, говорил о том, что

воин в предсмертном отчаянии рубил им камень.

Арагорн не притронулся к останкам; долго он смотрел на них,

ничего не говоря, затем встал и глубоко вздохнул.

– Симбэльминэ здесь не расцветут никогда, хотя бы настал и

конец мира, – тихо проговорил он. – Девять и семь курганов

поросли с тех пор зеленой травой, а он все лежит тут, под

- 60 -

дверью, которую так и не открыл. Куда она ведет? Зачем он

хотел пройти в нее? Этого никто никогда не узнает…

– Но я пришел не за этим! – вдруг громко крикнул он,

оборачиваясь к шепчущей тьме. – Оставьте себе ваши

сокровища и свято хранимые тайны Проклятых Лет! Все, что мне

нужно, – это скорость. Пропустите нас и следуйте за нами! Я

призываю вас к Камню горы Эрех!

Ответа не последовало – если не считать ответом мгновенно

наступившую мертвую тишину, еще более зловещую, чем

шепоты, только что наполнявшие пещеру. Дохнуло холодом.

Огонь заметался и погас; разжечь факелы больше не удалось.

Что произошло потом и сколько минуло часов – один или

несколько, – Гимли не помнил. Дружина шла вперед. Он с

трудом поспевал за остальными: в затылок ему дышал

нестерпимый страх – вот–вот настигнет и вцепится! – а в ушах

стояло шарканье несметного множества ног. Гимли оступался,

падал, вставал снова – и наконец пополз на четвереньках,

чувствуя, что больше не выдержит, что того и гляди потеряет

рассудок и сам кинется назад, в объятия настигающего ужаса.

Вдруг до слуха донесся звон падающих капель – чистый и

ясный, словно кто–то бросал камешки в темный колодец сна.

Стало светлее. Но что это?.. Впереди показались еще одни

ворота, с более высокой аркой; у порога журчал быстрый ручей.

Дружина скрылась в белеющем проеме и – конец пещере! Глаза

гнома различили впереди дорогу, бегущую вниз между почти

отвесных скал, острыми зубцами вонзавшихся в далекое небо.

Ущелье было таким узким и глубоким, что на темном синем небе

вверху блестели крохотные звезды, хотя, как узнал потом Гимли,

до заката оставалось еще целых два часа. Впрочем, гном не

удивился бы, скажи ему кто–нибудь, что это вечер иного,

забытого в веках, давно минувшего дня – или, может быть,

чужого, неизвестного мира.

Всадники снова сели на лошадей, и Гимли вернулся к Леголасу.

Отряд вытянулся в цепочку. Наступил вечер, сгустились плотные

синие сумерки. Страх по–прежнему шел за Дружиной по пятам.

Леголас, говоря что–то Гимли, обернулся – и гном увидел, как

блеснули зоркие глаза эльфа. Позади ехал Элладан; он замыкал

цепочку, но был далеко не последним из тех, кто ступил на

дорогу, ведущую с гор.

- 61 -

– Мертвые не отстают! – воскликнул Леголас. – Я вижу их! Они

растянулись по всей дороге. Призрачные люди и призрачные

лошади, бледные знамена, похожие на обрывки облаков, копья,

словно зимний лес в тумане… Мертвые не отстают!

– Это так, – подтвердил Элладан. – Мертвые следуют за нами.

Они вняли зову.

Отряд выехал из ущелья внезапно, словно вынырнув из

трещины в скале. Впереди раскинулась широкая горная долина.

Поток, бурля и пенясь на широких уступах, с холодным шумом

устремился вниз.

– Где мы? – спросил гном.

Элладан ответил:

– Мы спустились вниз от истоков Мортонда, длинной реки с

ледяными водами, которая вдали отсюда впадает в море,

омывающее скалы Дол Амрота. Думаю, ты не будешь

спрашивать, откуда взялось другое имя этой реки, которым люди

зовут ее испокон веков, – Черный Корень?

Долина Мортонда широким полукругом раскинулась среди

обрывистых скал, глядевших на юг. Сплошь поросшая травой, в

этот час она казалась серой – солнце уже зашло, и вдалеке, в

окнах домов, мерцали огоньки: долина была богата, плодородна,

и здесь обитало много людей.

Не оборачиваясь, Арагорн крикнул – да так, что его услышали

все:

– Забудьте об усталости! Вперед! Вперед! Мы должны успеть к

Камню Эреха до полуночи, а дорога туда еще неблизкая!

Не оглядываясь, помчались они вниз по горным лугам, пока не

выехали на мост, перекинутый через набравший силу поток, и не

отыскали дорогу, ведущую в низины.

В сельских домах, мимо которых они проносились, гасли огни,

закрывались окна и двери, и люди, оказавшиеся на пути у

всадников, разбегались с криками:

– Спасайтесь! Король Мертвых! Король Мертвых!

Где–то внизу ударил колокол. Все и вся бежало прочь при виде

Арагорна, но всадники мчались не останавливаясь, как охотники,

настигающие зверя, пока кони не начали спотыкаться от

усталости. И вот незадолго до полуночи, когда воздух и земля

слились в одну сплошную тьму, подобную тьме самых глубоких

подземных пещер, – всадники Серой Дружины въехали наконец

- 62 -

на гору Эрех.

Ужас перед Мертвыми с давних времен владычествовал над

этой горой и пустынными полями вокруг нее. На ее вершине

водружен был огромный каменный шар, наполовину врытый в

землю; верхняя часть шара выступала над горой на высоту

человеческого роста. Круглый черный камень выглядел здесь

странно и неуместно. Некоторые верили, что он упал с неба, но

старожилы еще помнили сказания Закатного Края, в которых

говорилось, что камень этот был некогда вывезен из гибнущего

Нуменора и поставить его здесь повелел сам Исилдур. Люди из

долины боялись не только подходить к нему, но и жить

поблизости; поговаривали, будто у Камня встречаются призраки

и в тревожные времена держат здесь совет, толпясь вокруг

вершины и перешептываясь.

К этому–то Камню и подъехала глубокой ночью Серая Дружина.

Всадники, натянув поводья, остановили коней. Элрохир подал

Арагорну серебряный рог; тот поднял его к губам, протрубил – и

всем, кто стоял поблизости, показалось, будто откуда–то

послышался отклик, словно из дальних пещер долетело

приглушенное эхо. Ничего больше слышно не было, но все

чувствовали: вокруг горы собралось огромное войско. С гор

дунул ветер, холодный, как дыхание призраков. Арагорн

спешился и, стоя у Камня, воззвал громким голосом:

– Клятвопреступники! Зачем вы сюда явились?

Из тьмы послышался голос, донесшийся словно из дальнего

далека:

– Дабы исполнить клятву и обрести покой.

Тогда Арагорн воскликнул:

– Ваш час настал! Я иду в Пеларгир, что на Андуине. Вы пойдете

со мной. Когда весь этот край будет свободен от прислужников

Саурона, я признáю, что ваша клятва исполнена. Тогда вы

покинете эти места и обретете вечный покой. Это говорю я,

Элессар, наследник Исилдура, Короля Гондора!

С этими словами он велел Халбараду развернуть знамя, которое

тот привез из Ривенделла. Но – странно! – полотнище оказалось

совершенно черным. Если и были на нем вышиты какие–либо

знаки или слова, в темноте их разглядеть было невозможно.

Наступила тишина, и с этого момента вздохи и шепоты больше

ее не нарушали. Дружина разбила у Камня лагерь, но почти

- 63 -

никто глаз так и не сомкнул, ибо страх всю ночь стоял вокруг

плотной стеной.

С первым лучом зари, холодной и бледной, Арагорн поднялся и

вновь повел Дружину вперед. Это была неслыханная,

изнурительная скачка. Мало кто из воинов выдержал бы ее, если

бы не воля Арагорна, что по–прежнему вела отряд за собой.

Никто из смертных не смог бы совершить такого похода, кроме

дунаданов с Севера, а с ними – гнома Гимли и эльфа Леголаса!

Миновав перешеек Тарланг, они понеслись по Ламедону. Войско

призраков не отставало от Дружины ни на шаг, а впереди летел

страх. Так добрались они до Калембэла, города на реке Кирил, и

солнце цвета крови село за Пиннат Гэлин, оставшийся далеко

позади, на западе. Город был пуст, броды свободны –

большинство мужчин ушло на войну, остальные жители

разбежались и попрятались, заслышав, что грядет Король

Мертвых. На следующий день заря не встала. Тьма Мордорской

Бури поглотила Серую Дружину, скрыв ее от взора смертных. Но

Мертвые следовали за нею неотступно.

 

Глава третья.

СМОТР РОХАНСКИХ ВОЙСК

 

Все дороги теперь вели на восток, навстречу войне и Тьме,

перешедшей в открытое наступление. Пиппин смотрел на

Правителя Дол Амрота, въезжающего под развевающимися

знаменами в Большие Ворота Минас Тирита; король Рохана

возвращался в Дунхаргскую Крепость, закончив переход через

горы.

День уже мерк. В прощальных лучах солнца на тропу перед

всадниками падали длинные заострившиеся тени. На крутой

горный склон, под ветви шепчущихся между собой темных елей,

заползала тьма. Теперь, когда дневной переход был позади,

Король ехал не спеша. Дорога огибала большой горный утес и

ныряла в полную шорохов лесную мглу. Всадники длинной

цепью растянулись вдоль нескончаемого спуска. Когда

передовые отряды достигли наконец дна ущелья, в самых

глубоких лощинах уже залегли сумерки. Солнце скрылось. На

горные водопады спустился вечер.

Весь день всадников сопровождал шум потока, который, сбегая с

- 64 -

оставшегося позади перевала, пробивал себе далеко внизу

узкую дорогу среди одетых в сосновые леса крутых склонов.

Теперь, миновав каменные ворота ущелья, он вырвался на

свободу, в долину. Всадники последовали за ним – и в шуме

вечерних вод их взглядам внезапно открылась Харгская долина.

Принявший в себя множество ручьев Снаубурн, кипя и пенясь,

правил путь к Эдорасу, к его зеленым холмам и равнинам.

Справа, возле устья обширной долины, громоздился могучий

Старкхорн с его огромными, укутанными в тучи каменными

бастионами; высоко над миром вздымалась его зазубренная

вершина, покрытая вечными снегами, с запада огненно–алая, с

востока отуманенная голубой тенью.

Мерри глядел на эту новую для него страну, широко раскрыв

глаза. Сколько всего ему рассказывали об этих краях за время

долгой дороги – и наконец он здесь! Вот он какой, этот мир без

неба, где глаз, напрасно силясь проникнуть сквозь дымку, видит

только вздымающиеся все выше и выше исполинские каменные

стены, за которыми встают новые, еще более высокие пики, а за

ними – отвесные обрывы и мрачные, повитые туманом

пропасти… Мерри сидел в седле, прикрыв глаза и

прислушиваясь сквозь дрему к шуму воды, шелесту темных

деревьев, шороху осыпающихся камней и всеобъемлющему

безмолвию, стоявшему за каждым звуком. Мерри любил горы,

точнее, любил о них думать – как величаво синели они на краю

завезенных издалека легенд! Но здесь он чувствовал, будто на

плечи ему легла вся непомерная, неподъемная тяжесть

мироздания. Ему хотелось запереться от всего этого

великолепия в какой–нибудь тихой комнатушке, у камелька…

Он устал и выдохся: войско ехало медленно, но зато и привалы

объявлялись редко. Три долгих дня Мерри беспрерывно трясся в

седле, пока тропа взбиралась на перевалы, ныряла в глубокие

долины, переходила вброд горные реки. Иногда, если дорога

становилась чуть шире, он трусил на своем мохнатом сереньком

пони рядом с Королем, восседавшим на большом белом коне, и

не обращал внимания на улыбки, которыми обменивались

всадники, глядя на эту диковинную пару – Короля и хоббита. В

такие часы Мерри подолгу беседовал с Теоденом, рассказывая

ему про родимые края и хоббичьи обычаи, слушал длинные

сказания о Рохане и его древних героях. Но бóльшую часть

- 65 -

времени – особенно в последний день – он молча ехал следом

за Королем, пытаясь вникнуть в медленный и звучный говор

перекликавшихся друг с другом всадников. Хоббиту мерещилось,

что многие слова он знает, – только в устах роханцев они,

казалось, звучали сочнее и выразительнее, чем на языке его

родного Заселья. Но смысл от Мерри ускользал. Иногда кто

нибудь из всадников запевал, звонко и весело; тогда сердце

хоббита начинало биться сильнее, хотя он и не понимал, о чем

песня.

И все же ощущение одиночества не проходило, а к концу пути

стало и вовсе мучительным. Мерри не переставая думал о

Пиппине. Где он сейчас? В каком уголке этого странного мира?

Куда его могло забросить? И что сталось с Арагорном, Гимли,

Леголасом? Однажды будто что–то холодное прикоснулось к его

сердцу: в памяти ожили Фродо и Сэм.

«Как я мог позабыть о них! – укорил он себя. – Да они важнее

всех нас, вместе взятых! Я зачем ушел из дому? Чтобы им

помогать. А теперь они далеко, за сотни верст отсюда, если

только живы…»

От этой мысли его пробрал озноб.

– Харгская долина! Наконец–то! – услышал он голос Эомера. –

Теперь мы почти у цели!

Они остановились. Тропа круто шла вниз, к выходу из ущелья.

Из туманной дымки, словно из высокого окна башни, виден был

край огромной долины с одиноким огоньком, мерцающим у реки.

– Сегодня наш путь окончен, – молвил Теоден. – Но дорога еще

предстоит дальняя… Вчера было полнолуние – значит, на

рассвете я отправлюсь на смотр войск, в Эдорас.

– Послушай моего совета, Король, – понизив голос, проговорил

Эомер. – Проведи смотр, а потом возвращайся – и подожди,

пока отгремит война, чем бы она ни кончилась!

Теоден усмехнулся:

– Нет, сын мой, ибо так я буду называть тебя отныне! Мои

старые уши не желают больше слушать вкрадчивых речей

Червеуста. – Король выпрямился в седле и оглядел своих

воинов, растянувшихся в длинную цепочку, конец которой

скрывался в сумерках. – Кажется, в те дни, что минули с нашего

выступления, уместился не один год. Но я уже не обопрусь

более о палку. Если война будет проиграна, разве бегство в горы

- 66 -

спасет меня? А если мы победим, то велика ли будет утрата,

если я паду в бою, отдав последние силы этой победе? Впрочем,

не будем пока об этом думать! Эту ночь я проведу в Дунхаргской

Крепости. Что бы ни случилось, у нас есть еще целый вечер без

войны. Едем!

Сумерки уже сгустились, когда передовой отряд наконец вышел

в долину. Снаубурн бежал вдоль западного склона, и вскоре

тропа привела всадников к броду, где, широко разлившись, река

весело звенела на камнях плеса.

Брод стерегли. Стоило отряду приблизиться, как из–за скал

выступили вооруженные воины. Узнав Короля, они

приветствовали его радостными криками:

– Король Теоден!.. Король!.. Король вернулся!..

Протрубил рог. По долине прокатилось гулкое эхо. Издали

донеслись ответные сигналы, и на другом берегу реки

замерцали огни.

Внезапно откуда–то сверху, из невидимой расселины или

пещеры, грянули трубы и, слившись в единый хор, многократно

отозвались среди каменных громад.

Так возвратился король Марки на запад, в Дунхаргскую

Крепость, к подножию Белых Гор, одержав великую победу.

Здесь он нашел главные силы оставшихся в Рохане войск

полностью готовыми к смотру. Как только стало известно о

прибытии Короля, военачальники поспешили ему навстречу с

известиями от Гэндальфа. Возглавлял их Дунхир, правитель

Харгской долины.

– Три дня назад на заре в Эдорас как ветер влетел Скадуфакс, и

Гэндальф возвестил нам о твоей победе, Король, – сказал

Дунхир. – Мы возрадовались всей душой. Гэндальф передал

нам твое повеление – спешно готовить войска к смотру. А потом

явилась Крылатая Тень…

– Крылатая Тень? – переспросил Теоден. – Мы тоже повстречали

ее. Но это было глубокой ночью, еще до того, как Гэндальф нас

покинул.

– Может быть, – ответил Дунхир. – Но эта же Тень – или другая –

в то утро посетила и нас. Она была как сгусток тьмы в образе

чудовищной птицы. Великая тревога объяла нас с ее

появлением. Тень снизилась над Метузельдом, и, когда ее

крылья уже почти коснулись крыши, она испустила крик, да

- 67 -

такой, что сердца у нас едва не остановились. Гэндальф дал

нам совет не показываться в открытой степи и встречать тебя

здесь, в долине, под защитой гор. Еще он предупредил нас,

чтобы мы не зажигали без надобности огней. Он отдавал

приказы так, словно имел на это полное право. Мы поверили,

что слова его не расходятся с твоей волей, и сделали все, как он

сказал. Ну а здесь, в долине, пока ничего особенного не

произошло.

– Вы поступили мудро, – сказал Теоден. – Теперь я отправлюсь

в Дунхарг и, прежде чем отдыхать, созову полководцев и

военачальников. Пусть они прибудут сколь возможно быстрее!

Дорога свернула в долину, которая в этом месте была более

версты шириной. Вокруг простирались луга, поросшие серой в

густых сумерках травой. Впереди Мерри различил хмурую стену:

то был последний из отрогов Старкхорна, когда–то давно, в

минувшие эпохи, рассеченный надвое руслом горной реки.

По равнине тянулись бесконечные ряды палаток, шалашей и

навесов. Между ними сновало множество людей. Некоторые,

заметив Короля и воинов, выбегали к дороге, чтобы

приветствовать королевский кортеж. Меж рядами палаток, как

молодой лес, стояли воткнутые в землю пики; здесь же

переступали с ноги на ногу привязанные кони. Огромный лагерь

постепенно погружался во тьму. С вершины уже веяло ночным

холодом, но Мерри не заметил ни фонарей, ни костров. Между

палаток, завернувшись в теплые плащи, прохаживались

часовые.

Хоббит вертел головой, гадая – сколько же всадников собралось

на смотр? Из–за темноты прикинуть было трудно, но, судя по

всему, не одна тысяча… Тем временем королевская свита

пересекла долину и вплотную подъехала к нависающей над

головами скале. Начался крутой подъем. Мерри глянул наверх –

и обомлел. Такого он в жизни не видывал! Он сразу догадался,

что дорогу проложили очень давно – должно быть, в такие

давние времена, о которых и в песнях–то не поется. Дорога

взбиралась по отвесной скале круто, как лестница, делая резкие

повороты. Здесь могли пройти люди, могли – осторожно

переступая – лошади; можно было, очень медленно и с большим

трудом, втащить телегу. Но враги – за исключением врагов

крылатых – ни за что не поднялись бы по этой дороге: для

- 68 -

обороны достаточно было и горстки бойцов. На каждом повороте

стояло по большому камню, изображавшему человеческую

фигуру, правда с грубыми, едва намеченными чертами. Идолы

застыли в неуклюжих позах, скрестив кривые ноги и сложив

коротенькие ручки на больших, обвислых животах. У некоторых

лица были совершенно стерты временем, и они печально

взирали на проезжающих черными дырами пустых глазниц.

Роханцы не обращали на них никакого внимания, да и сами

изваяния, которые в долине называли шишигами , давно

потеряли колдовскую силу и никого уже не могли напугать.

Мерри разглядывал их с удивлением и чуть ли не с жалостью –

так скорбно глядели каменные истуканы в сгустившуюся темноту.

Всадники уже поднялись над долиной сотни на две локтей, когда

хоббит, обернувшись, заметил, что с Королем едет лишь

небольшой отряд дружинников. Мерри разглядел далеко внизу

вьющуюся цепочку всадников, которые еще не закончили

переправу; всадники один за другим сворачивали с дороги и

направлялись к приготовленным для них палаткам.

Наконец Король и его свита поднялись к острому гребню

скальной стены и вскоре очутились в узкой расселине.

Преодолев последний короткий подъем, кони выбрались на

широкое плато, которое роханцы называли Фириэнфелд. Это

был зеленый луг, поросший травой и горным вереском,

раскинувшийся на лоне гор высоко над вгрызшимся в глубь скал

Снаубурном. С юга белел Старкхорн, с севера высился

зубчатый, как пила, гребень Иренсаги, а меж ними чернела стена

Двиморберга – Заклятой Горы, чьи крутые склоны густо поросли

мрачным сосновым лесом. Две гряды бесформенных камней

обозначали тропу, разделявшую плато надвое и терявшуюся в

сумерках густого ельника. Тот, кто отважился бы последовать за

тропой, очутился бы в черном урочище Димхолт у подножия

Заклятой Горы. Там встретил бы его зловещий каменный столб и

разверстая пасть запретной двери.

Такой была мрачная Дунхаргская Крепость, созданная руками

давно забытых людей. О племени их не сохранилось ни песен,

ни сказаний. Кануло даже самое имя его, и никто не знал, что

было на этом месте в те давние времена – город, тайное

святилище или, быть может, усыпальница королей?..

Дунхаргская Крепость была построена в Темные Годы, задолго

- 69 -

до прибытия первых кораблей с Запада и задолго до того, как

Дунаданы заложили первый камень Гондора, – но древние

труженики исчезли, и только старые шишиги остались сидеть,

всеми покинутые, на поворотах горной дороги…

Мерри обратил внимание на камни, рядами торчавшие вдоль

тропы. Они напоминали зубы голодного зверя, но зубы черные,

источенные временем, – один треснул, другой выпал, третий

раскрошился от старости. Гадая, что бы могли означать эти

камни, Мерри в глубине души надеялся, что Король все–таки не

поедет вдоль этого мрачного ряда в темноту, под деревья!

Повернув голову, хоббит заметил, что по обе стороны дороги

расставлены палатки и шалаши, теснившиеся поближе к краю

скалы и подальше от зловещего ельника. Справа от дороги поле

было шире, и палаток там белело заметно больше, а слева,

напротив, разбит был совсем небольшой лагерь, в центре

которого стоял высокий шатер. Оттуда навстречу Королю сразу

же выехал всадник, и отряд свернул с дороги в его сторону.

Когда всадник приблизился, по длинным косам, спускавшимся

из–под шлема, Мерри понял, что это женщина; но одета она

была как воин – в шлеме, панцире и при мече.

– Привет тебе, Повелитель Рохирримов! – воскликнула она. –

Сердце мое радо твоему возвращению.

– Привет и тебе, Эовейн, – молвил в ответ Теоден. – Все ли у

тебя ладится?

– Все хорошо, Король, – ответила Эовейн, но Мерри показалось,

что она кривит душой. Если бы не ее суровое лицо, он подумал

бы даже, что Эовейн недавно плакала. – Все хорошо, но людям

пришлось проделать трудный путь – их заставили сняться с

места слишком неожиданно. Поначалу был и ропот, и

недовольство – да и то сказать, давно война не сгоняла нас с

наших зеленых полей! – но ослушников не нашлось, и теперь

все неурядицы позади. Для тебя, мой Король, приготовлен

отдельный шатер. Он ждет тебя, ибо весть о твоем прибытии

дошла до нас заранее и час твоего возвращения был мне

известен.

– Значит, Арагорн все–таки побывал здесь? – спросил Эомер. –

Он еще не уехал?

– Его здесь больше нет, – ответила Эовейн, отворачиваясь и

глядя на темные громады гор.

- 70 -

– Куда же он направился? – спросил Эомер, помедлив.

– Откуда мне знать? – не поворачиваясь, проговорила Эовейн. –

Он прибыл поздно вечером, а рано утром уже покинул нас, не

дожидаясь, пока из–за горы появится солнце. Его здесь нет.

– Я вижу, ты опечалена, дочь моя, – заметил Теоден. – В чем

причина этой печали? Скажи, Арагорн говорил с тобой о той

дороге? – Он указал на ряды утонувших во мгле камней,

ведущих к Двиморбергу, подождал ответа и спросил еще раз: –

Он упоминал о Тропе Мертвых?

– Да, государь, – ответила Эовейн. – Он переступил порог Тьмы,

из которой еще никто никогда не возвращался. Удержать я его не

смогла. Здесь его нет.

– Значит, наши дороги разошлись. – Взор Эомера погас. –

Арагорна больше нет в живых. Нам придется выступить без него.

А это значит, что надежды у нас стало еще меньше.

Медленно двинулись они вперед через поляну, поросшую низким

вереском, и молчали всю дорогу до королевского шатра. Когда

всадники спешились, Мерри воочию убедился, что к приему

гостей и впрямь все готово. Не забыли даже про него: рядом с

королевским шатром примостилась маленькая палаточка. Там

хоббита на время оставили в одиночестве, и он уселся у входа,

наблюдая за людьми, что сновали туда–сюда с донесениями и

приказами. Наступила ночь. Еле видные черные вершины на

западе увенчались яркими звездами. Восток оставался темен и

пуст. Двойная гряда камней постепенно слилась с темнотой, – и

только поодаль, за камнями, неотступно маячила огромная

черная тень Заклятой Горы – Двиморберга.

– Тропа Мертвых, Тропа Мертвых, – бормотал хоббит. – Что бы

это могло значить? Эх, все–то меня бросили! Все пошли кто

куда, каждый навстречу своей судьбе: Пиппин с Гэндальфом –

на восток, воевать, Сэм и Фродо – в Мордор, Бродяга с

Леголасом и Гимли – на Тропу Мертвых… Похоже, скоро моя

очередь. Знать бы только, о чем они совещаются и что Король

намерен делать дальше!.. Теперь ведь куда он, туда и я…

Посреди этих мрачных мыслей Мерри вдруг вспомнил, что до

смерти проголодался. Он поднялся, решив пойти и поискать в

этом чужом лагере кого–нибудь, кто разделил бы его заботу, – но

тут заиграл рожок и перед палаткой вырос посланец Короля: он

призывал королевского оруженосца исполнить свой долг,

- 71 -

прислуживая Королю за трапезой.

Внутри королевского шатра узорный полог отгораживал

небольшое пространство, застеленное шкурами. Там за

маленьким столом сидели Теоден с Эомером и Эовейн, а с ними

– Дунхир, правитель Харгской долины. Мерри встал за креслом

Короля, собираясь ему прислуживать, но вскоре тот, очнувшись

от глубокой задумчивости, повернулся к нему сам:

– Нет, уважаемый Мериадок, стоять тебе негоже! Пока мы

остаемся в пределах Рохана, ты всегда будешь сидеть рядом со

мной и радовать мое сердце своими рассказами и песнями.

Хоббиту отвели место по левую руку от Теодена. На этот раз,

правда, тому было явно не до рассказов и уж тем более не до

песен. За столом говорили мало, и лишь в конце ужина Мерри,

собравшись с духом, заикнулся о том, что его мучило: – Уже

дважды, Повелитель, слышал я о Тропе Мертвых. Но кто они

такие? И где теперь Бродяга, то есть, простите – я хотел сказать,

высокородный Арагорн? Куда он поехал?

Король глубоко вздохнул. С ответом никто не торопился.

Наконец Эомер проговорил:

– Мы не знаем этого, и у нас тяжело на сердце. Что же касается

Тропы Мертвых, то знай, что ты уже вступил на нее. Только не

смотри так испуганно! Тропа Мертвых – это та самая дорога, по

которой мы сюда пришли. Она ведет в урочище Димхолт, к

порогу Темной Двери. А что за этой Дверью – никто не знает.

– Никто, – подтвердил Теоден. – Но в одном старинном

сказании, которое теперь почти забыто, об этом кое–что

говорится. Если правду рассказывают легенды, передаваемые в

роду Эорла от отца к сыну, в Двиморберге, за порогом Двери,

открывается тайный подземный путь. Куда он ведет –

неизвестно. Никто не дерзал выпытывать у горы ее тайны с тех

пор, как Бальдор, сын Брего, переступил порог и больше среди

живых не появлялся. На пиру, что Брего устроил по случаю

завершения строительства Метузельда, Бальдор, осушив рог с

вином, дерзко поклялся, что вступит на Тропу, и выполнил

клятву, и сгинул, и не вернулся занять трон отца,

принадлежавший ему по праву первородства. Ибо, говорят, чуть

ли не с самой Темной Годины Тропу охраняют Мертвые. Они не

допускают в свои потайные владения никого, в ком дышит жизнь.

Иногда их можно видеть – они выскальзывают из Двери и

- 72 -

спускаются вниз по дороге. Тогда обитатели долины крепко

закрывают окна и запирают двери на десять замков, а сами

прячутся по домам и дрожат от страха. Но Мертвые редко

покидают свои пещеры. Они показываются только в дни великих

войн и потрясений, когда смерть подбирается к живущим ближе,

чем обычно.

– В долине говорят, – вставила Эовейн, понизив голос, – что

совсем недавно безлунной ночью мимо селений прошествовало

целое войско призраков, странно одетых и странно

вооруженных. Откуда оно явилось, никто не знает. Призраки

поднялись по каменистой дороге и скрылись в горе, словно

спешили на какой–то совет.

– Но Арагорну–то зачем было туда идти? – еще больше

обеспокоился Мерри. – Кто–нибудь знает?

– Нет, если только он не открыл своих мыслей тебе, своему

другу, – сказал Эомер. – Живых спрашивать об этом бесполезно.

– Он сильно изменился с тех пор, как я видела его в первый раз,

во дворце, – добавила Эовейн. – Он потемнел лицом и стал

словно бы старше. На обреченного – вот на кого он был похож.

Так выглядят люди, которых призывают Мертвые.

– Наверное, ты права, – отозвался Теоден. – Сердце говорит

мне, что я его больше не увижу. Но он – великий воин из

королевского рода, и я верю, что судьба готовит ему иное

предназначение. Помни это, дочь моя, ибо я вижу, что участь его

не дает тебе покоя и ты угнетена. Утешься! Легенды повествуют,

что, когда потомки Эорла, прибыв с Севера, поднялись по

Снаубурну в поисках надежного убежища на случай беды, Брего

с Бальдором взошли наверх по старой дороге и не убоялись

подойти к порогу Темной Двери. Там сидел дряхлый старец, лет

которого уже никто не мог бы исчислить. Когда–то, по всей

видимости, он был высок и величествен, но морщины

избороздили его лицо так, что оно казалось обломком

выветренного камня. За камень и приняли его поначалу Брего с

Бальдором, потому что он не двинулся и не произнес ни слова,

пока пришельцы не вознамерились переступить порог и

проникнуть внутрь. Тогда оттуда, где сидел старик, донесся

голос, как бы идущий из–под земли. К собственному удивлению

отец и сын поняли речь старика, ибо тот заговорил на Западном

Наречии. Но сказал он всего два слова: «Путь закрыт». Брего и

- 73 -

Бальдор остановились, посмотрели туда, откуда исходил голос, и

увидели, что перед ними живой человек. Но он в их сторону не

смотрел. «Путь закрыт, – повторил голос. – Эту дорогу

проложили Те, Что Умерли. И Мертвые будут стеречь ее, пока не

пробьет их час. Путь закрыт».

«А когда пробьет их час?» – спросил Бальдор. Но ответа он не

получил: старик был уже мертв и лежал лицом вниз. Вот и все,

что мы знаем о древних обитателях этих гор. Как знать? Может

быть, назначенный час пробил именно теперь и Арагорн сможет

пройти этой дорогой?

– Есть только один способ проверить это – пойти туда самому, –

вздохнул Эомер. – Но я бы не дерзнул этого сделать, даже если

бы меня настигала вся мордорская рать и мне некуда было

отступать. Увы нам! Как могло случиться, что таким доблестным,

благородным мужем овладело подобное безрассудство, да еще

в час, когда он нужен нам, как никогда? Разве мало зла на

земле, чтобы искать его еще и под землей? Война может

начаться в любую минуту…

Тут он смолк: за шатром послышались голоса и шум. Кто–то

громко произнес имя Теодена; часовой ответил.

Полог шатра раздвинулся, показался начальник стражи.

– Конный посланник из Гондора, государь! – доложил он

почтительно. – Просит принять.

– Впустите, – велел Теоден.

Через порог переступил высокий воин, и Мерри едва не ахнул: в

первое мгновение ему померещилось, что это Боромир. Затем

он понял, что ошибся, – этого человека хоббит видел впервые,

но Боромира он действительно напоминал. Та же гордая осанка,

та же стать, те же серые глаза… Одет незнакомец был по

дорожному: поверх кольчуги из мелких колец – темно–зеленый

плащ, на шлеме – серебряная звездочка. В руке воин держал

стрелу с черным оперением и стальной бородкой. Кончик стрелы

окрашен был в алый цвет. Встав на одно колено, посланник

протянул ее Теодену.

– Приветствую тебя, о владыка Рохирримов и друг Гондора! –

молвил он. – Я – Хиргон, посланник Дэнетора. Дэнетор велел

вручить тебе сей знак. Гондор нуждается в помощи. Много раз

помогали нам роханцы, но ныне Наместник Дэнетор взывает к

вам с просьбой собрать все силы и прийти как можно быстрее.

- 74 -

Иначе Гондору грозит гибель.

– Красная Стрела! – медленно проговорил Теоден, принимая от

гонца стрелу. По всему видно было, что он давно ждал этого

знака, и все же руки у Короля задрожали.

– На моем веку Красная Стрела ни разу еще не являлась в

страну, – сказал он. – Значит, все–таки дошло до войны! Но на

какое войско и на какие сроки рассчитывает Дэнетор?

– Сие тебе лучше ведомо, государь, – с поклоном произнес

Хиргон. – Может статься, уже очень скоро Минас Тирит окажется

в кольце осады. Хватит ли у тебя сил пробиться сквозь

вражеское оцепление? Повелитель Дэнетор велел мне сказать

так: весьма желательно, чтобы могучая роханская армия успела

войти в стены города прежде, чем враг замкнет кольцо осады.

Снаружи будет слишком опасно.

– Ваш Повелитель прекрасно знает, что мы привыкли биться на

конях, в открытом поле, – поднял брови Теоден. – Кроме того,

народ наш рассеян по степи и нам потребуется немало времени,

чтобы собрать войско воедино. Я думаю, Хиргон, что Правитель

Минас Тирита знает больше, чем говорит. Ты и сам видишь, что

мы уже воюем и твоя весть не застала нас врасплох. Здесь

побывал Гэндальф Серый, а потому сегодня мы собрались на

войсковой смотр и сразу же после него выступаем.

– Ведомо о том Повелителю или нет, я сказать не могу, –

ответствовал Хиргон. – Но положение наше воистину

бедственно. Мой господин не приказывает, а лишь просит тебя,

ради давней дружбы и клятв, издавна связывающих нас, сделать

все, что в твоих силах, ибо это равно важно и для твоего, и для

нашего блага. Нам стало известно, что многие восточные

владыки послали войска на помощь Мордору, и по всему Северу

до самого Дагорлада слышен лязг оружия. На Юге подняли

голову Харадримы, прибрежные племена охвачены страхом, и

мы не ждем от них помощи. Поспеши, о Король! Ибо под

стенами Минас Тирита решается сегодня судьба нашего мира, и,

если мы не сдержим волну Зла, она неминуемо захлестнет

дивные степи Рохана. Тогда даже твоя горная крепость не

защитит тебя.

– Черные вести, – медленно произнес Теоден. – Но не все они

для меня неожиданны. Передай Дэнетору, что мы пришли бы на

помощь в любом случае – даже если бы Рохан был вне

- 75 -

опасности. Но мы понесли большие потери в боях с изменником

Саруманом. К тому же мы не можем забывать о наших северных

и восточных границах. Дэнетор знает это и без нас. Может

случиться так, что Черный Властелин, который, по–видимому,

собрал под своим началом огромные силы, даст нам бой на

подступах к городу – и одновременно, переправясь через реку,

нападет на Рохан с другой стороны, вдали от Королевских

Врат… Впрочем, все эти рассуждения благоразумны, но не ко

времени. Мы выступаем. На утро назначен смотр. Как только он

кончится, я отдаю приказ седлать коней. Еще недавно я мог бы

послать в бой, на страх врагам, целых десять тысяч копий, но –

увы! – сегодня нас