+
Это первая подробная биография Юрия Иосифовича Визбора (1934–1984) — известного барда, киноактёра, журналиста, писателя, сценариста, поэта и режиссёра, одного из основоположников авторской песни, создателя жанра песни-репортажа.
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

музыка: Роза Ченборисова, стихи: Игорь Сидоров - Люди идут по свету

00:00 / 00:00

Визбор

Анатолий Кулагин

- 2 -

Это первая подробная биография Юрия Иосифовича Визбора

(1934–1984) — известного барда, киноактёра, журналиста,

писателя, сценариста, поэта и режиссёра, одного из

основоположников авторской песни, создателя жанра песни

репортажа.

Автор книги, Анатолий Кулагин, на основе многочисленных

свидетельств, привлечения разных источников, всестороннего

анализа творчества Визбора, раскрывает непростую и в то же

время цельную во всех своих проявлениях личность этого

человека. Биография прекрасно вписана в контекст той

исторической эпохи, в которую жил и творил Юрий Иосифович,

которую он запечатлел в своих песнях, стихах, прозе, фильмах,

ролях и репортажах.

знак информационной продукции 16+

 

Фильм памяти... - Юрий Визбор

- 3 -

 

Анатолий Кулагин

Визбор

 

«БЕЗОТЦОВЩИНА С УЛИЦ ГОРБАТЫХ»

 

«А за бортом — представляешь, как дует!..»

Сколько себя помнил — всегда задирал голову в небо, заслышав

звук самолётного мотора, а дома — постоянно рисовал

самолёты. Для мальчишек его поколения слово «лётчик» звучало

особой музыкой. Музыкой подвига. 1930-е годы — золотой век

молодой советской авиации. Шутка ли: наши лётчики спасают —

как раз в год его рождения — команду сдавленного льдами в

Чукотском море парохода «Челюскин», совершают перелёт через

Северный полюс. Чкалов, Байдуков, Беляков, Ляпидевский,

Леваневский, Каманин… В их честь сразу же назывались улицы.

Как хотелось быть похожими на них!

Авиация привлекала не только детей, но и взрослых —

например его маму. Она водила его на Центральный аэродром,

что на Ходынском поле, показывала тогдашнее авиачудо —

огромный восьмимоторный самолёт «Максим Горький». Жаль,

что Юра, в ту пору совсем ещё маленький, этого не запомнил.

Первые самолёты, которые врезались в его память, были

другими — боевыми. Летом 1941-го они — и с гитлеровской

свастикой, и с советскими звёздами — стали появляться над

Москвой. Юра и другие ребята распознавали их уже издалека и

безошибочно определяли марку: вражеские «мессершмитт»,

«юнкерс». Или наши — Ми Г-3, Як-1… Дружинники, дежурившие

на крышах и тушившие там в ящиках с песком зажигательные

бомбы, дали им выпущенную в начале войны книжку «Силуэты

самолётов» («памятку для красноармейца») с изображением

всех воздушных машин: солдаты должны были уметь отличать

свои самолёты от вражеских.

Одну такую машину Юра вскоре увидит совсем близко: в первое

военное лето, когда враг стремительно рвался к советской

столице, на площади Свердлова, напротив Большого театра и

почти у самого Кремля, был выставлен на всеобщее обозрение

подбитый, но сумевший приземлиться и потому уцелевший

фашистский бомбардировщик «Юнкерс-88». Это было событие!

- 4 -

И взрослые-то москвичи толпами шли взглянуть на необычный

трофей, а уж о мальчишках нечего и говорить. Они так и

норовили забраться на него, хотя рядом стоял милиционер с

пистолетом в кобуре и постоянно их отгонял…

Мечта о небе жила в душе Юры Визбора всю войну и в

послевоенные годы. Не оставляла и позже, когда уже стало

ясно, что профессия у него будет другая. Лётчиком он не станет,

а летать в качестве пассажира ему доведётся много, очень

много. И не одну песню сочинит он прямо на борту самолёта:

небо будет щедро дарить вдохновение поэту, признавшемуся

как-то, что авиарейсы (особенно дальние) были для него

«идеальной возможностью для сочинительства». Только Визбору

дано будет сказать: «Самолёт, мой отчаянный друг…» Но до тех

пор, когда он впервые поднимется под небеса, — ему, ребёнку,

придётся немало поездить поездом…

Родители будущего поэта познакомились в 1931 году. Мария

Григорьевна Шевченко, родившаяся в 1912-м в Краснодаре в

семье кочегара Григория Павловича и Евдокии Антоновны

Шевченко и окончившая там медицинское училище (по

специальности — фельдшер), отправилась работать в

приморский город, быстро превращавшийся тогда в центр

массового отдыха советских граждан. Конечно, иногда ездила к

родным домой. В поезде Краснодар — Сочи и произошла

встреча с будущим мужем Иосифом Ивановичем Визбором,

уроженцем латвийского города Либава (Лиепая). В

автобиографии, написанной в 1981 году как предисловие к

составленному Юрием Черноморченко «самиздатскому»

машинописному сборнику песен барда, Юрий Визбор напишет о

своих литовских корнях и о том, что настоящее имя отца —

Иозас Визборас. Сын считал, что превращение из «Иозаса

Визбораса» в «Иосифа Визбора» произошло в советское время;

тогда таким образом упростились фамилии многих выходцев из

национальных окраин (а изменённое имя совпало с именем

вождя и поневоле стало знаковым для той эпохи). В литовской

версии произносит фамилию мужа и Мария Григорьевна в одном

из документальных телефильмов о сыне.

Впрочем, исследователь биографии Визбора Анатолий Азаров

обратил внимание на то, что во всех архивных документах, в том

числе и дореволюционных, фамилия и отца, и деда (о котором

- 5 -

— ниже) пишется уже в краткой форме: Визбор. Так что

«обрусение» произошло, возможно, раньше. А может быть,

именно на уровне официальных бумаг оно и произошло, тем

более что общая русификация отличала внутреннюю политику

не только СССР, но и Российской империи. Кстати, в служебных

анкетах в графе «национальность» Иосиф Визбор писал о себе:

«латыш», а отца называл не «Ионас», а «Иван (Иоганн)

Осипович». Здесь стоит забегая вперёд заметить, что при

оформлении на работу в 1958 году Юрий Визбор напишет в

автобиографии о своём отце то же самое: «латыш».

В 1965 году он получит письмо из Каунаса от своей тётки —

родной сестры отца, Антонины Шумаускене, о которой прежде он

ничего не знал. Она же, в свою очередь, ничего не знала о

судьбе своего репрессированного брата, фамилию которого она

писала как «Визбарас», то есть не через «о» во втором слоге, а

через «а», как это и принято в литовских фамилиях такого типа.

Она прочтёт о Юрии в журнале «Огонёк» и пошлёт ему письмо в

надежде: не родственник ли? Оказалось, что родственник,

причём близкий. Не это ли письмо станет причиной того, что

латышская версия происхождения поэта сменится в сознании

Юрия на литовскую? И не могло ли быть так, что литовцами

Визбарасами родственники поэта стали, уже обжившись в Литве,

а изначально это была семья всё-таки латышей Визборов? Как

бы то ни было, отец Юрия Визбора был уроженцем Прибалтики,

а точный «состав крови» так ли уж важен…

Иозас (Иосиф; в семье его называли ещё и Юзефом, Юзиком)

родился в 1903 году, окончил один класс гимназии в Либаве,

работал подсобным рабочим в порту, а в 1918 году бежал из

оккупированной немцами Латвии в Россию. Участвовал на

стороне красных в Гражданской войне, был ранен, контужен,

вновь ранен, получил инвалидность. После войны сменил

несколько городов и должностей: побывал и надзирателем в

краснодарском детском распределителе, и заведующим

кофейной в Сочи. Там, в Сочи, началась в 1931 году новая

полоса его биографии — служба в ОГПУ, позже

переименованном в НКВД. Сначала служил в угрозыске, затем

— в отделе по борьбе с хищением социалистической

собственности. Между тем в Краснодаре жила его первая семья:

Дарья Лукинична Вернигора и две дочери. После развода

- 6 -

старшая девочка, Антонина, 1925 года рождения, останется с

отцом и со временем станет — как окажется, ненадолго —

членом его новой семьи.

Увлечённость революционными идеями передалась Иосифу от

отца — весовщика железнодорожной станции Либава,

Убеждённого коммуниста, члена РСДРП, участника революции

1905 года, осуждённого и сосланного в Ярославскую губернию,

бежавшего в 1911 году в Америку, обжившегося за океаном и

прожившего там до самой своей смерти в 1956-м. Удивительно,

что, став в Америке парикмахером и скопив денег, он остался в

душе социалистом и завещал свои средства Союзу каунасских

рабочих — несмотря на то, что с его сыном Иосифом

«социалистическая» советская власть обошлась, как мы сейчас

увидим, крайне жестоко. Стало быть, в провозглашавшиеся

социалистами-коммунистами идеалы равенства и братства по

прежнему верил. Младший брат Ионаса, Феликсас Визбарас,

был известным в Литве архитектором, строил здания почтамта и

телефонной станции в Каунасе. Бабушка же будущего поэта,

Антосе Фиревичуте (сын называет её в официальных бумагах

Антониной Юрьевной Визбор), была оперной певицей, жившей

впоследствии в том же Каунасе. Наверное, от неё и от дяди

Феликсаса к Иозасу — а от Иозаса и к Юрию — перешла

творческая жилка: отец будущего барда немного сочинял стихи,

но особенно любил и умел рисовать маслом (что, впрочем,

неудивительно для племянника архитектора), научил рисовать и

сына. Взрослому Юрию из всех муз самой близкой станет

поэтическая, но и изобразительному искусству он будет не чужд,

оставит после себя написанные гуашью оригинальные пейзажи.

Частью они сохранились у него дома, частью были раздарены

друзьям. Не зря говорят: талант один не ходит. В русской

литературе Визбор — не первый рисующий поэт; достаточно

назвать Пушкина, а особенно Лермонтова, рисовавшего не так,

как Александр Сергеевич — пером на полях рукописей,

спонтанно, — а специально, вооружась кистью и мольбертом,

воспринимая живопись как самостоятельное творческое занятие.

Молодые люди поженились, и Иосиф увёз Марию… в

Сталинабад (Душанбе, столица Таджикистана, входившего тогда

в состав СССР), куда его направили по службе. Здесь он был

ранен, и очень серьёзно, — получил пулю из маузера в спину,

- 7 -

почти в позвоночник. Об этом рассказывал сам Юрий Иосифович

в уже упоминавшейся выше автобиографии. Правда, здесь

нужно развеять восходящий к рассказу самого поэта миф о том,

что это произошло за два месяца до его рождения. Согласно

материалам личного дела Иосифа Визбора, в Таджикистане он

находился в 1931–1932 годах. После этого семья переезжает в

Сочи, а уже затем в Москву, где 20 июня 1934 года и появляется

на свет Юрий Визбор. Произошло это в родильном доме в

районе Миусской площади; тогда он именовался в честь жены

«вождя мирового пролетариата» Крупской, а ныне, как и до

революции, носит имя своей учредительницы Агриппины

Александровны Абрикосовой (семья Абрикосовых владела

кондитерским производством и занималась

благотворительностью). Среди московских родильных домов это

было, пожалуй, второе по медицинскому уровню и авторитету

учреждение, уступавшее только знаменитому арбатскому

роддому им. Грауэрмана (где, кстати, родился старший товарищ

Визбора по песенному жанру Булат Окуджава и где родится в

своё время вторая дочь самого Юрия Иосифовича, Анна). Здесь

царили хорошие традиции — профессиональные и чисто

человеческие; персонал поддерживал высокую марку заведения.

Имя Юрий, которое дали новорождённому, было популярно в

1930-е годы: тогда многие родители называли им своих сыновей.

Если говорить о близкой Визбору сфере искусства, то в его

творческом поколении Юриев немало: композитор Саульский,

певцы Гуляев и Мазурок, балетмейстер Григорович, актёры

Яковлев, Соломин, Горобец, прозаики Казаков и Коваль, бард

Кукин, поэт Ряшенцев, автор стихов к популярным детским

песням Энтин. Литературовед, знаток авторской песни, деятель

ленинградского клуба «Восток» Андреев, автор едва ли не

первого подробного разбора песенного творчества своего

знаменитого тёзки (в книге 1991 года «Наша авторская…»).

Другой литературовед, публицист Карякин, творческого интереса

к авторской песне тоже не лишённый. А ещё учёный и

телеведущий Сенкевич. И даже первый космонавт Гагарин. И

московский мэр Лужков (но это уже без Визбора). Некоторые из

них ещё появятся в нашем повествовании.

Вообще-то Мария Григорьевна собиралась сделать аборт:

бытовые условия были неважными, муж уехал в командировку, и

- 8 -

было ей как-то боязно рожать. Сын потом объяснял это

намерение тем, что она хотела избежать «всяческих охов и

ахов» многочисленной родни «по поводу столь раннего

материнства». Но на аборт нужно было приходить со своей

простынёй, а она об этом не знала. Пришла в другой раз, но

теперь был неприёмный день. И больше уже не пошла… С

грудным ребёнком на руках, но без мужа, человека вспыльчивого

и ревнивого (и это при устойчивой репутации прибалтийцев как

людей хладнокровных и выдержанных!), Мария возвращается в

родной Краснодар. Вскоре Иосиф вновь забирает их в Москву,

хотя Мария уже успела оформить развод (выходит, не совсем

ладной была их совместная жизнь). Спустя много лет, когда не

будет в живых ни самого Юрия Визбора, ни его мамы, умершей в

1999 году, запись об оформлении развода отыщется в

краснодарском архиве.

Родные поэта считают, что свидетельство о разводе спасло

семью в ту пору, когда Иосиф был арестован и по абсурдному

обвинению «в принадлежности к контрреволюционной

латышской националистической организации и подготовке

террористических актов» расстрелян, как многие и многие в годы

сталинских репрессий. Такой монетой платила советская власть

тем, кто её устанавливал и кто за неё воевал. Если бы не развод

— то, скорее всего, не миновать бы ареста жены, а значит —

детдома для сына. Странно, но трёхлетний Юра запомнил

момент ареста отца: чужие люди в форме, в доме всё

перевёрнуто вверх дном, мамин крик… Жили они тогда в

недавно построенном посёлке Сокол на северо-западе Москвы,

на улице Врубеля, дом 6, корпус 16, квартира 18 (здание не

сохранилось). Квартира была коммунальной; Визборы занимали

в ней одну комнату на первом этаже. По предположению А.

Азарова, именно этот адрес и нужно считать местом рождения

Юрия (известен и другой, более ранний московский адрес семьи

Визборов: Большая Андроньевская, 25, квартира 2. Это район

Таганки). Посёлок Сокол — первое в Москве жилтоварищество

— был задуман как «посёлок художников», но часть его

территории была застроена домами для сотрудников НКВД.

Теперь к этим домам почти каждую ночь подъезжал «чёрный

воронок»…

Шёл январь 1938-го; расстреляют отца в апреле. Так и остался

- 9 -

он в памяти этой страшной ночью, да ещё одним ясным детским

воспоминанием: солнечный выходной день, отец в майке, на

столе — его пистолет и портупея. В дверях — мама. Свет и

покой. И никто не знает, что этот покой уже обречён.

Может быть, именно с этого момента в мальчике что-то

переменилось: Мария Григорьевна будет потом вспоминать, что

он рос хотя и тихим, послушным, но «с каким-то протестом

внутри». Не здесь ли ключ ко всей творческой судьбе Визбора —

человека, по свидетельству многих знавших его, как будто

мягкого и всегда доброжелательного, но объективно

выразившего, наравне с лучшими художниками своего

поколения, дух непоказной внутренней свободы?

Мама долго пыталась что-то узнать о муже. В Матросской

Тишине, известной московской тюрьме, сотрудник в окошке, от

которого тянулась длинная очередь жён и матерей

арестованных, сказал ей: «Выслан без права переписки. — И

тихо добавил: — Не ищи». Формулировка означала: расстрел.

Двадцать лет спустя, в августе 1958-го, отец будет

реабилитирован — как реабилитированы в хрущёвскую эпоху

десятки тысяч навсегда канувших в небытие сталинских узников.

Запрос пошлёт по просьбе Марии Григорьевны Юрий, ибо сама

она, будучи в момент ареста уже разведена с мужем,

юридически не имела к нему отношения. Не имела-то не имела,

да только негласное клеймо жены «врага народа» так и тянулось

за ней все эти годы.

Из дома на улице Врубеля их спустя несколько дней выселили в

переполненный деревянный двухэтажный дом возле Военно

воздушной академии им. Жуковского: семье «латышского

националиста» и «террориста» среди жильцов-чекистов

оставаться было нельзя. Антонину, как и многих детей «врагов

народа», забрали в специнтернат, да и не ладились у неё

отношения с мачехой. Характер у девочки был сложный — что

не удивительно при её судьбе. Надолго, до 1950-х годов, сводная

сестра исчезнет из поля зрения брата, потом вновь появится

(под фамилией Васютина), но родственного тепла в отношениях

между ними не будет.

Мария Григорьевна же и Юра вскоре вновь отправились в

дорогу. В те годы многие семьи, оставшись без навсегда

уведённого от них кормильца, снимались с места и уезжали в

- 10 -

какой-нибудь далёкий город, за Урал и дальше, где, как они

надеялись (и расчёт зачастую, хотя и не всегда, срабатывал),

никто не знал о прошлом их семьи. В надежде получше

устроиться и побольше заработать Мария Григорьевна решила

уехать с сыном в самую дальнюю даль — в Хабаровск; дальше

просто не бывает. Ехали неимоверно долго, недели две,

пересаживались с поезда на поезд, зато какая красота

открывалась за окнами вагона: Уральские горы, сибирская тайга,

крутые берега Байкала, замёрзший Амур, показавшийся

мальчику похожим на гигантскую свалку ледяных глыб. Пройдут

десятилетия — и Юрий Визбор пролетит над этими краями,

многие места объедет, обойдёт пешком, и будет возвращаться

домой, вспоминая, насколько позволяла детская память, своё

первое сибирское путешествие и прокручивая в памяти новые

впечатления, встречи со старыми и новыми знакомыми, «рек

синеву / И на борту бортпроводницу, / Чтоб проводить нас с

Сибири в Москву» («Прощание с Сибирью»), Но сейчас не было

никакой бортпроводницы; была ли обычная проводница в

переполненном и не очень чистом вагоне — он тоже потом не

помнил, да и неважно это было для него тогда. В детстве многие

трудности и неурядицы переживаются почему-то легче: может

быть, потому, что ребёнок воспринимает обстоятельства своей

жизни как должное, ему пока не с чем их сравнивать.

Хабаровск мало чем запомнился: жили в комнатушке

деревянного барака с длинным коридором, где всегда был

полумрак, а на кухне стояли керосинки, на которых

многочисленные жильцы готовили себе пищу. За керосином

ходили с мамой в лавку за два квартала от дома. Юра —

помощник, а как же иначе. Маме тяжело, он понимает это. Но

бывают и праздники — поход в кино, например. Кино, с которым

его крепко свяжет потом судьба, началось для него здесь. По

крайней мере, первый фильм, который ему запомнился, он

увидел в Хабаровске. Мама повела его смотреть «Лунный

камень» — историю поиска на Памире ленинградской научной

экспедицией иренита («лунного камня»), открытого ещё до

революции геологом Иваном Поповым. Мужественные

продолжатели его дела, преодолевая сопротивление

перешедших границу и напавших на них «белобандитов» (в

чалме и с белогвардейскими погонами одновременно!), должны

- 11 -

добыть ценную породу для Страны Советов. Лет сорок спустя

фильм вспоминался Юрию Иосифовичу, наверное, как наивный,

но тогда мальчик следил за ходом событий на экране, широко

раскрыв глаза. И Памир, наступит время, войдёт в его жизнь, в

его душу и песни…

Прожили в Хабаровске недолго, вернулись в Москву ещё до

начала войны. Много ли могла заработать, хотя бы и на Дальнем

Востоке, фельдшерица? Назад ехали мимо тех же пейзажей,

оставляя позади так и не ставший для них родным домом

Хабаровск.

И вот первое отчётливо запомнившееся мальчику московское

жильё — тот самый двухэтажный дом в парке воздушной

академии, на Левой Дворцовой аллее, неподалёку от

Ленинградки (так многие москвичи называли Ленинградское

шоссе, теперь — Ленинградский проспект). Сама академия

располагается в старинном Петровском замке, где в своё время

пережидал московский пожар Наполеон. Когда Юра подрастёт и

прочтёт «Евгения Онегина», он легко узнает знакомую «дубраву»

в строках седьмой главы романа в стихах, где подробно описан

въезд семейства Лариных в Москву: «Вот, окружён своей

дубравой, / Петровский замок. Мрачно он / Недавнею гордится

славой. / Напрасно ждал Наполеон, / Последним счастьем

упоенный, / Москвы коленопреклоненной / С ключами старого

Кремля: / Нет, не пошла Москва моя / К нему с повинной

головою». Теперь уже идёт другая война, и из башен

Петровского замка выглядывают зенитки, охраняющие

находящийся по соседству Центральный аэродром — тот самый,

куда водила его мама. Над городом висят тревожные,

продолговатые, похожие на гигантских рыб аэростаты — они

тоже охраняют московское небо от фашистских самолётов,

которые из-за этих, мешающих им, надувных фигур не могут

спуститься низко к земле и прицельно бомбить город.

Но бомбардировщики всё же иногда прорываются сюда, и чтобы

враг не увидел огней и не понял, где находятся здания-мишени,

окна нужно было закрывать светомаскировкой — большими, во

всё окно, листами плотной чёрной бумаги, которые днём

закручивались наверх. Такой приказ был объявлен уже в самый

первый день войны. Мальчику эта светомаскировка кажется

бесполезной: электричество в домах отключено, а от коптилки

- 12 -

(банка с керосином и опущенный в неё горящий шнур, воткнутый,

чтобы держался вертикально в круглый срез от картофелины или

в какое-нибудь другое приспособление) какой свет — так,

полумрак только. Но раз нужно затемнять окна — значит, нужно;

правительству виднее. Наши зенитки били в ответ, и от грохота

закладывало уши, а однажды посыпалось на пол оконное

стекло: не спасли крест-накрест наклеенные полосы бумаги,

которые должны были удерживать стёкла от взрывной волны.

Массовая эвакуация из Москвы ещё не началась, а Мария

Григорьевна уже решила уезжать. Ведь Юре подошло время

идти в первый класс, а здесь до того ли?.. Снова поезд — теперь

опять краснодарский. Но это всё-таки быстрее, чем до

Хабаровска. Мама и сын едут к родне, которую Юра, конечно, не

помнит, но мама как правительство: раз она так решила —

значит, всё правильно. И вот они уже в Краснодаре, в доме на

Кузнечной улице, у дяди Пети Шевченко, маминого брата. Дядя

Петя показал ему картину, нарисованную Юриным отцом и

служившую в доме не то украшением, не то ковром: «А ты ему

помогал, подрисовывал вот эту траву. Не помнишь?» Что он мог

помнить? Ему тогда, может, и был от силы год… Он и потом, уже

после Краснодара, забудет об этом, да мама как-то напомнит

уже почти взрослому сыну. Но что запомнится гораздо лучше —

так это прекрасные украинские песни, которые пелись в маминой

семье (всё-таки в жилах Марии Григорьевны текла украинская

кровь). Как раз осенью, вскоре после их приезда в Краснодар,

созрели арбузы, дед привёз их несметное число (то ли две, то ли

три арбы), «на арбузы» собралась вся многочисленная родня, и

весь вечер пели… С тех пор Юра любил слушать народные

песни — не только украинские, но и, конечно, русские. Позже он

скажет, что народные песни были его «единственной

музыкальной школой».

Теперь у Юры есть двоюродный брат Витя, сын дяди Пети,

совсем взрослый, ему уже четырнадцать. С ним интересно

поиграть во дворе, послушать его рассказы, и хочется поскорее

стать таким же большим, как он. Витя и отведёт его первый раз в

первый класс, и станет семилетний вчерашний москвич

краснодарским школьником. Да только недолго ему им быть:

летом 1942-го фрицы прорвались к Краснодару, и теперь стало

опасно и здесь. Неужели город сдадут? Не хотелось в это

- 13 -

верить. Но мама на всякий случай увозит его опять в Москву.

Там стало спокойнее, чем здесь, хотя и нет краснодарских

арбузов и винограда. Зимой под Москвой врага остановили и

отогнали от города, и теперь столицу он уж точно не возьмёт. А в

Краснодар немцы и впрямь вошли. Так что уехали оттуда мама с

сыном вовремя…

Много лет спустя в разговоре с «земляком»-краснодарцем

Эдуардом Гончаровым, приглашавшим его выступить в этом

городе, Визбор обмолвится, что после Краснодара какое-то

время жили в Борисоглебске, в Воронежской области. Но всё

равно в итоге вернулись в Москву. Теперь они живут на

Сретенке. Сейчас это почти центр Москвы, а тогда город был

поменьше нынешнего и Сретенка напоминала скорее окраину,

чем центр. Дом у них, правда, не совсем на Сретенке, а рядом

— в Панкратьевском переулке, что срезает угол (хотя и сам

поворачивается прямым углом) между Сретенкой и Садовым

кольцом. Для москвичей Сретенка — не одна только улица с

таким названием, но весь примыкающий к ней район. Как,

например, Арбат. Так что взрослый Визбор имел право считать,

что вырос на Сретенке.

Сама же Сретенка — улица с историей. Когда-то на ней

находился Сретенский монастырь — он и дал ей название. А

монастырь был заложен в честь встречи (старинные слова

«Сретенка», «сретенье» — того же корня) москвичами иконы

Божией Матери, перенесённой по приказу московского князя

Василия Дмитриевича из Владимира: она должна была помочь в

обороне города от шедшего на Москву войска Тамерлана.

Наверное, и впрямь помогла: грозный восточный завоеватель на

Москву так и не пошёл, передумал почему-то. Было это в конце

XIV века. Но теперь, в середине XX, о монастырях и иконах

почти не говорят: с религией покончено, вон уже сколько

взорвано церквей в Москве! На самой Сретенке, правда, стоят

две уцелевшие — в начале улицы и в конце её, но ребятам они

малоинтересны. Если бы им тогда вдруг сказали, что придёт

время и церкви и монастырь станут снова действующими и

заблестят куполами, — они бы, конечно, не поверили… Хотя как

знать — может быть, и неспроста взрослый уже Визбор будет

ценить и любить тихие, укрытые от толп прохожих, уголки старой

Москвы, вроде подворья Богородице-Рождественского

- 14 -

монастыря на Бульварном кольце, недалеко от Неглинной.

Как символично оказалось для судьбы Визбора то, что через

стоявшие здесь каменные ворота Белого города шла в старину

дорога на север Руси, к Белому морю, в те края, которые уже в

юные годы окажутся причастны к биографии Юрия. Но об этом

— позже…

На Сретенке Юрина жизнь вступает в полосу отрочества —

отрочества обычного московского парня послевоенных лет.

Питались скудно — ездили с мамой с Ярославского вокзала за

город, на станцию Северянин (почему именно туда — ему по

прошествии лет трудно было вспомнить и объяснить), собирать

крапиву на суп, а заодно ромашку и полынь от клопов. От этих

насекомых не было покоя в московских — да разве только

московских! — коммуналках, по числу живших в них семей

скорее напоминавших бараки; «на тридцать восемь комнаток

всего одна уборная» — вспомнит своё детство потом другой

москвич того же поколения, Владимир Высоцкий (росший, кстати,

неподалёку, на Первой Мещанской, затем ставшей проспектом

Мира). Было время, мама заболела тифом, и тогда было

особенно трудно. Но, слава богу, поправилась. И даже смогла в

военные годы выучиться на врача — окончила Первый

медицинский институт.

Когда война завершилась и жизнь вернулась в мирное русло,

мама стала отправлять его на лето в пионерский лагерь. Там

раздолье: игры в войну, в футбол, а порой (чтобы воспитатели не

увидели) и в карты. Но не на деньги (денег у ребят нет) — так,

на интерес и на щелбаны. Наступил момент, когда

четырнадцатилетний Юра Визбор поехал в лагерь уже не как

пионер, а как помощник пионервожатого. Там ему приглянулась

одна девочка, и он даже сочинил не слишком оригинальные

стихи про то, как «тоскует по любимой» и «вспоминает счастье

прежних дней» (и ещё что-то уж совсем детское про «рубиновые

глазки»). Стихи попались на глаза маме, она отнеслась к ним

более чем серьёзно и как будто нечаянно оставила на Юрином

столе брошюру с названием вроде того «Что нужно знать о

сифилисе». «Всё-таки матушка прежде всего была врачом», —

иронически заметит он по этому поводу много лет спустя.

Смешно будет ему вспоминать эпизод с брошюрой, но в ту пору

было не до смеха. К этому же времени (восьмой класс)

- 15 -

относится первое из сохранившихся поэтических произведений

Юрия, написанное как вариация на тему стихотворения Леонида

Мартынова «Вот корабли прошли под парусами…»; творчеством

этого поэта он тогда (и на всю жизнь) увлёкся. Будущий друг

Визбора поэт Дмитрий Сухарев вспоминает, что среди поэтов

начала 1950-х Мартынову, автору «точных, сочных, энергичных»

стихов, «не было равных в искусстве версификации». Возможно,

это и привлекло юного читателя Юру Визбора. Его подростковые,

написанные «под Мартынова», стихи начинались так:

 

Поёт пассат, как флейта, в такелаже,

Гудит, как контрабас, в надутых парусах,

И облаков янтарные плюмажи

Мелькают на луне и тают в небесах…

 

Получилось, конечно, литературно (через мартыновские стихи

ниточка тянется к Александру Грину, к его «Алым парусам»), не

без излишеств (например, «облаков янтарные плюмажи»), но

откуда у подростка возьмутся поэтическое мастерство и

собственная лирическая зоркость? Здесь важнее другое — тяга к

романтике, как бы в противовес бедному послевоенному быту.

Мальчишки тех лет ходили в перешитой, а то и вовсе не по

росту, одежде, отданной кем-нибудь из старших, из бывших

фронтовиков. Было не до форсу. Одни штаны на все случаи

жизни — пока не станут совсем коротки; тогда уж нужно искать

другие, тоже с какого-нибудь повзрослевшего родственника или

соседа. Спустя четверть века Визбор по какому-то случаю

заглянет на Сретенку, а потом в одной из дальних командировок

у него сочинится песня, сохранившая для нас колоритный облик

московского послевоенного парня и поэтическую картину

тогдашнего всеобщего житья-бытья:

 

Здравствуй, здравствуй, мой сретенский двор!

Вспоминаю сквозь памяти дюны:

Вот стоит, подпирая забор,

На войну опоздавшая юность.

Вот тельняшка — от стирки бела,

Вот сапог — он гармонью надраен.

Вот такая в те годы была

- 16 -

Униформа московских окраин.

 

Как, кстати, невольно и неожиданно пробился в этих московских

строчках намёк на прибалтийские корни, на связь с отцовской

судьбой: «памяти дюны». Дюны — это ведь на балтийском

побережье. Каждый раз, когда взрослый Юрий Визбор будет

приезжать — по журналистским или ещё каким-то делам — в

Литву (она, как и другие упоминаемые в этой книге республики

— Латвия, Украина, Казахстан, Азербайджан… — не была тогда

самостоятельным государством и входила в состав Советского

Союза), он будет в глубине души ощущать свою связь с этой

землёй. «Какие-то смутные махровые чувства, — полушутя

полусерьёзно заметит он однажды перед вильнюсской публикой,

— появляются, изнутри поднимаются, когда едешь и смотришь

на литовские пейзажи».

В 1982 году, в год своего инфаркта, 48-летний Визбор,

интуитивно ощущая переход на финишную прямую жизни,

оставит в своих бумагах пронзительный стихотворный набросок,

где скрестятся украинские и прибалтийские корни поэта. В нём

неожиданно возникает перекличка с известной в своё время

песней на стихи Владимира Луговского и Евгения Долматовского,

написанной по поводу «освобождения» в 1939 году Красной

армией Западной Украины и Западной Белоруссии от поляков

(«Белоруссия родная, Украина золотая…»).

А главное — звучат несомненные ассоциации с судьбой

расстрелянного отца:

 

Не плачь обо мне, Украина!

Литва золотая — не плачь,

Когда меня вывезет к тыну,

Зевая от скуки, палач.

Когда канцелярская курва

На липком от пива столе

Напишет бумагу такую,

Что нет, мол, меня на земле.

 

Однажды в квартиру на Сретенке придёт большая посылка из

Америки: живущий там дед, каким-то (каким?..) образом узнав

московский адрес невестки и внука, пришлёт заграничные

- 17 -

деликатесы: тушёнку и масло в металлических банках, шоколад

в такой красивой упаковке, что хотелось съесть и её… Живя в

коммуналке, было как-то неудобно есть всё самим — поэтому

угощали и соседей. Несмотря на постоянное недоедание,

продуктов было не жаль — не хотелось только отвечать на

излишние вопросы. Известный провокационный пункт тогдашних

анкет: «Имеете ли родственников за границей?» — всех пугал, и

положительный ответ на него был чреват большими

неприятностями. Слава богу, соседи, в биографии которых тоже

хватало «сомнительных», с точки зрения властей, эпизодов (у

кого тогда их не было!), всё прекрасно понимали и лишних

вопросов не задавали. Тем более что так вкусно…

Между тем в доме теперь вместо отца — отчим, Иван Кузьмич

Ачитков, выходец из простых, но работающий в Госкомитете по

строительству. По возрасту — заметно старше мамы. Хорошего

от него не жди: на подростка внимания почти не обращает, а

если обратит — может и руку приложить. Мать, вышедшая за

него в надежде обрести какую-то жизненную опору, теперь как

будто между двух огней… Но лучше и не маячить, не накалять и

без того напряжённую атмосферу.

Да и что сидеть дома? Во дворе, например, всегда есть чем

заняться. Дворы послевоенных лет — это целый мир, общая

жизнь, где все всё друг про друга знают, где на глазах

многочисленных соседей люди ссорятся, мирятся, играют за

самодельным дощатым столиком в карты и домино, по вечерам

устраивают танцы под вынесенную из дома радиолу, выпивают,

закусывают, влюбляются, женятся, разводятся, выясняют

отношения, и вообще чего только не увидишь…

Криминала уж точно хватает. Ведь двор — это ещё и компании

шпаны, стычки между ними, «борьба за влияние», популярный в

те годы уголовный фольклор, вроде «Мурки» или «Постой,

паровоз, не стучите колёса…». В мутной воде послевоенной

московской жизни, при нехватке подготовленных милицейских

кадров, было раздолье для уголовщины всех мастей. К тому же

после войны в городе оказалось немало оружия, не только

холодного, но и горячего — трофейного, привезённого тайком с

фронта. Знаменитую впоследствии песенную фразу Высоцкого

«Где твой чёрный пистолет?» могли в ту пору произнести многие

московские ребята; даже у Юры одно время был спрятан

- 18 -

немецкий парабеллум, подаренный штурманом из Ленинграда

Юриком, вроде как ухаживавшим за Юриной тёткой. Так что в

карманах у послевоенной шпаны всегда что-то есть: если не

наган, то заточка или гирька на верёвке. В общем, в тёмном

переулке лучше не встречаться. Особенно опасным местом

считался Сретенский тупик, примыкавший к «Иностранке» —

выходившему торцами на Панкратьевский переулок и на

Садовое кольцо кварталу однотипных жилых зданий,

построенных для работавших в СССР иностранных

специалистов. Таковых, правда, оставалось всё меньше, ибо

многие из них были посажены ещё до войны; теперь, в 1940-х, в

этих домах преобладали уже советские граждане.

Сочиняя в 1983 году одну из самых поздних своих песен —

«Волейбол на Сретенке», — Визбор не без иронии перечислит

имена реально существовавших сретенских парней

волейболистов: Владик Коп, Макс Шароль, Саид Гиреев, Серёга

Мухин — целый интернационал, если ещё и самого Визбора

добавить! В стране между тем в конце 1940-х годов набирает

обороты кампания по «борьбе с безродными космополитами».

Власти преследуют людей с еврейскими фамилиями, отвлекая

этим внимание населения от реальных социальных проблем

послевоенной страны: мол, вот кто вредит и мешает спокойно

жить и трудиться… Но на волейбол и вообще на дворовую жизнь

и дружбу это, слава богу, не влияет. Простые люди мудрее, чем

думают о них власти: соседи-то прекрасно видят, что Коп и

Шароль — никакие не враги, а обычные ребята, такие же как

все. Так вот, в этой песне поэт изобразит навсегда врезавшуюся

в его память картину, чуть не обернувшуюся поножовщиной

между двумя местными «авторитетами», Колей Зятем (дворовые

прозвища тогда обычно образовывались от фамилии, так что

Коля на самом деле — никакой пока не зять, а просто Зятьёв) и

настоящим персом (интересно, откуда он взялся в Москве?)

Лёвой Ураном:

 

А вот и сходятся два танка, два ферзя,

Вот наша Эльба, встреча войск далёких стран:

Идёт походкой воровского Коля Зять,

Навстречу — руки в брюки — Лёвочка Уран.

Вот тут как раз и начинается кино.

- 19 -

И подливает в это блюдо остроты

Белова Танечка, глядящая в окно, —

Внутрирайонный гений чистой красоты.

 

Слово «Эльба» было тогда у всех на слуху: на этой немецкой

реке встретились в конце Второй мировой войска стран

антигитлеровской коалиции — СССР, Великобритании и США.

Англичане и американцы, конечно, поздновато проснулись —

дожидались, что ли, пока исход войны окажется предрешён?

Теперь-то легко бряцать оружием, обниматься и хлопать друг

друга по плечу (показывали в кинохронике). Но всё же

проснулись, и на том, как говорится, спасибо. И от них есть прок:

скоро появится в Москве американская тушёнка.

Главные московские события военных лет прошли перед

Юриными глазами. Летом 1943-го — первый салют, в честь

освобождения Орла и Белгорода: шла к победному завершению

грандиозная битва на Курской дуге, переломная для всей войны.

Почти год спустя через столицу прогнали огромные колонны

пленных немцев, и ребята из Юриного двора стояли на Садовом

кольце, как раз напротив своего Панкратьевского, возле

больницы имени Склифосовского (бывшего Странноприимного

дома, основанного графом Шереметевым), смотрели на этот

необычный «парад». Зрелище впечатляло: куда подевался

бравый вид, как не походили эти жалкие фрицы на уверенных в

себе и сытых завоевателей трёхлетней давности. А 9 мая 1945

года Юра, которому ещё и одиннадцати лет не исполнилось,

отправился со сретенскими приятелями ликовать на Красную

площадь. Давка была такая, что еле жив остался, а перепугался

не на шутку. Хорошо, сосед Витька, парень постарше и

посильнее, поднял его и бросил на крышу чьей-то легковушки,

где он и «отлежался», пока толпа чуть-чуть не поредела, —

иначе несдобровать бы. Вот не хватало ещё погибнуть «от

своих» на Красной площади в День Победы!..

Песня-то, кстати, — про волейбол. Именно ради него «ножи

отставлены до встречи роковой, / И Коля Зять уже ужасный

ставит „кол“, / Взлетев, как Щагин, над верёвкой бельевой».

Владимир Щагин — знаменитый волейболист-динамовец, один

из спортивных кумиров тех лет. Такое же восхищение вызывал

другой игрок, армеец Константин Рева; оба выступали, конечно,

- 20 -

и за сборную СССР, и оба славились «колами» — почти

вертикальными ударами в трёхметровую зону от сетки

противника, для чего нужно было подпрыгнуть высоко над

сеткой. Поколение мальчишек 1940-х и юношей 1950-х годов —

едва ли не самое спортивное поколение в истории страны. И это

— несмотря на полуголодное детство. В 1960-х они прославят

советский спорт — и в хоккее, и в гимнастике, и в фигурном

катании, и в альпинизме… Взрослый Визбор в одном из

интервью назовёт своё время «веком тотальной моды на спорт».

А сейчас, наверное, даже сретенский налётчик Коля Зять и

впрямь воображал себя Щагиным, эффектно взлетая на глазах

любующейся им из окна юной болельщицы Танечки Беловой.

Стоящий «на распасе» (в волейболе распасовщик — игрок,

обращённый спиной к сетке и после чужой подачи делающий

подачу новую — кому-то из нападающих, для заключительного

удара) Юра воображал уж точно. Ну а играть через бельевую

верёвку приходилось не от хорошей жизни, а от бедности, сетка

то сто́ит недёшево. Но Зять и тут «не подкачал»: со временем

приволок откуда-то настоящую волейбольную сетку. Украл,

конечно, ну не купил же…

На волейбольной площадке Юрка Визбор класса с шестого —

свой человек. И не только во дворе: одно время играл даже в

детской команде «Динамо», проводившей свои матчи обычно в

настоящем спортивном зале на Цветном бульваре. Серьёзно

увлечён и футболом. Его коронное амплуа — центральный

защитник. Для этой игры сретенский двор был тесноват. Тут до

места тренировок приходилось добираться подальше — в парк

бывшей усадьбы Таракановых, на другой конец Москвы. Сами по

себе, без тренера, играли иногда то на стадионе Юных

пионеров, то на «Динамо» (оба стадиона — на Ленинградке) —

не на основном поле, а где-то на задах, откуда не прогонят.

Лучше всего было прийти туда со своим мячом: если дело шло к

проигрышу, можно было его забрать и под каким-нибудь

благовидным предлогом срочно уйти домой. Но это неспортивно

и несолидно. Проигрывать тоже надо уметь.

(Кстати, «динамовская» закваска так и останется при нём:

взрослый любитель футбола Юрий Иосифович Визбор будет

болеть именно за эту команду.)

И без кино сретенскому подростку, конечно, не обойтись.

- 21 -

Неподалёку, в кинотеатре «Уран» (ну надо же, опять Уран!), он

уже по третьему разу посмотрел популярного в те годы

«Багдадского вора». Может, потому и интересно смотреть эту

английскую сказку про Восток, что вокруг своих воров полно. А с

другой стороны — удивишь ли нас ворами, хотя бы и

багдадскими? Но фильм хорош, конечно, не этим (да и вор там

симпатичный, положительный), а экзотичностью, яркостью

восточных красок, так контрастировавших с жизнью «московских

окраин». Другой, и тоже по-своему не похожий на здешний, мир

предстал перед сретенскими пацанами в весёлом американском

мюзикле «Серенада солнечной долины», который при всегда

заполненном зале шёл в «Форуме» на Садовом. Попасть туда ох

как непросто. За билет на «Серенаду» и пришлось отдать

парабеллум; ну да ладно, от греха подальше… Там знаменитый

оркестр Глена Миллера, песня «Поезд на Чаттанугу», красавица

фигуристка Соня Хени, элегантные джентльмены с сигарами, а

ещё солнце, снег, горные лыжи… Думает ли в ту пору Юра

Визбор, глядя на экран, что другие горные лыжи — не те, что в

красочном голливудском кино, а те, что «у печки стоят», — когда

то прославят его и песня о них станет визитной карточкой поэта.

Интересно смотреть и наши фильмы — в основном о войне:

«Истребители», «В шесть часов вечера после войны» и

особенно популярные «Два бойца». В этой картине Марк Бернес

поёт под гитару песню «Тёмная ночь»: «…Тёмная ночь. Ты,

любимая, знаю, не спишь / И у детской кроватки тайком / Ты

слезу утираешь». Поёт иначе, чем бодрые советские певцы поют

повсеместно бодрые советские маршевые песни: просто, по

домашнему, как бы непрофессионально. Наверное, Юре Визбору

«Тёмная ночь» нравилась: неспроста же отголоски её будут

спустя годы звучать и в его собственных песнях — например, в

одной из самых первых:

 

Рекламы погасли уже,

И площадь большая нема,

А где-то вверху, на седьмом этаже,

Качает сынишку мать…

Отец твой далёко-далёко…

Пускай тебе, сын мой, приснится:

Амурские сопки и берег высокий —

- 22 -

Недремлющая граница.

 

Нескучно и в школе. Речь, понятно, не об уроках — хотя в

мужской 281-й школе в Уланском переулке, куда Юра перешёл

из школы на улице Мархлевского, что за Сретенскими Воротами

(далековато было ходить), работали замечательные учителя,

мастера своего дела: историк и завуч Пётр Павлович

Светинский, словесник Ксения Васильевна Лунина, математик

Николай Сергеевич Глаголев… Но уроки — сами по себе. Речь о

том, что происходит вне их. В ту пору 281-я школа напоминала,

по выражению одного её выпускника, уличную банду. что

поделать? — таковы издержки нелепого советского

педагогического эксперимента по раздельному обучению,

которое в итоге себя не оправдает и в середине 1950-х будет

отменено: мальчики и девочки будут вновь учиться вместе. Всё

таки присутствие в классе девочек, что ни говори, — момент,

смягчающий жёсткие мужские нравы…

Уланский переулок проходит почти параллельно Сретенке, идти

туда Юре от силы минут пятнадцать. В школе любимое — и

сравнительно безобидное — развлечение: подложить пистоны

под ножки учительского стола (ну, на Юру-то это не похоже).

Бывали происшествия посерьёзнее — например, Лёва Уран

бросил парту из окна четвёртого этажа (как ухитрился и как

справился один?) на проходившего по двору директора школы.

Парта пролетела мимо цели: «слава богу» или «увы»? — это

ещё как посмотреть. Директор, Василий Никитич Малахов, —

предмет для отдельного разговора. Был он характером крут,

властью жесток, вполне в духе тех позднесталинских лет. Если

вызывал ученика в свой кабинет — провинившийся шёл туда как

на эшафот, и товарищам казалось, что больше они его уже не

увидят. Но гораздо чаще он не мудрствуя лукаво, прямо на месте

преступления, вламывал школьнику пинка, и тот картинно летел

от директорского «напутствия» с лестницы ровно столько

этажей, сколько оставалось до первого. Никто не жаловался. Не

то чтобы боялись мести Малахова, а просто как-то в голову не

приходило. Мол, раз расправляется — значит, так и надо,

заслужили. Впрочем, суровый нрав Василия Никитича не мешал

ему быть персонажем школьных анекдотов. Присутствуя на

выпускном экзамене, он как-то задал отвечающему

- 23 -

замечательный вопрос: что сказал Маркс на могиле Энгельса?

«Как жаль, что я умер раньше тебя», — не моргнув глазом выдал

ученик-остряк. Юмор здесь в том, что основоположник

марксизма — «единственно верного» для советской идеологии и

насаждавшегося со школы политического учения — умер раньше

своего товарища и единомышленника, и именно Энгельс

произносил речь на могиле Маркса, а не наоборот. Эту историю

Визбор с удовольствием вспоминал и рассказывал и много лет

спустя после окончания школы…

Странно, что Лёве история с партой сошла с рук, как-то

замялась. Может, и было что-то, но ребята, всей школой

потрясённо и восхищённо обсуждавшие происшествие, ничего не

знали. Видно, нашла коса на камень, хотя и были Малахов и

Уран в разных весовых категориях. В песне «Волейбол на

Сретенке» поётся и об этом Лёвином «подвиге», только поэт для

большего эффекта прибавил пару этажей:

 

…Известный тем, что перед властью не дрожа,

Зверю-директору он партой угрожал,

И парту бросил он с шестого этажа,

Но, к сожалению для школы, не попал.

 

Впрочем, репутация «почти уличной банды» не помешала 281-й

школе выпустить в жизнь ставших очень известными людей. Не

только Визбора, но и, скажем, замечательного футболиста

спартаковца Игоря Нетто, капитана сборной СССР, или

кинорежиссёра Георгия Данелию, создателя культового фильма

оттепели «Я шагаю по Москве», а затем и многих других

замечательных лент… Правда, эти ребята окончили школу

несколькими годами раньше, но Юра мог помнить их по школе:

младшие ведь всегда лучше знают и запоминают старших, чем

наоборот.

Мама хотела, чтобы Юра выучился музыке. Он и сам был не

прочь: в их дворе жил бывший фронтовик, который здорово

играл на трофейном аккордеоне, и Юре хотелось играть так же.

Приятно, когда соседи собираются и слушают тебя — прямо как

на концерте. Аккордеон тогда был едва ли не самым популярным

инструментом (в середине 1970-х годов Визбор увидит в журнале

«Юность» повесть Анатолия Макарова «Человек с

- 24 -

аккордеоном», как раз о послевоенных временах, и вспомнит

свою детскую увлечённость этим инструментом). Но в

музыкальной школе, куда пятиклассником привела его мама,

игре на аккордеоне почему-то не учили — только классическое

фортепьяно. Подвижному одиннадцатилетнему мальчишке это

казалось скучным, и учиться он не стал — хотя взять в школу

его, проверив музыкальный слух, педагоги соглашались. Да и где

они с мамой взяли бы фортепьяно — а не имея его дома,

заниматься всерьёз невозможно. Потом Юрий, конечно, жалел:

профессиональное знание музыки ему, автору и исполнителю

песен, не помешало бы. Ну так что о том говорить задним

числом…

Со временем переехали на Новопесчаную улицу, построенную

пленными немцами в районе Ленинградского проспекта и

Сокола. Улицу — громко сказано: здесь на месте недавнего

пустыря стояли пока всего четыре дома и не было ни

волейбольной площадки, ни укромных уголков старой Сретенки.

Вновь привела его судьба в тот район, в котором жил в раннем

детстве и которого, правда, не помнил. Но от мамы знал, что

неподалёку отсюда, на Врубеля, они жили в тот год, когда

забрали отца.

Постепенно обжились, конечно, и здесь. На Новопесчаной

уходило Юрино отрочество и начиналась юность. Здесь он

окончил летом 1951 года 659-ю школу, получив аттестат

зрелости едва ли не в день своего семнадцатилетия (ему

повезло: родился «под самый выпуск»). Здесь впервые увидел

магнитофон: эта диковинная вещь была подарена его

однокласснику Коле Малину отцом-штурманом — наверное,

привёз из заграничного плавания.

Между тем среди занятий и увлечений, доступных

послевоенному подростку и юноше, на первый план у Визбора

вышло небо. Он в самом деле мечтал стать лётчиком. Мечтал,

правда, и о большом футболе, но самолёты — это всё-таки

серьёзнее. Ещё в седьмом классе вместе с другом, как

настоящие конструкторы (проектируют же совместно

истребители-перехватчики марки «МиГ» Микоян и Гуревич!),

сделали проект самолёта, который Визбор потом всю жизнь

хранил. Так что — почему бы не стать и авиаконструктором?

Сама судьба приближала к нему небо: от Новопесчаной было

- 25 -

рукой подать до Московского авиационного института — МАИ,

находившегося на развилке Ленинградского и Волоколамского

шоссе. А при МАИ работал Четвёртый московский аэроклуб, куда

Юра в первый раз пришёл девятиклассником, начал заниматься

на отделении пилотов, да так и прикипел. Увлекали, конечно, не

занятия в учебном классе: тут всё те же физика да математика,

что и в школе, да ещё чертежи моторов и крыльев. Вот аэродром

— это совсем другое дело. Заниматься с живыми самолётами

ездили за город, к северу от Москвы — в Тайнинскую и Крюково.

Поначалу, конечно, только смотрели издалека, потом им стали

поручать ухаживать за машинами, обслуживать их, потом

допустили в кабину, и настал день, когда Юра вместе с

инструктором поднялся в подмосковное небо…

Несколько десятилетий спустя, в самый последний год жизни,

Визбор расскажет старшей дочери Татьяне, в ту пору студентке

журфака МГУ, о своём многолетнем «романе» с авиацией,

назвав его своей «несостоявшейся любовью». Татьяна хотела

напечатать этот материал в «авиационном» журнале «Крылья

Родины», но сделать это в ту пору не удалось: отец уже

серьёзно болел, вскоре умер, и ей тяжело было прикасаться ко

всему, что с ним связано. Вспоминая, Юрий Иосифович в

присущей ему полуиронической манере, но в то же время

вполне основательно и точно заметил: «Самолёт вообще —

прекрасное изделие человечества. Он, в отличие от автомобиля,

дал возможность человеку как биологическому виду осуществить

то, о чём человек мечтал всю жизнь и чего он естественно

физиологически добиться не может: он дал ему способность

летать. Поэтому самолёт и вообще всякое воздухоплавание

окружено такой замечательной романтикой и таким отношением

людей». Вот такой романтикой и были овеяны для него первые

юношеские полёты — волнующие и воодушевляющие…

Лётная наука давалась, однако, непросто. Учил Юру инструктор

Жучков. Они забирались в знаменитый По-2, тот самый

«небесный тихоход», в честь которого в годы войны был снят

фильм с таким названием и со знаменитой песней «Первым

делом, первым делом самолёты, ну а девушки, а девушки —

потом…». Вообще-то поначалу машина называлась У-2, но со

временем была переименована в честь своего создателя,

конструктора Поликарпова. В таком небесном авто Визбор и

- 26 -

поднялся в воздух первый раз в жизни, и полетал, пока учился,

немало. Потом прислали самолёт поновее — Як-18; он уже

больше был похож на военный, напоминал настоящий

истребитель. Тут уже можно было ощутить себя настоящим

пилотом. За время учёбы в аэроклубе Юра успел получить

удостоверение, дававшее право управлять этими небесными

машинами, о чём он впоследствии не без гордости вспоминал.

Так вот, инструктор Жучков. Живое подтверждение слов

Тургенева о том, как велик и могуч русский язык. В воздухе все

другие слова, кроме изысканного трёх- (или выше) этажного

мата, похоже, забывает. Может, курсанту за штурвалом оно так

понятнее — без лишних слов? Ну а на земле Жучков — человек

симпатичный и даже вежливый. Лётчик-ас: воевал, участвовал в

знаменитых довоенных воздушных парадах, выполнял в воздухе

сложнейшие фигуры. Теперь вот передаёт опыт ученикам,

многие из которых станут со временем настоящими мастерами

лётного дела. Да, неплохо бы подняться до его класса…

Как знать, может быть, и стал бы Юрий Визбор настоящим

пилотом, может, и оказалось бы небо его профессиональной

судьбой. В ту пору он всерьёз подумывал о поступлении после

окончания школы в лётное училище в немного памятном ему

Борисоглебске; некоторые из аэроклубских ребят там уже

учились. Для этого, правда, придётся расстаться с Москвой, ну

так что ж: может, это и к лучшему, ибо дома обстановка не

слишком благоприятная. Но жизнь распорядилась иначе. В ту

пору как он почти всё своё свободное от учёбы время проводил

— можно сказать, жил — на аэродроме, семейная ситуация

изменилась. Мама, которой всё тяжелее было выносить

трудный, эгоистичный характер Юриного отчима (например, у

купленного им телевизора «КВН» садился так, что загораживал

затылком весь маленький экран, а так хотелось тоже

посмотреть), рассталась-таки с ним. С этой новостью она

однажды и появилась неожиданно прямо на аэродроме в

Тайнинке, добавив, что приехала за Юрой. В том смысле, что

пора вспомнить о доме и о том, что на носу — выпускные

экзамены в школе. К тому же у него, уверяет мама, высокое

кровяное давление (а он как-то и не замечал…) и летать по

настоящему, всерьёз, оно вряд ли позволит.

Со школой дела шли между тем неважно: в десятый класс он

- 27 -

был переведён условно, потому как уроки посещал не слишком

исправно. С некоторыми предметами был просто полный тупик.

Сильного страху наводил на ребят учитель английского Михаил

Семёнович Зисман. Однажды до того замучил у доски Юриного

одноклассника Володю Красновского, что тот краснел-бледнел,

перепутал всю английскую и русскую лексику и вместо слова

«мэм» (обращение к женщине) произнёс «мэп» (карта). Ребята

полминуты посмеялись, но эпизода этого не забыли: на многие

годы вперёд получил Володя дружеское прозвище «Мэп»,

напоминавшее ему о его школьных «успехах» в английском.

Вообще-то странно, что они изучали английский. Ведь

большинство ребят из поколения Визбора учили немецкий:

совсем недавно была война, и потому язык противника считался

самым важным иностранным языком для советских школьников.

Вдруг придётся идти в разведку или допрашивать на фронте

пленных немцев… А тут зачем-то — язык наших союзников,

английский, который вообще-то явно сложнее немецкого для

изучения: вон какая запутанная фонетика, по написанию сло́ва

ни за что не догадаешься, ка́к правильно его произнести. Успехи

Юры были весьма скромны, зато потом английский «пригодился»

ему, когда он сочинял шуточную макароническую (то есть

использующую лексику разных языков, да ещё с нарочито

исковерканными русскими словами) песню, так им и названную

— «Английский язык»:

 

Сильно глэд, вэри рад! — мы с Тамарой

Страшно инглиш долбаем на пару.

Вот первач — он по-ихнему виски.

А комбайнер — «вайт хорс» по-английски.

Я Тамаре намёк на объятья…

Дресс не трожь, — говорит, — это платье.

И вообще прекрати все желанья,

Коль не знаешь предмету названья.

 

Интересно, какую отметку поставил бы Михаил Семёныч,

услышь он такое произведение своего 45-летнего ученика… Но

если серьёзно, то английским языком Юрий Иосифович будет

владеть очень неплохо, и в будущей журналистской работе это

ему не раз пригодится. Более того — Визбор даже попытается

- 28 -

перевести на английский собственные стихи! И вообще те

школьные начальники, которые определили им учить английский,

оказались проницательны: в 1960-е годы и позже английский

явно выходит на первые позиции и его знание становится

приоритетным.

Итак, приехала мама — женщина вообще-то строгая и властная,

но при случае умеющая и по-женски попросить. И сказала, что

если он хочет чего-то добиться в жизни, то пора взяться за ум и

подумать о здоровье и о поступлении в институт. А сначала —

сдать экзамены в школе. И с этим приходилось считаться.

 

- 29 -

«ПОЮЩИЙ ИНСТИТУТ»

 

Выбор института произошёл как будто случайно. У Визбора по

причине «неподходящего» происхождения (зловещая

аббревиатура ЧСИР — член семьи изменника родины плюс ещё

«подозрительная» для эпохи великодержавного шовинизма и

борьбы с «безродными космополитами» фамилия) не взяли

документы ни в одном из трёх престижных столичных вузов, куда

он пытался их подать: ни в МГУ, ни в Институте международных

отношений, ни в Институте геодезии, картографии и

аэрофотосъёмки. (Дочери Татьяне он рассказывал о попытке

поступления ещё и в авиационный.) И тогда он принёс их в

приёмную комиссию МГПИ — пединститута им. Ленина.

Учителей в стране не хватало, здесь к происхождению не

придирались — или просто смотрели сквозь пальцы. Детей

«врагов народа» среди студентов МГПИ оказалось немало.

А дело было так. Получив повсюду отказ и не зная, куда теперь

податься, Юрий вдруг услышал совет Володи Красновского,

который позвонил ему и позвал поступать в «Ленинский»: это на

Пироговке, там, мол, такое здание, тебе сразу понравится. Тем

более что там много девушек и мало парней, которых охотно

берут. Пошли туда завтра! На какой факультет? Да на

литературный: мы же любим читать, а ты ещё и стихи сочиняешь

(хотя какие там были ещё стихи…). А девушек особенно много

как раз на литфаке — все красавицы будут наши.

Вообще-то Мэп, влюблённый в искусство — в театр, в музыку, в

глубине души хочет стать актёром. Наверное, надеется, что

педагогическое образование облегчит ему путь к этой профессии

— в том смысле, что он поработает учителем, узнает жизнь, а

потом полученное знание жизни перенесёт на сцену. Страстно

мечтает сыграть Отелло. Все хотят Гамлета, а он почему-то —

Отелло. Сцену из этой шекспировской трагедии Мэп, создавший

даже студенческий театральный кружок, поставит с друзьями в

институте, но актёрского образования так, увы, и не получит.

Несколько его попыток поступить в ГИТИС — Государственный

институт театрального искусства — окажутся неудачными (это

произойдёт позже, после окончания МГПИ и службы в армии).

«Время было упущено», — заметит по этому поводу Визбор уже

после безвременного ухода Володи из жизни. Но всё-таки

- 30 -

Красновский станет артистом Москонцерта, будет петь под

гитару со сцены свои песни на стихи Есенина, Евтушенко,

Ваншенкина и многих других поэтов. Записи сохранятся и в

эпоху высоких технологий будут изданы на компакт-диске. Но это

уже без Красновского и без Визбора…

 

Красновский Владимир - Городок [pesnik.su]

00:00 / 00:00

Владимир Красновский - Мальчики

00:00 / 00:00

Для самого Визбора и здесь всё было, кажется, непросто. В

автобиографии поэта есть на этот счёт странная фраза, смысл

которой неясен нам и до сих пор: «Я неожиданно удачно

поступил в институт, и только много позже, лет через десять, я

узнал, что мне тогда удалось это сделать только благодаря

естественной отеческой доброте совершенно незнакомых мне

людей». Почему доброта «совершенно незнакомых

людей» (очевидно, посодействовавших поступлению) названа

отеческой и даже естественной? Кто были эти люди и чем

именно они помогли? Не знаем…

Даже если выбор института оказался случайным, в этой

«случайности» была своя глубокая закономерность. Судьба как

будто знала, что несостоявшийся лётчик, футболист, геодезист и

дипломат Юрий Визбор станет на самом деле большим поэтом

(а ещё журналистом, сценаристом, драматургом) — и именно

Слово окажется главным его призванием, притом что попробует

он в своей жизни многое, прикоснётся к разным занятиям («Ну а

будь у меня двадцать жизней подряд…»).

- 31 -

Филология была нужна ему, она дала литературоведческие

знания, обострила ощущение языка, позволила отнестись к

поэтическому слову серьёзно и профессионально. Когда во

время выступления на сцене он, например, предупреждал

публику, что не нужно путать лирического героя песен с автором,

— в нём говорил именно филолог-специалист (примерно о том

же говорил со сцены и Высоцкий, но литературоведческих

терминов вроде «лирического героя» он при этом не

употреблял). Однажды ленинградский бард Юрий Кукин,

выпускник Института физкультуры им. Лесгафта, заметит, что,

мол, если у автора есть две песни на одну тему, то «теперь это

называется цикл», и сошлётся на… Визбора. Уж не знаем,

всерьёз или полушутя Кукин приписал это «открытие» Визбору,

но, похоже, последний слыл среди бардов авторитетом по

филологической части, в его высказываниях разных лет

разбросано немало и в самом деле тонких наблюдений о

творчестве коллег (например, о сюжете в песнях Высоцкого, о

значении деталей в «Кожаных куртках» Городницкого…), и

диплом — не сам по себе, конечно, а то, что за ним стоит —

сыграл здесь не последнюю роль. Пристрастие к разборам

сочинений товарищей всегда было характерной чертой его

творческого и человеческого облика.

На литфаке преподавали, конечно, разные люди; марксистского

начётничества и педагогической схоластики, как и везде в ту

пору, хватало. Но были и очень колоритные фигуры, большие

профессионалы. «Зарубежник» Борис Иванович Пуришев,

интеллигент старой закалки, специалист в области литературы

Средних веков и эпохи Возрождения. Пушкиновед Арусяк

Георгиевна Гукасова, автор книги о «Повестях Белкина»; она,

казалось, была полностью погружена в пушкинскую эпоху.

Вячеслав Фёдорович Ржига, потомственный филолог, виднейший

исследователь древнерусской литературы. Не знаем, оценил ли

тогда студент Визбор в полной мере ту школу филологии, в

которую ввела его судьба. Сказать по правде, отличником в

институте (как и в школе) он не был и высокие оценки получал

не всегда — вот, например, за педпрактику на третьем курсе

получил весьма посредственную оценку «посредственно», а ведь

на педпрактике студентам обычно хоть полбалла да натягивают

с учётом сложности этого живого дела: с учениками возиться —

- 32 -

это не в аудиториях сидеть… Но почему-то думается, что

наверняка, прямо ли, опосредованно ли, услышанное и

прочтённое в институтских стенах вошло в его сознание и потом

пригодилось. «Мы все хорошо учились, — свидетельствует

литфаковец Юрий Ряшенцев, поступивший годом раньше

Визбора и тесно с ним друживший, впоследствии известный поэт,

— но это было не за счёт прилежания, а за счёт хваткости,

сообразительности».

Между тем Мэп оказался прав: институтское здание

действительно впечатляло. Построено оно было в начале XX

века для уже существовавших в то время Московских высших

женских курсов (с них и начинался будущий пединститут; тот

факультет, на который поступил Визбор, тоже можно было

полушутя назвать «женскими курсами»). Строил его архитектор

Сергей Соловьёв, искусно совместивший традиции

классического зодчества XVIII–XIX веков во внешнем облике и в

интерьере здания и требования новой эпохи во внутренней

планировке и объёмном построении. Входящего в здание

охватывает ощущение красоты и простора, заданное сочетанием

уходящих ввысь колонн и падающего через стеклянную крышу

света. Необычную крышу проектировал замечательный инженер

Шухов, автор и других знаменитых прозрачных кровель — в

ГУМе и в Музее изобразительных искусств на Волхонке (он же,

кстати, спроектировал радиобашню на Шаболовке, и будущему

радиожурналисту Визбору этот технический шедевр ещё

«пригодится»). Что касается здания на Малой Пироговской, то

его интерьеры со временем облюбовали в качестве натуральных

декораций кинематографисты, и может быть, выпускник МГПИ

Визбор будет узнавать родной корпус в известных фильмах — в

«Хождении по мукам» или, например, «Большой перемене».

Переступив впервые порог этого великолепного здания и

немного освоившись среди колонн и перил (бывать в таких

интерьерах им ещё не доводилось), друзья заглянули в какую-то

аудиторию, откуда раздавались звуки рояля, что-то джазовое.

Играла хрупкая девушка с лицом восточного типа. Нисколько не

смутившись появлением незваных слушателей, она

представилась: Света. Тоже поступает на литфак. Нет, похоже в

17 лет каждый шаг — судьбоносный, и как хорошо, что в те

времена в институтах не было принято держать аудитории за

- 33 -

замком: заходи и играй. Светлана Богдасарова станет другом и

соавтором Визбора, напишет целую серию песен на его стихи. К

её оценкам он прислушивался, хотя вообще-то уже в

студенческие годы держался как автор весьма независимо.

Самое первое время учёбы в институте оказалось для Визбора

«эпохой богдасаровского рояля». Стихи он уже писал, но играть

на гитаре пока не умел. Владеть этим инструментом научил его

Володя Красновский. Сам Володя играл почти профессионально;

для Юрия же гитара станет, как и для многих поющих поэтов,

средством, усиливающим выразительность стихов.

«Ленинский» в 1950-е годы оказался колыбелью авторской песни

— то есть такой песни, стихи и мелодия которой сочиняются

одним человеком, он же эту песню поёт, и он же аккомпанирует

себе — чаще всего на гитаре, но не обязательно. Аббревиатуру

МГПИ в ту пору любили расшифровывать как «Московский

государственный поющий институт». Из его стен вышла целая

плеяда известных бардов (так стали со временем называть

поэтов-певцов): Юлий Ким, Ада Якушева, Борис Вахнюк, а

впоследствии — Вадим Егоров, Вероника Долина… В

визборовские времена учились там и другие известные в

будущем люди: кроме уже упоминавшихся Юрия Ряшенцева и

Юрия Коваля — режиссёр Пётр Фоменко, литературоведы

Валентин Коровин и Всеволод Сурганов. Сочиняли стихи Семён

Богуславский, Раф Лачинов. Кто-то чуть постарше Визбора, кто

то чуть помоложе, но все — из одного поколения, и все — пели,

своё ли, чужое ли, «общее»… Визбор, даже учась на разных с

ними курсах, был со всеми знаком, варился, что называется, в

одном песенном котле с этими ребятами. Был в МГПИ и первый

в их жизни профессиональный литературный наставник —

Леонид Лиходеев, фронтовик, впоследствии довольно известный

прозаик и очеркист, а в ту пору молодой поэт, сочинявший стихи

в духе Маяковского. Он вёл там творческий кружок. Возможно,

влияние советского классика на юношеские стихи Визбора (в

таком влиянии мы скоро убедимся) было усилено именно

благодаря общению с Лиходеевым. Параллельно Юрий посещал

занятия в литобъединении при газете «Московский комсомолец»,

которым руководил поэт Владимир Максимов (не путать с

известным впоследствии прозаиком, в 1970-е годы

эмигрировавшим из СССР).

- 34 -

 

 

 

9
9
9
8

- 35 -

Удивительно на первый взгляд, что институт превращался в

«песенный» в те самые позднесталинские годы (в год смерти

вождя Юра учился на втором курсе), когда на лекциях всё ещё

полагалось цитировать гениальный труд лучшего советского

лингвиста (а также лучшего друга пионеров и

физкультурников…) товарища Сталина «Марксизм и

языкознание». А директорствовал в «Ленинском»

небезызвестный Дмитрий Алексеевич Поликарпов — большой

партийный чиновник, успевший до этого побывать и

заместителем начальника управления агитации и пропаганды ЦК

КПСС, и председателем Всесоюзного радиокомитета, и

секретарём Союза писателей (а позже дослужится до

заведующего отделом культуры ЦК — то есть будет

«руководить» всей творческой жизнью страны). Это не то что

школьный директор Василий Никитич Малахов — птица иного

полёта. Теперь его, как это часто бывало в номенклатурной

среде, «бросили» на пединститут — чтобы своим намётанным

недреманным оком следил за «идейным уровнем» студенчества.

Он и следил: был, например, случай, когда он очень возмутился,

услышав на концерте студенческой самодеятельности

совершенно невинную в сущности частушку: «Ночью тёмною

окрест / К нам в ярангу вор залез. / Хорошо, что он залез / Не в

родную МТС» (МТС — машинно-тракторная станция). Ему она

показалась политическим хулиганством — наверное, потому, что

намекала на воровство в советских колхозах? Ведь в Советском

Союзе никто не ворует — все только и заняты бескорыстным

строительством коммунизма, то есть приближением светлого

будущего, когда наступит всеобщее равенство и когда даже

отменят деньги, потому что при изобилии товаров они будут не

нужны…

В другой раз Поликарпов вызвал к себе Визбора, Красновского и

Богдасарову и вполне серьёзно заявил: «Богдасарова! Вот ты

пропагандируешь джазовую музыку. А ты знаешь, что она

развивает сексуальные наклонности?» Понятное дело — у

советской молодёжи «сексуальных наклонностей» нет, и нечего

их развивать… Как и во всех советских вузах и прочих

учреждениях, в МГПИ проходили комсомольские собрания, на

которых разбиралось и осуждалось «аморальное поведение

отдельных студентов».

- 36 -

Но директор директором, собрания собраниями, а у студентов

своя жизнь. Что-то менялось в стране: уже ощущалось, говоря

словами автора ещё недописанного тогда романа «Доктор

Живаго», то «предвестие свободы», что «носилось в воздухе все

послевоенные годы, составляя их единственное историческое

содержание». Знаковая деталь: как раз в год поступления

Визбора в институте стала выходить многотиражная газета

«Ленинец» с постоянной литературной страницей, ставшая

стартовой площадкой для многих склонных к творчеству

студентов. Ребята не были диссидентами; в те годы диссидентов

и не было вовсе. Но в последний свой учебный год Визбор

участвовал вместе с Ряшенцевым, Кусургашевым и другими

студентами в рукописном студенческом сборнике с говорящим

названием «Лёд тронулся!». Правда, в парткоме им быстро

объяснили, что инициатива эта излишня, и мягко намекнули, что

вообще-то она ещё и наказуема. В Советской стране всё, что

публикуется — даже в таком, «нетипографском», виде — должно

быть прочитано, оценено и одобрено соответствующими

инстанциями…

Между тем предвестие свободы, не в силах пробиться сквозь

инерцию партийно-бюрократической цензуры на печатные

страницы, просилось зато в песню — неказённую, непарадную,

не про человека, что «проходит как хозяин необъятной Родины

своей», а про человека просто. Когда один из любимых поэтов

студента Визбора Леонид Мартынов писал: «Человечеству

хочется песен», он имел в виду, конечно, именно такие песни: их

можно спеть среди друзей, за столом с нехитрой студенческой

снедью, в лесу у костра… Для них не нужны сцена и оркестр. Не

нужен, как говаривал полушутя сам Визбор, смокинг —

достаточно свитера.

Вот такие песни, не требующие ни хорошо поставленного голоса,

ни профессионального аккомпанемента, а требующие душевного

личного опыта и чувства, поются пока в узком студенческом

кругу, затем — на постоянных песенных вечерах в девятой

аудитории. Один из них длился целых девять часов, и явными

героями его были Визбор и Ким, которых никак не отпускали со

сцены. Но скоро эти песни хлынут из стен «Московского

поющего» и начнут звучать по всей стране — звучать в обход

официальных инстанций, без визы всяких худсоветов и

- 37 -

начальников. У ребят из МГПИ есть, правда, уже и конкуренты в

МГУ: Дмитрий Сухарев, Владимир Борисов, Ген Шангин

Березовский. Они тоже сочиняют и поют. Ну так и хорошо. Со

временем и эта «Эльба» состоялась: познакомились и

подружились, без всякой ревности и зависти.

Сначала студенты, и Визбор в том числе, сочиняли песни-шутки

для капустников. Сочиняли сообща, не деля авторскую славу. И

песни эти были предназначены для своих; посторонний человек,

не знакомый с данной студенческой компанией, вряд ли понял

бы такой юмор. Так вообще зарождалась авторская песня:

спустя много лет выяснится, что и Окуджава, и Галич, и

Высоцкий начинали именно с шутливых песен в дружеском кругу

и для дружеского круга.

Заметным явлением общественной и культурной жизни страны

авторская песня станет чуть позже, во второй половине 1950-х

годов, вскоре после XX съезда КПСС, где прозвучит

исторический (хотя и закрытый; страна прочтёт его только три

десятилетия спустя, в эпоху перестройки) доклад Хрущёва с

критикой культа личности Сталина. Значит ли это, что Визбор,

сочинивший свою первую песню в начале 1950-х, был

первооткрывателем этого жанра? И да, и нет. Да — потому что

он действительно опередил многих. Нет — потому что уже

существовали, хотя и не были широко известны, первые песни

старшего барда Михаила Анчарова, появившиеся и до, и во

время, и после войны; расцвет же анчаровского творчества

придётся всё на ту же оттепель. Уже была написана (правда, не

дошла до нас в полном виде) первая песня Окуджавы — «Нам в

холодных теплушках не спалось…», сочинённая им на фронте;

несколько шуточных песен он сочинил и после войны. По

настоящему же крупным поэтом и бардом Окуджава станет тоже

во второй половине 1950-х, сочинив «Ваньку Морозова» и

«Полночный троллейбус».

Все они были в каком-то смысле слова первыми — просто не

знали друг о друге и не слышали песен друг друга. Компании, в

которых они пели, пока что не пересекались; в то время как

Визбор учился в институте, Окуджава учительствовал в

Калужской области и от московского студенчества был далёк (да

он и возрастом был постарше Визбора на целых десять лет).

Когда в начале 1960-х в быт начнут входить магнитофоны,

- 38 -

первыми появятся и станут широко распространяться записи

Окуджавы. Так получилось, что именно у его знакомых эта

домашняя техника появилась раньше, чем у других. К тому же

Окуджава раньше других выделился как оригинальное авторское

явление (в репертуаре Визбора же было поначалу много

фольклорного и чужого), и многие будут думать, что

родоначальником авторской песни является именно он.

Но вернёмся в «поющий институт» начала 1950-х. Питательной

средой нового отношения к жизни и зарождавшейся новой песни

стали спортивные соревнования и туристические походы:

молодость есть молодость, ей мало тесных стен аудиторий,

хочется движения, простора. Юрины спортивные пристрастия

оказались здесь востребованы, тем более что мужская сборная

факультета по какому бы то ни было виду спорта испытывала

естественный для «женских курсов» дефицит игроков. Будучи

физоргом группы, он вместе с верным другом Мэпом — с

Володей Красновским (в одной группе с которым проучился все

четыре года) без передышки участвует то в одних

соревнованиях, то в других. «За факультет я выступал по

одиннадцати видам спорта, за институт — по шести». Не

исключено, что в этих словах, сказанных Визбором 30 лет спустя

интервьюеру журнала «Спортивная жизнь России», есть доля

преувеличения (когда же он мог всё это успеть?..). Но может

быть, никакого преувеличения и нет: юный филолог был очень

спортивным парнем. В студенческие годы его можно было

увидеть не только на футбольном поле или волейбольной

площадке, но и на беговой дорожке, на борцовском ринге (в

какое-то время увлёкся самбо), на катке (легко пробегал на

коньках дистанцию в 1500 метров), на лыжне (проходил 50

километров!)…

И, конечно, походы. Уже на первом курсе Юрий отправился в

свой первый лыжный поход с ночёвкой в сторону станции

Петелино Смоленского направления и с тех пор без походов

своей жизни не мыслил. Для послевоенного времени увлечение

туризмом — дело непривычное. Во всяком случае, родители

этих ребят в походы не ходили — то ли не до походов было

поколению репрессированных и воевавших, то ли время этого

увлечения ещё не пришло. Старшие жители деревень, мимо

которых ребята топали со своими рюкзаками, удивлялись:

- 39 -

работа, что ли, у вас такая — грузы таскать? А иначе, мол, зачем

и таскать — бесплатно? Но теперь время для походов, кажется,

пришло. На переломе от сталинских «холодов» к хрущёвской

оттепели молодого человека потянуло к природе. Он словно

почувствовал, что является не «колёсиком и винтиком» большой

государственной машины, как многие годы внушала ему

советская идеология (впрочем, в правильности социализма

никто из ребят тогда и не сомневался), а частью природы, и своё

родство с ней ему захотелось ощутить самому у лесного костра,

на речной переправе, на горном перевале… В 1950-е годы

произошло нечто подобное тому, о чём им рассказывали на

втором курсе на лекциях по зарубежной литературе: в XVIII

столетии эпоха рационализма, культа разума сменилась эпохой

сенсуализма — философии чувства, давшей в итоге теорию

«естественного человека» Жан Жака Руссо и решительно

обновившей европейское общественное сознание. Удивительно,

как повторяются какие-то вещи спустя несколько веков… Для

Визбора же, которого к туризму пристрастил заводной, склонный

к авантюрам и розыгрышам Максим Кусургашев (он учился

двумя курсами раньше), природа и походы оказались не просто

студенческим увлечением, как у многих его сверстников, но

питательной почвой его позднейшего большого поэтического

творчества. Вне увиденных в дороге и творчески преображённых

лирических пейзажей его поэзия просто не существует.

Важнейшее открытие студенческих лет — горы. В первый раз

Визбор попал в альплагерь незадолго до окончания первого

курса, в 1952 году. С весёлой студенческой компанией,

воспользовавшейся майскими праздниками и прихватившей

заодно несколько учебных дней, он приехал в Приэльбрусье, и

оно так запало в его душу, что и на следующий год он туда

поехал. А уж потом… Потом горы станут темой всей его жизни, и

отдельный разговор об этом у нас ещё впереди. Ну а пока он

сживается с особой атмосферой альплагерей, с жизнью, можно

сказать, между небом и землёй. В лагере «Баксан» — кстати

сказать, первом в СССР, открытом ещё в 1931 году, —

начальником учебной части является Александр Кузнецов —

тоже студент МГПИ, но другого факультета — географического.

Что ж, ему по части гор и карты в руки. Кабардино-Балкария и

Карачаево-Черкесия — вот альпинистские адреса

- 40 -

Визбора-студента. Здесь он познал азы этого увлечения, которое

и увлечением трудно назвать — скорее профессией, требующей

серьёзных навыков. Не то чтобы он стал настоящим

альпинистом — это требовало бы полной отдачи, а он хотел

жить разнообразно и повидать не только горы. Но любовь к

альпинизму привела его в институтский учебный семинар

инструкторов-руководителей горных походов; занятия в нём вёл

авторитетный знаток горно-туристического дела Сергей

Болдырёв. Со временем альпинист Визбор «дорастёт» до

второго спортивного разряда.

Здесь он впервые услышал альпинистские песни — в первую

очередь «Баксанскую», появившуюся ещё в годы войны, когда на

Кавказе шли бои: «Где снега тропинки заметают, / Где лавины

грозные шумят, / Эту песнь сложил и распевает / Альпинистов

боевой отряд…» Стихи были сочинены на мелодию популярной

довоенной песни композитора Бориса Терентьева «Пусть дни

проходят» («Мы с тобой не первый год встречаем…»). Песня

взволновала юношу, и ей будут посвящены в последующие годы

несколько журналистских публикаций Визбора. Он долго не знал

имени автора стихов, но со временем выяснил, что авторов у

песни трое — Андрей Грязнов, Любовь Коротаева и Николай

Персиянинов. Напевать «Баксанскую» Визбор любил, и даже

сохранилась запись песни в его исполнении.

Одно из самых ярких впечатлений от тех первых поездок в горы,

как раз отразившееся в песне, — речка Теберда, что течёт

(лучше сказать — бежит через валуны и водопады) по северному

склону Большого Кавказа. Песня «Теберда», судя по дате в

беловом автографе, сочинена 7 мая 1952 года. Видимо, она и

стала первой песней Визбора. С неё началась его большая

поэтическая судьба.

В припеве мотив её немного напоминает мотив популярной

песни о военных моряках Евгения Жарковского «Прощайте,

скалистые горы», но это и не удивительно: первые барды

композиторами себя не считали и вообще не думали о своём

творчестве как о творчестве серьёзном и профессиональном,

чужими мелодиями пользовались нередко, да и не это здесь

главное. Главное — мелодия очень точно соответствует

задушевным, мелодично-раздумчиво звучащим стихам:

 

- 41 -

Теберда, Теберда, голубая вода,

Серебристый напев над водой.

Теберда, Теберда, я хотел бы всегда

Жить в горах над твоею волной.

Серебрей серебра там бурунная рать

По ущелью бурлит, не смолкая,

Там в туманной дали бастионом стоит

Синеватая Белалакая.

Теберда, Теберда, голубая вода,

Нет красивей твоих тополей.

Я б остался всегда коротать здесь года,

Если б не было русских полей.

Я б остался, поверь, если б как-то в метель

Я б одну не довёл бы домой.

Теберда, Теберда, голубая вода,

Серебристый напев над водой.

 

Здесь уже виден поэт «на вырост». Небрежно-снисходительное

замечание о Визборе одного постперестроечного журналиста

«версификатор он так себе» можно оспорить сразу. Песня

интересна, во-первых, сквозным мотивом «серебристости»,

усиленным интересной в поэтическом и грамматическом

отношении тавтологией «серебрей серебра»; во-вторых,

«военной» метафоричностью, при которой как будто не очень

свежее сравнение горы (Белалакая) с крепостным бастионом

выигрышно оправдано неожиданным образом «бурунная

рать» (ведь горы, напомним, — ещё и военная тема); а в-третьих

— соотнесением горного пейзажа и интимных чувств

лирического героя («…Я б одну не довёл бы домой»).

Уже когда сочинил песню, поймал себя на мысли, что последние

два куплета напоминают строки Есенина из стихотворения

«Шаганэ ты моя, Шаганэ!..»: «Как бы ни был красив Шираз, / Он

не лучше рязанских раздолий. / Потому что я с севера, что ли»;

«Там, на севере, девушка тоже, / На тебя она страшно похожа, /

Может, думает обо мне…» В стихах Визбора Теберда — всё

равно что Персия в есенинском цикле («Персидские мотивы»);

во всяком случае, и та и другая противопоставлены «русским

полям», краю, где живёт «северная» — то есть русская,

занимающая сердце лирического героя — девушка. Есенин

- 42 -

переиздаётся редко, за ним всё ещё тянется приписанная ему

властями дурная слава «кулацкого поэта». Его нет в школьной

программе. Насчёт вузовской пока неясно: надо дорасти до

старших курсов, советская литература изучается там. А ребята

всё равно его читают и знают. Выходит, неплохо знают, если в

стихах возникают переклички с творчеством поэта «золотой

бревёнчатой избы». В есенинской лирике привлекала

непривычная для сталинской эпохи откровенность чувств.

Интересно, что среди визборовских фонограмм сохранились

записи и нескольких песен на стихи поэта («Клён ты мой

опавший…» Григория Пономаренко, «В том краю, где жёлтая

крапива…» неизвестного автора и др.).

Где бывали другие, «равнинные», походы? Поблизости — в

Подмосковье, подальше — в Псковской области, совсем далеко

— в Карелии. В Карелию попали уже за полтора года до

окончания института, зимой 1954-го. Главным впечатлением

была северная природа: сосны, скалы и озёра придают этому

таёжному краю особый облик, романтичный и таинственный.

Влюбившийся в Карелию (хотя поход был тяжёлым)

двадцатилетний Визбор чувствовал, что она останется с ним

навсегда. Под влиянием этого лыжного похода Визбор сочинил

— на готовую мелодию с текстом-«рыбой» Светы Богдасаровой

(она походами не слишком увлекалась и в Карелию с ребятами

не ездила) — свой «Карельский вальс»:

 

…Дружбе настоящей,

Верности без слов

Нас научат чащи

Северных лесов.

Встанем утром рано мы

И уйдём на юг.

Заметёт буранами

Белую лыжню.

Дали карельских озёр

Будут нам часто сниться.

Юности нашей простор

В далях этих озёр.

 

Последнее четверостишие — припев, который ребятам особенно

- 43 -

запомнился, и добрая половина литфака долго мурлыкала эти

строчки про себя. И не только про себя: «Карельский вальс»

станет одной из «визитных карточек» «поющего

педагогического». Песня эта вроде бы и непритязательна, как

непритязателен весь тогдашний студенческий репертуар, — так

чем же объяснялся её успех? Пожалуй, всё той же

конкретностью. Во-первых, подмечена характерная примета

карельского пейзажа — озёра, которыми в самом деле славится

эта земля. Лет десять спустя Визбор услышит по радио, как

ленинградская певица Лидия Клемент поёт песню о Карелии, но

другую — сочинённую композитором Александром Колкером на

стихи Кима Рыжова (оба — тоже ленинградцы). И покажется уже

известному барду, что текст песни чем-то напоминает его давний

«Карельский вальс». Да вот чем напоминает: «Долго будет

Карелия сниться, / Будут сниться с этих пор / Остроконечных

елей ресницы / Над голубыми глазами озёр». Образ красивый,

но, пожалуй, немного вычурный («будут сниться… ресницы…»).

И потом, может, озёра там и голубые (Визбор-то был в Карелии

зимой, когда они покрыты льдом), но как-то банально звучит по

отношению к воде. Можно возразить, что «голубая вода» была и

в визборовской «Теберде», но по отношению к быстрой,

серебристо-прозрачной горной речке этот эпитет как-то

уместнее, чем по отношению к глубоководному — и поэтому

наверняка темноводному, а не голубому — озеру.

(Восемь лет спустя, в 1962-м, Визбор напишет песню «Спокойно,

дружище, спокойно…», которая в нашем повествовании в своё

время ещё появится. В ней будут такие строки: «Качали мы

звёзды лесные / На чёрных глазищах озёр». Может быть, этот

образ возникнет как раз под влиянием «Карелии» Рыжова? Если

и так, Визбор всё равно оригинален и здесь: его озёра — не

«глаза», а «глазища». Это поэтически смелее и точнее

«нейтрального» образа из чужой песни: ведь озёра — большие.

Впрочем, в лирике Визбора «глазища» могут быть и у человека:

«У дороги корчма, / Над дорогой метель, / На поленьях зима, / А

в глазищах апрель…» — из песни «Корчма», 1970.)

Во-вторых, «Карельский вальс» Визбора выигрывает за счёт

того, что он — о конкретном возрасте, о впечатлительной

юности, а песня Рыжова — о людях вообще: «В разных краях

оставляем мы сердца частицу…» Мы — значит все подряд?

- 44 -

Наверное, оставляем, да только оставляем по-разному:

увиденное в юности, в необычной обстановке, в тесной

дружеской компании, в самом деле входит в душу и

запоминается на всю оставшуюся жизнь, а с возрастом

впечатлительность наша притупляется, это естественно. Так

Визбор на собственном опыте лишний раз ощутил то, о чём в

1960-е годы барды много размышляли и говорили, — о

принципиальном несходстве роли стихов в авторской песне и в

песне эстрадной. Первая обращалась обычно к жизненной

конкретике и оттого выигрывала в убедительности; тексты же

второй зачастую строились на общих местах, ибо в песенной

эстраде стихи — не главное: там важнее мелодия, вокал,

аранжировка.

Впрочем, Визбор замечал и другое: в его позднейших

высказываниях нет-нет да и промелькнёт мысль о том, что песню

эстрадную и песню авторскую (он обычно называл её

самодеятельной даже в ту пору, когда определение «авторская»

утвердилось — в основном благодаря часто произносившему его

на своих выступлениях Высоцкому) не нужно резко

противопоставлять. И сам поэт будет довольно много (для

барда) сотрудничать с профессиональными эстрадными

композиторами, чаще всего с Павлом Аедоницким. Совместно

написанная ими в начале 1970-х песня «Я вас люблю, столица»

в исполнении Льва Лещенко будет очень популярна, станет

лауреатом телевизионного фестиваля «Песня-74» (а Визбор и

Аедоницкий «мелькнут» на телеэкране в зрительном зале

останкинской студии, пока песня будет звучать; справедливости

ради нужно сказать, что несколько лет спустя поэт отзовётся об

этой своей песне критически). Наверное, он должен был

почувствовать, что и исполнение чужой «Карелии» почти «по

бардовски» лирично и задушевно. И жаль будет талантливую

Лидию Клемент, которая уйдёт из жизни всего-навсего в

неполных 27 лет…

В «Карельском вальсе» заметно ещё одно поэтическое

пристрастие юного Визбора. В студенческие годы ему нравились

стихи Николая Тихонова, в которых говорилось как раз о

походах, о дальних странах, о мужественных путниках и воинах;

этим они напоминали стихи Киплинга, а ещё — стихи

запрещённого в ту пору Гумилёва (которые ребята, однако, всё

- 45 -

равно читали по спискам или по старым сборникам).

Институтским друзьям казалось даже, что известные

тихоновские строчки «Праздничный, весёлый, бесноватый, / С

марсианской жаждою творить, / Вижу я, что небо небогато, / Но

про землю стоит говорить» — относятся не только к лирическому

герою Тихонова, но и к самому его почитателю Юрию Визбору.

Некоторые из стихотворений поэта Юрий запомнил наизусть.

Особенно нравилось ему вот это, написанное Тихоновым ещё до

войны: «В ночь лунную, крылатую, / Пустынную до слёз / Взгляни

на узловатые / Побеги серых лоз. / И в меловой покорности, / В

нежданной простоте / О северной упорности / Напомнят лозы

те» («Уедешь ты к оливковым…»). И когда Визбор пишет: «

Верности без слов / Нас научат чащи / Северных лесов», — то

само сочетание необычного пейзажа (у обоих поэтов обыгран,

хотя и по-разному, «север») и связанного с ним мотива

«верности» идёт, кажется, именно от тихоновских стихов. Кстати,

у Тихонова есть и пейзажные стихи о Карелии («На дне корзины,

выстеленной мохом, / Не так яснеет щучья чешуя, / Как озеро,

серебряным горохом / Вскипающее рьяно по краям»). Вообще

поколение Визбора почти не знало русской поэзии Серебряного

века — погибшего за колючей проволокой Мандельштама,

уехавшего на Запад Бунина, на долгие годы выпавшей из

литературного процесса Ахматовой, объявленной в 1946 году

тогдашним советским идеологом Ждановым «полумонахиней

полублудницей». Их в литературе как бы и не было. Так что

поэтический вкус Визбора и многих его сверстников

формировался на стихах других поэтов — тоже, впрочем,

хороших: Михаила Светлова («Гренада» которого прозвучит со

временем в нескольких песенных версиях, самую популярную из

которых сочинит будущий друг Визбора Виктор Берковский),

Эдуарда Багрицкого, Николая Тихонова…

«Дружбе настоящей, верности без слов…» Дружба (просто

дружба, без всяких романов!) снарядила ребят и в другой

большой поход — на сей раз в совсем другую сторону. В январе

1954 года весёлая студенческая компания в составе Визбора,

Красновского, Кусургашева и Людмилы Фроловой (жены

Ряшенцева, студентки географического факультета) отправилась

в Удмуртию проведать двух уехавших туда по распределению

знакомых выпускниц, Нину Налимову и Лидию Афанасьеву. В

- 46 -

самом начале января, в дни школьных каникул, Нина приехала в

Москву, зашла в институт, но у студентов шла сессия, все были

озабочены сдачей экзаменов, и тёплой встречи не получилось.

Ребята потом всё переживали из-за этого, но Нина уже уехала

опять в свою Удмуртию. И вот решили: поедем, тем более что и

день рождения Нины приходился на студенческие каникулы.

Выйдя из поезда на станции Сарапул, ребята 60 километров, как

с явными гиперболами рассказывал потом Визбор, «бежали

бегом за санями, потому что было очень холодно», а москвичи

были «не в шубах, а в байковых костюмах». Добравшись до села

Каракулино и погостив у Нины (был устроен даже небольшой

концерт для местного населения!), отправились «с разными

приключениями» (с ночлегом в лесных сторожках; однажды даже

пришлось уходить от волчьей стаи) дальше, к Лиде, на север

Удмуртии, в село Сюмси. Пока ехали от Москвы, сочинили

сообща песню в подарок:

 

Тихий вечер спустился над Камою,

Над тайгой разметался закат.

Ты сегодня с надеждой упрямою

Ждёшь письма от московских ребят…

 

Можно представить, насколько неожиданной для девушек и

радостной для всех оказалась встреча. Впечатления от этого

экстремального (хотя тогда так не говорили) путешествия дали

Визбору материал для повести «Удмуртия», которую он, правда,

несмотря на неоднократные попытки, не доведёт до конца. Зато

будут написаны о том же рассказы «Москвичка» и

«Подарок» (муза прозы ему уже в студенчестве тоже не чужда);

первый из них появится через год после поездки в многотиражке

«Ленинец», второй — попозже, в 1959-м, в журнале

«Музыкальная жизнь». К тому времени Визбор уже будет

работать журналистом.

В студенческие годы появлялись у Визбора и песни

экзотического содержания, прямо или косвенно тоже связанные с

атмосферой походов. 10 декабря 1952 года датирована в

автографе песня «Мадагаскар». Уже после ухода поэта из жизни

его однокурсник Оскар Гинзбург подтвердит в беседе с

Анатолием Азаровым и Ролланом Шиповым, что она написана

- 47 -

действительно на втором курсе, прямо на лекции. Сам Визбор,

правда, называл «Мадагаскар» (а не «Теберду») своей первой

песней, но ему могло запомниться так благодаря необычной

тематике песни, выделявшей её среди репертуара начинающего

барда. «Суперр-р-романтическая» (так иронически отзывался о

ней много лет спустя сам автор) песня про далёкий экзотический

остров, написанная в послевоенной Москве, в которой ровным

счётом ничего общего с этим самым островом нет.

Может, в этом и заключается главная причина её появления?

Когда внешне скудновато живёшь, не можешь сесть на поезд или

самолёт и отправиться в какие-нибудь далёкие края, когда твоя

страна отгорожена от окружающего её мира сталинским

«железным занавесом» (об этом тогда, впрочем, не думалось,

это предполагалось само собой и не обсуждалось — во всяком

случае, студентами-первокурсниками), — так вот, тогда на

помощь приходит фантазия, позволяющая перенестись за

тысячи километров. Тем более что Визбор как-то услышал от

Друзей песню на стихи Киплинга: «День, ночь, день, ночь, мы

идём по Африке…», и она понравилась и запомнилась ему. Это

была баллада «Пыль». Чья музыка и чей перевод — он не знал,

не знали и ребята. На деле перевела стихи Ада Оношкович

Яцына, а мелодию сочинил и стихов в песню добавил в начале

Великой Отечественной войны Евгений Агранович — один из

первопроходцев авторской песни. Большой популярности он не

получил, но и не затерялся в плеяде своих знаменитых

последователей. Именно им написана песня «Я в весеннем лесу

пил берёзовый сок…», в конце 1960-х годов ставшая широко

известной благодаря фильму «Ошибка резидента», где её

напевал Михаил Ножкин — кстати, начинавший тоже как бард, но

с годами как-то постепенно перешедший в мир кинематографа.

Не эта ли жажда неведомой и оттого притягательной экзотики

заставляла в ту пору ровесников Визбора вчитываться в стихи

того же Киплинга (которого официальная советская идеология

норовила обвинить в воспевании «имперского духа», будто сам

Советский Союз не был империей и будто в Киплинге главное

именно это), вслушиваться в пение возвращённого из

эмигрантского небытия Вертинского, в его песенные истории о

«бразильском крейсере» и «лиловом негре», где причудливое

нагромождение экзотических деталей было слегка приправлено

- 48 -

лёгким оттенком уголовщины («Мне снилось, что теперь в

притонах Сан-Франциско / Лиловый негр Вам подаёт манто»). Но

Вертинский, с его салонными интонациями, Визбору и некоторым

его друзьям казался чересчур изысканным, что ли, сложноватым.

Правда, «вертинские» мотивы в творчестве Визбора иногда всё

же будут слышны. Например, грустная песня «Белый

пароходик» (1971) и её герой, мальчик поседевший, появятся у

него явно с оглядкой на одноимённую песню Вертинского на

стихи Бориса Поплавского, где и мальчик тоже есть. И всё же

начинающего поэта тянуло к песне хотя и экзотической, но при

этом более демократичной. Такой тяге в большей степени

отвечали популярные в те годы и действительно звучавшие

попроще ариеток «русского Пьеро» уличные песни типа «Мы

идём по Уругваю, ночь хоть выколи глаза…» — опять же о

далёких и недоступных экзотических местах. Вот из всего этого

песенно-поэтического варева и возникает песня «Мадагаскар»:

 

Чутко горы спят,

Южный Крест залез на небо,

Спустились вниз в долину облака.

Осторожней, друг, —

Ведь никто из нас здесь не был,

В таинственной стране Мадагаскар.

Может стать, что смерть

Ты найдёшь за океаном,

Но всё же ты от смерти не беги.

Осторожней, друг, —

Даль подёрнулась туманом,

Сними с плеча свой верный карабин.

Ночью труден путь,

На востоке воздух серый,

Но вскоре солнце встанет из-за скал.

Осторожней, друг, —

Тяжелы и метки стрелы

У жителей страны Мадагаскар…

 

Если слушать эту песню, зная позднейшее песенное творчество

поэта, нетрудно уловить здесь и характерное для него

доверительное обращение к другу-собеседнику («Осторожней,

- 49 -

друг…»; сравни, например: «Друзья мои, друзья, начать бы всё

сначала…»), и заявку на смелую, неожиданную метафоричность

многих будущих лирических пейзажей поэта: «Южный Крест

залез на небо…», и оригинальные ассонансные — то есть

основанные на созвучии гласных, при варьировании согласных

— рифмы («серый — стрелы», «скал — Мадагаскар»), ставшие

затем «фирменным» приёмом поэта; напомним хотя бы

некоторые из таких рифм, взятые нами наугад из песен барда,

сочинённых им в разные годы: «табор — штаба», «пожарищ —

сражались», «гляжу я — рыжуля», «не дрожа — угрожал» (две

последние рифмы — ещё и составные; таковые у поэта

встречаются тоже нередко).

Визборовскими в песне были, однако, только стихи; мелодию

юный стихотворец позаимствовал у знаменитого джазового

музыканта Александра Цфасмана. Она звучала в спектакле

Центрального театра кукол «Под шорох твоих ресниц» по пьесе

Евгения Сперанского (театр вроде бы детский, а пьеса вполне

взрослая). На сцене за стойкой стояла кукла-негр, голосом

будущей знаменитости Зиновия Гердта напевавшая этот

красивый мотив. Спектакль шёл с аншлагами, мелодия была

популярна среди студентов и легко узнаваема, вот и «сгодилась»

для стихов про Мадагаскар. И опять же — никто тогда не считал

это плагиатом, потому что никто, включая самого автора песни,

не считал такое песенное творчество серьёзным. Так,

развлечение, забава, отдых от занятий… Оттого иногда барды

(даже будущие классики авторской песни) заимствовали друг У

друга мелодии. Спустя годы они станут разборчивее, но и будучи

уже автором многих других песен, Визбор «Мадагаскара» не

стеснялся, иногда исполнял его — но исполнял, конечно, как

своеобразное собственное «ретро», как песню, обозначающую

истоки его творчества.

Вообще-то доля стеснительности в нём поначалу была, он не

признавался друзьям в авторстве своих первых песен, боялся,

что они сочтут их «дешёвкой». Но через это прошли поначалу,

каждый по-своему, и другие крупнейшие впоследствии барды —

Окуджава, Высоцкий, Галич, — иной раз даже выдававшие

собственные сочинения за чужие. Для того чтобы

зарождавшаяся и пока ещё непривычная авторская песня стала

в общественном мнении и в сознании самих её творцов

- 50 -

значимой и полноправной частью национальной культуры, ей

требовались время и ломка психологических стереотипов. Когда

на одном из первых выступлений Окуджавы из зала выкрикнули:

«Пошлость!» — это не обязательно означает, что «так велело

начальство». Человек мог действительно отрицательно

отнестись ко впервые им услышанным непривычным песням

поющих поэтов.

На той же «экзотической» волне, что вызвала к жизни

«Мадагаскар», Визбор напишет вскоре, в феврале 1953 года,

песню «Парень из Кентукки» — об американском лётчике.

Кентукки — штат в США; это название Юрий вычитал из романа

Теодора Драйзера «Сестра Керри», герой которого узнаёт из

газеты о «перестрелке в горах Кентукки»; звучное слово

врезалось в память юного поэта. Музыку к песне сочинит

Светлана Богдасарова. Её герой — участник корейской войны

начала 1950-х годов, когда Советский Союз поддерживал

Северную Корею, а США, соответственно, — Южную. Парень из

Кентукки, сбрасывающий бомбы на северокорейские деревни, в

итоге должен, конечно, поплатиться за это:

 

Но однажды утром рано

Он был сбит в бою тараном,

И он бредит на рассвете,

Превратившись в груду лома:

«О как ярко солнце светит

У меня в Кентукки дома!»

 

Светит, да теперь уже не для него. Но на самом деле песня

интересна не тем, «кто за кого» (у советского студента, конечно,

«наши» обязательно должны были победить врагов

империалистов, иначе не бывает), а, во-первых, конкретикой

(авторская песня и впредь будет часто откликаться — то прямо,

то косвенно — на злобу дня, словно восполняя этим отсутствие в

обществе полноценной публицистики), и во-вторых — тем, что

это первая «авиационная» песня Визбора. «Парень из Кентукки»

открывает большую серию песен барда о небе, о лётчиках,

выдающую ту давнюю, детскую ещё, любовь Юрия к авиации.

Между тем учёба на литфаке предполагала не только сочинение

стихов, но и критическое отношение к ним, дружеские

- 51 -

литературные споры, полемику по каким-то творческим

вопросам, казавшимся молодым поэтам принципиальными. Как

замечательно, что четверокурсник Юрий Визбор и только что

принятый на первый курс Юлий Ким, два будущих классика

авторской песни, очутились на одном факультете в одно и то же

время и даже успели скрестить перья в первой для них

литературной полемике. Ким поместил в факультетской

стенгазете «Словесник» стихотворение «Весна», которое

показалось Визбору чересчур камерным и личным («В воздухе

бродят инстинкты весны…» и т. д.). Он ответил Киму стихами в

духе и стиле Маяковского, призывая в них — как это делал и сам

Владимир Владимирович, «революцией мобилизованный и

призванный», — к написанию гражданских произведений:

 

Старо, дорогой. И тема стара.

Никакие мы не певцы.

Хочу, чтоб поэт выдавал на-гора

Гигантской работы слова образцы.

Чтоб приходили к его словам,

Как за советом в обком.

За это борюсь.

И предлагаю вам

Бороться.

Делом.

Стихом.

 

Под пером юноши, которому только что перевалило за двадцать,

строки кажутся, пожалуй, слишком пафосными. Но понять это

можно: для советской литературы и советского читателя

Маяковский — культовое (как сказали бы в другую эпоху) имя,

его стихов много в школьной программе. Их начиная со второй

половины 1930-х годов с резолюции Сталина на письме Лили

Брик («лучший, талантливый поэт советской эпохи») активно

пропагандируют и много переиздают. С лёгкой руки Маяковского

считается, что советская поэзия должна не прятаться в узкой

личной тематике, а содействовать, подобно обкому (областному

комитету коммунистической партии), большим общественным

делам. Одним словом — «бороться».

Строптивый первокурсник Ким, правда, не согласился с мнением

- 52 -

известного факультетского поэта и написал полушутливый

полемический ответ: «Где бы достать ещё шесть рублей / На

пару бутылок горько-холодных? / Мне вот таких не решить

проблем, / Тем более общенародных». Будущий бард

пересмешник виден уже здесь. Но 22 года спустя, вспомнив этот

эпизод студенческой жизни, он напишет уже серьёзно: «Никто не

виновен — но кто же прав / В тогдашнем нашем споре?» Кто

прав? Да оба, пожалуй, и правы. Но всё же поэтом «борьбы» и

«гигантской работы» Юрий Визбор не станет: его ждёт стезя

тонкого лирика, певца человеческой души.

Между тем его отношение к слову становится всё более и более

профессиональным, писательским. Доказательство тому —

записные книжки, которые он начинает вести в институте (и

будет вести всю жизнь) и в которые записывает какие-нибудь

пришедшие на ум или услышанные от других любопытные, чаще

всего шутливые, фразы или стихотворные строчки, могущие

пригодиться затем в работе. Например, что-нибудь такое:

«Каждый обязан стать талантом!» Или: «По убеждению —

халтурщица, / А по призванию — поэт».

Студенческие годы — это ещё и время первых серьёзных чувств.

Факультет полон симпатичных девушек, и обаятельный,

спортивный и поющий Юра Визбор нравится многим, поклонниц

у него хватает. Но самого Юру ждёт судьба по имени Ада. Ада

Якушева. Визбор перешёл на последний курс, когда она

перевелась с вечернего отделения на дневное. Она и поступала

на дневное, но на вступительных экзаменах рискнула и написала

сочинение в стихах, надеясь на свой стихотворный опыт (ещё

школьницей напечатала одно стихотворение в журнале «Огонёк»

— как тут не счесть себя поэтессой!). Написать-то написала, да

сделала много грамматических ошибок, получила «тройку» и не

прошла по конкурсу. Предложили пойти на вечернее, а год

спустя появилась возможность (кого-то отчислили, и

освободилось место) перевестись на дневное «с ликвидацией

разницы в учебных планах». То есть — надо было сдать

несколько недостающих зачётов и экзаменов. Она сдала.

Ада тоже сочиняет песни. Но кто их не сочиняет в институте?!

Ада же — особый разговор: и песни её выделяются среди

других, и звучат они всё шире, и сама она, кажется, нравится

Юре всё больше. Неравнодушна и она к нему, прикрывая своё

- 53 -

чувство шутливой интонацией, без обиды, дружески называя его

«рыжим». А он и вправду рыжеволосый и оттого какой-то по

особенному яркий! А может, дело не в цвете волос, а в

характере?

Началось их общение со стихов: Юра прочёл стихотворение Ады

(в поэзии для ребят он уже был почти мэтром, в «Ленинце» его

стихи печатались постоянно) и позвал её участвовать в

сочинении студенческих капустников-обозрений, в компанию

Ряшенцева и Кима. Обозрения славились на весь институт, зал

всегда был переполнен. В их программу входили стихи и песни

студентов, сценки — и серьёзные, и юмористические (например,

«Защита диссертации»). Обычная картина того, последнего для

Визбора, институтского года: в институтском подвале,

своеобразном средоточии студенческой вольницы (иной раз

некоторые, не успевая после вечерних занятий добраться до

институтского общежития в далёкой Тарасовке, даже ночуют

здесь), сидят на спортивных чемоданчиках ребята и с ними —

Ада. Обсуждают, сочиняют, напевают, смеются. Иногда слегка

(только что слегка) выпивают — для вдохновения. Почему бы и

нет? Директор Поликарпов сюда авось не заглянет…

Что касается обозрений, то их известность распространялась не

только на институт. Когда Визбор учился на четвёртом курсе,

часть номеров студенты показывали в Театре эстрады; он

находился в те времена на площади Маяковского, ныне —

Триумфальной (потом в это здание въедет молодой театр

«Современник», а в 1970-х оно будет снесено). В зале сидели

Николай Смирнов-Сокольский (директор театра), Михаил

Гаркави, Аркадий Райкин (его большая слава тогда только

начиналась, она достигнет апогея в эпоху телевидения) и другие

знаменитости. И конечно, блеснули Визбор с друзьями

однокурсниками на последнем своём выступлении с

институтской сцены — творческом вечере «Песня о литфаке»,

прошедшем уже незадолго до выпуска, 25 марта 1955 года.

Иногда Юра и Ада после лекций гуляют по Москве. Роман их

пока — платонический, больше похожий на дружбу. То время в

этом смысле было довольно строгим. Ада (вообще-то она

Ариадна, Адой называет себя для краткости) рассказывает о

себе: ровесница Юры, по рождению ленинградка, дочь

комиссара партизанского отряда, погибшего в Белоруссии. Юра

- 54 -

провожает её до дома в 6-м Ростовском переулке, в районе

Плющихи, недалеко от института — можно дойти пешком. Там в

коммуналке — как и почти вся страна в ту пору — теснилась

семья Якушевых. Шестой Ростовский остался в визборовских

стихах, сочинённых в последнюю студенческую осень: «Ты

живёшь в переулке глухом. / Ты домой уходишь опять».

Сам же Визбор живёт теперь с мамой в центре города, на углу

Неглинной и Кузнецкого Моста, дом 8/10, квартира 9. Правда,

здесь тоже коммуналка, и довольно большая. Заходят они и

сюда, и Юра уже познакомил маму с Адой. Как-то осенним

вечером забрели к Кремлю, зашли в Александровский сад. Было

ветрено, как бывает у большой реки, под ногами шуршала

листва, и был полный полунамёков и полупризнаний разговор.

Иногда (в день стипендии) заходили в те кафе, что подешевле:

денег было, мягко говоря, немного. Бывали и шумные — и тоже,

конечно, небогатые — компанейские вечеринки с песнями дома у

кого-нибудь из друзей. Например, у Ряшенцева, который живёт

совсем близко к институту, и к тому же, его мама, Ксения

Александровна, всегда рада ребятам и всегда в курсе их дел.

Тогдашний душевный мир юного Визбора хорошо передают

стихи, сочинённые (тоже с лёгким подражанием Маяковскому) им

ещё до знакомства с Адой, но как, бы в предчувствии встречи с

ней:

 

…Середина столетья. Москва. Лето.

К новым модам пижонов манит.

А у меня — одна сигарета.

Одна сигарета в моём кармане.

Важно иду пижонов мимо.

В каких я штанах — мне всё равно.

Можно мечтать о далёкой любимой,

Но о штанах — смешно.

 

И в самом деле: Визбору и его юным друзьям-романтикам мечты

были дороже материальных благ — да и не было у них этих

самых материальных благ. Может, для юности так оно и лучше:

душа, не обременённая изначально «излишествами» быта,

открыта для творчества и больше ценит те радости (в том числе

и бытовые!), которые затем выпадают ей в жизни, а главное —

- 55 -

не разменивает на монеты и тряпки то главное, что у неё есть.

Именно этот парень с «одной сигаретой в кармане» (ну как было

не научиться курить в сретенских дворах) напишет через 30 лет

в одной из самых важных для него песен: «Моя надежда на

того, / Кто, не присвоив ничего, / Своё святое естество / Сберёг в

дворцах или в бараках…» («Деньги»). Дело ведь не «в дворцах

или в бараках», а в человеке.

И всё же лучше и уютнее всего было в институте; большую часть

времени они проводили именно там. Как ни затёрто это

выражение, но институт действительно стал для них родным

домом, и в этом доме были не только парадные колонны и

коридоры, но и укромные уголки, каковые непременно бывают в

старинных зданиях. Здесь одним из таких уголков была 25-я

аудитория под лестницей — излюбленное место студенческих

свиданий. Там и произнёс Юрий заветные слова признания,

которые девушка от него ждала.

Вообще в юном Визборе, несмотря на его немалый походный и

спортивный опыт и вызывавшую полушутливую ревность Ады

популярность среди факультетских девушек («Прошёл меня

любимый мимо, / Прийти к фонтану повелев, / Пришла —

смотрю, стоит любимый, / Увы, в кольце прелестных дев»), не

было ничего от самоуверенного супермена и рокового

обольстителя. По наблюдению Юрия Ряшенцева, «секрет

становления Визбора… заключён в том, что он в юношеском

возрасте очень себе не нравился». То есть — был мягким по

характеру, смущался, стеснялся, краснел от неловкости, порой

уступал наглому напору. И «такого себя», как пишет его друг,

«терпеть не собирался». (Не отсюда ли и стремление

наставлять, объяснять друзьям, как надо писать?) С этим

соглашается и Ада Якушева, замечая, что Визбор постоянно над

собой работал. Но тогда, наверное, и в отношениях с ней ему

было непросто решиться на объяснение: она вспоминает, что

признание его прозвучало как бы в шутку. Визбор словно

стеснялся этих слов. Но главное: они были сказаны. Теперь всё

было уже иначе, чем было ещё вчера. И всё лишь начиналось…

Да только вот студенческая жизнь Юрия Визбора уже

заканчивалась. Близились госэкзамены, а сначала состоялось

распределение. Вузовское распределение — необычный

показатель степени либерализации общественной жизни. Выпуск

- 56 -

1955 года оказался последним перед отменой обязательного

распределения, которое произойдёт в первую весну после XX

съезда. Аду, окончившую институт в 1956-м, «распределять» уже

не будут (соберётся было ехать учительствовать на Алтай, но

тяжело заболеет мама, и Ада оформит «свободное

трудоустройство»). Потом распределение опять введут; потом, в

пост-перестроечное время, опять отменят…

Визбор и Красновский получают направление в Архангельскую

область. Что и говорить, неблизко. Ада Якушева впоследствии

будет объяснять это не самой лестной характеристикой (такой

документ за подписями факультетского руководства был в ту

пору обязательным), где, помимо несомненных общественных

заслуг студента Визбора, отмечалось не всегда должное

отношение его к учёбе и даже вынесенный по этой причине

выговор по комсомольской линии. Но что бы ни писали в

казённых бумагах — Визбор и здесь оставался Визбором, то

есть романтиком и поэтом. Во-первых, по свидетельству

Максима Кусургашева, одной из любимых книг Визбора-студента

была «Обыкновенная Арктика» Бориса Горбатова; интерес к

Северу у него был более чем сознательный, и потому, считал

Максим, Юра охотно то ли вызвался, то ли согласился туда

поехать. Во-вторых, у него уже давно, с третьего курса, была

готова песня на выпуск под названием «Мирно засыпает родная

страна», стихи которой он сочинил вместе с Юрой Ряшенцевым

незадолго до Нового года и которая была напечатана в

предновогоднем же номере «Ленинца», рядом с обязательной

для тех времён передовой статьёй, восхваляющей «трудовую

героику и беспримерные подвиги советских людей, заботу

Партии и Правительства», и приветствием только что

награждённого орденом Ленина профессора Попова:

 

…Институт подпишет последний приказ:

Дали Забайкалья, Сахалин или Кавказ.

В мае или в марте

Взглянешь ты на карту,

Вспомнишь ты друзей, а значит, нас…

Много впереди путей-дорог,

И уходит поезд на восток.

Светлые года

- 57 -

Будем мы всегда

Вспоминать.

Много впереди хороших встреч,

Но мы будем помнить и беречь

Новогодний зал,

Милые глаза,

Институт.

 

Вообще странное чувство вызвала бы у современного читателя

эта (да и не только эта, а все тогдашние) публикация в

«Ленинце»; скорее, не сама даже публикация, а подпись: «Юрий

Визбор и Юрий Ряшенцев, студенты литературного факультета».

Это примерно как прочесть в газете такое: «Александр Пушкин и

Антон Дельвиг, ученики Царскосельского лицея». Когда знаешь,

кем потом станут эти «ученики» и «студенты» (мы, разумеется,

не сравниваем масштаб дарований, это было бы некорректно),

то с особой силой ощущаешь хранимый пожелтевшей бумагой

аромат времени, когда ни один читатель в большой стране, ни

сами юноши не знают ещё о том, что ждёт их впереди.

Музыку к стихам скомпоновал Красновский, использовав в

запеве мелодию одного из номеров репертуара известного в

Москве оркестра Фрумкина. Володя говорил, что это блюз

композитора Семёнова. Чужую мелодию Мэп чуть-чуть

сварьировал, а музыку для припева сочинил сам. Надо отдать

ему должное: чужая музыка звучит с этими незатейливыми

стихами как «своя», а когда её поёт сам Визбор, его

неповторимые интонации придают песне особую лирическую

проникновенность. Правда, Ряшенцев по прошествии нескольких

десятилетий выскажется о песне скептически. А вот Светлана

Богдасарова и много лет спустя называет её шедевром. Песня

же настолько «прижилась» в институте, что поначалу пелась на

сцене и напевалась в коридорах непрестанно, а со временем

стала восприниматься как гимн вуза. Именно как «Гимн МГПИ»

она была напечатана в «Ленинце» ещё раз, спустя шесть лет

после того, как курс Визбора выпустился из стен института. А от

гимна не требуется, чтобы его текст являл собой верх

поэтического искусства. Его назначение иное: выразить чувства

многих людей, объединить их с помощью слова и мелодии. С

этой миссией песня Визбора — Ряшенцева — Красновского

- 58 -

справлялась идеально.

Так вот, песня — свидетель того, что свое распределение иначе

чем дальний путь (неважно, на Дальний Восток или на Север…)

Визбор и не представлял. И теперь авторам гимна пора было

начинать паковать чемоданы.

 

- 59 -

«О ЧЁМ НОЧАМИ ГРУСТИШЬ, СЕРЖАНТ?»

 

Пока Визбор и Красновский были ещё в Москве, Ада сочинила

песенку «Печора», в которой в шутку пофантазировала о

будущей жизни друзей на Севере. «Ну и злющая же ты», — в

унисон сказали они, послушав это «пророчество»:

 

Там в океан течёт Печора,

Там только ледяные горы,

Там стужа люта в январе,

Нехорошо зимой в тундре.

С гитарой, злой и невесёлый,

Худой Красновский бродит там,

Играет с чувством «Баркароллу»

Тюленям глупым и моржам.

В сугробах утопают избы,

Там день и ночь туман седой,

И бродит там голодный Визбор

С огромной рыжей бородой.

 

В песне получалось забавно (да ещё так мастерски

зарифмована здесь фамилия друга!). Визбор её хорошо

запомнил, что видно уже из первого его письма Аде: «Живёт

здесь не успевший обрасти Визбор и не успевший похудеть

Красновский». Но если без шуток, как всё вышло на самом

деле?

Началось всё с обычной неразберихи, какой хватает, наверное,

повсюду. И даже на Севере. Погрузившись на Ярославском

вокзале в поезд Москва — Воркута, ребята доехали до Котласа,

который показался Визбору «большой деревней», и пошли в

управление железной дороги. Похоже, оно тут, при отсутствии

прочего транспорта и при больших северных расстояниях, и

«делало погоду». Во всяком случае, ведало школами. Вдруг

выясняется, что школа в Вельске (небольшой райцентр), куда

ребят распределили в Москве… ещё не построена! Что делать?

Мелькнула было предательская мыслишка: а не вернуться ли,

воспользовавшись вполне законным предлогом, опять в Москву?

Но представили, как отнесутся к их возвращению ребята, как

искоса глянут на двух незадачливых педагогов, позорно

- 60 -

сбежавших с Севера назад, к привычным благам столичной

цивилизации… Ведь никто не поверит, что там и вправду не

нашлось работы. Нет уж, остаёмся. Но где всё же работать?

Вообще-то учителя в этих северных местах были нужны. Причём

нужны настолько, что когда Визбор и Красновский попросили

потребовали, чтобы их определили в одну школу, такая школа

нашлась. Начинающих учителей отправили в посёлок Кизема

(видимо, среди местных жителей бытовало ещё и название

«Кизима» — в такой версии называет его в письмах сам Визбор).

Посёлок молодой, возник в годы войны «благодаря» ГУЛАГу:

сюда прислали партию заключённых, с которых Кизема и

началась. Кроме них, здесь есть ещё раскулаченные,

сотрудничавшие с немцами украинцы, бывшие зэки, отбывшие

срок, но не имеющие права на выезд. В общем, резервация ещё

та… Большинство домов построено из железнодорожного шлака,

ибо другого строительного материала здесь, видимо, нет. «Мы

живём, — пишет Юрий Аде, — в единственном двухэтажном,

удивительно халтурно построенном доме: сыплется штукатурка,

льёт вода, полная звукопроницаемость». Он, оказывается, ещё

шутит; так что ж теперь, плакать? Ничего, всё будет нормально.

В горах бывало и посложнее. Так что настроение у молодых

педагогов бодрое.

Среди учителей киземской школы высшее образование имеет

только учительница истории — училась в Ленинграде. Директор,

по прозвищу «Арбуз» (видимо, из-за того, что маленького роста и

лысый), окончил всего шесть классов и педагогические курсы —

зато знаком со всеми железнодорожными начальниками и

благодаря этому может выбить для школы что-нибудь

необходимое. Прочие учителя по своему педагогическому

уровню тоже недалеко ушли. Завуч — «старая дева с английской

фигурой», как Визбор охарактеризовал её в том же письме,

иронически добавив при этом: «Приглашала обедать и брала под

локоть». Авось Ада не будет по этому случаю ревновать. Зато

без ревнивого отношения со стороны школьных коллег не

обошлось, что естественно: всё-таки приехали москвичи, да ещё

с дипломами…

Впрочем, самих коллег в школе негусто — иначе не пришлось бы

ребятам вести чуть ли не все предметы подряд. Визбор

преподавал, кроме русского языка и литературы — то есть тех

- 61 -

предметов, которые значились у него в дипломе, — историю,

географию (именно урок географии был его первым уроком в

Киземе) и физкультуру. Последнее обстоятельство, когда Юрий

Иосифович рассказывал впоследствии о нём на концертах,

вызывало обычно смех в зале, на который он сам явно и

рассчитывал. Но публика не всегда знала, что немолодой и

полноватый по комплекции бард и вправду был в те годы

завзятым спортсменом, да и на протяжении всей последующей

жизни со спортом дружил, о чём здесь ещё будет сказано не раз.

Почему-то многие ученики в Киземе носили одну и ту же

фамилию: Сысоевы. И по этому поводу Визбор будет шутить:

мол, «какой-то необычайно мощный мужчина по фамилии

Сысоев жил до моего приезда в этом посёлке». Вообще-то

обилие однофамильцев не редкость в деревнях, где многие

связаны между собой ближним и дальним родством, но почему

их было много в полузэковском посёлке — трудно сказать…

Визбор не был избалован бытовым комфортом, как вообще не

была избалована им послевоенная молодёжь. Но по сравнению

с московской жизнь в Киземе казалась совсем скудной — в

смысле пропитания. Когда в посёлок привозили хлеб — сразу

выстраивалась огромная очередь. Мяса и масла здесь, похоже,

вообще не видели. В магазине можно купить разве что кильки.

Они там всегда есть — может быть, потому, что море недалеко,

шутили по этому поводу ребята (а на самом деле, чтобы

добраться до ближайшего — Белого — моря, надо было ещё

проехать всю огромную Архангельскую область).

Привычную по студенческим годам походную жизнь им хотелось

продолжать по возможности и здесь. В свой первый выходной

ребята отправились по железнодорожной насыпи любоваться

северной осенью на берег лесной речки. Посидели на траве,

перекусили хлебом и баклажанной икрой, прихваченными с

собой в чемоданчике Мэпа. А вскоре Мэп, он же Владимир

Сергеевич (теперь их зовут по имени-отчеству, не шутка!),

отправился с учениками на полевые работы — вырубать жерди

для ограждения полей. Это значило поселиться временно в

деревне, в комнатке какого-то деревянного дома (ничего что с

клопами и тараканами, зато Мэп и здесь верен своей мечте о

большом искусстве), оставив своего коллегу Юрия Иосифовича

одного в Киземе корпеть над ученическими тетрадками. Как-то

- 62 -

Визбор приехал на велосипеде, привёз Мэпу пришедшее ему из

Москвы письмо от подруги Светы, переночевал и утром

помчался назад, чтобы успеть к началу уроков.

Вообще переписка шла насыщенная, заменяя и новоявленным

северянам, и их друзьям-москвичам привычное общение.

Приходили из Москвы даже посылки с книгами: понимают

ребята, что с книгами в северном посёлке сложно. В институте

же письма Визбора и Красновского пользовались популярностью,

они и писались в расчёте на то, что их прочтут. В письме

Визбора Аде есть даже такое обращение: «Девки, милые!» («А

мне хотелось, чтобы все они писались для меня», — заметит

она, вспоминая потом то время.) Студенческая дружба

продолжалась. Особенно интересовала Визбора судьба

обозрений, в которых он совсем недавно участвовал и которые

должны были продолжаться и без него. Но для этого необходимы

его творческие советы и наставления. Визбор есть Визбор, он и

теперь, находясь за многие сотни километров от института,

склонен направить в нужное русло своих московских товарищей

и потому охотно пользуется глаголами повелительного

наклонения: «Ада, очень рад, что у вас дело не закисает.

Советую не создавать громкого шума относительно обозрения.

Собери пять-шесть своих ребят и пишите с ними, помня, что

текст в обозрении — первейшая вещь. Советую сделать

обозрение целиком из фактов». Сам же Юрий в Киземе увлёкся

писанием повести «Удмуртия», о которой уже шла речь, и на

время отошёл от стихов. Ада, правда, советует: «…стихи не

бросай! Увидишь, что если ты кем-то и станешь, то в первую

очередь — поэтом». Удивительно, как разглядела она будущего

настоящего поэта в начинающем стихотворце.

Он, впрочем, стихов и не бросает, шлёт иногда Аде новое;

некоторые из них «по старой памяти» печатает редакция

«Ленинца». Киземские стихи Визбора не всегда отделаны по

форме, но всегда искренни, а главное — не похожи на

дистиллированную стихотворную продукцию, которой изобилуют

тогдашние журналы и сборники. Вот, скажем, строки,

обращённые к Аде:

 

Если б был я дворник простой

Знаменитой улицы той,

- 63 -

На которой живёшь ты,

То сверкала бы улица та,

Как небесная высота,

Потому что живёшь здесь ты.

 

Может быть, стоило бы ещё потрудиться над этими стихами —

например, развести две оказавшиеся рядом и потому

затрудняющие чтение и произнесение первой строки буквы б:

«Если б был я…», или подыскать замену несколько пафосному

словосочетанию «небесная высота» (Аде вот стихотворение не

понравилось, показалось «неуклюжим и грубым»). Зато

сравнение влюблённого с «простым дворником» звучит

неожиданно и нешаблонно, оживляя в сознании читателя как

будто «непоэтические» ассоциации с обычным городским

укладом. А между тем этот дворник здесь, напротив,

опоэтизирован, тем более что и улица, которую он метёт, —

«знаменитая». Но знаменита она не какими-нибудь событиями

государственной важности, а тем, что на ней живёт героиня: не

более, но и не менее того! Даже по этим строчкам видно, что

стихи молодого учителя уже не вписываются в

«среднеарифметические» каноны советской поэзии.

Высказывает Юрий, конечно, и замечания к тем стихам и песням,

которые присылает ему Ада: «…что касается твоей песни „про

любимого“ — мило, оригинально, но узко. Избегая в своём

творчестве ура-патриотическую опасность, мы впадаем в другую

крайность — начинаем разглагольствовать о пятнадцатом

волоске от уха на розовом виске любимой. Надо искать золотую

середину — темы, пусть маленькие, но всегда общественные.

Тогда придёт неуловимая вещь — лирика в эпическом». И

добавляет шутя: «Ну, а теперь ты разве не чувствуешь, что я

похож на Белинского?» Похож, похож… Хотя если серьёзно —

замечание его вполне резонно. Тем более что Ада сама просила

«подсказать что-то дельное». И впрямь из Визбора мог бы

получиться проницательный и остроумный критик. Стихи, проза,

оценка стихов друзей… всё равно — творчество, работа со

словом, наработка мастерства, постановка голоса, литературный

диалог. Это для него, пожалуй, поважнее школьных уроков, хотя

и к урокам он относится ответственно.

Но побыть в роли учителя Визбору пришлось недолго. Не успели

- 64 -

они с Красновским по-настоящему освоиться на новом месте, как

ими заинтересовался военкомат. В «девичьем» пединституте не

было военной кафедры, которая дала бы ребятам возможность,

минуя срочную солдатскую службу и пройдя лишь летние

военные сборы, получить лейтенантское звание и сразу уйти в

запас. Учительская работа на селе в ту пору тоже от службы не

ограждала. Так что в ближайший осенний призыв им нужно было

опять собирать вещи.

О своей недолгой педагогической деятельности Визбор будет

вспоминать с неизменной иронией. Поэту, журналисту, актёру

будет казаться, что педагогика — не его стезя и что судьба

справедливо отвела его от этого занятия. Но вот Юлий Ким

убеждён, что если бы Визбор остался в школе — он был бы

замечательным учителем, и дети ходили бы за ним табуном, ибо

он обладал врождённым обаянием и врождённой

талантливостью. Ведь его не учили быть ни поэтом, ни

журналистом, ни актёром, а он стал и тем, и другим, и третьим.

А быть учителем — его учили!

В призыве на службу оказался свой плюс: парням удалось на

несколько дней съездить домой — то есть в Москву, повидаться

и попрощаться с родными и друзьями. В этот приезд Визбор,

похоже, впервые прикоснулся — хотя и краешком, по-домашнему

— к литературному миру. Дело в том, что Володин отчим,

Дмитрий Иванович Ерёмин, был писателем, тремя годами

прежде даже получившим Сталинскую премию за роман «Гроза

над Римом» о послевоенной политической борьбе в Италии, и

имел литфондовскую (то есть бесплатную, казённую) дачу в

Переделкине, подмосковном писательском посёлке. Вот на этой

даче и решено было устроить совместные проводы в армию.

Кроме родителей, были и соседи-писатели, ещё два сталинских

лауреата: Александр Яшин и Лев Ошанин. Ошанин, к которому

мы ещё вернёмся, уже известен военной песней «Эх, дороги…»,

но скоро он «прославится» не только песнями, но и участием в

травле Пастернака (требовал со товарищи лишить автора

«крамольного» романа советского гражданства). Сочинение

отвечающих советской идеологии песен («Дети разных народов,

мы мечтою о мире живём…» и тому подобных) обеспечит ему

жизнь преуспевающего официозного литератора. Сложнее

получится у Яшина: вскоре он опубликует в «Новом мире»

- 65 -

рассказ «Рычаги», который подвергнется критике «за негативное

изображение сельских коммунистов», как писали в советских

справочниках. «Негативно» изображать коммунистов в ту пору

было, конечно, недопустимо…

Сейчас же соседи-писатели обсуждают первый выпуск

альманаха «Литературная Москва» — как потом окажется,

первой ласточки наступающей оттепели. Второй (как раз с

яшинскими «Рычагами») выйдет осенью, когда Юра с Володей

уже год прослужат в армии. Пока за столом спорили, Ада,

стараясь не привлекать особого внимания, попрощалась и

уехала домой. На проводах, кроме неё, была ещё одна девушка

из института, и показалось Аде, что той девушке Юра уделяет

больше внимания, а к ней, Аде, относится как-то сдержанно. Вот

и не стала мешать. И потом не пошла на вокзал провожать — да

он и не звал. Подумала: пусть всё решится само. Но ей было

обидно, что он что-то скрывает от неё: мог бы и сказать

откровенно. В общем, отношения в тот момент, что называется,

висели на волоске, но из армии он ей напишет…

Опять Визбор в воркутинском поезде, и опять в компании с

«верным Мэпом» (прямо как кличка собаки, пошутила как-то

Ада). Они и служить будут вместе! И вот уже они в солдатской

форме, а вместо Киземы у них теперь новый адрес —

Мурманская область, берег Белого моря, город Кандалакша.

Сюда их повезли в теплушках из уже знакомого им Котласа, где

они прожили четыре дня на пересыльном пункте с

трёхъярусными нарами. Попали с севера — на север, только

этот север — ещё «севернее» прежнего. Но ребят, успевших уже

немало повидать, и военными трудностями не испугаешь. Хотя,

конечно, армия есть армия; освоиться с жизнью по уставу было

непросто, особенно после недавней студенческой вольницы

Определили ребят в батальон связи. Правда, пока служба

заключалась почему-то не столько в самой службе, сколько в

делах отнюдь не военных: то нужно копать землю под укрытия и

блиндажи, а значит — долбить ломом лёд и мёрзлый грунт, то

грузить уголь. Погода: то мороз, то оттепель с дождями.

Замёрзшие красные руки, мокрые от дождя и пота гимнастёрки,

тяжесть даже в привычных к спорту мышцах. Однажды вывезли

их бригаду на несколько дней в лес, и они копали землю все дни

напролёт. В части хоть казарма есть, а здесь только костёр, вот и

- 66 -

сушись и грейся… Или ещё: поехали на учения, и Юра слегка

поморозил ноги, и ещё покалывало сердце — от переутомления.

Ничего, это пройдёт. Самое обидное другое: в первые месяцы

совсем не было времени на творчество.

Иногда приходится дневалить — «охранять», как он выразился в

письме Аде, «мирный сон нынешних отважных солдат — бывших

разгильдяев и шалопаев» (всё-таки успела засесть в его натуре

учительская жилка, да ведь он и постарше своих сослуживцев на

несколько лет). Вот тогда можно поразмышлять и написать

письмо: время есть, ночь долгая. Не утратив и в этих тяжёлых

условиях способности смотреть на вещи иронически, Визбор всё

же как-то посерьёзнел, повзрослел. «Армия полна противоречий,

блеска и нищеты», — замечает Юрий в самом начале своего

солдатского срока, демонстрируя совсем уже не юношеский

аналитический ум.

Но чаще всего приходят мысли о той жизненной

неопределенности, которая его теперь окружала из-за неясных

отношений с Адой. Виноват в этой неясности был в первую

очередь, конечно, он сам: нужно было поговорить с ней в

предармейский свой приезд откровенно, а он всё больше

отмалчивался. Но было и другое: Ада, оказывается, всё больше

времени проводит с Максимом Кусургашевым. После тех

злополучных переделкинских проводов именно Максим вызвался

проводить её в Москву, и она была благодарна ему за то, что

поддержал разговором, пока добирались до города и бродили

потом по ночной Москве. В ту осень она ловила себя на мысли,

что темноволосый Максим становится интересен ей не меньше,

чем рыжий Юрка, и вообще он — очень надёжный человек.

Когда Максим пригласил её съездить вместе на турбазу в

Конаково, городок на Верхней Волге, где ему довелось работать

инструктором, — Ада согласилась, хотя поездка совпадала с

последней педпрактикой (в старших классах). Поездка была, как

выразится позже Ариадна Адамовна, вполне целомудренной, но

Визбор о ней узнал: кто-то из ребят «доложил» в письме

Красновскому, а тот, в свою очередь, сказал Юре. Похоже, в том

же письме сообщалась и другая новость: девушка,

приглашённая на проводы, выходит замуж, и выходит удачно —

за какого-то аспиранта с большим, как говорится, будущим

(собралась замуж и Володина девушка Света, и ему теперь тоже

- 67 -

непросто). Клубок охвативших Визбора противоречивых чувств

диктует ему холодновато-официальный тон в письме Аде в

сочетании с нежеланием рвать отношения с ней навсегда:

«Я тебя не удерживаю ни от каких поступков и слов. И не

призываю ни к чему. Я тебя не связываю никакими обещаниями.

Но я помню, как однажды в ночном троллейбусе я тебе сам

пообещал огни приморских городов и славу на двоих. Это была

глупость, граничащая с идиотизмом. Ныне я тебе предлагаю

более достижимое: давай прекратим переписку. Пусть случится

так, как случится. Через год заеду в Москву и позвоню тебе. Мы

встретимся и узнаем всё». Вот так: «глупость», но «помню всё».

И — «мы встретимся…».

Всё-таки она была нужна ему. И чем дольше длилась разлука,

тем острее он это ощущал. Ведь их сближала, помимо прочего,

одна важная и большая вещь: Поэзия. Стихи Визбора становятся

всё тверже, поэтический голос — увереннее:

 

…Но и эти годы не помеха,

Ведь недаром сказаны слова,

Что не возвратиться, не уехав,

И не полюбить, не тосковав…

 

Лишённый литературного общения и литературных новостей, он

ждал от неё такого общения и таких новостей, просил в письмах

«черкнуть десяток мыслей о литературе, о жизни и вообче». И

Аде были важны его голос, его оценка, его вкус. У неё самой в

эту пору завязывается интересная творческая жизнь: её песни в

авторском исполнении записывают для радио, она постоянно

выступает на сцене, организует в МГПИ женский песенный октет.

Обо всём этом она пишет ему, эпистолярный диалог становится

всё теплее, и вот она уже без сомнений относит именно к себе

образ героини из присланного Юрой текста его новой песни

«Маленький радист»:

 

В эфире тихий свист —

Далёкая земля.

Я маленький радист

С большого корабля.

Тяжёл был дальний путь,

- 68 -

И труден вешний лёд,

Хотят все отдохнуть,

А я хочу в поход.

На скальном островке,

Затерянном в морях,

Зимует вдалеке

Радисточка моя.

И там среди камней

Стояли мы часок,

Но объясниться с ней,

Представьте, я не мог.

 

Теперь он, кажется, жалеет, что «объясниться с ней не мог»

тогда, в Москве. И отголосок ревности в этой песне тоже

прозвучал: последнее четверостишие имело поначалу такой вид:

«И там среди камней, / Обтёсанных водой, / Зимует вместе с

ней / Механик молодой». В одном из писем пишет Аде:

«Страшно ревную тебя». Задела-таки Визбора поездка Ады с

Максимом на Волгу. Задела и кое-чему научила…

«Маленький радист». Связисты были в армии на виду, эта

служба считалась не то чтобы элитной, но уважаемой. Солдат

Визбор и впрямь освоил специальность радиста; как радисту ему

даже был присвоен со временем первый класс. Не всё же ему

мёрзлую землю долбить. Что ж, человек он ответственный и

серьёзный, не мальчик-новобранец (да он в армию и не

мальчиком уже попал), и хотя бывают наряды вне очереди, но

благодарностей от командиров у него всё же больше. Доверить

ему рацию вполне можно. И он уже не рядовой и даже не

ефрейтор, а сержант, более того — старший сержант. Как-никак,

а служебный рост! Вообще в армейскую жизнь он, похоже,

вписался неплохо, а если учесть, что никакой дедовщины в те

времена в армии не было, то что бы и не служить. Кстати,

освоил и вождение автомобиля, что было несложно тому, кто

имел удостоверение пилота. Ротным командиром у связистов

был капитан Фёдор Никифорович Чудин, а командиром

отдельного батальона связи, в состав которого входила эта рота,

— майор Пискарёв, к радисту Визбору относившийся неплохо.

Последний однажды хитроумно и ловко помог своему

батальонному: приехала комиссия, и помимо всего прочего она

- 69 -

должна была проверить строевую подготовку. Визбор говорит

Пискарёву: положите каждому солдату за голенище сапога по

неполному коробку спичек, и во время маршировки будет очень

эффектный звук. Сработало! Комиссия осталась Довольна.

А потом Визбор подружился с сыном Пискарёва Женей, показав

школьнику классный борцовский приём (не зря посещал

институтскую секцию). Хлопнулся о грунт Женька крепко, но

держался молодцом, по-мужски. И отцу не пожаловался: сам

ведь просил показать, так что ж тут жаловаться…

Письма Визбора, где он повествует о своей радиослужбе, — не

письма, а целая поэма. «А заниматься радиосвязью,

оказывается, очень увлекательное дело. Радист никогда не

бывает одинок. Даже ночью в нашей северной пустыне. Сидишь

— холодно, костерок еле-еле горит, в лесу какие-то черти

поскрипывают. А включишь рацию — перед тобой весь мир! От

Филиппинских островов до Володи Красновского, работающего в

десяти километрах от тебя». И радист Визбор представляет

мысленно тех людей, о которых идёт речь в радиосообщениях —

например, каких-то работяг, самовольно ушедших с

лесозаготовок, коим велено «задержать аванс»: «Вот едут

сейчас в вагоне и пьют водку этот Бурмин и компания и не

подозревают, что где-то в Кеми их ждёт некий удар на жизненном

пути». Но это, конечно, очередная мягкая визборовская шутка. А

что касается рации — любопытно, что в письме

дипломированного педагога появляется такой вот пассаж:

«Между прочим, ещё до армии я мечтал о профессии, которая

дала бы мне возможность работать где-нибудь на зимовке, в

экспедиции, в горах. И вот она почти в руках!» Здесь уже видна

своя, визборовская, жизненная и творческая программа: идти не

от умозрительных-кабинетных представлений о жизни («Я не

верю в гениев с Тверского бульвара» — то есть из Литературного

института, который как раз на Тверском бульваре и находится), а

от жизни, от пройденных самолично дорог и испытаний. Такими и

окажутся его позднейшие песни, и в этом будет заключена их

особая убедительность.

А пока сержант Визбор (он, с его талантами, — просто находка

для армейской самодеятельности) отправляется в составе

«культурной эстафеты» в ту самую Кемь, а по пути ребята будут

выступать с концертами перед населением в разных посёлках,

- 70 -

куда большие артисты никогда не доедут. Но человечеству

хочется песен везде — и в медвежьих углах Заполярья тоже.

Выступать на сцене Юрий любит. Да и хорошо развеяться после

однообразного казарменного быта. Заодно шефы, крепкие

молодые ребята, по мере возможности помогут местному

населению в каких-нибудь хозяйственно-трудовых делах.

Эти солдатские гастроли прошли с большим успехом. Увиденное

поразило — во всяком случае, превзошло ожидания уж точно.

Не то что больших артистов — даже радио и «лампочки

Ильича», то есть электричества, в некоторых местах, где

ребятам пришлось выступать, жители не видели. Вместо домов

— вагончики, непонятно как отапливаемые. В общем, какая-то

первобытная северная жизнь. Концерты были для местного

населения как отдушина или как просвет. Довольные зрители

настойчиво пытались угостить артистов водкой и обижались,

когда те отказывались. Ведь от души же, а другого способа

поблагодарить у них не было. Но тут служба, и приехали они не

одни, а с командиром. Да и вообще непьющий этот молодой

народ. Ещё удивлялись здесь тому, что выступают артисты

бесплатно. Немудрено: народ в этих местах трудовой, знающий

цену копейке. Визбор слегка подразнил Аду в письме

упоминанием о местных девушках, на которых гастролёры,

естественно, произвели сильное впечатление, но тут же и

успокоил подругу: мол, «во время танцев выступал как музыкант,

во время концертов смотрел поверх зала». Это чтобы девичьи

взгляды не отвлекали и не вызывали ненужных мыслей…

Очень пригодилась в этой поездке старая песня — «Карельский

вальс». Ею завершались концерты, и она воспринималась

особенно тепло: ведь Кемь, стоящая на месте впадения

одноимённой реки в Белое море, напротив знаменитых

Соловецких островов (до них от берега километров шестьдесят)

— это уже Карелия. Думал ли Визбор, сочиняя эту песню в

давнем теперь уже студенческом походе, что споёт её жителям

этой республики со сцены, пусть даже импровизированной? А

тем не менее — его первое возвращение на карельскую землю

уже состоялось, и важно, что оно оказалось творческим.

Ада между тем в Москве сочиняет грустную песню «Ты уехал,

мой солдат…» и тоже постоянно о нём думает, мечтает о

встрече. Но то, что произошло в начале лета 1956-го, перед

- 71 -

самым её выпуском, было так внезапно, что казалось

невероятным, и потом ещё долго в это не верилось… А было вот

что. Однажды Ада получила от Юры странную телеграмму такого

содержания: «Срочно узнай наличие в продаже барабанов и

сигнальных труб». Может быть, розыгрыш? Это было бы вполне

в духе Визбора. Но всё же на всякий случай по музыкальным

магазинам прошлась (целый салон был, кстати, в его доме на

Неглинной, на первом этаже, занятом разными магазинами),

ситуацию с барабанами и трубами выяснила и отправила

ответную телеграмму. Отправила — и забыла. Как вдруг

однажды у Ады дома зазвонил телефон, и такой знакомый, но

уже давно не слышанный ею голос, явно играя в официальность,

потребовал «гражданку Якушеву на выход», а именно — к

Большому театру, к «правой крайней колонне». И в ответ на

растерянную попытку что-то сказать добавил в сержантском

тоне: «Разговорчики в строю!»

Это и вправду был он! Но как, почему? Оказывается, Визбор,

активнейший участник художественной самодеятельности и

очень находчивый парень, подсказал своим командирам не

только идею с положенными за голенища коробками, но и идею

большой праздничной концертной программы, которую и

высокому начальству показать не стыдно. А для части это может

быть большой плюс и выгода. Вот Визбора и командировали в

Москву за музыкальными инструментами, которых на Севере не

найдёшь. Пусть едет и закупает. Срок командировки — три дня.

И вот они с Адой снова, как и год назад, гуляют по Москве — по

родной Пироговке, возле Новодевичьего, по смотровой площадке

МГУ, откуда открывается прекрасная панорама города. Конечно,

заглянули к ребятам-однокашникам, но главное — были всё

время вместе, и один из этих трёх дней почти полностью

провели у Юры на Неглинной, где он сказал ей о самых

серьёзных в отношении их будущей жизни намерениях. О том,

что считает её своей женой. Вот и разрешилось то, что

оставалось, даже при их постоянной переписке, как бы не

совсем договорённым и прояснённым…

Но влюблённые, как известно, часов не наблюдают. То есть —

забывают при покупке инвентаря (а для бухгалтерии это всё

инвентарь и есть) оформить необходимые чеки, по которым

потом нужно отчитываться. Не удивительно, что и Юрий с Адой в

- 72 -

те дни об этом забыли, а потом, когда он приехал в часть с

барабанами и сигнальными трубами, выяснилось, что он чуть ли

не растратчик казённых средств. И опять полетела в Москву

телеграмма: выпиши в магазине дубликаты чеков и пришли их

мне. А в Кандалакшу пошло заказное письмо с этими самыми

дубликатами. В общем, пришлось ей в те дни, в канун

выпускного вечера, побегать, но счастье выкупало хлопоты, и

потому хлопоты были счастливыми…

А Юрий — опять в части, служба продолжается: рация,

дежурство, учения… Но судьба приготовила ему ещё один

подарок. Как только он приехал, ребятам объявили приказ о том,

что срок службы в Заполярье сокращается отныне до двух лет.

Первое дыхание оттепели (только что прошёл XX съезд)

ощущалось и в этих холодных краях, коснулось даже

малоповоротливой — в смысле либеральных перемен —

армейской системы. Ребята тогда об этом, конечно, не

задумывались — просто радовались, что впереди ещё не две, а

всего одна армейская зима. И через год с небольшим Юрий и

весь его призыв отправятся по домам — насовсем. Конечно, он

поделился этой замечательной новостью с Адой. А ещё

посетовал на себя в первом же письме, что совсем не поговорил

с ней о её песнях, которые нравятся ему всё больше и больше.

Что жалеет о том, как поучал её ещё недавно: мол, узко,

камерно… «Если бы ты знала, — пишет он ей теперь, — каким

новым содержанием наполняются для меня твои песни!» Да

ведь они и в самом деле замечательные.

Сам Визбор тем временем печатает свои стихи в газете

Северного военного округа «Патриот Родины» («Я доволен? Да.

Но как это всегда, хочется большего, лучшего, светлого»), много

размышляет о творчестве и о его законах («Раньше я писал

исключительно от ритма, слова или образа. Теперь во главу угла

я кладу мысль и тему»). Порой, получив отрицательный отзыв из

редакции какого-нибудь журнала, сомневается в своём таланте

(«И я начинаю убеждаться, что я и литература — вещи, ничего

общего между собой не имеющие»). Но придёт время — и он

поймёт, что мнение и решение редактора ещё не показатель

качества стихов. А ещё Визбор постоянно расширяет свою

поэтическую эрудицию. Мартынов по-прежнему остаётся его

главным пристрастием, «провоцируя» на создание собственных

- 73 -

строк. Прочитав в третьем номере журнала «Октябрь» за 1956

год статью Леонида Леонова «Талант и труд», где разбирались

стихи поэта, он пишет Аде в образной, совершенно поэтической

манере, словно это не письмо, а тоже стихи: «Я настолько

взволнован мартыновскими стихами, что по прочтении

леоновской статьи меня внутренне начало трясти. Как из

фантастического заката, в мозгу вспыхивали какие-то

протуберанцы идей, букеты образов, ворох подтекстов. Я снова

зажил этой горячей дрожью творчества». Но здесь он открывает

для себя ещё и поэтов фронтового поколения — Юрия

Левитанского, Давида Самойлова, ушедшего из жизни вскоре

после войны Семёна Гудзенко. Левитанский и Самойлов как раз

в годы оттепели начинают по-настоящему проявляться как

большие поэты. Книги присылает ему Ада.

Кроме стихов, всерьёз увлечён прозой. Он то и дело шлёт Аде в

письмах целые эпизоды из армейской жизни: «Храни! Это будет

Материал!» Ей оценить их, конечно, сложнее, чем стихи (и

вообще Юрины стихи нравятся ей больше, чем проза, она в

письмах отмечает их оригинальную образность), ибо от армии

она далека. Зато они приближают её к нынешней жизни

любимого человека. Материала у начинающего прозаика

накапливается много, и постепенно выстраивается целая

повесть, которую он дорабатывает уже после возвращения

домой. Сюжет получился не таким, каким был задуман

изначально — а хотел Визбор построить его как описание

десятидневного отпуска с «экскурсами в прошлое». Автор

назовёт повесть — «На срок службы не влияет». Она, конечно,

автобиографична: легко заметить в чертах Константина Рыбина

черты самого Визбора, а в чертах Владимира Красовского —

черты понятно чьи.

В начале 1960-х годов Визбор попытается опубликовать повесть

в журнале «Юность». Выбор издания был оправдан: по

преимуществу там, в «Юности», печаталась «молодёжная» проза

— Василий Аксёнов, Анатолий Гладилин, Анатолий Кузнецов…

Повесть Визбора была близка этой линии тогдашней

литературы, представляла собой «армейскую версию» её. Но,

похоже, она оказалась более радикальной, чем повести быстро

набиравших популярность и всё-таки проходивших через

цензурное сито коллег, успехи которых дали-таки им

- 74 -

возможность жить литературным трудом. Забегая вперёд нужно

сказать, что у Визбора такой возможности не будет никогда: ему

предстоит кормиться не слишком сладкими пайками

журналистики, грубо говоря — подёнщиной, хотя и в этой

подёнщине он будет находить смысл и творческое

удовлетворение. Да и трудно, зная последующую судьбу

Визбора, представить его только литератором, работающим

исключительно в своём домашнем кабинете, завсегдатаем

ресторана ЦДЛ (ну совершенно не «ресторанный» человек,

ценивший кашу из походного котелка и «картошку, лук,

порезанный на части», похоже, больше, чем судачков а

натюрель — если вспомнить меню завсегдатаев «Грибоедова»

из знаменитого булгаковского романа), ездящим в Крым лишь

для того, чтобы позагорать и покрасоваться на коктебельском

пляже.

Так вот, повесть «На срок службы не влияет» была

положительно отрецензирована для печати в 1963 году самим

Константином Симоновым — мэтром советской батальной

литературы. Но главный редактор «Юности» Борис Полевой (из

тех писателей, кто раз и навсегда обеспечил себе успешную

литературную судьбу одной «идеологически правильной» книгой

— в данном случае даже включённой в школьную программу

«Повестью о настоящем человеке»; впрочем, молодым талантам

помогал, старался напечатать; справедливости ради скажем, что

Визбору показались интересными его американские дневники,

прочитанные в журнале «Октябрь» как раз в армии) даже при

такой авторитетной подстраховке не рискнул её публиковать.

Осторожного главреда можно понять: взгляд молодого писателя

на армию был слишком непредвзятым, слишком не

совпадающим с официозными установками. А редакторское

«причёсывание» эту повесть не спасло бы: править пришлось бы

слишком многое, и повесть от этого погибла бы. В итоге она так

и не была напечатана при жизни её автора, а впервые увидела

свет лишь полтора десятилетия спустя после его кончины, уже в

«постперестроечной» России. Прочти мы её вовремя — глядишь,

не объявляли бы верхом смелости напечатанную в перестройку

повесть об армии Юрия Полякова «Сто дней до приказа»…

Критик Лев Аннинский, на исходе 1990-х годов предваряя

вступительной статьёй том визборовской прозы, увидел

- 75 -

внутреннее противоречие её (прозы) в том, что в ней

«вымечтанные приключения книжного мальчика,

шестидесятника» погружаются «в крутую реальность». К первой

повести это в первую же очередь и относится. Ну разве что

мальчик здесь не такой уж и «книжный», а кое-что в жизни

повидавший (мы ведь помним, что Визбор даже и в детстве не

был «тепличным»). Скорее можно говорить об отголосках

советской идеологии, общих местах тогдашнего школьного

воспитания, касающихся, в частности, и отношения к войне.

«Спасибо вам, ребята, — с пафосом пишет автор, обращаясь к

воевавшим в тех же краях советским солдатам, — что вы

перетерпели морозы, перестрадали свои раны, что вы

остановили хвалёных, и достойно хвалёных, немецких егерей,

что вы воевали и победили. Мы ехали по одной дороге с вами,

только мы все вернёмся на прекрасных своих вездеходах,

которые вам и не снились, а вы вернулись не все. Спасибо вам,

ребята, те, которых сейчас так любят называть „отцы“…» Всё

сказано правильно, но если бы в такой манере была написана

вся повесть, то вряд ли она заслуживала бы чтения спустя так

много лет. Но в том-то и дело, что по контрасту с такими

эпизодами здесь появляются и другие.

Речь не только о непривычных для советской литературы

«низких» деталях вроде «острого кошачьего запаха подъезда»

или «антифриза или одеколона „Кармен“» в роли солдатского

спиртного (советские солдаты вообще не могут пить, а уж

такое!..). И не только о смелых по тем временам аллюзиях на

недавнюю эпоху сталинщины («Говорят, что здесь под каждой

шпалой лежит человек. То была одноколейная дорога на

Воркуту»; «Если б тот, кто придумал такой мороз, приехал бы к

нам в Молдавию, его б сразу посадили на десять лет без права

переписки!») — это можно было бы списать на другое время.

Кстати, как раз в 1963-м, когда решалась судьба повести

Визбора, появился в «Новом мире» солженицынский «Матрёнин

двор», где нежелательные аллюзии были отодвинуты с

современной хрущёвской эпохи на прежнюю, сталинскую. Но

много в повести Визбора такого, что на другое время не

спишешь. Вот на учениях водитель танка, получивший от

генерала абсурдный приказ переправляться через реку,

останавливает уже почти ушедшую под воду боевую машину,

- 76 -

вылезает на броню и на глазах у начальства начинает сушить на

броне промокшие портянки: мол, ты себе командуй, а у меня

ноги мокрые… Вот командир в воспитательных целях (борьба с

курением) приказывает похоронить окурок — похоронить по

настоящему, на настоящем кладбище, среди настоящих могил.

Для этого надо, конечно, долбить мёрзлый грунт. О степени

цинизма этой акции речь уже не идёт. Вот новобранцы пытаются

изнасиловать стрелочницу, затащив её в вагон… Нет, у

тогдашнего Аксёнова и Гладилина такого не прочтёшь. Но

главное: такую вещь, внутренне свободную (пусть и

противоречивую), мог написать внутренне очень свободный

человек. Именно бард, хотя бы и начинающий. Ведь авторская

песня, не зависевшая от редактора и цензора, оказалась, как

вскоре станет ясно, самой свободной сферой творчества в

искусстве поздних советских десятилетий. Любопытно, кстати,

что в повести цитируется одна из первых песен Высоцкого —

«Зэка Васильев и Петров зэка»: «У нас любовь была, но мы

рассталися…».

В письмах Аде таких деталей армейской жизни, конечно, нет. Не

прочтём мы там и признаний вроде этого: «Не нравится нам в

армии. Мы двигаем оригинальную двойную лопату и

разрабатываем различные планы. У Вовика вот какая созрела

идея: закрыть на всё глаза и три года перетерпеть». Благодаря

повести проступает по-настоящему суть визборовской формулы

парадокса: «блеск и нищета армии». Второго в повести, пожалуй,

даже побольше, чем первого. И есть что-то не то ремарковское,

не то хемингуэевское (два эти писателя стали «культовыми» для

поколения оттепели) в обшей неказённой атмосфере этой

повести, даже в самом её названии. Вообще-то фраза «на срок

службы не влияет» — армейская поговорка, применяемая, как

пишет Юрий в письме, «во всех случаях жизни». Но здесь, в

повести, она означает, что на срок службы не влияет

«лирическое настроение», не влияют любовные переживания,

молодость и весна. Закончится она, служба, всё равно вовремя.

Никакой комбат Снесарев по прозвищу «Николай

Палкин» (солдатское прозвище культивировавшего телесные

наказания в армии императора Николая I) этого не изменит.

Почти как у Хемингуэя, назвавшего один из своих романов

«Прощай, оружие!». И ещё невольно напоминает эта повесть

- 77 -

Визбора автобиографическую же повесть о войне другого барда,

фронтовика, которую тот тоже пишет в эту пору и которая

выйдет в 1961 году в нашумевшем альманахе «Тарусские

страницы», вызвав со стороны официозной критики упрёки как

раз в «ремаркизме» и «дегероизации». Эта повесть — «Будь

здоров, школяр!» Булата Окуджавы. Герой Визбора и герой

Окуджавы порой очень похожи друг на друга — например, в

общении с девушками, которых они по неопытности своей

стесняются (Костя Рыбин краснеет и признаётся: «Такого позора

я ещё никогда не испытывал» — а всё оттого что в разговоре,

заикаясь, не нашёлся сказать ничего более подходящего, чем

нелепая фраза «В-в-вечер сегодня х-хороший…»).

«У него проза шла хуже стихов. Он, конечно, был поэтом». Автор

этих слов, друг Визбора, учёный-биолог и писатель Александр

Кузнецов, вспоминает, что Визбор ратовал за письмо

метафорическое, с подтекстом, и оно в полной мере проявилось

в его поэзии. А для прозы был нужен, наверное, другой язык,

который давался Визбору меньше. Может быть, оно и так, но

заниматься прозой Юрию будет интересно и впредь, к этой

стороне своей творческой работы он будет относиться серьёзно.

Да проза, требующая усидчивости и сосредоточенности, и не

потерпела бы иного отношения.

Между тем служба продолжается. Незадолго до Нового, 1957

года в части появляется магнитофон — по тем временам

новинка, дома никто пока такой техники не имеет. Ребята

записывают на него новые песни из радиоприёмника, а затем

перед обедом (кто-то пошутил: для поднятия аппетита, хотя чем

чем, а отсутствием аппетита в армии не страдают!) слушают их.

Особенно популярны песни французского певца Ива Монтана,

который как раз в это время — в декабре — январе —

гастролирует в СССР. Эх, сейчас бы в Москву, сходить «на

Монтана», где удалось побывать Аде, написавшей ему целый

«отчёт» о концерте. Но и послушать с магнитофона неплохо: «В

Париже», «Опавшие листья», «Песенка про шофёра»…

Последняя, похоже, особенно пришлась сержанту Визбору по

душе — среди фонограмм барда сохранится запись её на

русском языке, сделанная, судя по аккомпанементу (не гитара, а

небольшой инструментальный ансамбль — наподобие того,

который аккомпанировал и самому Монтану), уже тогда, когда

- 78 -

Визбор работал на радио. Скорее всего, песню готовили для