+
В романе «Час Ноль» расследование очередного «чисто английского убийства», совершенного самым банальным предметом традиционного английского быта – набалдашником от прута каминной решетки – ведет суперинтендент Баттл.
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

Аннотация

 

 

В романе «Час Ноль» расследование очередного «чисто английского убийства», совершенного самым банальным предметом традиционного английского быта – набалдашником от прута каминной решетки – ведет суперинтендент Баттл.

 

 

 

- 2 -

 

 

 

Агата Кристи

 

ЧАС НОЛЬ

 

- 3 -

Пролог: Ноябрь, 19

 

 

Общество, собравшееся вокруг камина в этот осенний вечер,

было исключительно мужским. Большую часть его составляли

профессиональные юристы, а также те, кто в силу своих

интересов так или иначе были связаны с Законом. Здесь можно

было видеть адвоката Мартиндейла, королевского адвоката

Руфуса Лорда, юного Дэниелса, громко заявившего о себе в

деле Карстерсов, еще несколько человек, чьи имена были

хорошо известны в юридических кругах: судью мистера Кливера,

Тренча из «Льюис и Тренч» и старого мистера Тривза.

Последнему было уже под восемьдесят, полновесных и

многоопытных восемьдесят. Он состоял членом известной

адвокатской конторы и был, без сомнения, самым знаменитым

ее представителем. Поговаривали, что никто в Англии не знает о

закулисной стороне дел столько, сколько знает мистер Тривз;

широкую известность ему снискали и его труды по

криминологии.

Люди несведущие полагали, что мистер Тривз непременно

должен написать мемуары. Сам мистер Тривз полагал иначе.

Он-то отлично понимал, что для этого он знал слишком много.

Хотя сам он уже перестал выступать в суде и не вел никаких

дел, не было в Англии человека, мнением которого коллеги

дорожили бы больше. Стоило ему среди общей беседы лишь

немного возвысить свой тонкий четкий голосок, как все

разговоры обрывались на полуслове и наступало почтительное

молчание.

Разговор у камина шел об одном нашумевшем деле. Судебное

заседание как раз в тот день закончилось в Олд Бейли.

Слушалось дело об убийстве, и подсудимый был оправдан. Вся

компания увлеченно разбирала ход процесса; со всех сторон

сыпались критические замечания.

Обвинение, конечно же, допустило ошибку, положившись на

одного из своих свидетелей. Деплич должен был предвидеть,

какие возможности здесь откроются перед защитой. Молодому

Артуру удалось максимально использовать показания горничной.

Бентмор в заключительной речи сумел-таки представить дело в

верном свете, но к этому времени непоправимое уже

- 4 -

свершилось: суд присяжных поверил девушке. Что ни говорите,

присяжные – странный народ. Никогда не угадаешь, что они

проглотят, а что нет. Но уж стоит им забрать что-нибудь в голову,

и никто и никогда не сможет убедить их в обратном. Они

посчитали, что горничная не могла выдумать эту историю с

ломом, и все тут. Медицинское заключение было для них уж

слишком мудреным. Все эти длинные термины и научный

жаргон… Кстати, чертовски скверные свидетели эти ребята из

науки: только и слышно от них, что «гм» да «видите ли», и на

самый простой вопрос не могут ответить однозначно: «да» или

«нет», непременно – «при определенных обстоятельствах это

могло бы иметь место», и так всю дорогу в том же духе, чем

дальше, тем больше…

Понемногу все выговорились, и по мере того как замечания

становились все более редкими и отвлеченными, росло общее

чувство какой-то недосказанности. И тогда присутствующие один

за другим стали поворачиваться в направлении мистера Тривза,

поскольку мистер Тривз до сих пор еще не принял участия в

общей беседе. Собравшиеся ожидали услышать заключительное

слово своего самого уважаемого коллеги.

Мистер Тривз, откинувшись на спинку кресла, рассеянно

протирал свои очки. Наступившая тишина заставила его поднять

глаза.

– А? – произнес он. – Что? Вы как будто спросили меня о чем

то?

Ему ответил молодой Льюис:

– Мы говорили, сэр, о деле Ламорна.

– Ах, да-да, – сказал мистер Тривз. – Я как раз думал об этом.

Присутствующие оживленно зашевелились, потом, как по

команде, наступила тишина.

– Боюсь лишь, – продолжал мистер Тривз, по-прежнему

занимаясь очками, – что в этом случае я позволил себе немного

пофантазировать. Да-да, именно пофантазировать. Следствие

преклонных лет, я полагаю. Мои года уже позволяют

пользоваться этой маленькой привилегией: фантазировать, когда

захочется.

– Да, конечно, сэр, – произнес Льюис, озадаченно глядя при

этом на старика.

– Я думал, – вновь продолжал мистер Тривз, – не столько о

- 5 -

различных юридических нюансах этого дела – хотя они

интересны, крайне интересны: если бы приговор был обратным,

для апелляции имелись бы самые серьезные основания; я даже

полагаю… Впрочем, оставим это пока. Так вот, я думал,

повторяю, не о юридических нюансах, а о – как бы поточнее

выразиться – о людях в этом деле.

Лица присутствующих удивленно вытянулись. В этом кругу

профессионалов люди, проходящие по делу, представляли

интерес исключительно с точки зрения достоверности или

недостоверности их свидетельских показаний. Никому никогда и

в голову не пришло бы размышлять о том, виновен подсудимый

в действительности или невиновен, как это определил суд.

– Да-а. Так вот, – задумчиво продолжал мистер Тривз. – Люди.

Самые разные. Кто-то с умом, значительное большинство – без.

Собраны, знаете, чуть ли не со всех концов света: из Ланкашира,

из Шотландии, владелец ресторана из Италии, учительница

откуда-то со Среднего Запада. Каждого из них эта история

незаметно, но цепко втянула в круг своих событий и наконец

серым ноябрьским днем собрала всех вместе в Лондоне в зале

суда. Каждый вносит свою маленькую частицу. И все это венчает

суд по делу об убийстве.

Он замолчал, легко и вместе с тем четко побарабанил пальцами

по колену.

– Я, признаться, люблю почитать хороший детективный рассказ,

– сказал он. – Только все они, по-моему, не с того начинаются.

Вы не прочли и нескольких страниц, а убийство уже

совершилось. Но ведь убийство – это финал. А само действие

начинает разворачиваться задолго до него, иногда за целые

годы, – со всеми причинами и событиями, которые приводят

затем определенных людей в определенное место в

определенный час определенного дня. Возьмите, к примеру,

показания этой горничной. Если бы кухарка не отбила у нее

молодого человека, она не отказалась бы в сердцах от своего

места, не отправилась бы к Ламорнам и не была бы главным

свидетелем защиты. Опять же этот Джузеппе Антонелли,

приехавший к брату погостить на месяц. Брат его слеп как крот.

Он никогда не заметил бы того, что разглядели острые глаза

Джузеппе. И если бы констебль не пролюбезничал с поварихой

из номера 48, он не опоздал бы со своим обходом…

- 6 -

Мистер Тривз покачал головой.

– Все сходятся в определенной точке… А затем, когда приходит

время – он! – Час Ноль. Да, все они движутся к нулю…

Он повторил:

– К нулю… – и вздрогнул всем телом.

– Тотчас же раздался участливый молодой голос:

– Вам холодно, сэр. Подвиньтесь ближе к огню.

– Нет-нет, спасибо, не беспокойтесь, – запротестовал мистер

Тривз. – Это просто по моей могиле кто-то прошел, знаете такую

примету? Н-да… Ну что, пора, пожалуй, и честь знать.

Он дружелюбно кивнул и, ступая медленно, но четко, вышел из

комнаты.

Последовала минута некоторого замешательства, затем

королевский адвокат Руфус Лорд заметил, что добрый старый

Тривз сдает.

Сэр Уильям Кливер добавил:

– Острый ум, очень острый ум, но Anno Domini все же берут

свое.

– Да и сердце у него пошаливает, – сказал Лорд. – Говорят,

приступ может свалить его в любую минуту.

– Он довольно-таки тщательно следит за своим здоровьем, –

возразил молодой Льюис.

В этот самый момент мистер Тривз осторожно садился в свой

«даймлер», специально выбранный им из-за особо мягкого хода.

Машина доставила его к дому на тихой площади. Услужливый

швейцар помог снять пальто. Мистер Тривз прошел в библиотеку,

где в камине полыхали угли. Спальня находилась в соседней

комнате: из-за больного сердца мистер Тривз никогда не

поднимался наверх.

Он расположился перед камином и пододвинул к себе дневную

почту.

Голова его еще была занята мыслями, которые он высказал в

клубе.

«Вот и сейчас, – размышлял он, – наверняка готовится какая

нибудь драма, какое-нибудь будущее убийство. Окажись я на

месте автора этих забавных рассказов о кровавых

преступлениях, я бы, пожалуй, начал с джентльмена преклонных

лет, который сидит перед камином, разбирает почту и, сам того

не ведая, движется – к нулю…»

- 7 -

Он открыл конверт и рассеянно взглянул на извлеченный оттуда

лист бумаги.

Неожиданно мечтательное выражение исчезло с его лица.

Действительность грубо вторглась, разрушив его романтическое

настроение.

– Вот так новость, – удрученно произнес мистер Тривз. – Этого

только недоставало! Вот уж есть с чего прийти в отчаяние. Надо

же, после стольких лет! Это совершенно нарушит все мои планы.

 

 

 

 

«Дверь откройте: вот и люди…»

 

 

Январь, 11.

 

Человек на больничной койке шевельнулся и сдавленно

застонал.

Дежурная сестра тут же встала из-за своего столика и

торопливо подошла к нему. Она поправила подушки и помогла

ему принять более удобное положение.

Вместо благодарности Ангус Макуэртер пробурчал что-то

невнятное. Его переполняло чувство горечи и протеста.

К этому времени все уже давно должно было бы кончиться. Он

был бы недосягаем для всего этого! Черт бы побрал это

дурацкое деревце, неведомо откуда взявшееся на самой

середине скалы! Черт бы побрал эту услужливую пару

влюбленных, которым вздумалось поворковать у самого обрыва,

несмотря на холод зимней ночи!

Не будь их (и дерева!), все бы уже кончилось – всплеск ледяной

воды, короткая борьба, возможно, и – забвение, конец

загубленной, бесполезной, безнадежно нищей жизни.

И где же он теперь! Жалкий шут, валяющийся на больничной

кровати со сломанным плечом и перспективой полицейского

расследования предпринятой им преступной попытки

самоубийства.

Черт возьми, ведь это его собственная жизнь, не так ли?

А если бы попытка удалась, его бы похоронили, исполнившись

- 8 -

жалости к бедному безумцу.

Безумцу, черта с два! Его голова никогда в жизни не была такой

ясной, как в тот день. И самоубийство представлялось наиболее

логичным и разумным решением, к какому только мог прийти

человек в его положении. Дошедший до точки, вечно больной,

оставленный женой, которая ушла от него к другому. Без работы,

без привязанностей, без денег, здоровья и надежды – нет,

покончить со всем этим было единственно возможным

решением.

И вот он здесь в совершенно дурацком положении. Вдобавок

ему еще предстоит выслушивать увещевания какого-нибудь

мирового судьи-праведника, и все за то, что он поступил разумно

с достоянием, которое никому, абсолютно никому, кроме него, не

принадлежит – с собственной жизнью.

От этих мыслей он даже захрипел от злости.

Сестра тут же оказалась рядом.

Она была молода, рыжеволоса, с добрым, пусть и деланно

участливым выражением лица.

– Вам больно?

– Нет.

– Я дам вам успокоительное, вы уснете.

– Я не нуждаюсь в успокоительном.

– Но…

– Вы что, думаете, я без вас не смогу справиться с какой-то

болью и бессонницей?

Она ответила мягкой улыбкой, снисходительно глядя на него

при этом.

– Доктор сказал, что вам можно поесть.

– Мне наплевать, что сказал доктор.

Она поправила одеяло на его кровати и подвинула стакан с

лимонадом чуть ближе к нему. Ему стало немного стыдно за

себя, и он сказал:

– Извините, если я был груб.

– Ну что вы, ничего страшного.

Его задело, что она вот так совсем не отреагировала на его

грубость. Подобные вещи, очевидно, не могли пробить

профессиональной брони ее дежурного сочувствия. Для нее он

был больным – не человеком.

У него вырвалось:

- 9 -

– Лезете все время… Все время лезете, черт вас возьми…

Она сказала с упреком:

– Ну-ну, это не очень красиво.

– Красиво? – ошеломленно переспросил он. – Красиво?! О, бог

ты мой.

Сестра осталась невозмутимой.

– Утром вы почувствуете себя лучше, – сказала она.

Он сглотнул.

– Тоже мне сестры! Да в вас ничего человеческого-то нет, вот

что я вам скажу.

– Не сердитесь, но мы знаем, что для вас сейчас лучше.

– Вот это-то и бесит! В вас, в больнице. Во всем мире. Вечно

лезете в чужую жизнь со своим знанием, что для других лучше,

что нет. Не выношу всего этого. Вот я пытался убить себя – вам,

конечно, это известно…

Она кивнула.

– И никого, кроме меня, не касается, бросился я с этой чертовой

скалы или нет. Я перестал цепляться за жизнь. Дошел до точки,

с меня хватит!

Сестра тихонько поцокала языком, что, должно быть, означало

сочувствие. Всем своим видом она показывала, что готова

терпеливо слушать, дать ему возможность выпустить пар.

– Почему? Почему я не должен убивать себя, если мне этого

хочется? – настаивал он.

Ее ответ прозвучал неожиданно серьезно.

– Потому что это не правильно.

– Почему же это не правильно?

Она в замешательстве посмотрела на него. Ее собственная

вера не была поколеблена, но ей не хватало слов, чтобы

выразить то, что она чувствовала.

– Ну, я хочу сказать, это нехорошо – убивать себя. Мы должны

жить, нравится нам это или нет.

– А почему должны?

– Ну, с другими тоже нужно считаться, разве нет?

– Не в моем случае. Ни для кого на свете ничего не изменится с

моим уходом.

– У вас что, и родственников нет? Ни матери, ни сестер, никого?

– Нет. Была жена, но она меня бросила – и правильно сделала!

Она же видела, что я ни на что не годен.

- 10 -

– Ну, так друзья, наверное, есть.

– И друзей нет. Я по натуре человек не очень дружелюбный.

Послушайте, сестра, я вам сейчас все расскажу. Когда-то я был

счастлив и радовался жизни. У меня была хорошая работа и

очаровательная жена. Случилась авария. Мой хозяин вел

машину, а я был в ней. Он хотел, чтобы я показал на дознании,

что в момент аварии скорость была ниже тридцати. А она была

выше. Он жал почти под пятьдесят! Нет-нет, никто не пострадал,

ничего такого. Просто он хотел получить страховку. Так вот, я не

сказал того, что он хотел. Это была ложь. А я никогда не лгу.

Сестра уже не казалась безразличной.

– Я думаю, вы поступили правильно, – убежденно сказала она.

– Абсолютно правильно.

– Вы так думаете, правда? Так вот, мое ослиное упрямство

стоило мне работы. Хозяин разозлился. Он еще проследил,

чтобы я не получил никакой другой. Моей жене надоело видеть,

как я слоняюсь, неспособный подыскать хоть что-нибудь. Она

сбежала с человеком, который был моим другом. У него дела

обстояли неплохо, он уверенно шел в гору. Я же плыл по

течению, опускаясь все ниже и ниже. Понемногу пристрастился к

выпивке. С такой привычкой на работе удержаться трудно.

Наконец я дошел до срыва – перенапрягся изнутри, доктор

сказал, что я уже никогда не буду здоров как прежде. Ну и тогда

жить стало совсем незачем. Самый простой и самый ясный путь

был исчезнуть. Моя жизнь стала не нужна ни мне, ни кому-либо

еще.

Сестра прошептала с каким-то суеверным и сильным чувством:

– Этого никогда не знаешь наверное.

Он рассмеялся. Настроение у него уже немного улучшилось. Ее

наивное упорство забавляло его.

– Милочка моя, ну кому я могу быть нужен?

Она повторила, смешавшись:

– Никогда не знаешь. Может, и понадобитесь… когда-нибудь…

– Когда-нибудь? Не будет никакого «когда-нибудь». В

следующий раз я буду действовать наверняка.

Она решительно замотала головой.

– Нет-нет, – сказала она, – теперь вы себя не убьете, даже и не

думайте!

– Это почему же?

- 11 -

– Они никогда этого не делают.

Он уставился на нее – «они никогда этого не делают»… Ну

конечно. Здесь он всего лишь представитель занятной, с их

профессиональной точки зрения, категории несостоявшихся

самоубийц. Он открыл было рот, чтобы энергично

запротестовать, но свойственная ему честность остановила его.

Решился бы он в самом деле повторить свою попытку?

Действительно ли он намерен сделать это снова?

Сейчас он вдруг со всей ясностью понял, что не сможет. Он не

сумел бы объяснить почему. Вероятно, подлинной причиной

была та, о которой сказала эта наивная сестра, вычитав ее из

своих медицинских книжек. Самоубийцы никогда не повторяют

своих попыток.

Тем с большей решимостью он теперь пытался заставить ее

признать его моральную правоту.

– В любом случае с моей собственной жизнью я имею право

поступать, как мне нравится!

– Нет, не имеете.

– Но почему же, милая моя, почему?

Она вспыхнула. Ее пальцы теребили золотой крестик, висевший

у нее на шее.

– Вы не понимаете. Бог может нуждаться в вас. Его взгляд

застыл от неожиданности. Он не хотел разрушать ее детской

веры и потому лишь произнес с усмешкой:

– Имеется в виду, что однажды я мог бы остановить понесшую

лошадь и спасти от смерти ребенка с золотыми волосами, да?

Вы об этом?

Сестра покачала головой, потом заговорила проникновенно,

пытаясь выразить то, что так явственно виделось ей и с таким

трудом облекалось в слова.

– Может быть, вы просто будете где-то – даже не делая ничего –

просто будете в каком-нибудь месте в какое-то время, – я никак

не могу найти правильные слова, – ну, вы, может быть, просто…

просто пройдете однажды по улице и уже одним этим совершите

нечто ужасно важное, может быть, даже и не зная, что это было.

Рыжеволосая сестра родилась на западном побережье

Шотландии. Про некоторых в ее семье поговаривали, будто они

обладают даром предвидения.

Возможно, в этот момент она в самом деле увидела мужчину,

- 12 -

шагающего сентябрьской ночью по темной дороге и тем самым

спасающего человеческое существо от ужасной смерти…

 

Февраль, 14.

 

Одинокая фигура склонилась над письменным столом. В полной

тишине было слышно лишь, как поскрипывает перо, оставляя на

бумаге строчку за строчкой.

Никто не мог прочесть написанного. А если бы кто-нибудь и

смог сделать это, он не поверил бы своим глазам. Ибо на бумаге

возникал ясный, продуманный до мелочей план убийства.

Случается порой, что мысль вдруг начинает существовать как

бы отдельно от нас; и тогда человеку ничего не остается, как

покорно склониться перед этим чуждым нечто, которое отныне

руководит всеми его действиями. Тело становится подобным

послушному автомату.

Именно в этом состоянии и пребывает некто, кого мы видим за

письменным столом. Одна мысль, холодная, безжалостная,

довлеет сейчас над всем – уничтожение другого человеческого

существа. Для достижения этой цели и разрабатывается на

бумаге подробный план. Любая случайность, любая возможность

принимаются во внимание. План этот, как все хорошие планы, не

категоричен. В определенные моменты он предусматривает

альтернативные действия. Более того, план разумен настолько,

что оставляет какое-то место и для непредсказуемого. Но

основные линии продуманы до тонкости и тщательно выверены.

Время, место, метод, жертва!..

Но вот голова поднята, работа окончена. Исписанные листы

собраны и внимательно перечитаны. Да, дело представлялось

кристально ясным.

На серьезное лицо легла тень улыбки. В этой улыбке было что

то странное, ненормальное. Последовал глубокий вдох.

Возрадовался Творец, создав человека по образу и подобию

своему, – ужасное подобие этой радости Создателя можно было

видеть теперь.

Да, все предусмотрено: реакция каждого действующего лица

предугадана и принята во внимание, доброе и злое в каждом из

них использовано и приведено в соответствие со зловещим

замыслом.

- 13 -

Не хватало лишь одной детали… И вот, сопровождаемая той же

улыбкой, на бумаге появилась дата – …сентября.

Затем со смешком листы разорваны на клочки, клочки эти

перенесены через комнаты к камину и брошены в самое сердце

подрагивающего пламени. Теперь весь этот фантастический

план существовал только в мозгу, его создавшем.

 

Март, 8.

 

Суперинтендент [1] Баттл сидел за кухонным столом, с которого

еще не были убраны остатки завтрака. Тяжело сомкнутая

челюсть его выдавала с трудом сдерживаемую злость. Он

медленно и внимательно читал письмо, которое ему только что

со слезами на глазах подала жена. Выражение лица

суперинтендента было непроницаемо, его лицо вообще никогда

не имело никакого выражения. Оно словно было вырезано из

дерева – солидное, неподвижное, по-своему даже

величественное. Внешность суперинтендента не предполагала

особых талантов; он и в самом деле не обладал блестящим

умом, но было в нем что-то трудно поддающееся определению,

что сообщало всему его облику внушительность и силу.

– Я не могу поверить, – всхлипывая, бормотала миссис Баттл. –

Сильвия!

Сильвия была младшей из пяти детей суперинтендента. Ей

было шестнадцать лет, и она училась в школе неподалеку от

Мейдстона.

Письмо пришло от мисс Эмфри, директрисы этой школы.

Ясным, доброжелательным и в высшей степени тактичным

слогом в нем черным по белому сообщалось, что с некоторых

пор руководство школы было обеспокоено различными случаями

мелких краж, что загадка эта наконец прояснилась и что Сильвия

Баттл во всем созналась. Мисс Эмфри хотела бы возможно

скорее увидеться с мистером и миссис Баттл, чтобы «обсудить

создавшееся положение».

Суперинтендент Баттл сложил письмо, опустил его в карман и

произнес, обращаясь к жене:

– Я сам этим займусь, Мэри.

Он встал, обогнул стол и потрепал жену по щеке.

– Не волнуйся, дорогая, все образуется. Суперинтендент

- 14 -

вышел, оставив после себя, как всегда, ощущение покоя и

уверенности.

В тот же день его квадратную фигуру можно было видеть

расположившейся на стуле в современной, тонко

подчеркивающей индивидуальность хозяйки гостиной мисс

Эмфри. Суперинтендент сидел напротив директрисы, сложив

свои огромные руки на коленях, похожий на полицейского

гораздо больше, чем обычно.

Мисс Эмфри была преуспевающей директрисой. Залогом ее

успеха стала ярко выраженная индивидуальность ее натуры.

Она слыла просвещенным педагогом, шагала в ногу со

временем и в своем подходе к воспитательному процессу

сочетала дисциплину с современными идеями о детской

самостоятельности.

Ее гостиная отражала самый дух Мидуэя. Цвета были

подобраны в спокойных песочных тонах; всюду стояли большие

вазы с нарциссами и чаши с гиацинтами. Одна – две хорошие

древнегреческие копии, два образчика современной

авангардистской скульптуры, несколько работ итальянских

примитивистов на стенах. Посреди всего этого сама мисс Эмфри

– в темно-синем платье, с энергичным выражением лица,

напоминающим добросовестную борзую, с чистыми голубыми

глазами, серьезно смотрящими сквозь толстые очки.

– Самое главное, – говорила она звучным, хорошо

поставленным голосом, – отреагировать на все это правильно.

Прежде всего мы должны думать о самом ребенке, мистер

Баттл. О самой Сильвии! Наша главная, я бы сказала,

наиглавнейшая задача – сделать все, чтобы ее дальнейшая

жизнь не была навсегда испорчена. Нельзя допустить, чтобы

девочку раздавило бремя ее вины – порицание должно быть

очень и очень осторожным, если в нем вообще есть

необходимость. Нам с вами нужно выявить причину, толкнувшую

ее на эти вполне тривиальные покражи. Может быть, чувство

неполноценности? Она, знаете ли, неважная спортсменка. Может

быть, это лишь неосознанное желание выделиться, стремление

утвердить свое Я? Мы должны быть очень осторожны. Вот

почему я и хотела поговорить сначала с вами наедине-внушить

вам мысль о необходимости очень и очень бережного отношения

к Сильвии. Я повторяю, нам нужно выяснить, что кроется за всем

- 15 -

этим.

– Именно для этого, мисс Эмфри, – спокойно ответил

суперинтендент Баттл, – я и приехал.

Его лицо было бесстрастно, глаза оценивающе смотрели на

директрису.

– Я была очень мягка с ней, – сказала мисс Эмфри.

Баттл лаконично поблагодарил ее.

– Видите ли, я по-настоящему люблю и понимаю эти юные

создания, – продолжала директриса.

Баттл уклонился от прямого ответа и вместо этого заметил:

– Я бы хотел теперь же повидаться с дочерью, если вы не

возражаете, мисс Эмфри.

С новым воодушевлением мисс Эмфри стала убеждать его

вести себя осторожно, не спешить с упреками, не

противопоставлять себя ребенку, находящемуся в таком

ранимом возрасте.

Суперинтендент терпеливо выслушал ее, сохраняя все то же

непроницаемое выражение лица.

Наконец директриса проводила его в свой кабинет. По дороге

им попались одна – две девушки. Они, как подобает, тут же

вытянулись в струнку, но глаза их были полны любопытства.

Пропустив Баттла в небольшую комнату, обставленную не столь

изысканно, как гостиная внизу, мисс Эмфри приготовилась

удалиться, сказав суперинтенденту, что пришлет дочь к нему.

Она была уже на пороге, когда Баттл остановил ее.

– Одну минуту, мадам. Как вам удалось узнать, что именно

Сильвия виновна в этих… э-э, утечках?

– Мои методы, мистер Баттл, были психологическими.

– Психологическими? Хм. А как же быть с доказательствами,

мисс Эмфри?

– Да-да, я вполне вас понимаю, мистер Баттл. То, что вы это

говорите, – естественно. Ваша, э-э, профессия, конечно же, дает

себя знать. Но психология уже находит признание и у

криминалистов. Уверяю вас, ошибка исключена, Сильвия

полностью и совершенно свободно сознается в содеянном.

Баттл кивнул.

– Да, это я знаю. Я просто спрашивал, почему вы сразу

остановили свое внимание именно на ней.

– Видите ли, мистер Баттл, эта история с пропажей вещей из

- 16 -

ящиков девочек становилась по-настоящему серьезной. Я

собрала всех учениц и изложила факты. Одновременно с этим я

незаметно изучала их лица. Выражение лица Сильвии сразу

бросилось мне в глаза. Оно было виноватым, смущенным. Я тут

же поняла, кто этим занимается. Но я не хотела сразу, при всех,

открыто обвинять девочку, я хотела дать ей возможность

признаться самой. Я устроила ей небольшое испытание – игру в

словарные ассоциации.

Баттл кивнул, показывая, что понимает, о чем речь.

– И в конце концов ребенок во всем сознался.

– Ясно, – коротко сказал отец девочки. Мисс Эмфри

поколебалась мгновение и вышла.

Баттл стоял глядя в окно, когда дверь открылась снова.

Он медленно повернулся и посмотрел на вошедшую дочь.

Она остановилась у самой двери, которую осторожно закрыла

за собой. Сильвия была высокого роста, темноволосая,

угловатая. Лицо ее припухло, было видно, что она плакала. И

голос прозвучал скорее робко, нежели вызывающе:

– Ну вот и я.

Баттл задумчиво смотрел на нее минуту-две, потом вздохнул.

– Не следовало мне посылать тебя сюда, – сказал он. – Эта

женщина – дура.

От удивления Сильвия даже забыла на время о своих

неприятностях.

– Мисс Эмфри? Но, папа, она же просто замечательная. Мы все

так думаем.

Баттл хмыкнул.

– Ну тогда не совсем дура, если так ловко заставляет других

считать ее такой, какой она сама себе представляется. В любом

случае, Мидуэй не для тебя. Впрочем, это могло случиться где

угодно.

Сильвия сжала ладони. Опустив глаза вниз, она произнесла

едва слышно:

– Я… мне очень жаль, папа. Очень.

– Конечно, жаль, – коротко бросил Баттл. – Подойди сюда.

Медленно и неохотно девушка прошла через комнату и

остановилась перед ним. Своей огромной квадратной рукой он

взял ее за подбородок и внимательно посмотрел ей в лицо.

– Досталось тебе, верно? – мягко произнес он.

- 17 -

В ее глазах заблестели слезы.

– Видишь ли, Сильвия, – медленно продолжал Баттл, – я все

время знал, что есть в тебе что-то такое. У большинства людей

есть какая-нибудь слабость. Обычно все довольно просто. Сразу

видно, когда ребенок жадный или капризный или любит

командовать. Ты всегда была хорошей девочкой: очень

спокойной, очень уравновешенной, никаких проблем ни в чем. И

иногда меня охватывало беспокойство. Потому что, если есть

изъян, которого ты не видишь, он может всю картину испортить,

когда придет время испытания.

– Как у меня, например? – сказала Сильвия.

– Да, как у тебя. Ты испытания не выдержала, сломалась. И это

получилось у тебя чертовски своеобразно. В жизни не встречал

ничего подобного.

Девушка вдруг с издевкой произнесла:

– А я-то думала, ты с ворами часто встречаешься.

– Разумеется. Я все про них знаю. И именно поэтому, девочка, –

не потому, что я твой отец (отцы о своих детях знают совсем

немного), а потому, что я полицейский, – я точно знаю, что ты не

воровала. Ты ни одной вещи в этом заведении не тронула. Воры

ведь бывают двух типов: одни – это те, кто поддается

внезапному и очень сильному соблазну (такие встречаются

нечасто: это просто удивительно, каким соблазнам может

противостоять самый обычный, в меру честный человек); и есть

другой тип – это те, для которых брать чужое почти в порядке

веще». Ты не относишься ни к одному из этих типов. Ты не

воровка, ты просто необычный тип лгуньи.

– Но… – начала было Сильвия. Он не дал ей продолжить.

– Ты во всем созналась. Ну конечно. Это я уже слышал. Была

вот однажды такая святая – ходила бедным хлеб раздавать. А

мужу это не нравилось. Как-то раз он ее встречает и

спрашивает: «Что это у тебя там в корзине?» Она с перепугу ему

и говорит: «Розы». Он с корзины крышку сорвал, а там – о чудо!

– и в самом деле розы. Так вот, будь ты на месте святой

Елизаветы и будь у тебя корзина роз, ты с перепугу ответила бы

не иначе как: «Хлеб».

Он замолчал, потом мягко спросил:

– Так ведь все и было, правда?

Девушка молчала. Вдруг она уронила голову, плечи ее

- 18 -

задрожали.

– Расскажи мне, дочка. Что именно произошло? – в голосе

суперинтендента зазвучала теплота, которую трудно было

подозревать в этом человеке.

– Она нас всех построила. Сказала речь. И я увидела, что она

смотрит на меня, и я знала, что она думает на меня! Я

почувствовала, что краснею; я видела, что некоторые девочки

тоже смотрят на меня. Это было ужасно. А потом и другие

начали смотреть и шептаться по углам. Я же видела, что все они

на меня думают. А потом Эмфа вызвала меня вместе с

некоторыми другими в этот кабинет и устроила что-то вроде игры

в слова – она говорит слово, а мы отвечаем.

Баттл возмущенно хмыкнул.

– Я понимала, зачем все это, и я… меня словно

загипнотизировали. Я старалась не произнести не правильного

слова, пыталась думать о чем-нибудь постороннем – о белках

или цветах, а Эмфа уставилась на меня, а глаза, как буравчики,

знаешь, так и сверлят, так и сверлят. Ну, а потом… о, потом все

хуже и хуже. И тут однажды Эмфа заговорила со мной так по

доброму, так… так понимающе – и я… у меня внутри все

перевернулось… и я сказала: да, это я, и, о папочка, какое

облегчение!

Баттл поглаживал подбородок.

– Ясно.

– Ты понимаешь?

– Нет, Сильвия. Я не понимаю, потому что устроен по-другому.

Если бы из меня кто-нибудь вытягивал признание в том, чего я

не делал, я бы, пожалуй, тому человеку просто двинул в

челюсть. Но я вижу, как это получилось с тобой; и этой твоей

Эмфе с глазами-буравчиками случай сунул под нос такой пример

нестандартной психологии, о каком только и может мечтать

недоделанная толковательница недопонятых идей. Ну а теперь

нам надо как-то разгрести весь этот мусор. Где сейчас мисс

Эмфри?

Мисс Эмфри тактично прохаживалась неподалеку.

Сочувственная улыбка застыла на ее лице, когда

суперинтендент Баттл, чеканя слова, холодно заявил: – Для

восстановления справедливости в отношении моей дочери я

должен просить вас обратиться в местное полицейское

- 19 -

управление по этому делу.

– Но, мистер Баттл, Сильвия сама…

– Сильвия не тронула ни одной чужой вещи в этом заведении.

– Я вполне понимаю, что как отец вы…

– Я говорю сейчас не как отец, а как полицейский. Пригласите

полицию помочь вам разобраться во всем. Они не станут

поднимать шума. Я полагаю, вы найдете вещи спрятанными где

нибудь и с нужными отпечатками пальцев на них. Мелкие

воришки обычно не заботятся насчет перчаток. Свою дочь я

сейчас же забираю с собой. Если полиция получит

доказательства – настоящие доказательства – ее причастности к

кражам, я готов к тому, что ее будут судить и она понесет

соответствующее наказание Но я этого не боюсь.

Когда пять минут спустя Баттл вместе с Сильвией, сидящей

рядом, выезжал из ворог школы, он спросил:

– Что это за девушка со светлыми курчавыми волосами, очень

розовыми щеками, пятном на подбородке и широко

поставленными глазами? Она попалась мне в коридоре.

– Похоже на Оливию Парсонз.

– Я бы не удивился, узнав, что это ее рук дано.

– Она что, выглядела испуганной?

– Нет, смотрит победительницей. Спокойный самоуверенный

взгляд. Сотни раз видел таких в суде. Готов поспорить на

круглую сумму, что она и есть воровка. Только эта уж не

признается, не ждите.

Сильвия глубоко вздохнула.

– Я как будто очнулась от страшного сна. Ох, папочка, прости

меня! Пожалуйста, прости! Как я могла быть такой дурой, такой

полной идиоткой? Мне так стыдно.

– Ну ладно, ладно, – суперинтендент Баттл, убрав ладонь с

руля, похлопал дочь по руке.

Затем он произнес одну из тех фраз, что были заготовлены у

него на случай, когда надо кого-нибудь утешить:

– Не переживай. Такие вещи посылаются свыше, чтобы

испытать нас. Да, такие вещи посылаются, чтобы испытать нас.

По крайней мере я так думаю. Не вижу, зачем бы еще они нам

посылались…

 

 

- 20 -

Апрель, 19.

 

Солнце заливало щедрым светом дом Невила Стрэнджа в

Хайндхеде.

Выдался тот апрельский денек, который обязательно хоть раз

бывает в этом месяце, – жарче любого июньского.

Невил Стрэндж, одетый в белый фланелевый костюм, спускался

по лестнице. Под мышкой он держал две пары теннисных

ракеток.

Если бы среди англичан решили найти абсолютно счастливого

человека, которому уже нечего больше желать, конкурсная

комиссия вероятнее всего остановила бы свой выбор на Невиле

Стрэндже. Этот человек был хорошо известен британской

публике как первоклассный теннисист и вообще разносторонний

спортсмен. В финале Уимблдона он, правда, ни разу не играл, но

уверенно держался несколько отборочных туров, а в смешанных

парах даже становился полуфиналистом. Его спортивные

увлечения были, пожалуй, слишком разнообразными, чтобы он

мог стать чемпионом именно по теннису. Он превосходно играл в

гольф, великолепно плавал и совершил несколько серьезных

восхождений в Альпах. В свои тридцать три года он обладал

завидным здоровьем, приятной внешностью, большими

деньгами, совершенно исключительной красоты женой, с которой

недавно обвенчался, и, по всей видимости, не знал в жизни

волнений и забот.

Тем не менее, спускаясь вниз этим погожим утром, Невил

Стрэндж выглядел мрачно. Тень лежала на его лице, тень,

которую человек посторонний, наверное, даже не заметил бы.

Однако Невила несомненно угнетали какие-то неприятные

мысли. Об этом можно было судить по морщинкам на лбу,

которые придавали лицу выражение озабоченности и

нерешительности.

Он прошел через холл, расправил плечи, словно сбрасывая

невидимый груз, пересек гостиную и вышел на застекленную

веранду, где его жена Кэй, свернувшись калачиком на куче

подушек, потягивала апельсиновый сок.

Кэй Стрэндж было двадцать три года, и она была необычайно

красива. У нее было стройное тело, в изящных округлых формах

которого самый взыскательный ценитель не обнаружил бы ни

малейшего намека на полноту, волосы густого темно-рыжего

- 21 -

цвета и настолько идеальная кожа, что Кэй было достаточно

легчайшего макияжа – не для того, чтобы скрыть недостатки, а

чтобы подчеркнуть достоинства. Глаза и брови Кэй были

темными, что редко встречается в сочетании с рыжими

волосами, но уж если встречается, то впечатление производит

совершенно неотразимое.

Муж весело приветствовал ее:

– Хэллоу, Блистательная, что у нас на завтрак?

– Уж-ж-жасно противные почки для вас, сэр, грибы и ветчина.

– Звучит неплохо.

Невил принялся за еду и налил себе чашку кофе. Несколько

минут длилось дружелюбное молчание.

– Уф, – выдохнула Кэй, лениво пошевеливая пальчиками ног с

накрашенными ноготками. – Какое милое солнышко! Англия, в

конце концов, не такая уж плохая страна.

Супруги только что вернулись с юга Франции.

Невил, бегло просмотрев газетные заголовки, уже раскрыл

спортивную страницу и потому проговорил в ответ только

невразумительное «угу».

Затем, перейдя к тостам и мармеладу, он отложил газету и

занялся письмами.

Последних было много, но большинство из них он, небрежно

разорвав пополам, не читая, отправлял в корзину: циркуляры,

рекламные проспекты, печатные материалы.

– Мне не нравятся цвета в гостиной, – сказала Кэй. – Можно, я

там все переделаю, Невил?

– Все, что тебе захочется, королева моя…

– Цвет павлиньего пера, – прикидывала Кэй, – и атласные

подушки цвета слоновой кости.

– В такой комнате тебе не обойтись без обезьяны, – шутливо

заметил Невил.

– Что ж, этой обезьяной можешь стать ты, – весело парировала

Кэй.

Невил вскрыл очередное письмо.

– Да, кстати, – сказала Кэй, – Шэрти пригласила нас

прокатиться на яхте в Норвегию в конце июля. Ужасно обидно,

что мы не можем. – Она украдкой взглянула на мужа и добавила

упрямо:

– Мне бы так хотелось!

Лицо Невила вновь помрачнело. Опять на нем появилось

- 22 -

выражение нерешительности.

Кэй заметила это, но была уже не в силах остановиться.

– Так уж нам необходимо ехать к этой скучной старухе

Камилле?

Невил нахмурился.

– Ну конечно, необходимо. Послушай, Кэй, мы же обо всем уже

договорились. Сэр Мэтью был моим опекуном. Он и Камилла

воспитали меня. Галлз Пойнт – мой дом, насколько вообще

какое-то место может быть моим домом.

– Ну хорошо, хорошо, – вздохнула Кэй. – Если должны, значит

должны. В конце концов, нам достанутся все денежки, когда она

умрет, так что не грех и подлизаться немного.

– Дело вовсе не в том, чтобы подлизываться. К тому же

Камилла деньгами не распоряжается. Сэр Мэтью доверил ей

деньги, пока она жива, а потом завещал их мне и моей жене.

Здесь дело в простой человеческой привязанности. Почему ты

не можешь этого понять?

– Я в общем-то понимаю. Весь этот спектакль я устраиваю

потому, что… потому что меня там только терпят. Да они же

прямо ненавидят меня! Да, да, ненавидят! Леди Трессилиан

смотрит на меня не иначе как задрав свою длинноносую голову,

а Мэри Олдин, когда ей случается разговаривать со мной,

неизменно смотрит куда-то поверх моего плеча. Тебе-то там

очень хорошо. Ты даже не видишь, что происходит.

– Мне казалось, что они всегда с тобой отменно вежливы. Ты же

знаешь, я бы не потерпел, если бы это было не так.

Кэй с любопытством взглянула на мужа сквозь длинные

ресницы.

– Вежливы-то они вежливы. Но при этом знают, как меня

побольнее уколоть. Я же для них перехватчица.

– Что ж, – произнес Невил, – в конце концов, я думаю, такое

отношение к тебе не лишено оснований. Или нет?

Тон его голоса едва заметно изменился. Невил поднялся из-за

стола и теперь смотрел в окно, стоя к Кэй спиной.

– Ну конечно, я не отрицаю. Оснований предостаточно. Как же,

они ведь были так преданы Одри. – Ее голос задрожал. – Милая,

воспитанная, уравновешенная, бесцветная Одри! Камилла не

простила мне, что я заняла ее место.

Невил не обернулся. Голос его был безжизненным, ровным.

- 23 -

– Ведь Камилла стара. Ей уже за семьдесят. Ее поколение, как

тебе известно, всегда с предубеждением относилось к разводам.

В целом, я полагаю, случившееся никак не отразилось на наших

с ней отношениях, хотя она действительно была очень

привязана к… Одри. – Его голос на мгновение дрогнул, когда он

произносил это имя.

– Они все считают, что ты плохо с ней обошелся…

– Так оно и было, – произнес Невил чуть слышно.

– Невил, не глупи, пожалуйста, – рассердилась Кэй. – Все это из

за того, что она решила так раздуть эту историю.

– Она не раздувала этой истории. Одри никогда не раздувает

историй.

– Хорошо, ты же знаешь, что я хотела сказать. Это из-за того,

что она, оставив тебя, заболела и ходила везде, выставляя

напоказ свое разбитое сердце. Вот это я и называю раздувать

историю! Одри не из тех, кто умеет проигрывать. По-моему, уж

если жена не может удержать мужа, так, по крайней мере,

расстаться с ним она должна без сцен! Вы же так не подходили

друг другу. Она в жизни не держала в руках ракетки, Ходила

бледная, намытая, как… как посудная тряпка. Одно слово – ни

живая, ни мертвая! Если бы она тебя по-настоящему любила, ей

следовало бы в первую очередь подумать о твоем счастье и

порадоваться, что ты обретешь его с кем-то, кто тебе больше

подходит.

Невил резко повернулся к ней. На губах его появилась

ироническая усмешка.

– Вы только поглядите, какая спортсменочка! Вот уж кто все

знает про игры в любви и браке!

Кэй рассмеялась и покраснела.

– Может быть, я и наговорила лишнего. Но это дела не меняет:

уж случилось, так случилось, и ничего тут не поделаешь.

Приходится принимать такие вещи.

– Одри и приняла. Она ведь дала мне развод, чтобы мы могли

пожениться.

– Да, я знаю…

Кэй замолчала в нерешительности. А Невил добавил с

укоризной:

– Ты никогда не понимала Одри.

– Это правда. Иногда при упоминании о ней у меня мурашки по

- 24 -

коже начинают бегать. Даже и не знаю, что это в ней есть такое.

Никогда не угадаешь, о чем она думает. Она… она меня немного

пугает.

– О боже, Кэй, какая чепуха!

– А я говорю – она меня пугает. Может быть, потому, что ума ей

не занимать.

– Милая моя глупышка!

Кэй рассмеялась.

– Всегда ты меня так называешь!

– Да ведь так оно и есть.

Они оба улыбнулись друг другу. Невил подошел к жене и,

наклонившись к ней, поцеловал ее в шею.

– Милая, милая Кэй, – промурлыкал он.

– Очень хорошая Кэй, – сказала она ему в тон. – Отказалась от

морской прогулки, чтобы ей отравляли жизнь чопорные

викторианские родственники мужа.

– Знаешь, – сказал Невил, присев у стола, – я тут подумал, а

почему бы нам и в самом деле не отправиться с Шэрти, если уж

тебе так хочется.

Кэй даже привстала от удивления.

– А как же быть с Солткриком и Галлз Пойнтом?

Пытаясь сохранить безмятежность в голосе, Невил предложил:

– Мы могли бы поехать туда в начале сентября.

– Но, Невил, а как же… – Кэй запнулась, не решаясь назвать

причину своего замешательства.

– В июле и августе мы поехать не сможем из-за турниров, –

рассуждал Невил. – Но в Сейнт Лу они закончатся в последнюю

неделю августа, и, по-моему, получится очень удобно, если

оттуда мы проедем прямо в Солткрик.

– Да, получится хорошо… просто замечательно. Только я

подумала… ведь она ездит туда в сентябре, не так ли?

– Ты имеешь в виду Одри?

– Да. Я полагаю, они, конечно, могли бы так устроить, чтобы она

не приезжала, но…

– А зачем им так устраивать?

Кэй пристально посмотрела на мужа.

– Ты хочешь сказать, мы там будем вместе? Что за странная

идея?

– Я не думаю, что эта идея такая уж странная, – заметил Невил

- 25 -

с раздражением. – Теперь многие так делают. Почему бы нам не

быть друзьями? Все бы стало настолько проще. Да ты же и сама

на днях об этом говорила.

– Я говорила?

– Да, ты разве не помнишь? Мы говорили о чете Хау, и ты

сказала: вот, мол, как разумно и современно смотрят люди на

вещи и что таких подруг, как новая и старая жены Леонарда, еще

поискать.

– О, да мне-то все равно. Я действительно считаю, что это

разумно. Но, видишь ли, я не думаю, чтобы Одри со мной

согласилась.

– Чепуха.

– Нет, не чепуха. Ты знаешь, Невил, Одри была по-настоящему

без ума от тебя. Не думаю, что она выдержит это хотя бы

мгновение.

– Ты ошибаешься, Кэй. Одри как раз считает, что это было бы

очень славно.

– Что ты хочешь сказать этим «Одри считает»? Откуда ты

знаешь, что она считает?

– Видишь ли, я встретил ее вчера, когда ездил в Лондон.

– Но ты мне об этом ничего не говорил.

– Ну вот как раз и говорю, – раздраженно ответил Невил. – Все

произошло совершенно случайно. Я шел через Парк, а тут Одри

идет мне навстречу. По-твоему, я что, должен был убежать от

нее?

– Нет, ну, разумеется, нет, – произнесла Кэй, не сводя с него

глаз. – Дальше.

– Я… мы… ну, мы остановились, конечно, потом я повернулся и

пошел с ней. Видишь ли, я полагал, это самое малое, что я мог

сделать.

– Дальше, – потребовала Кэй.

– Дальше мы присели и разговорились. Она была приветлива –

просто очень приветлива.

– Восхитительно, – сказала Кэй.

– Мы поговорили о том о сем. Она вела себя дружелюбно и

естественно и… и все такое.

– Прелестно.

– Она спросила, как ты поживаешь…

– Очень мило с ее стороны.

- 26 -

– Мы немного поговорили о тебе. В самом деле, Кэй, у меня

такое чувство, что она действительно к тебе расположена.

– Милая Одри!

– А потом меня словно осенило. Знаешь, я вдруг подумал, как

замечательно было бы, если б… если б вы смогли подружиться,

если бы мы могли собраться все вместе. И мне пришло в голову,

что можно было бы попробовать все это устроить уже этим

летом в Галлз Пойнте. Это как раз такое место, где наша встреча

могла бы произойти совершенно естественно.

– Ты подумал об этом?

– Я… то есть… ну да, конечно. Это была целиком моя идея.

– Ты мне что-то никогда раньше не говорил об этой твоей идее.

– Ну, она как раз тогда только и пришла мне в голову.

– Понятно. Во всяком случае, ты предложил, а Одри тут же

решила, что это замечательная мысль.

Только теперь Невил заметил нечто необычное в поведении Кэй.

– Что-то не так, восхитительная моя?

– Нет, что ты, ничего! Совсем ничего! А тебе или Одри не

пришло в голову, что мне эта мысль может показаться вовсе не

такой замечательной.

Невил в искреннем недоумении уставился на жену.

– Но, Кэй, а ты-то что можешь иметь против?

Кэй закусила губу.

– Ты же сама на днях говорила, что…

– Боже, только не начинай все с начала! Я говорила о других, а

не о нас.

– Но отчасти именно твои слова и натолкнули меня на эту

мысль.

– Как же, рассказывай. Так я тебе и поверила.

– Но, Кэй, почему бы тебе быть против? Я хочу сказать, тебе

нечего беспокоиться! Если ты… я имею в виду… может быть,

ревность и все такое – для этого нет никаких оснований,

решительно никаких.

Он замолчал.

Когда он заговорил вновь, голос его был уже другим.

– Видишь ли, Кэй, ты и я, мы обошлись с Одри чертовски

скверно. Хотя нет, я не это хотел сказать. Ты здесь совершенно

ни при чем. Я обошелся с ней скверно. И нечего оправдываться,

что я ничего не мог с собой поделать. Я чувствую, что если бы

- 27 -

сейчас все получилось, у меня с души свалился бы огромный

камень. Я был бы гораздо счастливее.

– Значит, ты несчастлив, – медленно произнесла Кэй.

– Глупышка моя милая, ну о чем ты? Конечно же я счастлив,

беспредельно счастлив. Но…

Кэй прервала его:

– Так значит, все-таки «но»! В этом доме всегда жило «но».

Словно проклятая тень, скользящая по стенам. Тень Одри.

Невил смотрел на нее широко открытыми глазами.

– Ты хочешь сказать, что ревнуешь к Одри? – неуверенно

спросил он.

– Я не ревную к ней, я боюсь ее. Невил, ты ее совершенно не

знаешь.

– Не знаю женщину, с которой прожил в браке восемь лет?

– Ты совершенно не знаешь, – повторила Кэй, – какая она.

 

Апрель, 30.

 

– Бред! – сказала леди Трессилиан. Она приподнялась на

подушке и возмущенным взглядом обвела комнату. –

Совершенный бред! Невил сошел с ума!

– Все это и в самом деле выглядит довольно странно, –

согласилась Мэри Олдин.

Леди Трессилиан была женщиной с сильным характером. Она

имела запоминающийся профиль с тонким высоким носом.

Взгляд, который она, вскинув голову, умела по своему желанию

направлять вдоль этого носа, способен был поставить на место

кого угодно. Несмотря на то, что леди Трессилиан было за

семьдесят и здоровье ее было очень слабым, она нисколько не

утратила природной живости ума. Бывали у нее, правда, долгие

периоды отрешения от жизни и ее треволнений, когда старая

леди просто лежала, полузакрыв глаза, но из этих почти

коматозных состояний она выходила затем, отточив до предела

свойства своего ума. Язык у нее тогда становился как бритва.

Облокотясь на подушки в огромной кровати, установленной в

углу ее комнаты, она держала свой двор словно какая-нибудь

французская королева. Мэри Олдин, ее дальняя родственница,

жила с нею как компаньонка и ухаживала за ней. Обе женщины

прекрасно ладили. Мэри было тридцать шесть лет, но по ее лицу

- 28 -

возраст определить смогли бы очень немногие. У нее была та

гладкая кожа, которая почти не стареет с годами. Ей можно было

с одинаковым успехом дать и тридцать и сорок пять. У нее была

хорошая фигура; ее манера держаться говорила о прекрасном

воспитании. Некоторое своеобразие ее облику придавала белая

прядь в темных волосах. В свое время модницы специально

окрашивали себе такие прядки, но белый локон у Мэри был

естественным, он появился, когда она была еще совсем

молоденькой девушкой.

Сейчас она задумчиво смотрела на письмо Невила Стрэнджа,

протянутое ей леди Трессилиан.

– Да – согласилась она, – все это и в самом деле выглядит

довольно странно.

– Только не говори мне, что Невил сам такое выдумал, –

сказала леди Трессилиан. – Тут без подсказки не обошлось.

Наверное, это его новая жена.

– Кэй? Вы думаете, это ее идея?

– Очень на нее похоже. Новомодная и вульгарная. Если уж

мужьям и женам приходится выставлять семейные неурядицы

напоказ и прибегать к разводу, так по крайней мере хоть

расставались бы пристойно. Дружба старой жены с новой – я

отказываюсь это понимать. По-моему, это отвратительно. Теперь

ни у кого нет никаких норм приличия.

– Я полагаю, это просто современный образ жизни, – возразила

Мэри.

– В моем доме я не потерплю ничего подобного, – отрезала

леди Трессилиан. – Я считаю, что и так сделала больше, чем от

меня можно требовать, когда приняла здесь эту особу, которая

красит ногти на ногах.

– Она жена Невила.

– Вот именно. Поэтому я чувствовала, что Мэтью одобрил бы

это решение. Он ведь был очень привязан к мальчику и всегда

хотел, чтобы Невил считал этот дом своим родным. Поскольку

отказ принять его жену означал бы разрыв отношений, я сдалась

и пригласила ее сюда. Но она мне не нравится. Совершенно не

пара Невилу – ни воспитания, ни корней.

– Она из довольно знатного рода, – примирительно заметила

Мэри.

– Скверная порода, – ответила леди Трессилиан. – Ее отцу, как

- 29 -

я уже рассказывала, пришлось выйти изо всех клубов после

скандальной истории за карточным столом. По счастью, он

вскоре умер. А ее мать была на Ривьере сущей притчей во

языцех. Какое воспитание для девушки?! Ничего, кроме

переездов из отеля в отель, да еще с такой матерью! Потом на

теннисном корте она встретила Невила, вцепилась в него

мертвой хваткой и не успокоилась до тех пор, пока не заставила

его бросить жену, к которой он был так привязан, и уехать с ней.

Да она одна во всем и виновата!

Мэри едва заметно улыбнулась: леди Трессилиан имела

старомодную привычку во всем винить женщин и быть очень

снисходительной к мужчинам.

– Я думаю, что, строго говоря, Невил виноват не меньше нее, –

возразила она.

– Невил очень виноват, – согласилась леди Трессилиан. – У

него была очаровательная жена, которая всегда была ему

предана – возможно, даже слишком предана. Тем не менее если

бы не настойчивость этой девчонки, я убеждена, он бы

одумался. Но она с такой решительностью стремилась женить

его на себе! Нет, мои симпатии целиком на стороне Одри. Вот уж

кого я действительно люблю.

Мэри вздохнула.

– Все это было так сложно, – сказала она.

– И не говори. Даже не знаешь, как нужно поступать,

очутившись в таких непростых обстоятельствах.

Мэтью любил Одри, и я ее тоже люблю, и нельзя отрицать, что

она была Невилу очень хорошей женой. Хотя, наверное, она

могла бы и больше делить с ним его увлечения. Но она никогда

не чувствовала склонности к спорту. Вся эта история так

расстраивает меня. Когда я была девушкой, подобные истории

просто не происходили. То есть мужчины, конечно, имели

романы на стороне, но никто не позволял им разрушать семью.

– Да, но теперь-то подобные вещи происходят, – быстро

заметила Мэри.

– Именно. В тебе так много здравого смысла, дорогая. В самом

деле, что толку вспоминать о прошедших днях. Ты права,

подобные вещи происходят: девушки, вроде Кэй Мортимер,

крадут чужих мужей, и никто из-за этого не думает о них хуже!

– Кроме таких людей, как вы, Камилла!

- 30 -

– Я не в счет. Этой девчонке Кэй совершенно безразлично,

одобряю я ее поведение или нет. Она слишком занята тем,

чтобы приятно проводить время. Невил может привозить ее с

собой всякий раз, когда приезжает сюда, и я даже готова

принимать ее друзей – хотя я куда как невысокого мнения об

этом театрального вида молодом человеке, который постоянно

вьется вокруг нее, – как, бишь, его зовут?

– Тэд Латимер.

– Именно. Он ее дружок еще с ривьерских времен, и мне

положительно интересно знать, как это он ухитряется

поддерживать такой роскошный образ жизни.

– Благодаря своей голове, наверное, – предположила Мэри.

– Ну это бы еще куда ни шло. Я склонна считать, что он живет

больше за счет своей внешности. Отнюдь не подходящий друг

для жены нашего Невила! Мне совсем не понравилось, когда

прошлым летом, пока они гостили здесь, он приехал и

остановился в отеле «Истерхед Бэй».

Мери выглянула в открытое окно. Дом леди Трессилиан стоял

на крутой скале, нависающей над рекой Тэрн. На другом берегу

раскинулся летний курорт Истерхед Бэй, состоящий из большого

песчаного пляжа, скопления современных бунгало и огромного

отеля на мысе, обращенного к морю. Курорт был построен

совсем недавно. Сам Солткрик представлял собой живописную

рыбацкую деревушку, разбросанную вдоль склона холма.

Жители ее были старомодны и к Истерхед Бэю и его летним

обитателям относились с глубочайшим презрением.

Отель «Истерхед Бэй» размещался почти точно напротив дома

леди Трессилиан, и Мэри смотрела через узкую полоску воды,

как он красуется там, кичась своей новизной.

– Я рада, – сказала леди Трессилиан, закрывая глаза, – что

Мэтью никогда не видел этого вульгарного здания. В его время

побережье было еще достаточно неиспорченным.

Сэр Мэтью и леди Трессилиан поселились на вилле Галлз

Пойнт тридцать лет назад. Прошло девять лет с того дня, когда

сэр Мэтью, страстный яхтсмен, перевернулся на своей

одноместной гоночной яхте и утонул почти на глазах у жены.

Все были уверены, что леди Трессилиан продаст Галлз Пойнт и

уедет из Солткрика, но она не сделала ни того ни другого. Она

продолжала жить на вилле; единственное, что она сделала

- 31 -

после смерти мужа, так это избавилась от всех лодок и снесла

эллинг. Для гостей Галлз Пойнта лодок не предполагалось. Им

приходилось идти пешком до парома, где они прибегали к

услугам одного из тамошних лодочников.

Немного поколебавшись, Мэри спросила:

– Следует ли мне тогда ответить Невилу, что его предложение

не согласуется с нашими планами?

– Я совершенно определенно не намерена препятствовать

визиту Одри. Она всегда приезжала к нам в сентябре, и я не

стану просить ее менять свои планы.

Мэри сказала, взглянув на письмо:

– Вы обратили внимание, что Невил пишет, будто Одри. э-э.

одобряет эту идею и хочет увидеться с Кэй?

– Этому я просто не верю, – ответила леди Трессилиан. –

Невил, как и все мужчины, видит только то, что хочет видеть!

Мэри настаивала:

– Он пишет, что даже говорил с ней об этом.

– Что за странная выходка! Хотя нет, возможно, в конце концов

и не такая уж странная.

Мэри вопросительно взглянула на нее.

– Вспомни Генриха Восьмого, – сказала леди Трессилиан.

Видя, что Мэри продолжает смотреть на нее с недоумением,

она пояснила:

– Совесть, знаешь ли! Генрих всегда пытался убедить

Екатерину в том, что развод был единственным правильным

решением. Невил знает, что вел себя недостойно, он хочет

чувствовать себя спокойно на этот счет. Вот он и попытался

добиться от Одри согласия, что она приедет, увидится с Кэй и

что это ей совсем не неприятно.

– Едва ли, – медленно проговорила Мэри.

Леди Трессилиан вскинула глаза и пристально на нее

посмотрела.

– Ну-ка, моя дорогая, выкладывай, что у тебя на уме.

– Мне показалось… – Мэри запнулась, потом продолжала:

– Все это, я имею в виду письмо, так непохоже на Невила! Вам

не пришло в голову, что по какой-то причине сама Одри хочет

этой, э-э, встречи?

– С чего бы ей вдруг хотеть? – резко возразила леди

Трессилиан. – После того как Невил оставил ее, после того как

- 32 -

она пережила ужасный нервный срыв, пока гостила у своей тетки

миссис Ройд? Да она превратилась тогда в тень той Одри,

которую мы знали. Совершенно очевидно, для нее это был

страшный удар. Она ведь из тех тихих, замкнутых людей,

которые очень глубоко все переживают.

Мэри зябко повела плечами.

– Да, в ней постоянно чувствуется какая-то напряженность. Она

такая странная, не как все. Непостижимое создание.

– Она так много страдала… Потом этот развод, женитьба

Невила, и вот теперь понемногу Одри начала возвращаться к

жизни. Сейчас она выглядит так, будто все уже позади. Не

станешь же ты меня уверять, что она хочет опять ворошить

прежние воспоминания?

Мэри ответила с мягкой настойчивостью:

– Невил пишет, что хочет.

Старая леди с любопытством посмотрела на нее.

– Ты что-то необычно упорствуешь на сей раз, Мэри. Почему?

Тебе хочется видеть их здесь вместе?

Мэри Олдин вспыхнула.

– Нет, конечно, нет.

– Не ты же подала Невилу эту мысль?

– Как вы могли предположить такое?

– Видишь ли, я ни секунды не верю, что это его идея. Это

непохоже на Невила.

Она замолчала на минуту, потом лицо ее просветлело.

– Завтра первое мая, не так ли? Третьего числа Одри приезжает

погостить у Дарлингтонов в Эсбэнке. Это всего лишь в двадцати

милях отсюда. Напиши ей и пригласи пообедать с нами.

 

Май, 5.

 

– Миссис Стрэндж, миледи.

Одри Стрэндж вошла в большую спальню леди Трессилиан,

подошла к огромной кровати и, наклонившись, поцеловала

старую леди. Затем она присела на стул, который специально

для нее поставили рядом.

– Рада видеть тебя, милочка, – сказала леди Трессилиан.

– А я рада видеть вас, – ответила Одри, приветливо глядя на

нее.

- 33 -

В облике Одри Стрэндж с первого взгляда угадывалась глубина

ее натуры. Она была среднего роста, руки и ноги очень

маленькие. Пепельного цвета волосы обрамляли лицо, почти

лишенное красок. С этого бледного овала смотрели чистые

светло-серые широко поставленные глаза. Прямой короткий нос,

черты лица некрупные и правильные. Одри можно было назвать

несомненно привлекательной, но не больше. И вместе с тем в

ней было нечто, что вновь и вновь притягивало взоры

окружающих. Этому ее качеству трудно было найти

определение, но каждый, кто хоть раз встречался с ней,

неизменно чувствовал его присутствие и признавал его

таинственную силу. Она немного напоминала привидение, но в

то же время впечатление оставляла такое, что в привидении

этом больше реальности, чем в живом человеке из плоти и

крови…

Одри обладала исключительно приятным голосом, мягким и

мелодичным, как звон серебряного колокольчика.

Несколько минут она и старая леди говорили об общих друзьях

и текущих событиях. Потом леди Трессилиан сказала:

– Кроме удовольствия видеть тебя, дорогая, я попросила тебя

приехать еще и потому, что получила от Невила довольно

странное письмо.

Одри подняла глаза. Взгляд был открытый и спокойный.

– В самом деле? – невозмутимо спросила она.

– Он предлагает – по-моему, это сущий бред! – приехать сюда

вместе с Кэй в сентябре. Он пишет, что хочет, чтобы ты и Кэй

стали друзьями, и что ты якобы согласилась на это

предложение.

Леди Трессилиан выжидательно замолчала. Молчание нарушил

мягкий ровный голос Одри:

– А что, это в самом деле такой уж бред?

– Дорогая моя, неужели ты действительно хочешь, чтобы это

произошло?

Одри помолчала одну-две минуты, потом сказала так же мягко:

– Я действительно думаю, Камилла, что это могло бы так… так

все упростить.

– Упростить! – безнадежно повторила леди Камилла.

– Дорогая Камилла, вы всегда были так добры. Если Невил

хочет, чтобы…

- 34 -

– Мне ровным счетом наплевать на то, чего хочет Невил! –

взорвалась леди Трессилиан. – Хочешь ли этого ты – вот что мне

важно.

Легкий румянец появился на щеках Одри. Он был похож на

нежный отблеск перламутра внутри морской раковины.

– Да, – сказала она. – Я хочу этого.

– Ну… – только и смогла произнести леди Трессилиан. – Ну

тогда…

Она замолчала, не в силах справиться с чувствами.

– Но, разумеется, – поспешила добавить Одри, – последнее

слово за вами. Это ваш дом и…

Леди Трессилиан закрыла глаза.

– Я старая женщина, – наконец проговорила она. – Я

окончательно перестала что-либо понимать в этом мире.

– Но я, конечно… я смогу приехать и в другое время. Мне это

совсем не будет неудобно.

– Ты приедешь в сентябре, как всегда приезжала, – придя в

себя, отрезала леди Трессилиан. – И Невил и Кэй тоже приедут.

Я, может быть, и стара, но еще могу приспособиться не хуже

любого другого к меняющимся, как у луны, фазам современной

жизни. Ни слова больше, все решено.

Она снова закрыла глаза. Через несколько минут, глядя сквозь

полузакрытые веки на молодую женщину, сидящую у ее кровати,

она проговорила:

– Ну, получила, что хотела?

Одри вздрогнула.

– О да. Благодарю вас.

– Моя дорогая, – голос леди Трессилиан звучал глубоко и

проникновенно, – ты уверена, что это не причинит тебе боли? Ты

же так любила Невила. Эта встреча может разбередить старые

раны.

Одри внимательно разглядывала свои маленькие руки, одетые в

перчатки. Леди Трессилиан заметила, как она судорожно сжала

край кровати.

Но когда Одри подняла голову, взгляд ее остался по-прежнему

спокойным и открытым.

– Все это сейчас уже позади, – сказала она. – Совершенно

позади.

Леди Трессилиан тяжело откинулась на подушки.

- 35 -

– Ну что ж, тебе виднее. Я устала – пожалуйста, оставь меня

теперь, дорогая. Мэри ждет тебя внизу. Скажи, пусть пришлют ко

мне Баррет.

Баррет была старая и преданная горничная леди Трессилиан.

Когда она вошла, ее хозяйка лежала, закрыв глаза.

– Чем скорее я оставлю этот мир, тем лучше, Баррет, – с

горечью сказала леди Трессилиан. – Я в нем уже никого и ничего

не понимаю.

– Ах, не говорите так, миледи, вы просто устали.

– Да, я устала. Убери с ног это пуховое одеяло и принеси мне

порцию моего тоника.

– Это все приезд миссис Стрэндж вас так расстроил. Приятная

леди, но уж вот кому бы тоник не повредил, так это ей.

Нездоровый у нее вид. И всегда смотрит так, будто видит то,

чего другие не видят. Но уж характера ей не занимать. Все

время заставляет вас чувствовать ее, если можно так

выразиться.

– Очень верное замечание, Баррет, – согласилась леди

Трессилиан. – Да, очень верное.

– Таких, как она, забыть нелегко, уж поверьте. Интересно,

мистер Невил часто о ней вспоминает? Новая миссис Стрэндж,

конечно, очень красива – тут уж ничего не скажешь, но мисс

Одри, ее-то будешь помнить всегда.

Неожиданно леди Трессилиан фыркнула и сказала:

– Невил совершил большую глупость, когда захотел свести этих

женщин вместе. Он же первый об этом и пожалеет!

 

Май, 29.

 

Томас Ройд, с неизменной трубкой во рту, наблюдал, как

проворный малайский мальчишка ловко укладывает его вещи.

Время от времени он поднимал глаза и обводил взглядом

плантации. Может быть, целых полгода он не увидит этой

картины, к которой так привык за последние семь лет.

Странно будет опять оказаться в Англии.

В комнату заглянул Аллен Дрейк, его партнер.

– Привет, Томас, ну как, подвигается?

– Уже все готово.

– Пойдем выпьем перед дорогой, счастливый ты черт. Меня

- 36 -

кругом изглодала зависть.

Томас Ройд не спеша вышел из спальни и присоединился к

другу. Он не заговорил, ибо был человеком чрезвычайно

экономным на слова. Его друзья научились понимать его по

характеру молчания.

Томас был довольно плотного сложения. Внимательные глаза

задумчиво смотрели с бесхитростного неулыбчивого лица.

Передвигался он немного боком, по-крабьи: когда-то во время

землетрясения его прижало дверью. Отсюда и пошло его

прозвище – Краб-отшельник. После того случая он не совсем

свободно владел правой рукой и плечом. В сочетании с

неестественной механической походкой это производило

впечатление робости и неуклюжести, тогда как на самом деле он

почти никогда не испытывал этих чувств.

Аллен Дрейк смешал два коктейля.

– Ну давай, – сказал он, поднимая бокал. – Удачной охоты!

Ройд произнес что-то, что прозвучало как «у-хум». Дрейк

взглянул на него с любопытством.

– Невозмутим, как всегда, – заметил он. – Не понимаю, как это

тебе удается. Сколько ты уже не был дома?

– Семь лет, почти восемь.

– Порядочно. Удивляюсь, как ты тут окончательно не

отуземился.

– Может, и отуземился.

– А, – махнул рукой Дрейк, – слова из тебя не вытянешь. Будто

не человек, а четвероногий друг какой-то из леса…

Распланировал уже свой отпуск?

– Да, в общих чертах.

Бронзовое бесстрастное лицо неожиданно приобрело более

глубокий оттенок того же цвета.

Аллен Дрейк воскликнул в живейшем изумлении:

– Нюхом чую, тут замешана девушка! Черт меня возьми совсем,

если ты не краснеешь!

– Не будь идиотом, – ответил Ройд довольно грубо и

ожесточенно запыхтел своей древней трубкой.

Затем он окончательно ошеломил приятеля, продолжив

разговор по собственной инициативе.

– Наверное, – произнес он, – там многое переменилось.

Дрейк не стал скрывать своего любопытства:

- 37 -

– Мне всегда было интересно, почему ты в тот раз отложил

поездку домой. Да еще и передумал-то в самую последнюю

минуту.

Ройд пожал плечами.

– Очень заинтересовался тем приглашением поохотиться.

Скверные новости из дома как раз в ту пору.

– Ну конечно. Я и забыл. Твой брат погиб тогда в

автомобильной катастрофе.

Томас Ройд кивнул.

Однако Дрейк подумал, что это все равно странная причина,

чтобы не ехать домой. Оставалась мать и, насколько он знал,

сестра. Понятно, что в такое время… Тут он вдруг вспомнил:

Томас отложил поездку раньше, чем пришло известие о гибели

брата.

Аллен еще раз пристально посмотрел на друга. Темная

лошадка, наш старина Томас!

Теперь, три года спустя, он мог спросить:

– Ты очень дружил с братом?

– Я с Адрианом? Не особенно. Каждый из нас шел своей

дорогой. Он стал законником.

«Да, – подумал Дрейк, – совсем другая жизнь. Квартира в

Лондоне, приемы; главный источник доходов – с толком работать

языком».

Он представил, что Адриан Ройд, должно быть, был очень

непохож на своего молчуна-брата.

– А мать твоя жива, верно?

– Родительница-то? Жива.

– И сестра у тебя есть?

Томас покачал головой.

– А я думал, есть. На том снимке…

Ройд, путаясь, пробормотал:

– Не сестра. Дальняя родственница или что-то в этом роде.

Вместе росли в детстве, потому что она сирота.

Краска опять залила его бронзовую кожу. Дрейк присвистнул про

себя.

– Она замужем?

– Была. За этим парнем. Невилом Стрэнджем.

– Это тот, который в теннис играет и все такое?

– Да. Она разошлась с ним.

- 38 -

«Вот ты и отправляешься теперь домой попытать с ней счастья»,

– решил про себя Дрейк.

Сжалившись, он переменил тему разговора.

– Собираешься порыбачить или поохотиться?

– Сначала домой. Потом, может быть, похожу немного под

парусом в Солткрике.

– А, я знаю, где это. Приятное местечко. Там есть довольно

приличный старомодный отель.

– «Бэлморал Корт». Может быть, остановлюсь там, а может,

договорюсь с друзьями – они живут совсем рядом.

– Звучит неплохо.

– У-хум. Солткрик – красивое спокойное место. Никакой давки.

– Знаю, – ответил Дрейк. – Тихое такое местечко, где никогда

ничего не происходит.

 

Май, 29.

 

– Все это ужасно неприятно, – сказал старый мистер Тривз. –

Вот уже двадцать пять лет я ежегодно останавливаюсь в отеле

«Морской» в Лихеде. А теперь, представьте себе, все здание

сносят. Расширяют фасад или какая-то другая чепуха в этом

роде. Почему они не могут оставить эти морские курорты в

покое? Лихед всегда имел свою особую привлекательность –

Регентство, чистое Регентство.

Руфус Лорд произнес успокоительно:

– Все же, я надеюсь, там еще есть где остановиться.

– Уж я теперь и не знаю, поеду ли я в Лихед вообще. В

«Морском» миссис Маккэй сообразовывалась с моими

требованиями идеально. Каждый год у меня была одна и та же

комната, и обслуживание практически не менялось. И стол у нее

был превосходный, просто превосходный.

– А почему бы вам не попробовать Солткрик? Там есть один

очень милый старомодный отель – «Бэлморал Корт». Сказать

вам, кто его содержит? Супружеская чета по фамилии Роджерс.

Хозяйка когда-то служила поваром у лорда Маунтхеда, а у него

были лучшие обеды в Лондоне. Потом вышла замуж за

дворецкого, и теперь они содержат этот отель. Он мне

представляется как раз тем, что вам нужно: тихо, никаких джаз

бэндов, первоклассный стол и обслуживание.

- 39 -

– Что ж, это идея. Это даже очень неплохая идея. А крытая

терраса там есть?

– Да. Закрытая веранда, а за ней терраса. Можете по желанию

выбрать солнце или тень. Я могу ввести вас также в круг

соседей, если хотите. Буквально в двух шагах от отеля живет

пожилая леди Трессилиан. У нее восхитительный дом, и сама

она восхитительная женщина, несмотря на то, что уже несколько

лет почти полный инвалид.

– Вы имеете в виду вдову судьи?

– Именно.

– Я знавал одно время Мэтью Трессилиана и, думаю, с ней тоже

встречался. Очаровательная женщина – хотя, конечно, с тех пор

прошло много лет. Солткрик ведь находится неподалеку от Сэйнт

Лу? У меня осталось несколько друзей в тех краях. Вы знаете,

мне и в самом деле кажется, что Солткрик – это прекрасная

идея. Я, пожалуй, напишу и выясню детали. Я хочу отправиться

туда в середине августа – с середины августа до середины

сентября. Я полагаю, у них есть гараж для машины и комната

для шофера?

– Разумеется. Все необходимое.

– Мне, как вы знаете, приходится быть осторожным при ходьбе,

особенно на подъемах. Я бы предпочел комнату на первом

этаже, хотя там, наверное, есть лифт.

– О да, конечно. И лифт, и все другие удобства.

– Похоже, – сказал мистер Тривз, – что ваше предложение

чудесно решает мою проблему. И я бы с удовольствием

возобновил знакомство с леди Трессилиан.

 

Июль, 28.

 

Кэй Стрэндж в шортах и канареечного цвета свитере,

подавшись вперед, наблюдала за игрой на корте. Шел

полуфинальный матч турнира в Сэйнт Лу, одиночный разряд у

мужчин. Невил играл против юного Мэррика, о котором говорили

как о восходящей звезде на теннисном небосклоне. Юноша,

несомненно, играл блестяще – некоторые из его подач принять

было просто невозможно, но время от времени ему изменяло

хладнокровие, и тогда турнирный опыт и огромный тактический

арсенал его старшего соперника брали верх.

- 40 -

Счет геймов в последнем сете был три-три.

Скользнув на сидение рядом с Кэй, Тэд Латимер заметил с

ленивой иронией:

– Преданная жена наблюдает, как муж рвется к победе.

От неожиданности Кэй вздрогнула.

– Ты напугал меня. Я не знала, что ты здесь.

– Я всегда здесь. Пора бы тебе это заметить. Тэду Латимеру

было двадцать пять лет, и он был очень красив, хотя

престарелые желчные полковники непременно указывали, что он

«смахивает на итальяшку». У Тэда были густые темные волосы,

красивый загар, и он великолепно танцевал.

Его темные глаза были очень выразительны, а своим голосом

он владел с мастерством актера. Кэй знала его с пятнадцати лет.

Когда-то они растирали друг друга маслом и загорали в Хуан ле

Пене, вместе танцевали и играли в теннис. Они были всегда не

только друзьями, но и союзниками.

Юный Мэррик подавал с левой половины корта. Невил отыграл,

не оставив сопернику никаких надежд: блестящий драйв в

дальний угол.

– Слева Невил играет отлично, – заметил Тэд – Гораздо лучше,

чем справа. Мэррик здесь как раз слабоват, и Невил это

использует. Он знает, где его ждет победа, и накрывает именно

этот угол.

Гейм закончился.

– Четыре-три, Стрэндж впереди, – объявил судья. Следующий

гейм Невил взял на своей подаче. Юный Мэррик в смятении

посылал мяч за мячом в аут.

– Пять три.

– Кажется, дела у Невила пошли, – признал Латимер.

Но затем юноша собрался. Его игра стала осторожной. Он

начал менять длину удара.

– Голова у него на месте, – одобрил Тэд. – А ногами он

работает просто первоклассно. Да, это будет игра.

Постепенно Мэррик выровнял счет до пяти-пяти. Они дошли до

семи-семи, и в конце концов Мэррик выиграл матч со счетом

девять-семь.

Невил, улыбаясь и сокрушенно качая головой, подошел к сетке,

чтобы обменяться рукопожатием.

– Молодость берет свое, – прокомментировал Тэд Латимер. –

- 41 -

Девятнадцать против тридцати трех. Но я, Кэй, могу раскрыть

тебе подлинную причину, почему игра Невила никогда не станет

чемпионской. Он слишком хорошо умеет проигрывать.

– Чепуха.

– Нет, не чепуха. Невил, черт его возьми, всегда являет собой

тип совершенного спортсмена. Я ни разу не видел, чтобы он

вышел из себя, проиграв матч.

– Конечно, нет, – сказала Кэй. – Никто не выходит.

– Выходят, да еще как! Видели мы этих теннисных звезд, у

которых сдают нервы. Они тогда ни с чем не считаются: победа –

любой ценой. Но старина Невил – о, он всегда готов принять

счет с улыбкой. Пусть победит сильнейший, и вся эта чушь!

Господи, как же я ненавижу этот школьный дух! Благодарение

богу, я никогда не ходил в школу.

– Что, желчь разъедает?

– Одно слово – кошка!

– Мне неприятно, что ты так открыто настроен против Невила и

вечно цепляешься к нему.

– А за что мне его любить? Он у меня девушку увел.

Его глаза неотрывно смотрели на Кэй.

– Я никогда не была твоей девушкой. Обстоятельства не

позволяли.

– Это верно. Между нами за год и на пресловутый двухпенсовик

не набегало.

– Замолчи. Я полюбила Невила и вышла за него замуж…

– А он прекрасный парень, и все мы так и говорим!

– Ты что, пытаешься вывести меня из терпения? Задавая

вопрос, она повернулась к нему. Тэд открыто ей улыбнулся – и

медленно, не сразу она ответила ему такой же улыбкой.

– Ну как лето, Кэй?

– Так себе. Прекрасно прокатились на яхте. Весь этот теннис

мне уже несколько поднадоел.

– А сколько вам тут осталось? Еще месяц?

– Да. Потом в сентябре мы поедем в Галлз Пойнт недели на

две.

– Я остановлюсь в отеле «Истерхед Бэй», – сказал Тэд. – Уже

заказал комнату.

– Чудная компания соберется! – посетовала Кэй. – Невил, я, его

бывшая жена да еще какой-то плантатор из Малайзии,

- 42 -

приехавший домой в отпуск.

– Звучит в самом деле превесело!

– Ну и, конечно, эта нудная кузина. Егозит вокруг этой

неприятной старухи – да только ничего за это не получит, потому

что деньги-то достанутся мне и Невилу.

– Может быть, она этого не знает, – заметил Тэд.

– Вот было бы забавно, – съехидничала Кэй.

Но голова у нее при этом явно была занята чем-то другим. Она

внимательно разглядывала ракетку, которую вертела в руках.

Неожиданно у нее перехватило дыхание.

– О, Тэд!

– Что такое, детка?

– Не знаю, просто у меня иногда холодеют ноги! Мне становится

страшно, и голова кружится.

– Это на тебя не похоже, Кэй.

– Не похоже ведь, правда? Во всяком случае, – она как-то

неопределенно улыбнулась, – ты ведь будешь в «Истерхед

Бэе»?

– Все, как договорились.

Когда Кэй встретила Невила у выхода из раздевалки, первое,

что он сказал, было:

– Я вижу, ухажер прибыл.

– Тэд?

– Да, он. Верный пес или, пожалуй, верная ящерица – так ему

больше подходит.

– Он, следовательно, тебе не нравится?

– О, он мне безразличен. Если тебе доставляет удовольствие

таскать его на веревочке…

Он замолчал и пожал плечами.

– Я думаю, ты ревнуешь, – ответила на это Кэй.

– К Латимеру?

Его удивление было искренним.

– Все считают Тэда очень красивым.

– Уверен, что так оно и есть. В нем действительно есть этакий

слащавый латиноамериканский шарм.

– Ты в самом деле ревнуешь.

Невил дружелюбно сжал ее локоток.

– Нет, не ревную. Можешь держать вокруг себя этих

прирученных обожателей хоть целый двор, если это тебе

- 43 -

доставляет удовольствие. Я являюсь обладателем, а обладатель

перед поклонником имеет все мыслимые преимущества, с этим

не поспоришь.

– Ты очень уверен в себе, – сказала Кэй, слегка надувшись.

– Конечно. Ты и я – это Судьба! Судьба устроила нашу встречу.

Судьба свела нас вместе. Помнишь, мы познакомились в Каннах,

и я уезжал в Эсторил; и только подумать, первым человеком,

которого я там встречаю, оказывается очаровательная Кэй! Я

тогда сразу понял, что это Судьба и что мне ее не избежать!

– Это была не совсем Судьба, – сказала Кэй. – По правде

говоря, здесь не обошлось без моего вмешательства.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Но именно так все и было! Видишь ли, в Каннах я услышала,

что ты собираешься в Эсторил. Вот я и насела на мамулю и

хорошенько ее разогрела – потому-то первым человеком,

которого ты увидел в Эсториле, и была Кэй.

Невил посмотрел на нее с замешательством.

– Ты мне никогда этого раньше не рассказывала, – медленно

произнес он наконец.

– Не рассказывала, потому что на пользу тебе это бы не пошло.

Ты бы еще возомнил о себе бог весть что. Но я-то всегда умела

хорошо строить и осуществлять планы. Ведь если сидеть сложа

руки, само по себе ничего не произойдет! Ты вот иногда

называешь меня глупышкой, но по-своему я далеко не так уж

глупа. Во всяком случае, я не упущу своего шанса. Иногда мне

приходится планировать надолго вперед.

– Мыслительный процесс у тебя, должно быть, очень

интенсивный.

– Смейся, сколько хочешь.

Но Невил произнес с неожиданной горечью:

– Неужели я только начинаю понимать женщину, на которой

женился? Написано «Судьба» – читай «Кэй»!

Кэй спросила, встревоженная его тоном:

– Ты же не рассердился, правда, Невил?

– Нет-нет, разумеется, нет. Я просто… думал…

 

Август, 10.

 

Лорд Корнелли, богатый пэр Англии, известный своей

- 44 -

эксцентричностью, сидел за монументальным письменным

столом, который составлял его особую гордость и радость. Стол

был изготовлен по специальному заказу, и вся остальная

обстановка кабинета только подчеркивала эту его уникальность,

обошедшуюся владельцу в совершенно фантастическую сумму.

Эффект получился потрясающий; правда, впечатление

несколько портило неизбежное присутствие самого лорда

Корнелли – круглого, незначительного с виду человека, который

выглядел совсем карликом в соседстве с этим величественным

произведением мебельного искусства.

В этот уголок великолепия, столь характерного для Сити,

вступила белокурая секретарша, со вкусом подобранная к

роскошной обстановке.

Бесшумно скользнув по паркету, она положила лист бумаги

перед великим человеком.

Лорд Корнелли прищурился.

– Макуэртер? Макуэртер… Кто он? Никогда о нем не слышал.

Ему что, назначено?

Белокурая секретарша напомнила, что именно так и обстояло

дело.

– Макуэртер, да? А, Макуэртер! Тот парень! Ну конечно!

Пригласите его. Немедленно пригласите.

Лорд Корнелли радостно похмыкивал. Он был в

превосходнейшем настроении.

Откинувшись на спинку кресла, он с удовольствием

разглядывал мрачное, неулыбающееся лицо человека, которого

вызвал к себе для разговора.

– Итак, Макуэртер? Ангус Макуэртер?

– Да, это мое имя.

Макуэртер буквально выдавливал из себя слова, он держался

прямо и без тени улыбки на лице.

– Вы работали у Герберта Клея. Я не ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь.

Похмыкивания лорда Корнелли возобновились.

– Я знаю о вас все. У Клея отобрали его водительские права, и

все потому, что вы не прикрыли его на суде и не показали под

присягой, что он ехал не превышая двадцати миль в час! Очень

близко к сердцу он это все воспринял! – Похмыкивания

усилились. – Он рассказал нам эту историю в «Савое». «Этот

- 45 -

чертов шотландец тупоголовый!» Так и сказал! Никак не мог

успокоиться. И знаете, что я подумал?

– Не имею представления.

В голосе Макуэртера стали заметны сердитые нотки. Однако

лорд Корнелли не обратил на это ни малейшего внимания. Он с

удовольствием вспоминал свои впечатления от рассказа Клея.

– Я подумал про себя: вот тот парень, который мог бы мне

пригодиться! Человек, слово которого не купишь за деньги. У

меня вам не придется лгать. Для моего бизнеса это ни к чему. Я

разъезжаю по всему земному шару в поисках честных людей – и

нахожу, что их чертовски мало!

При этих словах маленький пэр залился высоким смехом, от

которого его хитрое обезьянье личико покрылось бесчисленными

морщинками. Макуэртер стоял не двигаясь, ему не было весело.

Лорд Корнелли перестал смеяться. Лицо его сразу сделалось

умным, настороженным.

– Если вам нужна работа, Макуэртер, я мог бы вам ее дать.

– Работа мне не помешала бы, – ответил Макуэртер.

– Работа важная. Работа, которая может быть поручена лишь

человеку, обладающему хорошими деловыми качествами, – тут у

вас все в порядке, я проверил, – и человеку, достойному

доверия, абсолютного доверия.

Лорд Корнелли остановился. Макуэртер не проронил ни слова.

– Итак, молодой человек, могу я вам доверять абсолютно?

Макуэртер сухо произнес:

– Если я вам скажу, что да, конечно, можете, вы ведь все равно

не узнаете этого наверняка.

Лорд Корнелли рассмеялся.

– Вы подходите. Вы – как раз тот человек, который мне нужен.

Вы что-нибудь знаете о Южной Америке?

Он начал излагать детали. Полчаса спустя Макуэртер стоял на

мостовой – человек, который получил интересную и в высшей

степени хорошо оплачиваемую работу, работу, открывавшую

дорогу в будущее.

Судьба, так долго хмурившаяся, решила наконец улыбнуться.

Но Ангус Макуэртер не испытывал к ней ничего похожего на

восторженную благодарность и не был склонен улыбаться в

ответ. Правда, беседа с весельчаком-лордом разбудила в нем

чувство юмора, уснувшее уже давно и, как ему казалось,

- 46 -

навсегда. С угрюмой усмешкой он вспоминал теперь, как

веселился лорд Корнелли, копируя возмущенного Герберта Клея;

но в том, что именно диатрибы его бывшего хозяина

способствовали его новому выдвижению, Ангусу виделась не

ирония судьбы, а проявление высшей справедливости.

Он полагал, что ему повезло. Хотя разве в сущности ему не все

равно? Несмотря ни на что, он останется верен вновь

избранному пути: жить без иллюзий и треволнений, ибо любая

радость только усиливает горечь разочарования. Отныне его

призвание – жить методично, день за днем. Семь месяцев назад

он пытался совершить самоубийство; случайность, чистая

случайность спасла ему жизнь, но он не испытывал за это

особой благодарности к ней. Он, правда, уже не испытывал и

желания покончить с собой. Эта пора его жизни миновала

безвозвратно. Он признавал, что нельзя вот так хладнокровно

взять и убить себя. Должен быть хоть какой-то повод,

переполняющий чашу терпения взрыв отчаяния, горя,

безнадежности или страсти. Невозможно совершить

самоубийство просто потому, что жизнь представляется вам

бесконечной чередой скучных событий.

Вообще он был доволен, что новая работа даст ему

возможность покинуть Англию. Он должен отправиться в Южную

Америку в конце сентября. Следующие несколько недель будут

заняты приобретением и подготовкой оборудования и

ознакомлением с довольно сложными сторонами его нового

бизнеса. Но перед самым отъездом у него будет неделя отдыха.

Интересно, думал он, чем я займу эту неделю? Останусь в

Лондоне? Уеду?

Неожиданная мысль робко шевельнулась у него в голове.

Солткрик?

– Я чертовски настроен побывать там, – сказал себе Макуэртер.

Это будет, думал он, развлечение, пусть и мрачноватое.

 

Август, 19.

 

– Хлоп! только и успел сказать мой отпуск, – с отвращением

произнес суперинтендент Баттл.

Миссис Баттл тоже была разочарована, но долгие годы,

прожитые с мужем-полицейским, приучили ее философски

- 47 -

смотреть на подобные огорчения.

– Ну что ж, – вздохнула она, – ничего не поделаешь! И я

надеюсь все-таки, что дело по крайней мере интересное.

– Да нет, как раз ничего примечательного, – ответил

суперинтендент. – В министерстве иностранных дел теперь все

всполошились, как канарейки, – эти высокие худые ребята

носятся повсюду как угорелые и везде, где ни появятся,

прикладывают скоро и без особого труда; ну и мы, конечно, не

замараем ничьей репутации. Нет, это не то дело, которое я бы

включил в свои мемуары, если бы со временем достаточно

поглупел, чтобы взяться за них.

– Я думаю, мы могли бы отложить нашу поездку… – неуверенно

начала было миссис Баттл, но муж решительно перебил ее:

– Ни в коем случае. Ты с девочками поедешь в Бритлингтон –

комнаты заказаны с марта, было бы жаль потерять их. А я вот

что сделаю: когда эта круговерть закончится, съезжу-ка я к

Джиму на недельку.

Джимом суперинтендент звал своего племянника, инспектора

Джеймса Лича.

– Солтингтон ведь совсем недалеко от Истерхед Бэя и

Солткрика, – продолжал он. – Глотну морского воздуха, окунусь

разок-другой в соленой водице.

Миссис Баттл фыркнула.

– Скорей уж он тебя взнуздает помогать ему в каком-нибудь

деле!

– В это время года у них не бывает никаких дел. Разве что

какая-нибудь женщина стащит из «Вулворта» всякой мелочи на

полшиллинга. В любом случае, с Джимом все в порядке, ему

никто не нужен, чтобы учить его уму-разуму.

– Ну ладно, – согласилась миссис Баттл. – Будем надеяться, что

все устроится хорошо. – Но я все равно расстроена.

– Такие вещи посылаются свыше, чтобы испытать нас, – утешил

ее суперинтендент Баттл.

 

 

 

 

 

 

- 48 -

Белоснежка и Алая Роза

 

 

 

I

 

Выходя из вагона в Солтингтоне, Томас Ройд обнаружил на

платформе ожидающую его Мэри Олдин.

Он помнил ее очень смутно и теперь, увидев вновь, немало

удивился той радости от встречи с ним, которая сквозила в ее

стремительных движениях и уверенной манере держаться.

Она обратилась к нему по имени:

– Как славно видеть вас вновь, Томас. После стольких лет!

– Спасибо, что нашли для меня местечко. Надеюсь, я вас не

очень стесню.

– Ничуть. Даже наоборот. Мы вас ждем с особенным

нетерпением. Это ваш носильщик? Скажите ему, пусть выносит

вещи сюда. У меня здесь рядом машина.

Багаж погрузили в форд. Мэри села за руль, Ройд устроился

рядом. Они тронулись, и Томас отметил про себя, что она

прекрасно водит машину: уверенная и аккуратная на дороге, с

отменным глазомером и реакцией.

От Солтингтона до Солткрика им предстояло проехать семь

миль. Как только они выбрались из крошечного торгового городка

на шоссе, Мэри снова заговорила о его приезде.

– В самом деле, Томас, ваш приезд в это время для нас просто

дар небес. Все так запуталось, и человек посторонний – хотя бы

отчасти посторонний – как раз мог бы нам помочь.

– А в чем дело?

Его слова, как всегда, прозвучали бесстрастно, почти лениво.

Будто он задал вопрос больше из вежливости, нежели из

желания действительно узнать что-нибудь. Именно эта его

манера подействовала на Мэри успокаивающе. Ей ужасно

хотелось выговориться, но она не стала бы откровенничать с

человеком, который проявил бы к этому делу слишком большой

интерес.

Она продолжала:

– Видите ли, мы очутились в трудном положении. Вы, наверное,

знаете, что Одри сейчас у нас?

- 49 -

Она выжидательно замолчала. Томас Ройд кивнул.

– И Невил со своей женой тоже.

Брови Томаса поползли вверх. После минутного молчания он

проговорил:

– Как-то неловко все, а?

– Именно. Это была идея Невила.

Томас Ройд ничего не ответил, но, словно ощущая недоверие,

исходящее от него, Мэри с нажимом повторила:

– Это все Невил придумал.

– Зачем?

Она воздела руки, на мгновение выпустив руль.

– Ну теперь, видимо, так принято поступать в подобных

ситуациях: все всё понимают, все со всеми большие друзья. Вот

так. Только, знаете, мне вовсе не кажется, что все идет гладко.

– Может и не пойти, – согласился Ройд и добавил:

– А что из себя представляет новая жена?

– Кэй? Красива, конечно. Даже очень красива. И совсем еще

молода.

– Невил очень ее любит?

– О да. Они всего лишь год как поженились.

Томас Ройд повернул голову и внимательно взглянул на свою

спутницу. Его губы растянулись в полуулыбке. Мэри торопливо

добавила:

– Я совсем не то хотела сказать…

– Полноте, Мэри. Я думаю, как раз то самое.

– Что ж, сразу бросается в глаза, что между ними мало общего.

Их друзья, например, – она умолкла.

– Он ведь, кажется, познакомился с ней на Ривьере. Я об этом

почти ничего не знаю. Только основные факты, о которых мне

написала родительница.

– Да, впервые они встретились в Каннах. Невил увлекся, но, я

полагаю, он увлекался и раньше – вполне безобидно, конечно. Я

по-прежнему убеждена, что, будь он предоставлен самому себе,

ничего бы и не произошло. Вы знаете, он все-таки любил Одри.

Томас кивнул.

– Я не думаю, – продолжала Мэри, – что он хотел разрушать

этот брак, даже уверена, что не хотел. Но Кэй была настроена

чрезвычайно решительно. Она не успокоилась, пока не

вынудила его оставить жену – а что же еще остается мужчине в

- 50 -

подобных обстоятельствах? Такое преследование, конечно,

льстит его самолюбию.

– Выходит, она влюблена в него по уши.

– Думаю, что могло быть и так.

В ее голосе явственно слышалось сомнение. Снова заметив на

себе его испытующий взгляд, она вспыхнула.

– Господи, ну и сплетница же я! Есть тут один молодой человек,

все время крутится около Кэй. Красивый – правда, на манер

жиголо – ее старый друг. И у меня из головы все не выходит, не

связано ли это с тем, что Невил богат, знаменит и так далее.

Насколько мне известно, у нее самой не было ни гроша.

Она замолчала с виноватым видом. Томас Ройд задумчивым

голосом проговорил лишь «у-хум».

– Однако, – продолжала Мэри, – все это может оказаться

чистейшей болтовней! Девушку иначе как восхитительной не

назовешь. Это, наверное, будит кошачий инстинкт в старых

девах.

Ройд внимательно смотрел на нее, на его неподвижном лице

невозможно было прочесть, как он воспринял услышанное.

После минутного молчания он спросил:

– Так в чем же именно заключается теперешняя проблема?

– Вы знаете, на поверку я не могу сказать вам ничего

конкретного. Это-то и странно. Разумеется, мы прежде всего

посоветовались с Одри. И было похоже, что она совсем не

против встретиться с Кэй. Она так мило ко всему этому

отнеслась. И все время здесь она была просто очаровательна.

Трудно представить себе человека, который вел бы себя милее и

доброжелательнее. Конечно. Одри во всем, что делает, являет

собой образец. Ее манеры в отношении Невила и его жены

безукоризненны. Она, как вы знаете, очень замкнута, и никто не

может с уверенностью сказать, что у нее на уме, но, честно, я

считаю, что к происходящему она действительно относится

спокойно.

– А почему должно быть иначе? – сказал Ройд. Потом, словно

спохватившись, он добавил:

– В конце концов, прошло уже три года.

– Разве такие люди, как Одри, забывают? Она ведь очень

любила Невила.

Томас Ройд беспокойно задвигался на своем сидении.

- 51 -

– Ей всего тридцать два года. Перед ней вся жизнь!

– О конечно, конечно. Но для нее эта история была таким

потрясением! Она ведь пережила очень сильный нервный срыв.

– Я знаю. Родительница мне писала.

– Я думаю, – сказала Мэри, – что по-своему это даже хорошо,

что вашей матушке пришлось присматривать за Одри. Это

отвлекло ее от собственного горя – я имею в виду смерть вашего

брата. Мы все были так опечалены.

– Да. Бедняга Адриан. Всегда любил слишком быструю езду.

Наступило молчание. Мэри вытянула руку в сторону, показывая,

что повернет на дорогу, которая спускалась к Солткрику.

Когда «форд» заскользил вниз по этой узкой, петляющей дороге,

она возобновила разговор.

– Томас, вы хорошо знаете Одри?

– Так себе. Я нечасто видел ее последние десять лет.

– Да, но вы же знали ее с детства. Для вас с Адрианом она

была как сестра.

Он кивнул.

– Была ли она… не казалась ли она вам порой какой-то

странной? О, получилось совсем не то, что я хотела сказать.

Видите ли, меня не оставляет чувство, что сейчас с ней что-то

не так. Она как-то слишком выдержана, ее поведение

безукоризненно до неестественного, и я иногда задаю себе

вопрос, что же скрывается за этим фасадом. Время от времени я

подмечаю в ней какие-то по-настоящему сильные эмоции. Я

понятия не имею, что это может быть! Но я чувствую, что ее

душевное равновесие нарушено. Что-то она скрывает! Это так

беспокоит меня. С одной стороны, я понимаю, что атмосфера в

доме сейчас влияет на всех. Мы все стали какие-то издерганные

и чересчур нервные. Но что происходит с ней, я не знаю. И

иногда, Томас, это пугает меня.

– Пугает вас? – его ровный спокойный голос заставил ее прийти

в себя. Она нервно рассмеялась.

– Я понимаю, звучит абсурдно… Но именно это я имела в виду,

когда говорила, что ваш приезд нам всей поможет – он отвлечет

всех. Ну вот мы и приехали.

Они только что сделали последний поворот. Галлз Пойнт был

построен на плоской вершине скалы, нависав шей над рекой. С

двух сторон скала отвесно уходила в воду. Сады и теннисный

- 52 -

корт размещались слева от здания. Гараж – более поздняя

пристройка – находился дальше по дороге, на противоположной

стороне.

– Я сейчас поставлю машину и вернусь, – сказала Мэри. –

Хэрстл поможет вам.

Хэрстл, пожилой дворецкий, приветствовал Томаса с радушием

старого друга.

– Очень рад видеть вас, мистер Ройд. Столько, лет прошло. И

миледи тоже будет рада. Ваша комната в восточном крыле, сэр.

Думаю, вы найдете всех в саду, если только не захотите сначала

пройти к себе.

Томас покачал головой. Через гостиную он прошел к стеклянной

двери, которая открывалась на террасу. Здесь он задержался на

некоторое время и стал наблюдать, невидимый снаружи.

На террасе не было никого, кроме двух женщин. Одна сидела

на углу балюстрады и смотрела куда-то за реку. Вторая смотрела

на нее.

Первой женщиной была Одри; второй, как догадывался Томас,

была Кэй Стрэндж. Кэй не знала, что они с Одри не одни, и

поэтому не считала нужным следить за выражением своего

лица. Томас Ройд, наверное, не был самым проницательным

человеком, когда дело касалось женщин, но и он не мог не

заметить, что Кэй Стрэндж очень сильно не любила Одри

Стрэндж.

Что же касается Одри, то она смотрела за реку и, казалось, не

замечала или не обращала внимания на присутствие другой.

Прошло семь лет с тех пор, как Томас видел Одри в последний

раз. Теперь он очень внимательно ее рассматривал. Изменилась

ли она, и если да, то в чем?

Изменилась, решил он. Она похудела, стала бледнее, весь ее

облик стал как-то прозрачнее, но было еще что-то, чему он не

мог найти названия. Она словно крепко держала себя в узде.

Каждый прожитый миг, казалось, давался ей огромным

напряжением сил, она ни на минуту не ослабляла

настороженного отношения ко всему, что происходило вокруг.

Она выглядит, подумал Томас, как человек, который скрывает

тайну. Но какую? Он знал немного о том, что выпало на ее долю

за последние несколько лет. Он был готов увидеть на ее лице

следы печали и потерь, но увидел нечто иное. Она была похожа

- 53 -

на ребенка, который, стиснув в кулачке свое сокровище,

привлекает этим самым внимание всех к тому, что хочет

спрятать.

Томас перевел взгляд на другую женщину – ту, которая теперь

была женой Невила Стрэнджа. Прекрасна, да. Мэри Олдин была

права. И, как ему показалось, опасна тоже. Он подумал, что не

хотел бы видеть ее около Одри, будь у нее нож в руке…

И все же за что ей ненавидеть первую жену Невила? Ведь все

уже в прошлом и забыто. Одри никакой стороной не касалась их

нынешней жизни… Здесь его размышления прервал звук шагов

на террасе. Из-за угла дома вышел Невил. Он выглядел

оживленным, в руке он держал иллюстрированный журнал.

– Вот и «Иллюстрированное обозрение», – сказал он. – Не смог

достать второго…

В следующий момент произошли две непредвиденные вещи.

Кэй сказала: «О, прекрасно, дай его мне», а Одри, не

поворачивая головы, почти рассеянно, протянула руку.

Невил в замешательстве остановился между двумя женщинами.

Смущенное выражение появилось на его лице. Но прежде чем

он успел что-либо ответить, Кэй, повысив голос, в котором

зазвучали истеричные нотки, потребовала:

– Я хочу его. Дай его мне! Дай его мне, Невил! Одри Стрэндж

вздрогнула, повернула голову и тут же убрала руку, произнеся

при этом с едва уловимым оттенком замешательства:

– О, простите. Я думала, ты обращался ко мне, Невил.

Томас Ройд заметил, как над воротником рубашки Невила

Стрэнджа медленно проступила красная полоса. Невил сделал

три быстрых шага к Одри и протянул ей журнал.

Она, должно быть, почувствовала себя еще более неловко и

неуверенно начала:

– О, но…

Резким движением Кэй отодвинула стул. Она встала и,

повернувшись, направилась к двери в гостиную. Ройд не успел

посторониться, и она с размаху налетела на него.

Ее отбросило назад, она непонимающе, слепо смотрела на

него, пока он извинялся. Тут он увидел, почему она его не

заметила, – ее глаза были полны слез. Слез ярости, как ему

показалось.

– Хэллоу, – сказала она. – Вы кто? А, ну конечно, человек из

- 54 -

Малайзии.

– Да, – ответил Томас, – я человек из Малайзии.

– Господи, почему я не в Малайзии? – воскликнула Кэй. – Где

угодно, но только не здесь! Я ненавижу этот мерзкий дом! Я всех

в нем ненавижу!

Проявления сильных эмоций всегда выбивали Томаса из колеи.

Он удрученно посмотрел на Кэй и нервно произнес:

– А-гхум.

– Если они не поберегутся, – пригрозила Кэй, – я убью кого

нибудь! Или Невила, или вон ту бледнорожую кошку.

И она гневно вышла из комнаты, хлопнув дверью.

Томас Ройд словно окаменел. Он не вполне представлял себе,

что ему делать дальше, но чувствовал огромное облегчение, что

миссис Стрэндж ушла. Он стоял и смотрел на дверь, которую

она с такой силой захлопнула за собой. Сущая тигрица, эта

новая миссис Стрэндж.

В проеме балконных дверей потемнело, когда между ними

возникла фигура Невила Стрэнджа. По взволнованному дыханию

и рассеянному приветствию было видно, что он тоже не в себе.

– Привет, Ройд, не знал, что вы приехали. Послушайте, вы не

видели здесь мою жену?

– Она прошла с минуту назад, – отвечал Томас. Невил вышел

следом за женой. Вид у него был раздраженный.

Томас медленно ступил на террасу. Бывалый охотник, он

двигался совершенно бесшумно. Лишь когда он был уже в двух

трех шагах от Одри, она повернула голову.

Тогда он увидел, как распахнулись ему навстречу ее широко

поставленные глаза, разомкнулись губы. Она соскользнула с

перил и поспешила к нему, вытянув руки.

– О, Томас, – проговорила она. – Дорогой Томас! Как я рада, что

ты приехал!

Когда он взял ее маленькие ладони в своими наклонился к ней,

Мэри Олдин в свою очередь появилась в балконных дверях.

Увидев их вдвоем на террасе, она остановилась, посмотрела на

них несколько мгновений, медленно повернулась и вошла в дом.

 

II

 

Невил нашел Кэй наверху, в ее спальне. Единственная в доме

- 55 -

большая спальня для двоих принадлежала леди Трессилиан.

Супружеской паре всегда отводились две комнаты,

сообщающиеся через дверь и имеющие общую ванную, в

западной части дома. Это был как бы небольшой отдельный

номер.

Невил прошел через свою комнату и потом через общую дверь

вошел в спальню жены. Кэй лежала ничком на кровати. Подняв

заплаканное лицо, она воскликнула со злостью:

– Пришел! Ну что ж, самое время!

– По какому поводу весь этот шум? Ты с ума сошла, Кэй?

Невил говорил спокойно, но на лице его, у крыла носа,

обозначилась ямка, выдававшая в нем сдерживаемую злость.

– Почему ты отдал «Иллюстрированное обозрение» ей, а не

мне?

– Кэй, ты в самом деле ребенок! Такой шум из-за какой-то

несчастной газетенки с картинками.

– Ты отдал его ей, а не мне! – упрямо повторила Кэй.

– Ну и что, почему бы и нет! Какое это имеет значение?

– Для меня имеет.

– Господи, да что это на тебя нашло? Нельзя же закатывать

подобные истерики, когда гостишь у кого-то в доме. Ты что, не

знаешь, как вести себя в обществе?

– Почему ты отдал его Одри?

– Потому что ей захотелось посмотреть.

– Но и мне тоже хотелось, а я же твоя жена.

– Тем больше причин в таком случае отдать его женщине,

которая и старше, и, строго говоря, не родственница.

– Она обыграла меня! Просто взяла и обыграла! Ты был с ней

заодно!

– Ты разговариваешь, как глупый ревнивый ребенок. Ради всех

святых, держи себя в руках и старайся вести себя на людях как

положено.

– Как она себя ведет, я так понимаю?

Невил холодно заметил:

– Во всяком случае, Одри умеет себя вести как леди. Она не

выставляет себя напоказ.

– Она настраивает тебя против меня. Она меня ненавидит и

мстит теперь.

– Послушай, Кэй, может быть, ты прекратишь наконец эту

- 56 -

мелодраматическую и совершенно идиотскую болтовню. Я сыт

по горло!

– Тогда давай уедем отсюда! Давай уедем завтра же. Я

ненавижу этот дом!

– Мы здесь всего четыре дня.

– Вполне достаточно! Ну, пожалуйста, Невил, давай уедем.

– Кэй, послушай, что я скажу. С меня довольно твоих капризов.

Мы приехали сюда на две недели, и я не уеду отсюда ни днем

раньше.

– Если не уедешь, – в голосе Кэй появились жесткие нотки, –

пожалеешь. Ты и твоя Одри! Ты думаешь, она такая чудесная?

– Я не думаю, что Одри чудесная. Я думаю, что она очень

милый и очень добрый человек, которому я причинил много горя

и который, несмотря на это, был с нами так великодушен и

снисходителен.

– Вот здесь-то ты как раз и ошибаешься, – сказала Кэй.

Она поднялась с кровати. Ее гнев улегся. Она заговорила

серьезно, почти трезво.

– Одри не простила тебя, Невил. Раз или два я замечала, как

она на тебя смотрит… Не знаю, что происходит у нее в голове,

но что-то определенно происходит. Она не из тех людей, кто

позволяет другим читать свои мысли.

– Было бы замечательно, – сказал Невил, – если бы таких людей

было побольше.

– Ты меня имеешь в виду? – спросила Кэй, побледнев. В ее

голосе появилась пугающая надрывность.

– Видишь ли, ты ведь пока не проявила особой терпимости.

Всякий раз, когда тебя хоть что-то задевает, когда ты

воображаешь, что тебе нанесена хотя бы малейшая обида, ты

тут же выплескиваешь все в самых несдержанных выражениях.

Ты выставляешь дурочкой себя, а заодно и дураком меня!

– Хочешь сказать еще что-нибудь?

Ее тон был холоднее льда.

Он ответил ей так же холодно:

– Мне жаль, если ты думаешь, что я несправедлив к тебе. Но

это сущая правда. Ты можешь управлять своими поступками не

больше, чем ребенок.

– Зато ты никогда не теряешь хладнокровия, не так ли? Всегда

такой сдержанный, такой обходительный, вылитый саиб из

- 57 -

сказки. Да у тебя и чувств-то, наверное, нет. Ты же рыба,

дурацкая хладнокровная рыба! Почему ты постоянно держишь

себя в узде? Почему не кричишь на меня, не ругаешься, не

говоришь, чтобы я шла к черту?

Невил вздохнул и сник.

– О господи, – прошептал он и, круто повернувшись, вышел из

комнаты.

 

III

 

– Ты выглядишь точно так же, как и в семнадцать лет, Томас

Ройд, – сказала леди Трессилиан. – Все тот же совиный взгляд.

И разговорчив не больше, чем тогда. Почему?

Томас ответил неопределенно:

– А бог его знает. Никогда не был боек на язык.

– Совсем не как Адриан. Адриан был глубоким я остроумным

собеседником.

– Может быть, как раз поэтому. Всегда оставлял разговоры на

его долю.

– Бедный Адриан.

Такое многообещающее начала Томас кивнул.

Леди Трессилиан переменила тему. Она давала Томасу

аудиенцию.

Своих гостей она предпочитала принимать по одному. Это ее не

так утомляло, и она могла сконцентрировать свое внимание на

каждом из них.

– Ты здесь уже сутки, – сказала она. – Что ты думаешь о нашей

ситуации?

– Ситуации?

– Не старайся казаться глупым. У тебя это очень неестественно

получается. Ты меня прекрасно понял: извечный треугольник,

который образовался под моей крышей.

Томас осторожно произнес:

– Похоже, не все гладко.

Улыбка леди Трессилиан была прямо-таки демонической.

– Я признаюсь тебе, Томас, что я испытываю немалое

удовлетворение. Все это произошло помимо моей воли – я

сделала все, что могла, чтобы не допустить этого. Но Невил был

так упрям. Он просто настаивал на том, чтобы эти две женщины

- 58 -

встретились. Вот теперь он и пожинает плоды своих трудов!

Томас Ройд едва заметно шевельнулся на стуле.

– Непонятно как-то, – сказал он.

– Поясни, – потребовала леди Трессилиан.

– Никогда бы не подумал, что Стрэндж такой человек.

– Удивительно, что ты так говоришь. Потому что я чувствовала

то же самое. Это совсем не похоже на Невила. Невил, как и

большинство мужчин, стремится избегать неловких или чреватых

неприятностями ситуаций. Я с самого начала подозревала, что

это не его идея, но тогда я теряюсь в догадках, чья же она.

Леди Трессилиан помолчала, потом с интонацией, которая лишь

чуть заметно отличает вопрос от утверждения, произнесла:

– Это не Одри?

– Нет, – сразу же ответил Томас. – Не Одри.

– И я едва ли могу поверить, что идея принадлежала этой

несчастной юной женщине Кэй. Разве что она действительно

выдающаяся актриса. Ты знаешь, последнее время мне ее почти

жаль.

– Вы ведь ее не любите? Или я ошибаюсь?

– Нет, не люблю. Она мне представляется пустышкой, которая

совершенно не умеет держать себя. Но, как я сказала, я начинаю

жалеть ее. Она тычется повсюду, как долгоножка при свете

лампы. И абсолютно не представляет, каким оружием ей

воспользоваться.

Капризы, дурные манеры, детская грубость – все это производит

как раз обратный эффект на таких мужчин, как Невил.

Томас спокойно заметил:

– А я считаю, что в трудном положении находится Одри.

Леди Трессилиан пристально на него посмотрела.

– Ты всегда был влюблен в Одри, не правда ли, Томас?

Ответ прозвучал совершенно невозмутимо:

– Предположим, что так.

– Практически с того времени, когда вы вместе играли детьми?

Томас молча кивнул.

– А потом появился Невил и увел ее прямо у тебя из-под носа.

– Ну вообще-то я всегда знал, что шансов у меня никаких.

– Пораженец, – с укором выговорила леди Трессилиан.

– Со мной всегда бывает скучно.

– Старая кляча!

- 59 -

– «Добрый старый Томас» – вот что Одри думает обо мне.

– Верный Томас, – поправила его старая леди. – Ведь именно

так она звала тебя раньше.

Он улыбнулся. Эти слова напомнили ему дни детства.

– Забавно! Я этого уже много лет не слышал.

– Теперь это может серьезно укрепить твои позиции, – заметила

леди Трессилиан. Она прямо и выразительно посмотрела ему в

глаза. – Верность, – сказала она, – как раз то качество, которое

люди, прошедшие через все, что выпало на долю Одри, учатся

ценить. Слепая преданность, которой хватает на всю жизнь,

Томас, иногда бывает вознаграждена.

Томас опустил глаза. Его пальцы вертели трубку.

– В надежде на это я и приехал, – признался он.

 

IV

 

Хэрстл, престаревший дворецкий, отер платком лоб. Когда он

появился в кухне, кухарка, миссис Спайсер, едва взглянув на

него, спросила, что это с ним случилось.

– Выносить все это и оставаться спокойным я не в силах, и это

сущая правда, – сказал Хэрстл. – Смею заметить, у меня такое

чувство, что все, что говорится и делается в этом доме в

последнее время, на самом деле означает совсем не то, что

кажется на первый взгляд, если вы понимаете, что я имею в

виду.

Миссис Спайсер, видимо, не понимала, что он имеет в виду,

поэтому Хэрстл продолжал:

– Мисс Олдин вот сейчас, когда они сели за стол, сказала: «Вот

мы все и собрались наконец», – и от этих слов у меня все

похолодело внутри! Будто дрессировщик собрал диких животных

в клетке, и дверца – клац! – захлопнулась. Вдруг ни с того ни с

сего мне почудилось, что мы все оказались в ловушке.

– Скажете тоже, мистер Хэрстл, – отмахнулась от его слов

миссис Спайсер. – Вы, наверное, просто съели чего-нибудь.

– Пищеварение тут ни при чем. А вот то, что все как на иголках,

– при чем. Входная дверь стукнула, так миссис Стрэндж – наша

миссис Стрэндж, мисс Одри, – вздрогнула так, словно ее

подстрелили. Опять же эти молчания. Что-то в них есть не то.

Будто все вдруг ни с того ни с сего боятся слово вымолвить. А

- 60 -

потом всех словно прорвет – разом начинают говорить первое,

что придет в голову.

– Да, так ведь и есть отчего смутиться.

– Две миссис Стрэндж в доме. Это неприлично, вот что я вам

скажу!

Тем временем в столовой установилось то самое молчание, о

котором только что говорил кухарке Хэрстл.

С видимым усилием над собой Мэри Олдин повернулась к Кэй и

сказала:

– Я пригласила вашего друга, мистера Латимера, пообедать с

нами завтра вечером.

– О, спасибо, – ответила Кэй. Невил переспросил:

– Латимер? Он разве здесь?

– Он остановился в отеле «Истерхед Бэй», – сказала ему Кэй.

– Мы могли бы все вместе съездить туда как-нибудь на днях и

пообедать, – предложил Невил. – До которого часа ходит паром?

– До половины второго, – ответила Мэри.

– Я полагаю, по вечерам там танцы?

– Большинству отдыхающих уже лет по сто.

– Не очень-то весело твоему приятелю, – заметил Невил,

обращаясь к Кэй.

Мэри поспешила вмешаться:

– Мы могли бы как-нибудь выбраться в Истерхед Бэй купаться.

Вода еще совсем теплая, и там чудесный песчаный пляж.

Томас, наклонившись к Одри, вполголоса предложил ей:

– Я собирался завтра прокатиться на яхте. Хочешь поехать со

мной?

– Да, с удовольствием.

– А почему бы нам не поехать всем вместе? – сказал на это

услышавший их разговор Невил.

– Если не ошибаюсь, ты говорил, что собираешься играть в

гольф, – заметила Кэй.

– Я и правда подумывал выйти на поле. Третьего дня игра у

меня совсем расклеилась.

– Какая трагедия! – съязвила Кэй. Невил ответил добродушно:

– Что ж, гольф – игра трагическая. Мэри спросила Кэй, играет

ли она в гольф.

– Да, теперь все играют.

Невил добавил:

- 61 -

– У Кэй дело бы пошло просто замечательно, приложи она хоть

каплю старания. Задатки у нее превосходные.

Кэй повернулась к Одри:

– А вы спортом не увлекаетесь, не так ли?

– Практически нет. Разве что немного играю в теннис, но я такая

трусиха.

– Ты по-прежнему играешь на фортепиано, Одри? – спросил

Томас.

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, последнее время нет.

– У тебя раньше неплохо получалось, – похвалил ее Невил.

– Я всегда думала, что ты не любишь музыки, Невил, –

заметила Кэй.

– Просто я в ней совсем не разбираюсь, – небрежно ответил он.

– Меня всегда удивляло, как Одри могла взять октаву: у нее

такие маленькие руки.

Он как раз смотрел на них, когда она клала на стол свой

десертный ножичек и вилку.

Одри слегка покраснела и быстро проговорила:

– У меня очень длинный мизинец. Наверное, поэтому.

– Значит, вы самолюбивая, – сказала Кэй. – У тех, кто больше

думает о других, мизинец всегда короткий.

– В самом деле? – спросила Мэри Олдин. – Тогда я не

самолюбивая. Посмотрите, мизинцы у меня совсем короткие.

– Я уверен, вы очень много думаете о ближних, – сказал Томас

Ройд, смотря на нее долгим внимательным взглядом.

Мэри покраснела, потом торопливо продолжила: – Ну-ка, кто из

нас самый несамолюбивый? Давайте все сравним мизинцы. Мои

короче, чем у вас, Кэй, но с Томасом, я вижу, мне не тягаться.

– Вам обоим далеко до меня, – поддержал игру Невил. –

Посмотрите-ка.

Он вытянул руку.

– Это только на одной руке, – отметила Кэй. – Левый мизинец у

тебя короткий, зато правый – гораздо длиннее. Левая рука

означает то, что вам дано от рождения, а правая – то, что вы

сами делаете со своей жизнью. Вот и получается, что родился

ты несамолюбивым, но со временем стал эгоистом.

– Вы умеете гадать, Кэй? – заинтересовалась Мэри Олдин. Она

протянула свою руку ладонью вверх. – Гадалка однажды

- 62 -

предсказала мне, что у меня будет два мужа и трое детей.

Придется мне поторопиться! Кэй пояснила:

– Эти маленькие перекрестья – не дети, а путешествия. Это

значит, что вам предстоят три путешествия по воде.

– Тоже маловероятно, – заметила Мэри Олдин.

Томас Ройд спросил ее:

– А вы много путешествовали?

– Нет. Можно сказать, совсем не путешествовала.

– А вам бы хотелось?

– Больше всего на свете.

С присущей ему несуетливой обстоятельностью Томас

представил себе ее жизнь. Все время у постели старой

женщины. Спокойная, тактичная, прекрасная хозяйка. Он с

любопытством спросил:

– Давно вы живете с леди Трессилиан?

– Почти пятнадцать лет. Я переехала сюда, когда умер мой

отец. Несколько лет перед смертью он был совсем

беспомощным инвалидом.

Затем, догадавшись, что именно хотел бы знать Томас, она

добавила:

– Мне тридцать шесть лет. Вам ведь об этом хотелось спросить,

не так ли?

– Верно, об этом я и думал, – признался он. – Видите ли, вам

можно дать сколько угодно лет.

– Весьма двусмысленное замечание!

– Пожалуй, да. Но я не хотел вас обидеть.

Его задумчивый взгляд опять задержался на лице мисс Олдин.

Она нимало не смутилась: этот взгляд был лишен какой-либо

нарочитости – он выражал подлинный глубокий интерес.

Заметив, что глаза Томаса разглядывают ее волосы, она

коснулась рукой седого локона.

– Это у меня с самой молодости, – просто сказала она.

– Мне нравится, – сказал Томас Ройд так же просто.

Он продолжал смотреть на нее. Наконец она спросила с

несколько деланной веселостью:

– Ну и каков же вердикт?

– О, простите, с моей стороны, наверное, было бестактно так

смотреть. Я размышлял о вас – какая вы на самом деле.

– Ради бога, оставим это, – она поспешно поднялась из-за

- 63 -

стола. Взяв под руку Одри и направляясь в гостиную, сообщила

на ходу:

– Старый мистер Тривз тоже придет завтра обедать.

– Кто он? – спросил Невил.

– Он привез рекомендательное письмо от Руфуса Лорда.

Чрезвычайно почтенный джентльмен. Он остановился в

«Бэлморал Корте». У него больное сердце, и на вид он очень

слаб, но голова у него совершенно светлая. Кроме того, среди

его знакомых есть множество интересных людей. Он был

адвокатом или барристером – уже не помню точно кем.

– Все здесь такие ужасно старые, – пожаловалась Кэй.

Она стояла прямо под торшером. Томас взглянул в том

направлении и с тем же неторопливым, заинтересованным

вниманием, которое уделял всему, что попадало в поле его

зрения, принялся рассматривать ее.

Он неожиданно был поражен ее пронзительной, чувственной

красотой. Красотой живых красок, брызжущего через край

торжествующего жизнелюбия. Он перевел взгляд с нее на Одри

– бледную, похожую на ночную бабочку в своем серебристо

сером платье.

Томас улыбнулся про себя и пробормотал:

– Белоснежка и Алая Роза.

– Что? – У его локтя появилась Мэри Олдин. Он повторил свои

слова.

– Как в старой сказке, помните?

Мэри кивнула:

– Очень удачно вы это подметили…

 

V

 

Мистер Тривз с удовлетворением потягивал портвейн из своего

бокала. Превосходное винцо. И обед приготовлен и подан

безукоризненно. Совершенно очевидно, что у леди Трессилиан

никаких трений со слугами не возникает.

Да и дом содержится превосходно, несмотря на то, что хозяйка

прикована к постели.

Разве что вот дамы остались за столом, когда подали портвейн.

Он предпочитал старомодные порядки. Но эта молодежь все

делает по-своему.

- 64 -

Его глаза задумчиво рассматривали яркую, необыкновенно

красивую женщину, которая была супругой Невила Стрэнджа.

Сегодняшний вечер был вечером Кэй. Ее жизнерадостная

красота светилась и сияла, затмевая мягкое пламя свечей,

которыми освещалась комната. Рядом, склонив к ней гладкую

темноволосую голову, расположился Тэд Латимер. Он

подыгрывал ей. Кэй чувствовала себя победительницей и

смотрела вокруг с торжеством во взоре.

Один только вид этого сияющего жизнелюбия согревал старые

кости мистера Тривза.

Молодость – решительно ничто на свете не сравнится с

молодостью! Не удивительно, что ее муж потерял голову и

оставил ради нее свою первую жену. Одри сидела рядом со

стариком. Очаровательное создание и настоящая леди, но опыт

говорил мистеру Тривзу, что именно таких женщин мужья

неизменно бросают. Он искоса взглянул на нее. Голова опущена,

взгляд застыл на тарелке. Что-то в полной неподвижности ее

позы поразило мистера Тривза. Он взглянул на нее более

пристально. Интересно, о чем она думает. Просто

очаровательно, как у нее пробиваются волоски из маленького,

похожего на раковину ушка.

Чуть заметно шевельнувшись, мистер Тривз вернулся от своих

мыслей к действительности: все вставали из-за стола. Он тоже

поспешил подняться.

В гостиной Кэй Стрэндж направилась прямо к граммофону и

поставила пластинку с танцевальной музыкой.

Мэри Олдин извиняющимся тоном обратилась к мистеру Тривзу:

– Я уверена, что вы не выносите джаза.

– Что вы, совсем нет, – из вежливости неискренно ответил ей

мистер Тривз.

– Может быть, позже мы сыграем партию в бридж? –

предложила Мэри. – Сейчас начинать роббер нет смысла, мне

известно, что леди Трессилиан сгорает от нетерпения поболтать

с вами.

– О, я предвкушаю большое удовольствие от этой беседы. Леди

Трессилиан никогда не спускается вниз обедать вместе со

всеми?

– Нет. Когда-то спускалась в инвалидном кресле. Для этого у нас

здесь и был устроен лифт. Но в последнее время она

- 65 -

предпочитает не покидать своей комнаты. Там она может

поговорить с кем пожелает, вызывая собеседника своего рода

Королевским Приказом.

– Очень удачное сравнение, мисс Олдин. Я всегда подмечал

нечто величественное в манерах леди Трессилиан.

Через середину комнаты медленной танцующей походкой

двигалась Кэй.

– Убери-ка столик, Невил, он будет мешать, – не повернув

головы, обронила она.

Невил послушно отодвинул столик. Затем он шагнул к ней, но

она нарочито повернулась к Тэду Латимеру.

Ее голос звучал глубоко и властно, глаза сияли, чувственный

рот приоткрывался в улыбке.

– Пойдем, Тэд, потанцуем.

Рука Тэда мгновенно скользнула вокруг ее талии. Они

закружились в танце, раскачиваясь, склоняясь, их шаг совпадал

идеально. Это было восхитительное зрелище.

Мистер Тривз пробормотал:

– М-да, вполне профессионально.

Мэри Олдин слегка поморщилась при этом слове, но мистер

Тривз, конечно, просто выразил свое восхищение.

Она пристально взглянула в его умное лицо щелкунчика.

Выражение этого лица показалось ей несколько рассеянным,

словно адвокат следил за ходом каких-то своих мыслей.

Невил мгновение раздумывал в нерешительности, потом

направился к окну, где стояла Одри.

– Ты танцуешь, Одри?

Его голос прозвучал почти холодно. Можно было подумать, что

приглашение сделано из простой вежливости. Одри Стрэндж

колебалась минуту, потом кивнула и шагнула навстречу.

Мэри Олдин, поддерживая светскую беседу, произнесла

несколько ничего не значащих фраз о погоде, но мистер Тривз,

обычно столь вежливый и внимательный к своей собеседнице,

на этот раз молчал с отрешенным видом. До сих пор ничто не

указывало на слабость его слуха, и Мэри приписала это

проявление невнимания к ней его увлеченности собственными

мыслями. Взгляд мистера Тривза был обращен в сторону

танцующих, но Мэри не могла сказать с определенностью, кто

так заинтересовал его: они или Томас Ройд, одиноко стоявший в

- 66 -

противоположном конце комнаты:

– Извините меня, моя дорогая, вы что-то сказали? – проговорил

он наконец, несколько смешавшись.

– Нет, ничего особенного. Просто сентябрь в этом году выдался

удивительно ясный.

– Да, действительно. Здесь теперь все очень ждут дождя, как

мне сказали в отеле.

– Я надеюсь, вам там вполне удобно?

– О да. Хотя, должен признаться, по приезде мне было

неприятно узнать, что…

Мистер Тривз не договорил.

Одри отстранилась от Невила. Смущенно улыбаясь, она

сказала извиняющимся тоном:

– Здесь очень жарко. Невозможно танцевать.

Она прошла к отрытой балконной двери и вышла на террасу.

– Ну, иди же за ней, глупец, – невольно вырвалось у Мэри.

Эти слова не предназначались для постороннего слуха, но они

прозвучали достаточно громко, чтобы мистер Тривз повернулся и

с удивлением посмотрел на нее.

Она покраснела и попыталась за смешком скрыть свое

смущение.

– Я уже начинаю думать вслух, – удрученно произнесла она. –

Но это меня в самом деле раздражает. Он всегда так

медлителен.

– Мистер Стрэндж?

– Да нет же, Томас Ройд.

Томас Ройд, словно в ответ на ее слова, подался было вперед,

но в это мгновение Невил, после минутной паузы, последовал за

Одри на террасу, опередив его.

На какое-то мгновение заинтересованный и задумчивый взгляд

мистера Тривза остановился на балконной двери, затем его

внимание опять сосредоточилось на танцующих.

– Прекрасный танцор, этот юный мистер… э-э, Латимер, вы

сказали, я не ослышался?

– Да. Эдуард Латимер.

– Ах да, конечно, Эдуард Латимер. Он, я так понимаю, старый

приятель миссис Стрэндж?

– Да.

– А чем же этот очень, э-э, декоративный молодой джентльмен

- 67 -

занимается?

– О, я даже точно и не знаю.

– Во-о-от как, – протянул мистер Тривз, сумев вложить в два

безобидных слова очень много смысла.

Мэри продолжала:

– Он остановился в отеле «Истерхед Бэй».

– Очень приятная ситуация, – заметил мистер Тривз и,

помолчав, задумчиво добавил:

– Довольно интересная форма головы – любопытный угол от

макушки к шее. Несколько менее заметный из-за стрижки,

которую он выбрал, но определенно необычный.

Помолчав еще немного, он продолжал так же задумчиво:

– Последний на моей памяти человек с головой, подобной той,

которую мы видим, получил десять лет тюрьмы за зверское

убийство старого ювелира.

– Господи! – воскликнула Мэри. – Неужели вы хотите сказать,

что…

– Нет-нет, что вы, – запротестовал мистер Тривз. – Вы меня

совершенно неверно поняли. Мои слова не содержат никакой

хулы в адрес вашего гостя. Я просто хотел указать, что жестокий

безжалостный преступник может иметь внешность самого

очаровательного и любезного молодого человека. Невероятно,

но это так.

Он мягко улыбнулся Мэри, а она призналась в некотором

замешательстве:

– Вы знаете, мистер Тривз, кажется, я начинаю вас немного

бояться.

– Какая чепуха, моя дорогая.

– Нет, в самом деле. Вы… вы все так подмечаете.

– О да, – не без гордости проговорил мистер Тривз, – мои глаза

и сейчас видят не хуже, чем раньше.

Он помолчал, потом добавил:

– Вот только не могу в данный момент с уверенностью сказать,

к счастью это или нет.

– Как же это может быть к несчастью?

Мистер Тривз с сомнением покачал головой: – Порой возникает

такая ситуация, когда ответственность за все, что происходит

или может произойти, ложится целиком на плечи того человека,

который знает или видит больше, чем другие. И тогда ему

- 68 -

самому приходится решать, как поступить. Ошибаться нельзя, а

правильное решение далеко не всегда очевидно.

Вошел Хэрстл, неся на подносе чашечки с кофе.

Предложив напиток сначала Мэри и старому адвокату, он затем

направился через комнату к Томасу Ройду. Потом, следуя

указаниям Мэри, поставил поднос на низкий столик и удалился.

Кэй отозвалась из-за плеча Тэда:

– Мы подождем, пока кончится мелодия.

Мэри поднялась, чтобы отнести Одри ее кофе, мистер Тривз

сопровождал ее. У балконной двери Мэри остановилась, и

мистер Тривз выглянул из-за ее плеча на террасу.

Одри сидела на парапете. В ярком свете луны ее красота ожила

– это была красота, рожденная не кистью художника, а резцом

скульптора. Ее профиль поражал чистотой линий: нежные

очертания подбородка и губ, маленький прямой нос,

благородные линии лба, надбровий, скул. Эта красота должна

была остаться у Одри Стрэндж до конца дней, ибо красива была

сама основа. Платье с блестками, которое Одри надела в этот

вечер, только усиливало эффект лунного света. Она сидела

совершенно неподвижно; Невил Стрэндж молча стоял и смотрел

на нее.

Но вот он сделал шаг вперед.

– Одри, – сказал он, – ты…

Она шевельнулась, легким движением соскочила с парапета и

вдруг быстро поднесла руку к уху.

– О! Моя сережка… Я ее, наверное, уронила.

– Куда? Дай я посмотрю.

Оба наклонились, неловкие и смущенные, и, наклоняясь,

столкнулись. Одри отшатнулась, а Невил воскликнул:

– Стой, секунду… моя запонка… она запуталась в твоих

волосах. Стой смирно.

Она стояла не шелохнувшись, пока он освобождал запонку.

– Ой, ты их с корнем выдергиваешь… какой ты неловкий,

Невил. Ну, пожалуйста, нельзя ли побыстрее?

– Прости, руки совсем как чужие.

Лунный свет был достаточно ярок для двух свидетелей этой

сцены, чтобы видеть то, чего не могла видеть Одри, а именно:

дрожащие руки Невила, когда он торопливо пытался

высвободить запонку из гущи серебристых волос.

- 69 -

Но Одри и саму бил озноб – словно ей вдруг стало холодно.

Мэри Олдин от неожиданности вздрогнула, когда за спиной у

нее раздался спокойный голос Томаса Ройда:

– Извините…

Томас протиснулся между ней и мистером Тривзом и вышел на

террасу.

– Может быть, мне попробовать, Стрэндж? – спросил он.

При его появлении Невил выпрямился, они с Одри торопливо

отодвинулись друг от друга.

– Все в порядке. Готово.

Его лицо было совсем бледным.

– Ты замерзла, – Томас взял Одри под руку. – Пойдем в дом,

там ты выпьешь кофе.

Они направились к двери в гостиную, а Невил, отвернувшись,

стал смотреть в сторону моря.

– Я как раз несла тебе твою чашку, – встретила ее Мэри Олдин,

– но, наверное, тебе лучше выпить кофе в гостиной.

– Да, – согласилась Одри, – наверное, лучше в гостиной.

Все вернулись в комнату. Тэд и Кэй уже не танцевали. Часы

пробили четверть десятого. Дверь открылась, и в гостиную

вошла высокая сухопарая женщина в черном.

– Наилучшие пожелания миледи всем присутствующим, –

почтительно произнесла она. – Миледи будет рада видеть

мистера Тривза у себя в комнате.

 

VI

 

Леди Трессилиан приняла мистера Тривза с видимым

удовольствием. Наконец-то она могла поговорить с человеком,

который не только принадлежал к ее кругу, но и разделял во

многом ее взгляды.

Вскоре их уже уносил поток приятных воспоминаний о

минувших днях, об общих друзьях. Оживленная беседа длилась

около получаса.

– Ах, – сказала наконец леди Трессилиан с глубоким вздохом

удовлетворения, – вы доставили мне огромное удовольствие!

Что может быть лучше, чем обменяться сплетнями и припомнить

старые скандальные истории.

– Чуть-чуть злословия, – согласился мистер Тривз, –

- 70 -

действительно придает жизни пикантную остроту.

– Кстати, – сказала леди Трессилиан, – мне было бы интересно

узнать, что вы думаете о нашем случае извечного треугольника.

На лице мистера Тривза отразилось вежливое недоумение.

– Простите, какой треугольник?

– О, только не говорите мне, что вы ничего не заметили! Невил

и его жены.

– Ах, это! Нынешняя миссис Стрэндж исключительно

привлекательная молодая женщина.

– Как и Одри, – добавила леди Трессилиан.

– В ней тоже есть шарм – это несомненно, – согласился мистер

Тривз.

– Уж не хотите ли вы мне сказать, что понимаете мужчину,

который оставляет Одри – человека редких душевных качеств –

ради… ради такой женщины, как Кэй! – воскликнула леди

Трессилиан.

Мистер Тривз на это ответил очень спокойно:

– Прекрасно понимаю. Подобные вещи случаются часто.

– Отвратительно. Будь я мужчиной, Кэй очень скоро бы мне

наскучила, и я бы пожалела, что выставила себя таким дураком!

– И такое тоже часто бывает. Эти внезапные страстные

увлечения редко длятся долго.

– И что же происходит тогда? – заинтересовалась леди

Трессилиан.

– Обычно, – ответил мистер Тривз, – стороны

приспосабливаются друг к другу. Весьма часто имеет место

второй развод. В этом случае мужчина подыскивает третью

партию – кого-нибудь, кто сочувственно к нему относится.

– Ерунда! Невил все-таки не какой-то мормон, как некоторые из

ваших клиентов!

– Иногда происходит восстановление первого союза.

Леди Трессилиан решительно покачала головой.

– Это исключено! У Одри слишком много гордости.

– Вы так думаете?

– Я в этом уверена. И, пожалуйста, не качайте головой!

– Мой опыт свидетельствует, – веско заговорил мистер Тривз, –

что там, где речь идет о любви, женщины мало думают о

гордости, если вообще о ней думают. Гордость – это нечто, что

не сходит у них с языка, но никогда не проявляется в делах и

- 71 -

поступках.

– Вы не понимаете Одри. Она истово любила Невила. Пожалуй,

даже слишком истово. Когда он оставил ее ради этой девчонки –

хотя я не виню одного его, – эта особа преследовала его

повсюду, а вы знаете мужскую натуру! – Одри больше никогда не

хотела его видеть.

Мистер Тривз легонько кашлянул.

– И все же, – заметил он, – она здесь!

– Ну, знаете, – раздраженно возразила леди Трессилиан, – я и

не претендую на то, чтобы понять все эти современные

представления о жизни. Мое мнение, что Одри здесь лишь

затем, чтобы показать, насколько ей все безразлично.

– Очень возможно, – сказал мирно мистер Тривз. – Сама она,

без сомнения, примерно так и считает.

– Вы хотите сказать, – спросила леди Трессилиан, – что, по

вашему мнению, Одри все еще сохнет по нему и что… Ну нет! в

это я никогда не поверю!

– Но это и не исключено, – ответил мистер Тривз со спокойной

уверенностью.

– Я не позволю, – заявила леди Трессилиан. – Я не допущу

такого в моем доме.

– Однако вы встревожены, не так ли? – проницательно заметил

старый адвокат. – Уже есть напряженность. Я почувствовал ее в

воздухе.

– Значит, вам тоже это показалось? – быстро спросила леди

Трессилиан.

– Да. И я теряюсь в догадках, должен сознаться. Подлинные

чувства сторон остаются туманными, но, по моему мнению,

пороху кругом понасыпано предостаточно. И взрыв может

произойти в любую минуту.

– Вы разглагольствуете, словно Гай Фокс. Довольно. Лучше

посоветуйте, что мне делать, – попросила леди Трессилиан.

Мистер Тривз воздел руки.

– Право, даже и не знаю, что тут можно посоветовать. Во всем

этом – интуиция меня не обманывает – есть свой центр, свой

фокус. Если бы нам удалось его найти… но, увы, слишком много

неясностей.

– Во всяком случае, я ни за что не стану просить Одри уехать, –

упорствовала леди Трессилиан. – По моим наблюдениям, в этой

- 72 -

трудной ситуации она ведет себя безупречно: она держится

неизменно вежливо, но не более того. Я считаю ее поведение

безукоризненным.

– О, вполне, вполне. Но тем не менее, это производит на

молодого Стрэнджа совершенно очевидный эффект.

– Невил, – строгим голосом сказала леди Трессилиан, – ведет

себя плохо. Я поговорю с ним об этом. Но и ему я ни в коем

случае не могу отказать от дома. Мэтью практически считал его

своим приемным сыном.

– Я знаю.

Леди Трессилиан вздохнула и, понизив голос, спросила:

– Вы знаете, что Мэтью утонул здесь?

– Да.

– Многие тогда удивлялись, почему я осталась в этом доме. Как

глупо с их стороны! Здесь я всегда чувствую Мэтью рядом с

собой. Им наполнен весь дом. В любом другом месте я

чувствовала бы себя покинутой и чужой.

Она замолчала, потом через некоторое время продолжила:

– Поначалу я надеялась, что до нашей встречи вряд ли

осталось много времени. Особенно когда здоровье стало

оставлять меня. Но, похоже, я – словно старые ворота – из тех

инвалидов, которые скрипят, да держатся.

Она в сердцах ткнула подушку.

– Могу вас заверить, что эта отсрочка не доставляет мне

удовольствия! Я всегда надеялась, что мой час придет и я

встречу смерть лицом к лицу, а не буду ждать, пока она крадется

позади меня, заглядывая через плечо и заставляя меня,

беспомощного инвалида, опускаться от одного унижения к

другому. Чем слабее я становлюсь, тем больше моя зависимость

от других людей!

– Но очень преданных людей, я уверен. У вас преданная

горничная?

– Баррет? Та, что проводила вас наверх? Покой моей жизни!

Угрюмая старая алебарда, преданная абсолютно. Я уж и не

помню, с каких пор она со мной.

– И должен заметить, вам повезло, что у вас есть мисс Олдин.

– Вы правы. Мне действительно повезло, что у меня есть Мэри.

– Она ваша родственница?

– Очень дальняя. Она – одно из тех самоотверженных созданий,

- 73 -

которые постоянно приносят свою жизнь в жертву другим людям.

Она ухаживала за своим отцом – умным, но очень строгим

человеком. После его смерти я попросила ее поселиться со

мной, и я благословила тот день, когда она переступила порог

этого дома.

Вы представить себе не можете, что за ужас большинство

компаньонок. Никчемные, нудные создания. Их бестолковость

способна свести с ума. Они и компаньонками-то становятся

просто потому, что ни на что другое не годны. Иметь подле себя

Мэри – начитанную, интеллигентную женщину – чудесно. У нее в

самом деле превосходная голова, совершенно мужской склад

ума. Она много и вдумчиво читала, с ней можно говорить на

любую тему. Представьте, и в быту она так же умна, как и в

общении. Она прекрасно управляет домом, все слуги при ней

довольны – теперь среди них нет ссор и зависти, уж не знаю, как

ей удалось этого добиться, врожденный такт, я полагаю.

– Давно она живет у вас?

– Двенадцать лет – нет, больше. Тринадцать-четырнадцать,

примерно так. С нею мне стало намного легче.

Мистер Тривз кивнул.

Леди Трессилиан, внимательно наблюдавшая за ним, вдруг

спросила:

– Я заметила, вас что-то беспокоит?

– Пустяк, – ответил мистер Тривз. – Сущий пустяк. Но у вас

острый глаз, должен вам сказать.

– Мне нравится изучать людей, – призналась польщенная леди

Трессилиан. – Я сразу всегда определяла, если Мэтью чем

нибудь встревожен.

Она вздохнула и бессильно откинулась на подушки.

– Сейчас я должна попрощаться с вами, – сказала она без

лишних церемоний.

Это означало окончание аудиенции у Королевы, обидеться или

оскорбиться этим было немыслимо.

– Я очень устала. Но я получила огромное, просто огромное

удовольствие. Приходите вскоре навестить меня еще.

– Можете не сомневаться, что я воспользуюсь вашим любезным

приглашением. Я только надеюсь, что не слишком долго утомлял

вас своими разговорами.

– Нет-нет, что вы. Усталость всегда наваливается на меня

- 74 -

неожиданно… Если вас не затруднит, прежде чем уйти,

позвоните за меня, пожалуйста.

Мистер Тривз осторожно потянул толстый старинный шнур

звонка, который заканчивался огромной кистью.

– Это пережило века, – заметил он.

– Мой звонок? О да. Новомодные электрические звонки

определенно не для меня. По меньшей мере половину времени

они не работают, как вы ни жмите на эти кнопки! Этот же никогда

не подводит. Он звонит в комнате Баррет наверху – колокольчик

висит прямо над ее кроватью. Поэтому никогда нет никакой

задержки. А если вдруг и есть, так я ей живо позвоню еще разок.

Когда мистер Тривз был уже за дверью, он услышал

настойчивое звяканье колокольчика где-то над головой и

улыбнулся про себя: Баррет явно утратила былую

расторопность. Он поднял глаза и увидел провода, которые

тянулись по потолку, Баррет уже торопливо отмеряла вниз один

пролет ступеней, направляясь в комнату своей хозяйки. На

мистера Тривза она не обратила ни малейшего внимания.

Он же, задумавшись о своем, не торопясь спустился по

лестнице, решив, что вниз сумеет добраться и без помощи

лифта, имевшегося в доме. У него был вид человека, который не

знает, на что решиться.

Он застал всю компанию в сборе в гостиной, и Мэри тут же

предложила бридж, но мистер Тривз вежливо отказался,

сославшись на то, что ему скоро пора собираться домой.

– Мой отель, – сказал он, – старомоден. Хозяева рассчитывают,

что все жильцы будут на месте до полуночи.

– Но до полуночи еще далеко – сейчас всего половина

одиннадцатого, – возразил Невил. – Я надеюсь, входная дверь

не запирается?

– Вы знаете, нет. Сомневаюсь, чтобы она запиралась даже на

ночь. Ее закрывают в девять, но нужно лишь повернуть ручку,

чтобы беспрепятственно войти. Люди здесь очень неосторожны,

но, надеюсь, их доверие к местным жителям вполне оправданно.

– Я могу поручиться, что днем здесь дверей вообще никто не

запирает, – заверила его Мэри. – Наша, например, весь день

открыта настежь, хотя на ночь мы все-таки закрываем ее на

ключ.

– А что из себя представляет этот «Бэлморал Корт»? – спросил

- 75 -

Тэд Латимер. – С виду – высокое архитектурное недоразумение

в викторианском стиле.

– Здание вполне оправдывает свое имя, – сказал мистер Тривз.

– В нем чувствуется основательный викторианский комфорт.

Хорошие кровати, хорошая кухня, вместительные викторианские

гардеробы. Огромные ванны, мебель красного дерева.

– Постойте, вы, кажется, говорили, что поначалу вам что-то не

понравилось? – спросила Мэри.

– Ах да. Прежде чем приехать, я предусмотрительно заказал

письмом две комнаты на первом этаже. У меня слабое сердце,

знаете ли, и лестницы мне противопоказаны. Но уже приехав, я с

разочарованием узнал, что комнаты предоставлены быть не

могут. Вместо них мне предложили две комнаты (правда, очень

приятные, должен сознаться) на верхнем этаже. Я пытался

протестовать, но старый жилец, который собирался уехать в

Шотландию в этом Месяце, совсем слег и освободить

заказанные комнаты был решительно не в состоянии.

– Это, наверное, мистер Лукан, – сказала Мэри.

– Да, похоже, именно так его и зовут. В этих обстоятельствах

пришлось удовлетвориться тем, что было предложено. По

счастью, в отеле прекрасный автоматический лифт, так что в

сущности я не испытываю никаких неудобств.

– Тэд, – заговорила Кэй, – а почему бы и тебе не перебраться в

«Бэлморал Корт»? Так до тебя было бы гораздо легче

добираться.

– Не думаю, чтобы этот отель мне пришелся по вкусу.

– Вы совершено правы, мистер Латимер, – поддержал его

мистер Тривз. – Он вряд ли вяжется с вашим представлением о

курорте.

Тэд Латимер отчего-то смутился при этих словах.

– Не знаю, что вы хотите этим сказать, – произнес он.

Мэри Олдин, уловив натянутость в его голосе, поспешила

перевести разговор на газетную сенсацию последних дней.

– Я слышала, они задержали человека, причастного к истории с

сундуком в том Кентском городишке.

– Да, и это уже второй подозреваемый, – сказал Невил. –

Надеюсь, на этот раз это тот, кто им нужен.

– Им вряд ли удастся надолго задержать его, даже если это и

он, – спокойным голосом заметил мистер Тривз.

- 76 -

– Недостаток улик? – спросил Ройд.

– Именно.

– Все-таки, я полагаю, в конце концов доказательства всегда

отыщутся, – уверенно высказалась Кэй.

– Не всегда, миссис Стрэндж, – мягко возразил ей мистер Тривз.

– Вы бы удивились, узнав, сколько преступников разгуливают

сейчас по стране совершенно свободно, и никто их не тревожит.

– Потому что никто не знает, что они преступники, вы это хотите

сказать?

– Не только поэтому. Есть, например, человек… – адвокат

упомянул известный судебный процесс двухлетней давности. –

Полиция знает, что именно он убил тех несчастных детей, знает

доподлинно и точно, но она бессильна. Алиби этого человека

подтверждено двумя другими людьми. И хотя алиби фальшивое,

доказать это невозможно. Следовательно, убийца выходит на

свободу.

– Какой ужас! – воскликнула Мэри.

Томас Ройд выбил трубку и спокойным задумчивым голосом

произнес:

– Этот рассказ укрепляет мою уверенность в том, что бывают

случаи, когда нет иного пути, кроме как взять правосудие в свои

руки.

– Что вы хотите этим сказать, мистер Ройд?

Томас Ройд все так же невозмутимо начал набивать трубку. Он,

казалось, был целиком поглощен этим занятием и говорил

отрывистыми, короткими фразами:

– Предположим, вы узнали… о каком-нибудь грязном деле… Вы

знаете, что человек, совершивший его… по существующим

законам неуязвим для наказания… Тогда, по-моему…

справедливо будет самому… привести приговор в исполнение.

– Совершенно убийственная доктрина, мистер Ройд! –

заговорил мистер Тривз с теплотой в голосе. – Подобному

действию не было бы оправдания!

– Не вижу, почему. Я, как вы понимаете, исхожу из того, что

факты налицо – просто закон бессилен!

– И все же действию частного лица нет прощения. Томас

улыбнулся – улыбка вышла очень мягкая.

– Я не согласен, – сказал он. – Если человек заслуживает,

чтобы ему свернули шею, я взял бы на себя ответственность ему

- 77 -

ее свернуть.

– И в свою очередь стали бы уязвимы для карающей руки

правосудия.

– Конечно, мне пришлось бы быть осторожным, – ответил

Томас, по-прежнему улыбаясь. – Наверное, тут даже не обойтись

без уловок или какого-нибудь низкого обмана…

Одри своим чистым голосом прервала его:

– Тебя бы все равно нашли, Томас.

– Ну уж раз речь зашла обо мне, – сказал Томас, – то я уверен,

что нет.

– Помню был один случай, – начал мистер Тривз, но тут же

спохватился и умолк: подобная невыдержанность была

недопустима для человека его возраста и положения. Впрочем,

садясь на любимого конька, он частенько забывал о приличиях.

Извиняющимся тоном он добавил:

– Криминология для меня своего рода хобби, знаете ли…

– О, продолжайте, пожалуйста, – попросила Кэй.

– У меня довольно большой опыт по части уголовных дел, –

просто сказал мистер Тривз. – Лишь немногие из них

представляют настоящий интерес. Большинство убийц

оказываются людьми плачевно недалекими и неинтересными.

Однако я мог бы рассказать вам об одном действительно

любопытном случае.

– О, пожалуйста, – взмолилась Кэй. – Я просто обожаю

убийства.

Мистер Тривз свой рассказ начал медленно, подбирая слова с

видимым тщанием и осторожностью.

– В деле фигурировал ребенок. Я не стану называть его возраст

или пол. Факты следующие: двое детей играли с луком и

стрелами, один ребенок послал стрелу, поразившую другого в

жизненно важный центр, наступила смерть. Было назначено

расследование, уцелевший ребенок пребывал в совершенном

шоке, последовали соболезнования по поводу несчастного

случая, виновнику содеянного все сочувствовали.

Он замолчал.

– И это все? – спросил Тэд Латимер.

– Все. Прискорбная случайность. Но у этой истории есть и

другая сторона. Некий фермер за какое-то время до

происшествия случайно проходил по одной неторной тропинке в

- 78 -

близлежащем лесу. И там, на маленькой поляне, он заметил

ребенка, упражнявшегося в стрельбе из лука.

Он опять умолк, давая слушателям возможность вникнуть в суть

сказанного.

– Вы хотите сказать, – недоверчиво произнесла Мэри Олдин, –

что это был не несчастный случай, что это было сделано

нарочно?

– Не знаю, – ответил мистер Тривз. – Мы никогда не узнаем

этого. Но в следственном акте было записано, что дети раньше

ни разу не стреляли из лука и поэтому стрельба велась наугад и

неумело.

– А это было не так?

– Это – по крайней мере в отношении одного из детей –

совершенно точно было не так.

– И что же сделал фермер? – спросила Одри, затаив дыхание.

– Он ничего не сделал. Правильно он поступил или нет, судить

не берусь. Речь шла о будущем ребенка. Он, видимо, посчитал,

что если убийца – ребенок, то нельзя сразу, без сомнений

приписать ему злой умысел.

– Но у вас лично нет сомнений относительно того, что

произошло на самом деле? – настаивала Одри.

– Лично я придерживаюсь мнения, что это было в высшей

степени хитроумное убийство, совершенное ребенком и

спланированное им заранее до мельчайших деталей, – мрачно

ответил мистер Тривз.

– А был повод? – поинтересовался Тэд Латимер.

– Да, конечно, мотив был. Детские поддразнивания, прозвища –

этого вполне достаточно, чтобы вызвать ненависть. Дети легко

начинают ненавидеть…

Мэри воскликнула:

– Но все эти приготовления!

– Да, именно эти приготовления – вот что скверно. Ребенок с

убийственным намерением в душе день за днем тайно ото всех

набивает руку, потом дожидается удобного момента – неловкий

выстрел, катастрофа, притворное горе, отчаяние. Все это звучит

невероятно – настолько невероятно, что в суде об этом, скорее

всего, и слушать бы не стали.

– А что было дальше с… ребенком? – с любопытством

спросила Кэй.

- 79 -

– Имя ребенка, видимо, изменили, – ответил мистер Тривз, –

после того как была опубликована та часть дела, которую сочли

необходимой. Ребенок стал теперь взрослым человеком – живет

себе где-то в нашем огромном мире. Вопрос только в том, по

прежнему ли у него сердце убийцы?

Он помолчал, потом задумчиво добавил:

– Давно это было, но того маленького убийцу я и сейчас всюду

узнал бы.

– Полноте, это невозможно, – запротестовал Ройд.

– Узнал бы, не сомневайтесь. Есть одна физическая

особенность, которая… ну да ладно, довольно об этом. Предмет

разговора не из приятных. Да и домой уже давно пора.

Он поднялся.

– Может быть, вы еще выпьете чего-нибудь перед уходом? –

спросила Мэри.

Бутылки стояли на столике в другом конце комнаты. Томас,

который находился рядом, шагнул вперед и вынул пробку из

графина.

– Виски с содовой, мистер Тривз? Латимер, что вы будете?

В это время Невил, понизив голос, обратился к Одри:

– Прекрасный вечер. Выйдем ненадолго.

Она стояла у балконной двери, глядя на залитую лунным

светом террасу. Невил прошел мимо и остановился в ожидании

ее снаружи. Одри отвернулась, быстро покачав головой.

– Нет, я устала. Я… я, наверное, пойду лягу.

С этими словами она направилась к двери и вышла из комнаты.

Кэй во весь рот зевнула.

– Я тоже хочу спать. А вы, Мэри?

– Да, пожалуй. Спокойной ночи, мистер Тривз. Позаботьтесь о

мистере Тривзе, Томас.

– Спокойной ночи, мисс Олдин. Спокойной ночи, миссис

Стрэндж.

– Мы придем завтра пообедать, Тэд, – напомнила Кэй.

– Можно будет и выкупаться, если погода не изменится.

– Хорошо. Я буду ждать вас. Спокойной ночи, мисс Олдин.

Мужчины остались одни.

Тэд Латимер дружелюбно обратился к мистеру Тривзу:

– Нам по дороге, сэр. Я иду к парому и, значит, мимо вашего

отеля.

- 80 -

– Благодарю вас, мистер Латимер. С радостью воспользуюсь

вашей любезностью.

Мистер Тривз, хотя и говорил о своем намерении откланяться,

по всей видимости, не очень спешил. С довольным видом он

неторопливо потягивал предложенное виски с содовой и с

интересом, подробно расспрашивал Томаса Ройда об условиях

жизни в Малайзии.

Ройд отвечал односложно и так скупо, будто речь шла не о

самых обычных, повседневных вещах, а о сведениях, по

меньшей мере, государственной важности, которые он поклялся

сохранить в тайне. Он явно был занят какими-то своими

мыслями и с заметным усилием заставлял себя поддерживать

разговор с любознательным собеседником.

Тэд Латимер тоже начал проявлять признаки нетерпения. Ему

было скучно и уже давно хотелось уйти.

Вдруг, прервав их разговор, он воскликнул:

– Чуть не забыл. Я же принес Кэй граммофонные пластинки,

которые она просила. Они в холле, я сейчас схожу за ними. Вы

ей напомните о них завтра, Ройд?

Томас ответил ему кивком, и Тэд вышел.

– Беспокойная натура у этого молодого человека, –

пробормотал мистер Тривз.

Ройд только хмыкнул что-то в ответ.

– Приятель миссис Стрэндж, я полагаю? – не унимался старый

адвокат.

– Кэй Стрэндж, – уточнил Томас. Мистер Тривз понимающе

улыбнулся.

– Да, – сказал он. – Я о ней и говорил. Едва ли он годится в

друзья первой миссис Стрэндж.

Ройд подчеркнуто произнес:

– Нет, не годится, – но, перехватив испытующий взгляд мистера

Тривза, добавил, слегка покраснев:

– Я хочу сказать, что…

– О, я вас вполне хорошо понял, мистер Ройд. Вы сами – друг

миссис Одри Стрэндж, не так ли?

Томас Ройд не спеша достал свою трубку.

– М-м-да. Мы выросли вместе.

– Она, наверное, была очаровательной девушкой?

В ответ Томас произнес свое обычное «у-хум».

- 81 -

– Неловко как-то получается: две миссис Стрэндж в одном доме,

вы не находите?

– Э… да, весьма.

– Трудное положение для первой миссис Стрэндж.

Лицо Томаса вспыхнуло.

– Неимоверно трудное.

Мистер Тривз подался вперед. Его следующий вопрос

прозвучал, как выстрел:

– Почему она приехала, мистер Ройд?

– Ну, я полагаю, – слов было почти не разобрать, – она… не

любит отказывать.

– Отказывать – кому?

Ройд замялся с ответом.

– Вообще-то, насколько мне известно, она всегда сюда

приезжает в это время – в начале сентября.

– И леди Трессилиан как раз на это время вдруг пригласила

Невила Стрэнджа и его новую жену? – В голосе старого

джентльмена слышались нотки недоверия.

– Что касается этого, я думаю, Невил сам напросился.

– Так он очень желал этого… воссоединения?

Ройд опять недовольно задвигался, глядя в сторону.

– Видимо, – пробормотал он, не зная, как отделаться от

назойливого старика.

– Любопытно, – так же лаконично ответил мистер Тривз, не

сводя с него глаз. Опытный адвокат, он не оставлял собеседнику

никаких шансов уйти от разговора.

– Невил сделал глупость, – сказал Томас, вынужденный

продолжать тяготившую его болтовню.

– Со стороны это может показаться несколько неприличным, –

настаивал старый джентльмен.

– Да, но… теперь многие так делают, – заметил Ройд.

– Интересно, а могла эта идея принадлежать кому-либо еще?

Ройд уставился