+
«Снежный Цветок и заветный веер» — невероятно интересный роман, рассказывающий о давно изменившейся стране, об ушедших людях и исчезнувшей культуре. Только гениальный писатель способен на то, что удалось Лисе Си, — вызвать к жизни не только своего героя, но и целый культурный слой, возродить отношения и чувства, часто нам непонятные. Столь же завораживающий и эмоциональный, как «Мемуары гейши», роман рассказывает о самой большой загадке всех времен — женской дружбе. Книга произвела невероятный фурор в издательском мире, и еще до первой публикации права на нее были проданы в 18 стран мира.
РЕЗУЛЬТАТ ПРОВЕРКИ ПОДПИСИ
Данные электронной подписи
Ссылка на политику подписи
Закрыть

Лиса Си

 

 

Снежный цветок

и заветный веер

 

- 2 -

В этом романе я следовала традиционному китайскому стилю

установления дат. Третий год правления императора Даогуана[1]

— 1823 — является годом рождения Лилии. Восстание тайпинов

началось в 1851 году и закончилось в 1864-м[2].

Считается, что нушу — тайнопись, которую использовали

женщины в отдаленном районе юго-восточной провинции

Хунань, — появилась тысячу лет назад.

Возможно, это единственный язык в мире, который был создан

женщинами исключительно для себя.

 

- 3 -

 

Время спокойного сидения

 

Я — женщина, о которой в нашей деревне говорят: «та, что еще

не умерла», — вдова восьмидесяти лет. Без мужа мои годы

тянутся долго. Меня больше не привлекают особые блюда,

которые Пион и другие молодые женщины в нашем доме готовят

для меня. Я больше не предвкушаю радостных событий,

которые так часто происходят под этой крышей. Теперь меня

интересует только прошлое. Много лет спустя я наконец-то могу

рассказать о том, о чем не смела говорить раньше, когда

зависела от своих родных, воспитавших меня, или от родных

моего мужа, кормивших меня. Мне можно говорить обо всей

моей жизни; мне нечего терять, и мой рассказ никого не обидит и

не оскорбит.

Я достаточно стара, чтобы знать свои хорошие и плохие

качества (иногда это одни и те же качества). Всю свою жизнь я

тосковала по любви. Я знала, что это неправильно, если

девушка или женщина ожидает любви, но я тосковала по пей, и

это неправедное желание было причиной всех трудностей,

которые мне пришлось испытать. Я мечтала о том, чтобы моя

мать обратила на меня внимание, чтобы она и все остальные

члены моей семьи любили меня. Для того чтобы завоевать их

любовь, я была послушной — идеальное качество для женщины

— и изо всех сил старалась делать все, что они мне велели.

Надеясь, что они будут хотя бы добрее ко мне, я старалась

осуществить все их ожидания относительно меня — добиться

самых маленьких перебинтованных ног в нашем уезде[3], —

поэтому я позволила костям своих ног сломаться и приобрести

более совершенную форму.

Когда я чувствовала, что больше не выдержу ни минуты этой

боли, а на мои окровавленные бинты капали слезы, моя мать

тихонько подбадривала меня, нашептывая мне на ухо, чтобы я

потерпела еще час, еще один день, еще одну неделю, и

напоминала мне о награде, которую я получу, если потерплю

подольше. Так она научила меня переносить боль — не только

физическую боль во время бинтования ног или при родах, но и

более мучительную душевную и сердечную боль. Она также

указывала мне на мои недостатки и учила меня, как

- 4 -

использовать их с выгодой для себя. В нашем уезде мы

называем такой тип материнской любви тэн ай. Мой сын

рассказал мне, что в мужском письме это пишется двумя

иероглифами. Первый означает боль, второй — любовь. Это и

есть материнская любовь.

Бинтование изменило не только форму моих ступней, но и мой

характер, и мне кажется, что этот процесс каким-то странным

образом продолжается всю мою жизнь. Он превратил меня из

послушной девочки в решительную девушку, затем — из

молодой женщины, беспрекословно выполнявшей требования

родителей мужа, в самую влиятельную женщину в уезде, которая

добивалась соблюдения строгих правил и обычаев деревенской

жизни. К моим сорока годам та жесткость, с которой бинты

сжимали мои «золотые лилии», проникла в мое сердце, и оно

цеплялось за обиды и несправедливость так крепко, что я не

могла больше прощать тех, кого любила и кто любил меня.

Мой протест выражался исключительно в виде нушу, тайного

женского письма. Впервые это произошло, когда Снежный

Цветок — моя лаотун, моя «половинка», моя соученица и

наставница в нушу — прислала мне веер, который лежит сейчас

на моем столе, и затем вновь, когда мы встретились с ней. Но

отношения со Снежным Цветком не мешали моей решимости

стать честной женой, достойной невесткой и добросовестной

матерью. В тяжелые времена мое сердце было твердым, как

нефрит. Я обладала способностью противостоять бедам и

выносить горе. И вот я перед вами — вдова, которая спокойно

сидит, как предписывает ей традиция. Теперь я понимаю, что

слишком долго была слепа.

Если не считать трех ужасных месяцев пятого года правления

императора Сяньфэна[4], я провела всю свою жизнь в верхних

женских комнатах. Да, я ездила в храм, посещала дом своих

родителей, даже ездила в гости к Снежному Цветку, но я мало

знаю о внешнем мире. Я слышала, как мужчины говорили о

налогах, засухе и восстаниях, но все это было далеко от меня. Я

вышивала, ткала, готовила, знала только родственников моего

мужа, своих детей, внуков, правнуков и нушу. Мой жизненный

путь был обычным для женщины: дочерние годы, годы

закалывания волос, годы риса-и-соли, а теперь — годы

спокойного сидения.

- 5 -

И вот я здесь, наедине со своими мыслями и этим веером,

лежащим передо мною. Когда я беру его в руки, он кажется

удивительно легким, а ведь он содержит в себе записи о

стольких радостных и печальных событиях. Я открываю его

быстрым движением, и щелчок каждой раскрывающейся складки

кажется мне стуком трепещущего сердца. Слезы воспоминаний

застилают мне глаза. За последние сорок лет я перечитывала

надписи на веере столько раз, что запомнила их, как детскую

песенку.

Я вспоминаю тот день, когда мне вручили этот веер. Мои пальцы

дрожат, когда я открываю его. Тогда верхний край веера

украшала лишь простая гирлянда из листьев, а на первой

складке было записано единственное послание. В то время я

плохо знала нушу, поэтому моя тетя прочитала мне эти строчки:

«Я знаю, что в вашем доме есть девочка с хорошим характером

и обученная домоводству. Ты и я родились в один год и в один

день. Не можем ли мы стать двумя половинками?» Я смотрю на

изящные линии этих строчек, и вижу не только девочку какой

Снежный Цветок была в то время, но и женщину, какой она

стала, — стойкую, честную, открытую внешнему миру.

Мой взгляд скользит по складкам веера, и я вижу наш оптимизм,

нашу радость, наше взаимное восхищение друг другом, наши

обещания, данные друг другу. Я вижу, как эта простая гирлянда

превратилась в искусный рисунок переплетенных снежных

цветков и лилий, символизирующих две наши жизни, жизни двух

лаотун, двух половинок. Я вижу изображение луны в верхнем

правом углу, льющей на нас свет. Мы должны были стать двумя

лозами с переплетенными корнями, похожими на деревья,

которые уже тысячу лет растут рядом, двумя уточками

мандаринками, подружившимися на всю жизнь. На одной

складке Снежный Цветок написала: «Мы никогда не разорвем

наш союз добровольно». Но на других складках веера я вижу

непонимание, обманутое доверие и окончательно закрытую

дверь. Для меня любовь была драгоценностью, которой я не

могла поделиться с кем-то еще, и постепенно она оторвала меня

от той, кто была моей половинкой.

Я все еще учусь любви. Я думала, что понимаю ее — не только

материнскую любовь, но и любовь к родителям, к мужу, к лаотун.

Я испытывала разные типы любви — любовь-жалость,

- 6 -

любовь-уважение, любовь-благодарность. Но, глядя на наш

заветный веер с записями, сделанными Снежным Цветком и

мною в течение многих лет, я понимаю, что не умела ценить

самую важную любовь — глубокую сердечную любовь.

За последние годы я записала много историй из жизни женщин,

которые никогда не учились нушу. Я выслушала все их горести и

жалобы, несправедливости и трагедии. Я все выслушала и

записала. Но если я хорошо знаю жизнь женщин, то я почти

ничего не знаю о жизни мужчин, за исключением того, что

крестьянину приходится сражаться со стихиями, солдату — с

врагом, а одинокому человеку — с самим собой. Оглядываясь на

свою жизнь, я вижу, что она состоит из мужских и женских

историй. Я — обычная женщина с обычными жалобами, но

внутри себя я веду борьбу, похожую на мужскую битву, между

своим природным естеством и тем человеком, каким мне

следует быть.

Я пишу эти страницы для тех, кто находится в загробном мире.

Пион, жена моего внука, пообещала мне сжечь эти записи после

моей смерти на моей могиле, чтобы они могли достичь

загробного мира раньше, чем туда попадет мой дух. Пусть мои

слова объяснят мои поступки моим предкам, моему мужу, но

прежде всего Снежному Цветку раньше, чем я встречусь с ними

снова.

 

- 7 -

Дочерние годы

Молочные годы

 

Меня зовут Лилия. Я появилась на свет в пятый день шестого

месяца в третий год правления императора Даогуана. Моя

родная деревня Пувэй находится в уезде Юнмин, уезде Вечной

Ясности. Большинство людей, которые живут здесь, ведут свое

происхождение от этнического племени Яо. От рассказчиков,

которые приходили в Пувэй, когда я была девочкой, я узнала,

что люди Яо впервые появились в этих местах двенадцать веков

назад, когда убегали от монгольских армий, вторгшихся в страну

с севера. Хотя люди в наших местах никогда не были богатыми,

мы не были настолько бедны, чтобы нашим женщинам

приходилось работать в поле.

Мы принадлежали к семейной ветви И одного из кланов племени

Яо, и наша семья была самой обычной. Мой отец и дядя взяли в

аренду семь му[5] земли у одного богатого землевладельца,

жившего далеко на западе провинции. Они выращивали рис,

хлопок, таро[6] и овощи. Мой родной дом был типичным:

двухэтажная постройка, выходящая фасадом на юг. Комната

наверху предназначалась для того, чтобы в ней днем

собирались и работали женщины, а ночью спали незамужние

девушки.

Комнаты для каждой семьи и отдельное помещение для

животных находились внизу, по обеим сторонам от главной

комнаты, где корзины, наполненные яйцами или апельсинами, и

стручки сухого красного перца свисали с центральной балки. Их

подвешивали туда, чтобы защитить от мышей, цыплят и свиней.

У одной стены стояли стулья и стол. В углу у противоположной

степы находился очаг, где Мама и Тетя готовили еду. В нашей

главной комнате не было окон, поэтому в теплое время года мы

держали двери открытыми — для доступа света и воздуха.

Остальные комнаты в нашем доме были маленькими, полом

служила утоптанная земля, и, как я уже сказала, наши животные

жили в доме вместе с нами.

Я никогда не задумывалась о том, была ли я счастлива в

детстве, и было ли это время веселым. Как обычная девочка, я

жила в обычной семье, в обычной деревне. Я не знала, можно

ли жить по иному, и не тревожилась об этом. Но я помню день,

- 8 -

когда начала задумываться обо всем, что меня окружает. Мне

только-только исполнилось пять лет, и у меня было чувство,

будто я переступила высокий порог. Я проснулась до рассвета, в

голове у меня словно что-то тикало. Это ощущение заставило

меня быть внимательной ко всему, что я видела и пережила в

этот день.

Я лежала между Старшей Сестрой и Третьей Сестрой. Я

бросила взгляд в противоположный угол комнаты, где была

постель моей двоюродной сестры. Прекрасная Луна, которой

было столько же лет, сколько и мне, еще спала, поэтому я тихо

ждала, когда мои сестры начнут просыпаться. Я лежала лицом к

Старшей Сестре, которая была четырьмя годами старше. Хотя

мы спали в одной постели, я не знала ее хорошо до тех пор,

пока мне не перебинтовали ноги, и я не стала проводить все

свое время в женской комнате наверху. Я была рада, что лежу

спиной к Третьей Сестре. Я всегда говорила себе, что раз она на

год моложе меня, она слишком незначительна, чтобы о ней

думать. Вряд ли мои сестры меня обожали, но то безразличие,

которое мы друг другу выказывали, было лишь маской,

скрывавшей наши истинные желания. Каждая из нас хотела,

чтобы Мама ее заметила. Каждая из нас соперничала с

остальными, стараясь завоевать внимание Папы. Каждая из нас

надеялась, что ежедневно будет проводить время со Старшим

Братом, поскольку как первый сын он был самым драгоценным

членом нашей семьи.

По отношению к Прекрасной Луне я не испытывала подобной

ревности. Мы были добрыми друзьями и радовались тому, что

наши жизни будут соединены, пока мы обе не выйдем замуж.

Мы все четверо были очень похожи. У всех были черные,

коротко остриженные волосы, мы были очень худенькими, почти

одного роста. Иными словами, у нас было мало отличительных

черт. У Старшей Сестры над губой была родинка. Третья Сестра

завязывала волосы в маленькие пучочки, потому что ей не

нравилось, когда Мама расчесывала ее. У Прекрасной Луны

было хорошенькое круглое личико, а у меня — крепкие ноги и

руки, потому что я постоянно носила маленького братишку.

«Девочки!» — позвала нас снизу Мама. Этого было достаточно,

чтобы все остальные проснулись и встали с постелей. Старшая

Сестра поспешно оделась и быстро сошла вниз. Прекрасная

- 9 -

Луна и я задержались, потому что мы не только оделись сами,

но и одели Третью Сестру. Потом мы все вместе спустились.

Тетя подметала пол, Дядя пел утреннюю песню, Мама со Вторым

Братом, привязанным к спине, наливала воду в чайник, чтобы

поставить его на огонь, а Старшая Сестра резала лук для

рисовой каши, которую мы называли конги[7]. По взгляду сестры

я поняла, что сегодня утром она уже заработала одобрение

семьи и может быть спокойна весь день. Я постаралась скрыть

свою обиду, не понимая, что ее самодовольство было чем-то

сродни унылой покорности, в которой она будет пребывать во

время своего замужества.

«Прекрасная Луна! Лилия! Идите сюда! Идите сюда!»

Моя тетя приветствовала нас так каждое утро. Мы подбежали к

ней. Тетя поцеловала Прекрасную Луну и ласково шлепнула

меня по попке. Затем подошел Дядя, подхватил Прекрасную

Луну на руки и поцеловал. Потом он поставил ее на землю,

подмигнул мне и ущипнул за щеку.

Вы знаете старую поговорку о том, что красивые женятся на

красивых, а талантливые на талантливых? В это утро я пришла к

заключению, что Дядя и Тетя — оба очень некрасивы и,

следовательно, прекрасно подходят друг другу.

У Дяди, младшего брата моего отца, были кривые ноги, лысая

голова и круглое лоснящееся лицо. Тетя была толстушкой, ее

зубы напоминали острые камни, выступающие из пещеры. Ее

перебинтованные ноги были не очень маленькими, возможно,

сантиметров четырнадцати, в два раза больше, чем стали мои

впоследствии. Я слышала, как в нашей деревне злые языки

говорили, что именно по этой причине Тетя — здорового

сложения, с широкими бедрами — не могла доносить сына до

положенного срока. Мне никогда не приходилось слышать

подобных упреков в нашем доме даже от Дяди. По мне, у них

был идеальный брак; он был любящей крысой, а она —

ответственным быком. Благодаря им в нашем доме жило

счастье.

Моя мать все же приметила, что я тоже нахожусь в комнате. Так

было всегда, сколько я себя помнила, но именно в этот день я

почувствовала ее пренебрежение. Печаль охватила меня,

прогнав радость от встречи с Дядей и Тетей и ошеломив меня

своей внезапностью. Затем так же быстро это чувство исчезло,

- 10 -

потому что Старший Брат, шестью годами старше меня, позвал

меня помочь ему в его утренних делах. Поскольку я родилась в

год лошади, я любила находиться вне дома, но что гораздо

важнее — Старший Брат будет принадлежать только мне. Я

знала, что мне повезло и что сестры мне это припомнят, но мне

было безразлично. Когда он разговаривал со мной или

улыбался, я больше не ощущала себя невидимкой.

Мы выбежали из дома. Старший Брат набрал воды из колодца и

наполнил ведра. Отнеся их в дом, мы отправились за хворостом.

Мы собрали целую кучу, и Старший Брат положил мне на руки

немного мелких веток. Сам он подхватил остальное, и мы

вернулись домой. Я вручила свой хворост Маме, надеясь, что

она похвалит меня. Все же маленькой девочке нелегко таскать

ведра с водой или носить дрова. Но Мама ничего не сказала.

Даже сейчас, после стольких лет, мне тяжело думать о Маме и о

том, что я осознала в тот день. Я так ясно увидела, что ничего

не значу для нее. Третий ребенок, вторая бесполезная девочка,

слишком маленькая, чтобы тратить на нее время, пока она не

переживет свои молочные годы. Она смотрела на меня так же,

как все матери смотрят на своих дочерей: как на временных

постояльцев, как на лишний рот, который надо кормить, как на

лишнее тело, которое надо одевать, пока я не уйду жить в дом

мужа. Мне было пять лет, и я уже знала, что не заслуживаю ее

внимания, но внезапно я начала жаждать его. Мне так хотелось,

чтобы Мама взглянула на меня и заговорила со мной, как она

разговаривала со Старшим Братом. Но, даже испытывая это мое

первое истинно глубокое желание, я понимала, что не должна

прерывать ее повседневные занятия. Она и так часто ругала

меня за то, что я говорю слишком громко, или за то, что я

путаюсь у нее под ногами. После этого я каждый раз обещала

себе стать похожей на Старшую Сестру и помогать Маме так

тихо и спокойно, как только могу.

Нетвердой походкой, покачиваясь, вошла Бабушка. Ее лицо

напоминало высушенную сливу, а спина была так сильно

согнута, что лицо находилось на уровне моего.

«Помоги своей бабушке, — приказала Мама. — Узнай, не нужно

ли ей чего-нибудь».

Хотя я только что дала себе обещание, я заколебалась. По

утрам из бабушкиного беззубого рта шел неприятный кислый

- 11 -

запах, и никому не хотелось находиться рядом с ней. Я подошла

к ней бочком, стараясь не дышать, но ома нетерпеливо

взмахнула рукой, прогоняя меня. Я отскочила так быстро, что

налетела на своего отца — одиннадцатого и самого главного

члена нашей семьи.

 

Он не отругал меня и никому ничего не сказал. Насколько мне

было известно, он вообще не разговаривал, пока не кончался

рабочий день. Он сел за стол и ждал, чтобы ему подали еду. Я

наблюдала с близкого расстояния, как Мама молча наливает ему

чай. Я боялась, как бы она меня не заметила, но она была

поглощена заботой об отце. Он редко бил ее и не брал себе

наложниц, но ее предусмотрительность и осторожность в

обращении с ним передалась и нам.

Тетя поставила на стол миски и разложила в них конги, а Мама в

это время кормила младенца. После еды мой отец и мой дядя

отправились работать в поле, а Мама, Тетя, Бабушка и Старшая

Сестра поднялись наверх в женскую комнату. Мне хотелось

пойти с Мамой и другими женщинами, но я была еще маленькой.

Хуже того, когда мы вышли из дому, мне пришлось делить

нашего Старшего Брата с маленьким братцем и Третьей

Сестрой.

Малыш сидел у меня на спине, пока мы рвали траву и искали

коренья для нашей свиньи. Третья Сестра старалась поспеть за

нами. Она была забавной девчушкой, вела себя, как

избалованный ребенок, хотя быть избалованными имели право

только наши братья. Она думала, что в семье ее любят больше

всех, но это было совсем не так.

Покончив с работой, наша четверка отправилась в деревню, и

мы сновали вверх и вниз по деревенским улицам, пока не

наткнулись на девочек, которые прыгали через веревочку. Мой

брат остановился, взял у меня малыша и дал мне тоже

попрыгать. Затем мы пошли домой ко второму завтраку —

совсем простому, только рис и овощи. После этого Старший Брат

остался с мужчинами, а мы все поднялись наверх. Мама снова

покормила малыша, а потом он и Третья Сестра заснули. Уже в

том возрасте я наслаждалась своим присутствием в женской

комнате с Бабушкой, Тетей, сестрой, и особенно с матерью.

Мама и Бабушка ткали, Прекрасная Луна и я сматывали пряжу в

- 12 -

клубочки. Тетя сидела с кисточкой и чернильницей и аккуратно

писала свои тайные иероглифы, в то время как Старшая Сестра

ожидала, когда с послеполуденным визитом придут ее

названные сестры.

Вскоре мы услышали, как четыре пары легких ног тихонько

взбираются вверх по лестнице. Старшая Сестра обняла каждую

из девочек, и они впятером уселись в уголке. Им не нравилось,

если я вмешивалась в их разговор, но, тем не менее, я

внимательно изучала их, так как знала, что через два года и я

буду частью такого же сестричества. Все девочки были из Пувэя,

и это означало, что они могли собираться часто, а не только по

особым дням, таким как Ловля Прохладного Ветерка или

праздник Птиц. Сестричество было образовано, когда девочкам

исполнилось по семь лет. Чтобы скрепить взаимоотношения, их

отцы внесли по двадцать пять цзиней[8] риса, который хранился

в нашем доме. Позже, когда каждая из девочек будет выходить

замуж, ее порцию риса продадут, чтобы ее названые сестры

смогли купить ей подарки. Последнюю часть риса продадут по

случаю свадьбы последней из названых сестер. Это будет

означать конец сестричества, потому что девушек выдадут

замуж в отдаленные деревни, где они будут слишком заняты

своими детьми и выполнением приказов своих свекровей, чтобы

найти время для старой дружбы.

Даже среди своих подруг Старшая Сестра не пыталась

завладеть общим вниманием. Она тихо сидела, в то время как

другие девочки вышивали и рассказывали смешные истории.

Когда их болтовня и хихиканье становились слишком громкими,

моя мать строго одергивала их. И в моей голове возникла мысль:

Мама никогда так не поступала, когда к моей бабушке приходили

ее названые сестры. После того, как бабушкины дети выросли,

ее пригласили присоединиться к группе из пяти названых сестер

в Пувэе. Только две из них, да еще моя бабушка, все — вдовы,

были живы, и они встречались по крайней мере раз в неделю.

Они смеялись над непристойными шутками, которых мы,

девочки, не понимали. Мама слишком боялась своей свекрови,

чтобы осмелиться попросить их замолчать. А может быть, она

бывала слишком занята.

У Мамы закончилась пряжа и она поднялась на ноги, чтобы

взять еще. Мгновение она стояла неподвижно, задумчиво глядя

- 13 -

в пространство. Я испытывала непреодолимое желание

броситься в ее объятия и закричать: «Увидь меня! Увидь меня!

Увидь меня!» Но я не сделала этого. Мамины ноги в детстве

были плохо перебинтованы ее матерью. Вместо «золотых

лилий» у Мамы были безобразные обрубки. Вместо того чтобы

покачиваться при ходьбе, она опиралась на палку. Если она

отставляла палку, ей приходилось размахивать руками, чтобы

обрести равновесие. Мама была слишком неустойчива, чтобы

кто-то обнимал и целовал ее.

«Разве Прекрасной Луне и Лилии не пора выйти на улицу?» —

спросила Тетя, вторгаясь в видения моей матери. — Они могут

помочь Старшему Брату».

«Ему не нужна их помощь».

«Я знаю, — сказала Тетя, — но сегодня такой погожий день…»

«Нет, — строго сказала Мама. — Мне не нравится, что девочки

слоняются по деревне, когда им следует обучаться

домоводству».

Но в этом вопросе Тетя была упряма. Ей хотелось, чтобы мы

изучили наши улицы, увидели, что находится за пределами

деревни. Она знала, что очень скоро единственным доступным

нашему взору горизонтом будет вид из зарешеченного окна

женской комнаты.

«У них всего несколько месяцев», — произнесла Тетя. Она не

сказала о том, что вскоре наши ступни будут перебинтованы,

кости сломаны, а кожа будет гнить. — «Пусть они побегают, пока

могут».

Моя мать была истощена. У нее было пятеро детей, трое из них

— от пяти лет и младше. На ней лежала ответственность за все

наше хозяйство уборка, стирка, починка одежды, готовка и все

остальные домашние дела. Ее положение в семье было выше,

чем у Тети, но она была не в состоянии каждый день воевать за

то, что считала правильным поведением.

«Хорошо, — вздохнула Мама, уступая. — Пусть идут».

Я схватила Прекрасную Луну за руку, и мы запрыгали. Тетя

быстро проводила нас к двери, пока моя мать не передумала, в

то время как Старшая Сестра и ее названые сестры с тоской

смотрели нам вслед. Моя двоюродная сестричка и я сбежали по

лестнице и выскочили на улицу. Вторая половина дня, ближе к

вечеру, была моим любимым временем, когда воздух становился

- 14 -

теплым и благоухающим и начинали стрекотать цикады. Мы

быстро бежали по улице, пока не увидели моего брата, который

направлял к реке семейство буйволов. Он сидел на широкой

спине буйвола, подогнув под себя одну ногу, а другой погонял

животное, колотя его побоку. Прекрасная Луна и я пошли вслед

за ними по лабиринту узких улочек, беспорядочная путаница

которых защищала нас отдухов, привидений, равно как и от

разбойников. Мы не встретили никого из взрослых — мужчины

работали в поле, а женщины сидели в своих верхних комнатах с

зарешеченными окнами, — но улицы были заполнены детьми и

деревенскими животными: цыплятами, утками, жирными

свиньями и поросятами, которые визжали у нас под ногами.

Мы вышли за пределы деревни и побрели по узкой тропе,

вымощенной мелкими камешками. Она была достаточно широка

для прохода людей и паланкинов, но слишком узка для проезда

повозок, запряженных пони или быками.

Мы спустились по тропе к реке Сяо и остановились у подвесного

моста, переброшенного через реку. За мостом начинался мир

обширных возделанных полей. Небо, раскинувшееся над нами,

было таким же синим, как перья зимородка. Далеко-далеко мы

видели другие деревни — места, куда я никогда и не надеялась

попасть. Потом мы снова вскарабкались на берег, где в камышах

свистел ветер. Я села на камень, сняла туфельки, потом пошла

по мелководью. Семьдесят пять лет минуло с тех пор, а я все

еще помню ощущение мягкой грязи между пальцами ног,

чувствую, как вода набегает на мои ступни, как она холодит мою

кожу. Мы с Прекрасной Луной были так свободны, как никогда

больше. Но я отчетливо помню еще кое-что о том дне. Утром,

когда я проснулась, я увидела свою семью по-новому, и это

наполнило меня странными ощущениями — меланхолией,

печалью, ревностью и чувством, что жизнь вокруг меня

несправедлива. И я дала воде смыть с меня все это.

Вечером после обеда мы сидели во дворе, наслаждали,

прохладным вечерним воздухом и наблюдая за тем, как Папа и

Дядя курят свои длинные трубки. Все устали. Мама и последний

раз кормила малыша, пытаясь убаюкать его. Она выглядела

измученной домашними заботами, которые для нее на сегодня

еще не закончились. Я обняла ее рукой за плечи, чтобы утешить.

«Слишком жарко», — сказала она и мягко отодвинула меня.

- 15 -

Должно быть, Папа увидел мое разочарование и усадил меня к

себе на колени. В тихом сумраке я была его сокровищем. В ту

минуту я была словно жемчужина в его руке.

 

- 16 -

Бинтование ног

 

Подготовка к бинтованию моих ног заняла куда больше времени,

чем кто-либо мог предположить. В городах девочкам

благородного происхождения бинтовали ноги в возрасте трех

лет. В некоторых дальних провинциях девочкам бинтовали ноги

только на время, лишь для того, чтобы они выглядели

привлекательно для своих будущих мужей. Этим девочкам могло

быть около тринадцати лет. Их кости не ломались, бинты были

всегда ослаблены, а после свадьбы их ноги разбинтовывали,

чтобы они могли работать в поле рядом со своими мужьями.

Самым бедным девочкам ноги не бинтовали вовсе. Их либо

продавали в услужение, либо они становились «младшими

невестками» — большеногими девочками из несчастных семей,

которых отдавали на воспитание в другие семьи, пока они не

становились достаточно взрослыми, чтобы вынашивать детей.

Но в нашем, самом обычном, уезде девочкам в семьях,

подобных моей, ноги начинали бинтовать в шесть лет.

Уже в то время, когда я бегала с моим братом, моя мать начала

подготавливать длинные ленты из синей материи, которым

предстояло стать моими бинтами. Своими собственными руками

она сделала мою первую пару туфель, но с еще большим

старанием она сшила миниатюрные туфельки и положила их на

алтарь Гуаньинь — богини, которая видит все женские слезы.

Эти вышитые туфельки, длиной всего три с половиной

сантиметра, из куска красного шелка, который она сберегла из

своего приданого, были первым намеком на то, что моя мать все

же думает обо мне.

Когда мне и Прекрасной Луне исполнилось шесть лет, Мама и

Тетя послали за прорицателем, чтобы он вычислил

благоприятный день для начала бинтования. Говорили, что

поздняя осень — лучшее время для этого, но лишь потому, что

наступала зима, а холодная погода способствует онемению ног.

Была ли я взволнованна? Нет. Я была напугана. Я была

слишком мала, чтобы помнить первые дни бинтования ног

Старшей Сестры, но кто же в нашей деревне не слышал криков

девочки из семьи У, жившей в конце улицы?

Моя мать встретила прорицателя Ху внизу, налила ему чаю и

предложила арбузные семечки. Ее любезность предполагала

- 17 -

хорошее гадание. Он начал с меня. Рассмотрев дату моего

рождения, взвесил все возможности. Затем сказал: «Мне нужно

увидеть ребенка своими глазами». Это было необычно, и когда

моя мать вела меня, ее лицо выглядело обеспокоенным. Она

подвела меня к прорицателю и поставила перед ним. Ее пальцы

вцепились в мои плечи, удерживая меня на месте и в то же

время пугая, пока прорицатель вел свой осмотр.

«Глаза — да. Уши — да. Этот рот. — Он взглянул на мою мать.

— Это необыкновенный ребенок».

Мать втянула в себя воздух сквозь сжатые зубы. Это было

наихудшее из замечаний, которое мог сделать прорицатель.

«Требуется еще консультация, — сказал прорицатель. — Я

предлагаю посоветоваться со свахой. Вы согласны?»

Кто-нибудь мог заподозрить, что прорицатель пытается выжать

побольше денег для себя и находится в союзе с местной свахой,

но Мама не колебалась ни минуты. Страх моей матери был

настолько велик — или ее уверенность была настолько глубока,

— что она даже не попросила у моего отца разрешения

потратить деньги.

«Пожалуйста, возвращайтесь поскорее, — сказала она. — Мы

будем ждать вас».

Прорицатель удалился, оставив всех нас в смятении. В тот вечер

моя мать говорила очень мало. На самом деле она даже не

взглянула на меня. Тетя не отпускала своих шуточек. Моя

бабушка рано ушла спать, но я слышала, как она молится. Папа

и Дядя отправились на долгую прогулку. Даже мои братья,

почувствовав тяжелую атмосферу в доме, притихли.

На следующее утро женщины встали рано. На этот раз они

испекли сладкие пирожки, заварили хризантемовый чай и

достали из буфета особые тарелки. Мой отец не пошел в поле,

чтобы встретить посетителей. Такое необычное поведение

указывало на серьезность ситуации. Затем, что было еще

серьезней, появился прорицатель, но не с мадам Гао, а с мадам

Ван, свахой из Тункоу, самой лучшей деревни в уезде.

Нужно сказать, что даже местная сваха еще не посещала наш

дом. Ее визита ожидали через год-другой, для посредничества

при устройстве брака Старшего Брата или Старшей Сестры.

Поэтому, когда паланкин мадам Ван остановился перед нашим

домом, среди членов нашей семьи не было ликования.

- 18 -

Посмотрев вниз из окна женской комнаты, я увидела наших

соседей, которые пришли поглазеть на событие. Мой отец

сделал коутоу — встал на колени и коснулся лбом земли, — и

его лоб касался грязной земли снова и снова. Мне было его

жалко. Папа был боязливым. Это естественно для тех, кто

родился в год кролика. Он отвечал за всех в нашем доме, но в

таком деле у него не было опыта. Дядя стоял, переминаясь с

ноги на ногу, а Тетя — обычно такая веселая и приветливая —

неподвижно застыла рядом с ним. Глядя сверху на выражения

лиц всех тех, кто стоял внизу, я сделала очевидный вывод:

происходило что-то ужасное и неправильное.

Когда все вошли в дом, я тихонько пробралась на лестничную

площадку, чтобы иметь возможность подслушать разговор.

Мадам Ван села. Принесли чай и угощение. Голос моего отца

был едва слышен, когда он произносил ритуальные вежливые

слова. Но мадам Ван пришла в нашу бедную семью не для того,

чтобы обмениваться любезностями. Как и вчера, меня позвали в

главную комнату. Я спустилась по лестнице и вошла так

грациозно, как только могла это сделать шестилетняя девочка,

ноги которой еще большие и неуклюжие.

Я посмотрела на взрослых членов моей семьи. Хотя иногда

воспоминания тонут в дали времен, их лица в тот момент я

помню очень отчетливо. Моя бабушка сидела уставившись на

свои сложенные на коленях руки, ее кожа была такой тонкой и

почти прозрачной, что я видела как пульсирует голубая жилка у

нее на виске. Мой отец, который уже успел разнервничаться, от

волнения не мог говорить. Мои дядя и тетя стояли вместе у

дверей, боясь стать участниками события и боясь пропустить

его. Но лучше всего я помню лицо своей матери. Конечно,

поскольку я была ее дочерью, то считала ее красивой, но в этот

день я впервые увидела ее настоящее лицо. Я всегда знала, что

она родилась в год обезьяны, но мне никогда не приходило в

голову, что обезьянья хитрость и склонность к обману так сильны

в ней. Что-то нечестное таилось под ее высокими скулами. Что

то скользкое пряталось в темной глубине ее глаз. Там было что

то такое… Я до сих пор не знаю, как описать это. Я бы сказала,

что сквозь ее черты проглядывало нечто вроде мужского

честолюбия.

Мне сказали, чтобы я встала перед мадам Ван. Я подумала, что

- 19 -

ее шелковый жакет очень красивый, но у детей еще нет вкуса,

нет умения отличать красивое от некрасивого. Сегодня я бы

сказала, что он был чересчур ярким и не годился для вдовы, но

все же сваха не была похожа на обычных женщин. Она вела

дела с мужчинами, назначала выкуп за невесту, торговалась

относительно приданого и служила посредницей. Мадам Ван

смеялась чересчур громко, а слова ее были слишком льстивы.

Она приказала мне подойти поближе, зажала меня между

коленями и пристально посмотрела в мое лицо. В этот момент из

невидимой я превратилась в очень даже видимую.

Мадам Ван была куда более дотошной, чем прорицатель. Она

оттянула мне нижние веки, потом приказала мне посмотреть

вверх, вниз, влево, вправо. Она взяла меня обеими руками за

лицо и стала притягивать его к себе и отодвигать. Она крепко

взяла меня за плечи и грубо ощупала мои руки до самых

запястий. Потом ощупала мои бедра. Мне было только шесть

лет! В этом возрасте еще ничего нельзя сказать о способности к

деторождению! Но она все же проделала это, и никто не

остановил ее. Затем она проделала самую удивительную вещь.

Она встала со стула и велела мне занять ее место. Сделать это

— означало для меня показать дурные манеры. Я посмотрела на

свою мать и на своего отца, ожидая подсказки, но они стояли

молча, как бессловесные животные. Отцовское лицо стало

серым. Я почти слышала его мысли. Почему мы не бросили ее в

реку, когда она родилась?

Мадам Ван не стала бы самой важной свахой в уезде, если бы

ждала решения от овец. Она просто подняла меня и посадила

на стул. Потом она опустилась на колени и стянула с меня

туфли и носки. И снова при полном молчании. Также как она это

делала с моим лицом, она поворачивала мои ступни так и эдак,

а потом провела большим пальцем под сводом стопы.

 

Мадам Ван взглянула на прорицателя и кивнула. Затем

поднялась с колен и поманила меня пальцем, чтобы я слезла со

стула. После того, как она снова заняла свое место, прорицатель

откашлялся и заговорил:

«Ваша дочь представляет собой особый случай, — сказал он. —

Я увидел это еще вчера, и Мадам Ван, которая провела

дополнительный осмотр, согласна со мной. Лицо вашей дочери

- 20 -

продолговатое и тонкое, как рисовое зернышко. Ее полные мочки

говорят о благородстве ее духа. Но самое важное — это ее ноги.

Подъем у нее очень высокий, хотя еще не полностью развит. Это

означает, что с бинтованием надо повременить еще год», — он

он поднял руку, чтобы его не прерывали, будто кто-то мог на это

осмелиться.

«Семь лет — это необычно для нашей деревни, я знаю, но я

думаю, если вы посмотрите на вашу дочь, вы увидите…»

Прорицатель Ху заколебался. Бабушка придвинула к нему миску

с мандаринами, чтобы он мог собраться с мыслями. Он взял

мандарин, снял с него кожицу и бросил на пол. Поднеся дольку

мандарина ко рту, он заговорил снова:

«В шестилетнем возрасте кости еще мягкие и податливые. Но

ваша дочь еще мало развита для своего возраста, даже для

вашей деревни, которая пережила трудные годы. Возможно,

также, как и другие девочки в этом доме. Вам не следует этого

стыдиться».

До того момента я не думала, что наша семья чем-то отличается

от всех прочих, и не считала, что сама чем-то отличаюсь от

других.

Прорицатель засунул дольку мандарина в рот, пожевал

задумчиво, а затем продолжил: «Но ваша дочь не только

слишком мала от недоедания. У ее стоп особенно высокий свод,

а это означает, что при хорошем питании ее ноги могут быть

самыми совершенными в нашем уезде».

Некоторые люди не верят прорицателям. Некоторые думают, что

они дают советы, подсказанные здравым смыслом. В конце

концов, осень — самое лучшее время для бинтования, весна —

для родов, а красивый холм, обдуваемый ветерком, обладает

самым лучшим фэншуй для погребения. Но этот прорицатель

увидел во мне нечто особенное, и это переменило всю мою

жизнь. И все же в тот момент никто не испытывал никакой

радости. В комнате было до жути тихо. Что-то продолжало быть

ужасно неладным.

Молчание прервала Мадам Ван: «Девочка действительно очень

красивая, но «золотые лилии» в жизни гораздо важнее

хорошенького личика. Красивое лицо — это дар Небес, но

маленькие ножки могут улучшить общественное положение. В

этом мы все согласны. Дальнейшее должен решать Отец». —

- 21 -

Она взглянула на Папу, но ее слова предназначались моей

матери.

«Совсем неплохо устроить хороший брак для дочери. Семья с

высоким положением принесет вам хорошие связи и более

высокий выкуп, долговременную политическую и экономическую

защиту. Хотя я ценю ваше гостеприимство и вашу щедрость,

которые вы проявили сегодня, — сказала она, подчеркнув

бедность нашего дома томным движением руки, — судьба — в

лице вашей дочери — дает вам эту возможность. Если Мать

сделает свое дело должным образом, эта незначительная

девочка может выйти замуж в Тункоу».

Тункоу!

«Вы говорите удивительные вещи, — осторожно заметил Отец.

— Но наша семья очень скромная. Мы не можем позволить себе

оплату ваших услуг».

«Почтенный Отец, — спокойно ответила Мадам Ван, — если

ноги вашей дочери будут такими, как я себе это представляю, я

могу рассчитывать на щедрое вознаграждение со стороны

жениха. Вы также будете получать от них подарки как выкуп за

невесту. Как вы видите, мы все будем в выигрыше».

Мой отец ничего не ответил. Он никогда не обсуждал того, что

происходило вокруг, и никогда не давал воли своим чувствам, но

я вспомнила одну зиму после засушливого лета, когда у нас

было совсем мало еды. Мой отец отправился в горы на охоту, но

даже животные все поумирали от голода. Папа смог принести

домой только горькие коренья, из которых Мама и Бабушка

сварили похлебку. Может быть, в эту минуту он вспоминал о

позоре того года и представлял себе, каким прекрасным будет

мой выкуп, и что это будет означать для нашей семьи.

«Помимо всего этого, — продолжила сваха, — мне кажется, что

ваша дочь подходит для союза лаотун».

Я знала это слово и что оно означает. Союз лаотун был совсем

не то, что союз между назваными сестрами. В него вступали две

девочки из разных деревень, и он длился всю их жизнь, в то

время как в союз названых сестер вступали несколько девочек, и

он распадался с их замужеством. За всю мою короткую жизнь я

еще ни разу не встретилась ни с одной лаотун и никогда не

думала, что у меня она будет. У моей матери и моей тети, когда

они были девочками, были названые сестры в их родных

- 22 -

деревнях. У Старшей Сестры сейчас были названые сестры, а у

Бабушки — подружки-вдовы из деревни ее мужа, которые и

стали ей назваными сестрами до конца дней. Я предполагала,

что при обычном течении нашей жизни у меня также будут

названые сестры. Но иметь свою лаотун — это совсем другое

дело. Я должна была бы разволноваться, но, как и все, кто

находился со мной в комнате, я была ошеломлена. Этот предмет

не следовало обсуждать в присутствии мужчин. В такой

необычной ситуации мой отец забылся и выпалил: «Ни у кого из

женщин в нашей семье не было лаотун».

«В вашей семье многого не было до сих пор, — сказала Мадам

Ван, вставая со стула. — Обсудите все это между собой, но

помните, благоприятный случай не каждый день переступает

ваш порог. Я приду к вам снова».

Сваха и прорицатель удалились, пообещав прийти и посмотреть

на мои успехи. Мы с матерью поднялись наверх. Как только мы

вошли в женскую комнату, она обернулась и посмотрела на меня

с тем же выражением на лице, которое я подметила еще в

главной комнате. Затем, прежде чем я могла что-либо

произнести, она изо всех сил ударила меня по лицу.

«Ты знаешь, сколько забот это принесет твоему отцу?» —

спросила она. Это были обидные слова, но я знала, что

пощечину она дала мне на счастье и для того, чтобы отпугнуть

злых духов. В конце концов, не было никакой гарантии, что мои

ноги превратятся в «золотые лилии». Моя мать могла совершить

ошибку при бинтовании моих ног, как ошиблась ее мать. Она

очень хорошо справилась со Старшей Сестрой, но все могло

случиться. Вместо ожидаемой награды я могла ковылять на

безобразных обрубках, постоянно размахивая руками для

поддержания равновесия, как моя мать.

Хотя мое лицо пылало от пощечины, я была счастлива.

Пощечина была знаком того, что Мама впервые показала мне

свою материнскую любовь, и я была вынуждена закусить губы,

чтобы скрыть улыбку.

Мама за весь день не сказала мне ни слова. Она спустилась

вниз и разговаривала с моими тетей, дядей, отцом и бабушкой.

Дядя был добросердечным человеком, но как второй сын он не

имел никакой власти в нашем доме. Тетя понимала, какие

выгоды сулит создавшаяся ситуация, но как женщина, не

- 23 -

имеющая сына, в семье она занимала самое последнее место.

Мама также не занимала важного положения, но, увидев

выражение ее лица, когда сваха произносила свои речи, я

поняла, какие мысли бродят у нее в голове. В доме все решали

Папа и Бабушка, но на каждого из них можно было повлиять.

Хотя заявление свахи и было хорошим знаком для меня, оно

означало, что моему отцу придется усердно трудиться, чтобы

собрать мне приданое, достойное более высокого брака. Если

же он не согласится на предложение свахи, то лишится

уважения не только в нашей деревне, но и во всем уезде.

Я не знаю, решили ли они мою судьбу в тот день, но для меня

все уже перестало быть прежним.

Будущее Прекрасной Луны изменилось вместе с моим. Я была

на несколько месяцев старше, но было решено, что нам обеим

начнут бинтовать ноги в то же время, когда начнут бинтовать

ноги Третьей Сестре. Хотя я продолжала выполнять свою работу

за пределами дома, я больше никогда не ходила к реке с моим

братом. Я больше никогда не ощущала прикосновения

прохладной, быстро текущей воды к моей коже. До этого Мама

никогда не била меня, но оказалось, что это был всего лишь

первый из многочисленных ударов, которыми она награждала

меня в течение нескольких последующих лет. Хуже того, мой

отец перестал относиться ко мне по-прежнему. Я больше не

сидела у него на коленях, пока он курил свою трубку. В одно

мгновение я превратилась из никчемной девочки в нечто такое,

что могло быть полезно семье.

Мои бинты и специальные туфельки, которые моя мать сделала

для того, чтобы положить их на алтарь Гуаньинь, были отложены

в сторону, так же как бинты и туфельки, сделанные для

Прекрасной Луны. Мадам Ван принялась периодически наносить

нам визиты. Она всегда приезжала в своем собственном

паланкине. Всегда осматривала меня с головы до ног. Всегда

спрашивала, как идет мое обучение домоводству. Я бы не

сказала, что она была любезна со мной. Я была для нее всего

лишь средством получить выгоду

 

* * *

В течение следующего года мое обучение в верхней комнате

стало более серьезным, и я уже многое знала. Например, что

- 24 -

мужчины редко входят в женскую комнату; она была только

нашей, где мы могли заниматься своей работой и делиться

мыслями. Я знала, что почти всю свою жизнь проведу в комнате,

подобной этой. Я также знала, что разница между нэй —

внутренним миром дома — и вай — внешним миром мужчин —

является самой сердцевиной конфуцианского общества. Будь ты

беден или богат, будь ты императором или рабом, домашний

мир предназначен для женщин, а внешний — для мужчин.

Женщинам не следует выходить за пределы своих комнат ни в

мыслях, ни на деле. Я также поняла, что нашими жизнями

управляют два конфуцианских идеала. Первый — это «Три

Повиновения», которые гласят: «Девочкой повинуйся своему

отцу; женой повинуйся своему мужу; вдовой повинуйся своему

сыну». Второй — это «Четыре Добродетели», которые

определяли поведение женщины, ее речь, движения и занятия:

«Будь целомудренной и уступчивой, спокойной и честной; будь

тихой и приятной в речах; будь сдержанной и изящной в

движениях; будь совершенной в ручной работе и вышивании».

Если девочки не будут забывать эти принципы, они станут

добродетельными женщинами.

Мои занятия теперь приобрели практический характер. Я

научилась вдевать нитку в иголку, выбирать цвет ниток, делать

маленькие и ровные стежки. Это было важно, так как Прекрасная

Луна, Третья Сестра и я начали трудиться над туфлями, которые

нам предстояло носить в течение двух лет, пока будет длиться

процесс бинтования ног. Нам были нужны дневные туфли,

специальные тапочки для сна и несколько пар плотных носков.

Мы начали с вещей, которые подходили нам сейчас, чтобы затем

перейти ко все меньшим размерам.

Что еще важнее, моя тетя начала учить меня нушу. В то время

мне было не совсем понятно, почему она принимала во мне

такое участие. Я по глупости считала, что если я усердна, то

смогу вдохновить своим примером Прекрасную Луну. А если она

будет усердной, то, возможно, выйдет замуж более удачно, чем

ее мать. Но на самом деле моя тетя надеялась обучить нас

секретному письму для того, чтобы мы с Прекрасной Луной,

могли переписываться всю жизнь. Я также не знала, что это

было причиной конфликта между моей тетей, моей матерью и

Бабушкой. Ни Мама, ни Бабушка не были обучены нушу, равно

- 25 -

как и мой отец и мой дядя не были обучены мужскому письму.

Мне все же приходилось видеть мужское письмо, но не с чем

было его сравнить в то время. Теперь я могу сказать, что

мужское письмо отчетливое, каждый иероглиф легко

вписывается в квадрат, в то время как нушу похоже на мушиные

лапки или на птичьи следы на песке. В отличие от мужского

письма, иероглифы нушу не представляют собой отдельных

слов. Наши иероглифы по своей сути скорее фонетические. В

результате каждый иероглиф может означать любое из слов,

которые имеют одинаковое звучание. Поэтому если иероглиф

обозначает звуки, которые создают, например, слово «ключ», то

значение этого слова надо искать в контексте. И все же надо

было приложить много усилий, чтобы убедиться в том, что мы не

искажаем смысл написанного. Многие женщины — как моя мать

и Бабушка — никогда не обучались этому письму, но они все же

знали некоторые песни и истории, многие из которых звучали в

ритме «та-дум, та-дум, та-дум».

Тетя обучила меня особым правилам нушу. Его использовали

для того, чтобы писать письма, песни, автобиографии, уроки

женских обязанностей, молитвы богине и, конечно же,

популярные истории. Можно было писать кисточкой и чернилами

на бумаге или на веере; делать вышивки на носовых платках или

выткать текст на материи. Было можно и должно петь перед

женщинами и девочками, но помимо прочего нушубыло

предназначено для чтения и наслаждения в одиночестве. Два

главных правила нушу гласили: мужчины никогда не должны

знать о том, что такое письмо существует, и мужчины никогда не

должны соприкасаться с нушу в любой его форме.

 

* * *

Все шло своим чередом — Прекрасная Луна и я каждый день

обучались новому мастерству, пока не настал мой седьмой день

рождения — день, когда к нам снова пришел прорицатель. На

этот раз он должен был выбрать одну дату для всех трех

девочек — Прекрасной Пуны, меня и Третьей Сестры,

единственной из нас, кто была в правильном возрасте для

начала бинтования ног. Прорицатель мычал и хмыкал. Он

сравнивал наши восемь знаков. Но когда все было сказано и

сделано, он остановился на дне, обычном для девочек в нашем

- 26 -

регионе, — двадцать четвертом дне восьмого лунного месяца. В

этот день те, кому предстоит бинтование, возносят молитвы и

возлагают последние подношения Деве с Крохотными Ступнями,

богине, которая наблюдает за бинтованием.

Мама и Тетя заканчивали подготовку к бинтованию, делали

новые ленты. Они кормили нас клецками с красной фасолью,

чтобы помочь нашим костям стать мягкими, как клецки, и чтобы

наши ступни размером не превосходили размер клецок. Многие

женщины из нашей деревни приходили навестить нас в нашей

верхней комнате. Названые сестры Старшей Сестры желали нам

удачи, приносили нам сладости и поздравляли нас с

официальным вступлением в пору женской зрелости. Звуки

праздника наполняли нашу комнату. Все были счастливы, пели,

смеялись, болтали.

Теперь я знаю, что было много вещей, о которых никто не

говорил. (Никто не сказал, что я могу умереть. Только после того,

как я перешла жить в дом мужа, моя свекровь рассказала мне,

что одна из десяти девочек умирает от бинтования не только в

нашем уезде, но и во всем Китае.)

Я знала только, что бинтование сделает меня более взрослой и

более пригодной для замужества и приведет меня к величайшей

любви и величайшей радости в жизни женщины — к рождению

сына. Чтобы достигнуть этого, мне необходимо иметь пару

превосходно перебинтованных ног с семью четкими признаками:

они должны быть маленькими, узкими, прямыми, заостренными

и выгнутыми, и при этом благоухающими и мягкими. Из всего

этого самое главное — длина. Семь сантиметров —

приблизительная длина большого пальца руки — это идеал.

Дальше — форма. Совершенная ступня должна иметь форму,

похожую на бутон лотоса. Она должна быть полной и округлой у

пятки и заостряться спереди, чтобы весь вес тела, приходился

на большой палец ноги. Это означает, что пальцы и свод ноги

должны быть сломаны и загнуты назад к пятке. И, наконец,

щель, образованная пальцами ног и пяткой, должна быть

достаточно глубокой, чтобы туда могла встать большая монета.

Если я сумею достичь всего этого, наградой мне будет счастье.

Утром двадцать четвертого дня восьмого лунного месяца мы

поднесли Деве с Крохотными Ступнями клейкие шарики из риса,

а наши матери возложили миниатюрные туфельки, которые они

- 27 -

сшили раньше, на алтарь перед маленькой статуей богини

Гуаньинь. После этого Мама и Тетя разложили квасцы, вяжущее

средство, ножницы, специальные щипцы для ногтей, иголки и

нитки. Они вынули длинные бинты, которые приготовили

заранее; каждый бинт был шириной пять сантиметров, длиной

три метра, и все они были слегка накрахмалены. Затем все

женщины в доме поднялись наверх.

Старшая Сестра пришла последней и принесла ведро кипяченой

воды, в которой плавали корни тутовника, молотый миндаль,

травы, коренья, а также там была моча.

Как самая старшая, я пошла первой и была настроена показать

всем свою храбрость. Мама вымыла мне ноги и натерла их

квасцами, чтобы сжать ткани и уменьшить неизбежное

кровотечение и гнойные выделения. Она обрезала мне ногти как

можно короче. В это время мои бинты намокали, чтобы,

высохнув у меня на ногах, стянуть ступни сильнее. Затем Мама

взяла один из бинтов, приложила его конец к моему подъему и

обернула четыре пальца, загнув их под ступню, а затем

обернула бинт вокруг пятки. Следующая петля — вокруг

щиколотки — удерживала первые две петли и не давала им

ослабнуть. Смысл действия состоял в том, чтобы пальцы

соединились с пяткой, образовав щель, но при этом оставив

свободным большой палец, необходимый для ходьбы. Мама

повторяла все эти действия до тех пор, пока все бинты не

кончились. Тетя и Бабушка через ее плечо следили за тем,

чтобы на бинтах не образовались складки и морщинки. Наконец

Мама пришила край бинта как можно крепче, чтобы повязка не

ослабла и чтобы я не могла высвободить ногу.

Она проделала то же самое с моей второй ногой. Затем Тетя

приступила к бинтованию ног Прекрасной Луны. В это время

Третья Сестра сказала, что хочет пить и пошла вниз. Когда с

бинтованием ног Прекрасной Луны было покончено, Мама

позвала Третью Сестру, но та не отозвалась. Часом раньше мне

бы приказали пойти и найти ее, но с этого момента в течение

последующих двух лет мне не разрешалось спускаться вниз по

лестнице. Мама и Тетя обыскали дом и вышли на улицу. Мне

хотелось подбежать к зарешеченному окну и выглянуть наружу,

но мои ноги уже болели, так как бинты давили на кости и

мешали кровообращению. Я взглянула на Прекрасную Луну. Ее

- 28 -

лицо было бледным, что полностью соответствовало ее имени.

Слезы текли по ее щекам двумя струйками.

Снаружи до нас доносились голоса Мамы и Тети: «Третья

Сестра, Третья Сестра!»

Бабушка и Старшая Сестра подошли к окну и выглянули наружу.

«Айя», — пробормотала Бабушка.

Старшая Сестра обернулась к нам. «Мама и Тетя в доме у

соседей. Вы слышите, как хнычет Третья Сестра?»

Мы с Прекрасной Луной отрицательно покачали головами.

«Мама тащит Третью Сестру по улице», — сообщила Старшая

Сестра.

Теперь мы слышали, как Третья Сестра кричала: «Нет, не пойду!

Я не хочу делать это!»

Мама громко ругала ее: «Ты пустое ничтожество! Ты помеха

нашим предкам!»

Это были некрасивые слова, но вполне обычные, их можно было

услышать в нашей деревне почти каждый день.

Третью Сестру втолкнули в комнату. Она упала, но тут же

вскочила на ноги, бросилась в угол и сжалась там.

«Это будет сделано. У тебя нет выбора», — сказала Мама.

Глаза Третьей Сестры безумно метались по комнате, выискивая

место, где бы спрятаться. Ее схватили, и ничто не могло

остановить неизбежного. Мама и Тетя приблизились к ней. Она

сделала последнее усилие увернуться из-под их протянутых к

ней рук, но Старшая Сестра удержала ее. Третьей Сестре было

только шесть лет, но она боролась, как только могла. Старшая

Сестра, Тетя и Бабушка держали ее, пока Мама поспешно

накладывала бинты. Все это время Третья Сестра кричала.

Несколько раз ей удавалось высвободить руки, но их снова

скручивали. На одну секунду Мама ослабила хватку, и тут же

Третья Сестра начала молотить ногой по воздуху, а ее бинты

мотались вверх и вниз, как лента акробата.

Мы с Прекрасной Луной были в ужасе. Так в нашей семье себя

никто не вел. Но мы могли только сидеть и смотреть, потому что

теперь наши ноги кололо, словно кинжалом, от самых ступней до

бедер. Наконец Мама выполнила свою задачу. Она опустила

ногу Третьей Сестры на пол, встала, посмотрела на свою

младшую дочь с отвращением и выплюнула единственное слово:

«Никчемная!»

- 29 -

Сейчас я расскажу о следующих нескольких минутах и о

неделях, продолжительность которых в такой длинной жизни, как

моя, должна быть незначительной. Но мне они показались

вечностью.

Вначале Мама посмотрела на меня, потому что я была самая

старшая.

«Вставай!»

Это было выше моего понимания. Кровь в ступнях

пульсировала. Еще несколько минут назад я была так уверена в

своем мужестве. Сейчас же я изо всех сил старалась удержать

слезы, но мне это не удалось.

Тетя потрепала Прекрасную Луну по плечу.

«Встань и иди».

Третья Сестра все еще хныкала, лежа на полу.

Мама сдернула меня со стула. Слово боль не может описать те

ощущения, которые я испытала. Мои пальцы были подвернуты

под ступни, так что весь мой вес приходился на них. Я

попыталась устоять на пятках. Когда Мама увидела это, она

ударила меня.

«Иди!»

Я старалась изо всех сил. Как только я дотащилась до окна,

Мама нагнулась и поставила Третью Сестру на ноги,

подтолкнула ее к Старшей Сестре и сказала: «Проведи ее по

комнате десять раз взад и вперед».

Услышав эти слова, я поняла, что меня ожидает, и это было

непостижимо. Видя, что происходит, Тетя, занимавшая самое

низкое положение в нашей семье, грубо схватила свою дочь за

руку и тоже стащила ее со стула. Слезы текли у меня по лицу,

пока Мама водила меня по комнате. Я слышала свое хныканье.

Третья Сестра продолжала вопить и пыталась освободиться от

Старшей Сестры. Бабушка, чьей обязанностью в качестве самой

важной персоны в семье было просто сидеть и надзирать за

происходящим, взяла Третью Сестру за другую руку.

Сдерживаемая двумя людьми, которые намного сильнее ее

физически, Третья Сестра была вынуждена подчиниться, но это

не означало, что ее громкие жалобы хоть немного стихли. Только

Прекрасная Луна скрывала свои чувства, показывая, что она

хорошая дочь, хотя тоже занимает низкое положение в семье.

После десяти кругов по комнате Мама, Тетя и Бабушка оставили

- 30 -

нас одних. Мы все трое были почти парализованы болью, но

наши испытания только-только начались. Мы не могли есть.

Даже при пустых желудках нас рвало от сильной боли. Наконец

все в доме улеглись спать. Каким облегчением было лечь и

вытянуться, просто держать ноги на одном уровне с остальным

телом. Но через несколько часов начались новые страдания.

Наши ступни горели, будто лежали в жаровне среди горячих

углей. Странные мяукающие звуки вылетали из наших гортаней.

Бедняжка Старшая Сестра была вынуждена делить с нами

ночлег. Она изо всех сил старалась развлечь нас волшебными

сказками и самым осторожным образом напоминала нам о том,

что каждая девочка из приличной семьи, имеющей положение,

во всем великом Китае проходит через бинтование, и лишь тогда

может стать достойной женщиной, женой и матерью.

Ни одна из нас не заснула в эту ночь, но что бы мы ни испытали

в первый день, на второй день было вдвое хуже. Мы все

пытались распороть наши бинты, но только Третьей Сестре

удалось освободить ступню. Мама била ее по рукам и ногам,

потом перебинтовала ей ступню заново и в наказание заставила

ее сделать десять лишних кругов по комнате. Снова и снова

Мама грубо трясла ее и спрашивала: «Ты хочешь стать

маленькой невесткой? Еще не поздно. Ты этого добьешься».

Всю нашу жизнь мы слышали эту угрозу, но никто из нас никогда

не видел маленькую невестку. Пувэй была слишком бедной

деревней, чтобы люди могли позволить себе взять в семью

ненужную, упрямую большеногую девочку; мы не видели и духа

лисицы и все же верили в него. Поэтому Мама грозила, и Третья

Сестра постепенно сдалась.

На четвертый день мы отмачивали перебинтованные ступни в

ведре с горячей водой. Потом бинты сняли, Мама и Тетя

проверили ногти у нас на ногах, срезали мозоли, счистили

омертвевшую кожу, приложили еще квасцов и ароматов, чтобы

перебить запах гниющей плоти и снова забинтовали нам ступни

чистыми бинтами, на этот раз даже плотнее. Каждый день — то

же самое! Каждый четвертый день — та же процедура. Каждую

неделю — новая пара туфель, меньше предыдущей. К нам

приходили соседки и приносили клецки с красными бобами в

надежде, что наши кости будут размягчаться скорее, или же они

приносили сухие красные перцы, надеясь, что наши ступни будут

- 31 -

такими же узкими и заостренными, как эти перцы. Названые

сестры Старшей Сестры принесли маленькие подарки, которые

помогли им во время бинтования. «Покусай кончик моей

кисточки для каллиграфии. Кончик тонкий и изящный. Он

поможет твоим ступням тоже стать тонкими и изящными». Или:

«Поешь вот этих водяных каштанов. Они прикажут твоей плоти

поменьше думать».

Женская комната превратилась в комнату для муштры. Вместо

того чтобы заниматься нашей повседневной работой, мы ходили

взад-вперед по комнате. Каждый день Мама и Тетя заставляли

нас делать больше кругов. Каждый день Бабушка приходила,

чтобы помогать. Когда она уставала, то садилась отдыхать на

одну из постелей и руководила нами оттуда. Когда становилось

холодно, она закутывалась еще в одно одеяло.

По мере того, как дни становились короче и темнее, ее слова

тоже становились короче и темнее по смыслу, пока она почти

совсем не перестала говорить и только смотрела на Третью

Сестру, взглядом желая поддержать ее.

Наша боль не уменьшалась. Да и как она могла уменьшиться?

Но мы выучили самый важный урок для всех женщин: мы

должны повиноваться для нашего же блага.

Даже в эти первые недели начала вырисовываться картина того,

какими мы станем женщинами. Прекрасная Луна будет

стоической и прекрасной в любых обстоятельствах. Третья

Сестра будет жалующейся женой, обиженной на свою судьбу,

недовольной подарками, которые ей будут дарить. Что же

касается меня — так называемой особенной девочки, — то я

принимала свой жребий безропотно.

Однажды днем я совершала свою прогулку по комнате и

услышала, как что-то хрустнуло. Один из моих пальцев

сломался. Мне показалось, что звук раздался где-то в глубине

моего тела, но он был настолько громким, что все, кто находился

в женской комнате, услышали его. Мать впилась в меня

взглядом. «Двигайся! Наконец-то появились успехи!» Я ходила, и

все мое тело дрожало. К ночи восемь пальцев, которые должны

были сломаться, сломались, но меня все равно заставляли

ходить. Я ощущала свои сломанные пальцы под тяжестью

каждого шага, так как они болтались у меня в туфлях. Пустые

места, где прежде были суставы, превратились в студенистые

- 32 -

источники бесконечной муки.

Холодная погода не вызывала онемения, и мучительная боль

терзала все мое тело. И все же Мама не была довольна моим

послушанием. Вечером она велела Старшему Брагу принести

тростника с берега реки. В течение следующих двух дней она

хлестала меня этим тростником сзади по ногам, чтобы заставить

ходить. В тот день, когда меня заново перебинтовали, я, как

обычно, отмачивала ступни в воде, но на этот раз массаж,

который мне делали для того, чтобы придать костям иную

форму, превзошел все, что было раньше. Мама пальцами

загнула мои болтающиеся кости под ступню. И никогда я так

сильно не ощущала мамину любовь ко мне.

«Достойная женщина никогда не потерпит никакого безобразия в

своей жизни, — повторяла она снова и снова. — Только через

боль ты сможешь обрести красоту. Только через страдания ты

обретешь покой. Я оборачиваю, я бинтую, но ты будешь

вознаграждена».

У Прекрасной Луны пальцы сломались на три дня позже, но

косточки у Третьей Сестры отказывались ломаться. Мама

послала Старшего Брата с еще одним поручением. На этот раз

ей понадобились маленькие камешки, которые она могла бы

привязать к пальцам ног Третьей Сестры, чтобы увеличить

давление. Я уже рассказывала, как Третья Сестра

сопротивлялась, но на этот раз ее крики были еще громче, если

это вообще было возможно. Мы с Прекрасной Луной думали, что

она делает это, потому что хочет обратить на себя больше

внимания, ведь до сих пор почти все свои силы Мама тратила на

меня. Но в те дни, когда нам меняли бинты, мы могли увидеть

разницу между нашими ногами и ногами Третьей Сестры. Да,

сквозь наши бинты просачивались кровь и гной, это было

нормально, но у Третьей Сестры выделения приобрели новый и

иной запах. И в то время, как кожа у Прекрасной Луны и у меня

увяла и стала мертвенно-бледной, кожа у Третьей Сестры была

розовой, как цветок.

Мадам Ван нанесла нам следующий визит. Она осмотрела

материнскую работу и дала несколько советов относительно

трав, из которых можно было приготовить чай для облегчения

боли. Я не пробовала это горькое варево, пока не выпал снег, и

кости посередине моей ступни не треснули. Я была, как в

- 33 -

тумане, из-за боли и воздействия трав, когда состояние Третьей

Сестры внезапно изменилось. Ее кожа пылала. Ее глаза

блестели от влаги и лихорадки, а ее круглое лицо заострилось.

Когда Мама и Тетя спустились вниз приготовить нам еду,

Старшая Сестра сжалилась над своей несчастной сестренкой и

позволила ей полежать в постели.

Мы с Прекрасной Луной отдыхали от ходьбы. Опасаясь, что нас

застанут сидящими, мы стояли рядом с Третьей Сестрой.

Старшая Сестра растирала ей ноги, пытаясь облегчить боль.

Стояла глубокая зима, и мы носили одежду на толстой

подкладке. С нашей помощью Старшая Сестра положила

пульсирующую ногу Третьей Сестры к себе на колени, чтобы

помассировать ей икру. Вот тогда мы и увидели ужасные

красные полосы, которые поднимались вверх от ее

перевязанных ступней, извивались вдоль всей ноги и исчезали

под штаниной. Мы быстро переглянулись и осмотрели другую

ногу. На ней были такие же полосы.

Старшая Сестра сошла вниз. Чтобы рассказать о том, что мы

обнаружили, ей пришлось признаться в своем самоволии. Мы

ожидали, что Мама ударит ее; но пег, вместо этого Мама и Тетя

поспешили наверх. Они остановились на лестничной площадке и

оглядели комнату: Третья Сестра лежала, глядя в потолок,

выставив вперед свои маленькие полуобнаженные ноги, мы с

Прекрасной Луной стояли тихо, ожидая наказания, а Бабушка

спала, укрывшись одеялами. Тетя бросила лишь один взгляд на

эту сцену и пошла кипятить воду.

Мама подошла к постели. Она не взяла свою палку и шла по

комнате, размахивая руками, словно птица с перебитыми

крыльями. Как только Тетя вернулась. Мама начала развязывать

бинты. Комнату наполнил отвратительный запах. Тетя заткнула

нос. Хотя на улице шел снег. Старшая Сестра разорвала

рисовую бумагу, которой были заклеены наши окна, чтобы дать

зловонию выйти наружу. Наконец ступни Третьей Сестры были

полностью разбинтованы. Мы увидели гной темно-зеленого

цвета и сгустки коричневатой вонючей крови. Третью Сестру

посадили на постель и опустили ее ноги в таз с горячей водой.

Она уже была в глубоком забытьи и даже не вскрикнула.

Весь ее крик в течение предыдущих недель приобрел иное

значение. Знала ли она с самого начала, что с ней может

- 34 -

случиться что-то плохое? Не поэтому ли так сопротивлялась? Не

совершила ли Мама в спешке ужасную ошибку? Не произошло

ли заражение крови от складок на бинтах? Была ли она слабой

от плохого питания, как сказала обо мне Мадам Ван? Что такого

она сделала в своей предыдущей жизни, чтобы заслужить такое

наказание в этой?

Мама отскребала гной и кровь с ее ног, пытаясь смыть

инфекцию. Третья Сестра была без сознания. Вода в тазу

потемнела от ядовитых выделений. Наконец Мама вынула

разбитые ступни из таза и вытерла их насухо.

«Матушка, — позвала Мама свою свекровь. — Ты опытнее меня.

Пожалуйста, помоги мне».

Но Бабушка не пошевельнулась. Мама и Тетя поспорили о том,

что делать дальше.

«Надо оставить ее ступни открытыми, — сказала Мама.

«Ты знаешь, что это будет очень плохо, — возразила Тетя. —

Большая часть ее костей уже сломалась. Если ты их не

перебинтуешь, они никогда не примут нужную форму. Она будет

хромой. На ней никто не женится».

«Пусть лучше она живет незамужней, чем я потеряю ее навеки».

«Тогда у нее не будет никакой цели, и сама она не будет ничего

стоить, — сказала Тетя. — Твоя материнская любовь

подсказывает тебе, что это не жизнь».

Все время, пока они спорили, Третья Сестра лежала

неподвижно. Мама приложила квасцы к ее ступням и снова

перебинтовала их. На следующий день ей стало еще хуже. На

улице валил снег. Хотя мы были небогаты, Папа вышел в

непогоду и привел деревенского врача. Тот посмотрел на Третью

Сестру и покачал головой. Я впервые увидела этот жест,

означавший, что мы бессильны удержать души своих любимых

от того, чтобы они покинули этот мир ради мира духов. Вы

можете бороться, но если смерть схватила свою жертву, уже

ничего нельзя сделать. Мы покорны желаниям загробного мира.

Врач предложил сделать припарку и приготовить трав для чая,

но он был хорошим и честным человеком. Он понимал наше

положение.

«Я могу сделать это для вашей малышки, — сказал он Папе, —

но вы только зря потратите деньги».

Однако беды этого дня еще не закончились. Когда мы все

- 35 -

сделали коутоу уже уходящему врачу, он оглядел комнату и

увидел Бабушку, лежавшую под одеялами. Он подошел к ней,

коснулся ее лба и прослушал скрытые вибрации, которыми

измерялась ее чи[9]. Затем взглянул на моего отца. «Ваша

почтенная мать очень больна. Почему вы не сказали об этом

раньше?»

Как мог Папа ответить на этот вопрос и сохранить при этом свое

лицо? Он был хорошим сыном, но он был мужчиной, а это дело

относилось к внутреннему миру женщин, и все же благополучие

Бабушки было его главным сыновним долгом. Пока они с братом

сидели внизу, курили свои трубки и ожидали, когда кончится

зима, наверху два члена семьи пали жертвами заклинаний злых

духов.

И снова вся семья задавала себе вопросы. Нужно ли было так

много времени тратить на никчемных девочек и позволить

ослабнуть единственной достойной и ценной женщине в нашем

доме? Отняли ли все эти хождения по комнате с Третьей

Сестрой последние силы у Бабушки? Не закрыла ли сама

Бабушка, уставшая от криков Третьей Сестры свою чи, чтобы

избавиться от утомительного шума? Не воспользовались ли

злые духи, приходившие терзать Третью Сестру, возможностью

схватить еще одну жертву?

После всей суеты внимание, которое в последние недели

уделялось Третьей Сестре, сконцентрировалось на Бабушке.

Мои отец и дядя отходили от нее только для того, чтобы поесть,

покурить или по нужде. Тетя исполняла все домашние

обязанности, готовила еду, стирала и заботилась обо всех нас. Я

ни разу не видела, чтобы Мама спала в это время. Как первая

невестка она имела в своей жизни две цели: родить сыновей для

продолжения рода и заботиться о матери мужа. Ей следовало

более прилежно наблюдать за здоровьем Бабушки. Вместо этого

она позволила закрасться в ее душу мужской надежде, она

переключила свое внимание на меня и мое удачное будущее.

Теперь же Мама с яростным усердием, порожденным сознанием

своей прежней небрежности, исполняла все предписанные

ритуалы, делала специальные подношения богам и нашим

предкам, молилась и даже сделала суп из собственной крови,

чтобы восстановить силы Бабушки.

Поскольку все теперь были заняты Бабушкой, мы с Прекрасной

- 36 -

Луной должны были заботиться о Третьей Сестре. Нам было

всего по семь лет, и мы не знали, что сказать или сделать, чтобы

утешить ее. Ее страдания были велики, но это было не самое

ужасное, что я видела в течение моей жизни. Она умерла четыре

дня спустя, вынеся больше страданий и боли, чем по совести ей

полагалось бы за такую коротенькую жизнь. Бабушка умерла на

следующий день. Никто не видел, чтобы она страдала. Она

просто становилась все меньше и меньше, как гусеница под

покровом осенних листьев.

 

* * *

Земля была слишком жесткой для того, чтобы устраивать

настоящие похороны. Две из оставшихся названых сестер

Бабушки пришли к ней, спели траурные песни, завернули ее

тело в муслин и одели для жизни в загробном мире. Она была

старой женщиной, прожившей долгую жизнь, поэтому ее вечная

одежда имела много слоев. Третьей Сестре было только шесть

лет. У нее не было одежды для будущей жизни, чтобы согреть

ее, и не было у нее многих друзей, которые встретили бы ее в

загробном мире. Было лишь летнее платье и зимнее платье, но

даже эти вещи до нее носила Старшая Сестра, а потом я.

Бабушка и Третья Сестра провели остаток зимы под снежным

покровом.

Следует сказать, что за время между смертью Бабушки и

Третьей Сестры и их похоронами в женской комнате многое

изменилось. О, мы все еще продолжали делать наши круги по

комнате. Каждые четыре дня мы мыли ноги и переодевались в

меньшего размера туфельки каждые две недели. Но теперь

Мама и Тетя проявляли крайнюю бдительность. И мы тоже были

очень внимательны. Мы никогда не сопротивлялись и не

жаловались. Когда наступало время мыть ноги, наши взгляды

были прикованы к выделениям так же внимательно, как у Мамы

и Теги. Каждый вечер, когда мы, девочки, оставались одни,

Старшая Сестра проверяла наши ноги, чтобы удостовериться,

что у нас нет серьезной инфекции.

Я часто вспоминаю эти первые месяцы моего бинтования. Я

вспоминаю, как Мама, Тетя, Бабушка и даже Старшая Сестра

цитировали некоторые высказывания, чтобы подбодрить нас.

Одно из них такое: «Выйдешь замуж за цыпленка — живи с

- 37 -

цыпленком; выйдешь замуж за петуха — живи с петухом». Я

слышала слова, по, как часто бывало в то время, не понимала

их значения. Размер ступни определял, насколько велики мои

шансы выйти замуж. Для будущих родственников моя маленькая

нога служила доказательством моей личной дисциплины и

способности переносить боль деторождения, а также любые

трудности, которые могли быть впереди. Мои маленькие ноги

показывали всем мое послушание в семье родителей, и

особенно умение повиноваться матери, что производило

хорошее впечатление на мою будущую свекровь. Туфли, которые

я вышила, символизировали для будущих родственников мои

способности к вышиванию, а значит, мое домашнее обучение. И

хотя тогда я ничего об этом не знала, мои ноги были тем, чем

восхищался мой муж во время интимных моментов между

мужчиной и женщиной. Его желание видеть их и держать в своих

руках никогда не ослабевало за всю нашу жизнь, даже после

того, как я родила пятерых детей, даже после того, как все

остальные части моего тела перестали быть соблазнительными.

 

- 38 -

Веер

 

Шесть месяцев прошло с начала нашего бинтования, два месяца

после смерти Бабушки и Третьей Сестры. Снег сошел, земля

оттаяла, и Бабушку с Третьей Сестрой подготовили к похоронам.

Три события было в жизни людей Яо — нет, в жизни всех

китайцев, — на которые тратились деньги: рождение,

заключение брака и смерть. Мы все хотели удачно родиться и

удачно выйти замуж ими жениться; мы все хотели спокойно

умереть и быть достойно похороненными. Но судьба и

жизненные обстоятельства влияют на эти три события, как ни на

что другое. Бабушка была матриархом и вела примерную жизнь,

Младшая Сестра не совершила ничего. Папа и Дядя собрали

все деньги, которые у них были, и заплатили гробовщику в

Шанхае, чтоб он сделал хороший гроб для Бабушки. Папа и Дядя

сколотили маленький ящик для Третьей Сестры. Бабушкины

названые сестры пришли снова, и, наконец, похороны

состоялись.

И снова я увидела, насколько мы бедны. Если бы у нас были

деньги, то Папа, возможно, построил бы вдовью памятную арку

для Бабушки. Может быть, он позвал бы прорицателя, чтобы

определить подходящее место для могилы с самым лучшим

фэншуй, или нанял паланкин, чтобы отнести свою дочь и свою

племянницу, которые до сих пор не могли далеко ходить, к

могиле Бабушки и Третьей Сестры. Но это было невозможно.

Мама несла меня на спине, а Тетя несла Прекрасную Луну.

Наша маленькая процессия подошла к месту, расположенному

недалеко от нашего дома, на арендованной нами земле. Пана и

Дядя сделали коутоу три раза подряд. Мама легла на могильную

насыпь и просила прошения. Мы сожгли бумажные деньги, но

мы не могли предложить присутствующим на похоронах никаких

подарков, кроме сладостей.

Хотя Бабушка не могла читать нушу, все же у нее были книги

третьего дня свадьбы, подаренные ей много лет назад. Эти книги

вместе с другими немногочисленными сокровищами были

собраны двумя ее назваными сестрами и сожжены на ее могиле,

чтобы написанные там слова сопровождали Бабушку в

загробном мире. Они спели вместе: «Мы надеемся, что ты

увидишь остальных наших названых сестер. Вы трое будете

- 39 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 40 -

Скрыто страниц: 244

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 41 -

Скрыто страниц: 244

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 42 -

Скрыто страниц: 1

После покупки и/или взятии на чтение все страницы будут доступны для чтения

- 43 -

Снежный цветок и заветный веер

Си Лиза

30

Добавил: "Автограф"

Статистика

С помощью виджета для библиотеки, можно добавить любой объект из библиотеки на другой сайт. Для этого необходимо скопировать код и вставить на сайт, где будет отображаться виджет.

Этот код вставьте в то место, где будет отображаться сам виджет:


Настройки виджета для библиотеки:

Предварительный просмотр:


Опубликовано: 13 Mar 2018
Категория: Женские, Зарубежная литература, Современная литература

«Снежный Цветок и заветный веер» — невероятно интересный роман, рассказывающий о давно изменившейся стране, об ушедших людях и исчезнувшей культуре. Только гениальный писатель способен на то, что удалось Лисе Си, — вызвать к жизни не только своего героя, но и целый культурный слой, возродить отношения и чувства, часто нам непонятные. Столь же завораживающий и эмоциональный, как «Мемуары гейши», роман рассказывает о самой большой загадке всех времен — женской дружбе. Книга произвела невероятный фурор в издательском мире, и еще до первой публикации права на нее были проданы в 18 стран мира.

КОММЕНТАРИИ (0)

Оставить комментарий анонимно
В комментариях html тэги и ссылки не поддерживаются

Оставьте отзыв первым!